Альпинист. Книга 1

Глава 1. Падение

Гадость!

День был прекрасным, солнечным. Пахло нагретым асфальтом, сиренью, городской сухой пылью.

Какая же гадость!

Я ковылял по тротуару, поглядывая на прохожих. Те спешили по своим делам — в университет, на работу, в магазин. Погруженные в суету, сливаясь с потоком шума машин и гула, походили они на пчел. А жужжание рекламных баннеров только усиливало эффект улья.

И только я никуда не спешил.

Долгожданная пенсия, которую я так вожделенно ждал всю жизнь и которую успел идеализировать, оказалась не такой уж и привлекательной.

Гадость! Какая же гадость!

Да, не нужно было вставать ранним утром и можно спать сколько хочешь. Только вот в старости спать уже и не хотелось, мучила бессонница. Мечталось, что в освободившееся время можно будет заняться тем, что действительно нравится. Да только вот лихо играть на гитаре, как прежде, уже не получалось — пальцы крутило артритом. Путешествовать? Ага, как же! На такую-то пенсию? Смех!

— Гадость! — процедил я сквозь зубы, остановившись у пешеходного перехода.

Говорить с самим собой — это тоже бесплатное приложение к пенсии. Все пытаюсь держать себя, но не получается.

Поток людей остановился. Красный глаз светофора лениво принялся отсчитывать время, оставшееся до следующего старта новому марафону.

Я глянул на толпу. Каждый уткнулся в свой телефон, не замечая ничего вокруг.

«Интересно, если я упаду и буду биться в приступе, хоть кто-нибудь обратит на это внимание?»

Но проверять все же не стал — понял, что старика-затейника живо определят в психушку. А родных нет, которые могли бы подтвердить, что я не сумасшедший.

Загорелся зеленый сигнал светофора, толпа бурной рекой понеслась вперед. Я же остался на месте.

Я вдруг понял, что не знаю, куда иду. Вроде вышел из дома, чтобы хлеба купить, зашел в магазин, но не взял — свежего еще не завезли. Поговорил с продавщицей Дашей о всяких пустяках, сказал ей, что забегу позже. Симпатичная она, добрая. Потом пошел. Просто пошел, мимо своей девятиэтажки, вдоль улицы, задумавшись обо всем на свете и ни о чем одновременно.

— Вот она, старость! — грустно усмехнулся я собственной рассеянности.

«Может, пива выпить?»

Но откинул мысль. От пива пучить будет и живот закрутит.

Тогда водочки? Немного, только чтобы кровь разогнать. Но и водки тоже не хотелось.

Тогда, может, пройтись до Кольцевой, посмотреть на фонтан и на голубей? Послушать какого-нибудь патлатого студента, который толком-то и петь не умеет, три аккорда еле перебирает, а уже выступать желает, на улицу вышел. Иногда это его бренчание расслабляет.

Нет, этого тоже не хотелось. Болели ноги. Спину тоже начало ломить. Домой надо, в берлогу свою, к телевизору.

Стало вдруг невыносимо горько от всего этого — от толпы, от телевизора, от вселенской скуки, обыденности и обреченности. Тошно и горько.

Я заморгал, чтобы не дать предательской слезе прорваться наружу, пошел вперед, чтобы не стоять, как дурак, посреди улицы.

Пошел резко, сразу, не обращая внимания ни на что. И только успел услышать, как кто-то сбоку вдруг удивленно выдохнул: «Красный еще! Куда ты, дед?».

А потом — истошный визг тормозов. Тяжелый удар. Одним кадром огромное колесо машины, закрывающее собой весь горизонт, черное, страшное. Крик женщины «старик под колеса прыгнул!». Скрежет. Лязг.

И боль, боль, боль.

А потом пустота...

***

— Что там у нас?

Строгий мужской голос, чуть дребезжащий.

— Да вот, Николай Игоревич, привез вам пациента нового.

Второй голос молодой, звонкий.

— Вижу, что не бочку с квасом ты мне прикатил. И где ты их только находишь? Третьего уже за эту неделю.

— Ну, это вы, Николай Игоревич, пулю отливаете! Не третий. Второй. И не за неделю, а за месяц, — тяжелый вздох. — Ну что я могу поделать? Участок у меня такой, движение интенсивное, едут машины. И поток людской плотный. Много людей. Разных. И молодых, и старых. Думаете, мне охота их из-под колес доставать?

Тяжелый вздох.

— Ладно, не злись, старшина. Тоже не булочки тут печем, работа тяжелая и у нас.

— Понимаю. К тому же это не колесник.

— А кто?

— Каскадер!

— Да ладно?!

— С третьего этажа упал.

— Суицидник, что ли?

— Непохоже. Прохожие говорят, сам полез наверх. И сорвался.

— Пьяный?

Сопение у самого рта.

— Алкоголем не пахнет. Не каскадер это. Каскадеры обычно под «мухой» лезть начинают на всякие столбы и дома, пытаясь показать свою удаль. Этот альпинист. Или дурачок.

— Николай Игоревич, мне пора. Вы уж как-нибудь сами, хорошо? А я потом, чуть позже приду. Разберемся кто он — дурачок или нет. Вот, распишитесь.

— Подожди ты. Осмотреть нужно. Потом распишусь. Так-с, посмотрим...

— Николай Игоревич, у меня пост там без присмотра...

— Не убежит твой пост. Сейчас.

Прикосновения рук, отточенные движения, нажимы. Все болит, искрится от боли.

— Кости целы. А вот ушибы имеются. Так-с... Голове хорошо досталось.

— Живой?

— Дышит, — ответил тот, кого назвали Николаем Игоревичем. — Был бы мертвый, на нижний этаж повез бы, к Марку Эдуардовичу в холодильник, хех!

Второй шутку явно не понял. Дежурно строго спросил:

— Так что, принимаете?

— А могу отказаться?

— Нет!

— Ну вот вы и ответили на собственный вопрос.

— Спасибо, Николай Игоревич! Я тогда позже забегу, когда он в себя придет, чтобы протокол составить.

— Завтра приходи, с такими травмами к следующему утру только отойдет.

— Хорошо. Только чтобы очнулся! Мне закрывать квартал надо, времени нет ждать.

— Не переживай, прокапаем, будет как новенький.

Раздались удаляющиеся шаги.

«Где я? В больнице? Верно в больнице».

Сквозь колючую боль думать было тяжело. Я попытался позвать врача, но из глотки вырвался лишь хрип. Стало еще больней, будто вместо слов из нутра посыпалось битое стекло.

— Очнулись, голубчик!

Я с трудом открыл глаза, огляделся. Серое помещение, стены выкрашены в зеленую краску, уже в некоторых местах потрескавшуюся. Да, действительно, больница. А вот и сам врач, пожилой уже доктор с кустистыми бровями и выцветшими, словно бы присыпанными пеплом, глазами.

— Меня зовут Николай Игоревич Нестеров, — представился он. — А вы помните свое имя?

— Сергей... Сергей Геннадьевич Ветрин.

— Уже хорошо, Сереженька. Из собственного многолетнего опыта знаю — если пациент помнит свое имя, значит, все с ним будет нормально, на поправку быстро пойдет, — доктор улыбнулся обезоруживающей улыбкой, мягко спросил: — А ты чего, любезный, такие номера выписываешь?

— Я... я случайно, — ответил я, вдруг чувствуя, как щеки заливает стыдливый румянец. — Задумался просто.

— Ну нельзя быть таким рассеянным! — с упреком ответил Нестеров. — В ваши-то молодые годы.

«Что? Молодые годы? — удивленно подумал я. — А врач-то шутник!».

— Ладно, в палату сейчас переведем тебя, полежишь пару дней, отойдешь. Посмотрим еще на наличие переломов и внутренних ушибов. А там, через пару дней, козликом опять бегать будешь по девкам.

Хотел я старчески поворчать по поводу девок в мои-то годы, но не стал. Вместо этого, ощупав себя, прохрипел:

— Где моя сотка?

— Сотка? — нахмурился доктор. — Что же это вы, голубчик, с собой такие деньги таскаете? Сейчас, подождите.

Он принялся читать бумагу, которую принес милиционер.

— Нет сотки. В протоколе осмотра личных вещей ничего про сто рублей нет. Уверены, что у вас были такие деньги с собой?

— Какие деньги? — не понял я. — Мне бы сотовый телефон.

Странный какой-то доктор. Может, глуховат?

— Какой телефон? — еще больше нахмурился Николай Игоревич. — Ничего не понимаю. Сотовый — это фамилия чья-то? Вашего друга? Родственника?

Я не нашелся что ответить.

— Ну-ка, подождите, — насторожился доктор.

И принялся внимательней осматривать меня, заглянул в глаза, поводил пальцем, приказав следить за ним только взглядом.

— Кажется, ушиблись вы чуть сильней, чем я думал. Ну ничего, и не таких на ноги ставили. Давайте в палату.

Доктор махнул кому-то рукой. В комнате показалась санитарка, крепкая женщина, мясистая, с красными руками и таким же красным лицом.

— Тома, парнишку в пятую.

— Хорошо.

Женщина подошла ко мне, уверенными движениями толкнула каталку.

— Мне бы домой, — скромно произнес я, несильно желая лежать в казенном доме. — Там отлежусь.

— Доктор сказал в палату, значит, в палату. Рано тебе домой. Вон, весь в синяках и гематомах. На выколоченный палас похож.

Я смотрел по сторонам, пытаясь понять, в какую именно больницу меня отвезли. Все здесь было знакомым, но в то же время каким-то другим, словно бы чужим. Странное ощущение только усиливалось с каждой секундой. Я озирался, вглядывался в мелочи, пытаясь понять, что меня так смутило.

Понял не сразу — плакаты в коридоре. Несколько висело у входа в отделение. Рисованные, словно из советских мультиков. На одном доктор, строгий, седовласый и медсестра рядом. Внизу надпись: «Служить людям — высокое призвание!». Второй плакат еще более странный. На нем изображена девушка в косынке, и надпись: «Колхозницы! Поступайте на курсы колхозных медицинских сестер!». Это какой-то доктор старые плакатные заначки в шкафу нашел, что ли? Давно уже таких нигде не видел. Очень давно.

Окна. Они тоже привлекли внимание. Не пластиковые. Рамы деревянные, массивные. Между стеклами видны следы прошлогодней замазки. Под окнами торчат бетонные подоконники, какими слона можно убить.

Стены по верху и потолок выбелены, нижняя часть стен выкрашена зеленой краской. Плинтуса... деревянные!

— Что тут... где я? — только и смог вымолвить.

Мне показалось, что я попал в какой-то фильм про советский союз. Какая это больница? Пятая? Или первая городская?

— Известно где — в больнице, — буркнула медсестра Тома. И остановила каталку у дверей. — Приехали. Ваша палата. Сам сможешь встать?

Я неопределенно кивнул.

Осторожно спустив ноги, обратил внимание на одежду. И удивился. На мне сейчас были светло-коричневые драповые брюки. Когда выходил на улицу точно помнил, что надевал джинсы. И рубашка не моя. Серая, в клетку. А была футболка с какой-то иностранной надписью.

Но еще больше удивило меня то, какими стали мои ноги. Худые и словно чуть короче. Руки тоже изменились. Молодые, загорелые, без старческих веснушек на дряблой коже. А ногти все такие же, искусанные, с заусенцами, хех!

«Вот так ударился головой! Мозги заклинило! Мерещится!»

— Тамара, мне бы таблетку! — прошептал я дрожащим голосом.

Мне стало не по себе.

— Голова болит?

— Болит, — кивнул я. — Ничего понять не могу. Не узнаю ничего! В глазах... двоится.

— Это бывает, — буднично ответила медсестра. — Часто таких вижу. Ничего, пройдет. Давай в палату. Белье тебе уже приготовили, койку любую занимай, какая нравится. Но у окна советую не выбирать — там сквозит.

Я осторожно встал. Отметил, что спина, до этого часто тянущая и стреляющая, теперь не болела. Да и все тело, несмотря на травмы после аварии, было как новое. Необычное чувство приятно поразило. Нет ощущения лишнего веса, старости. Видимо, докторские уколы подействовали. Морфин, что ли, какой-то вколол?

— Встречайте новенького! — крикнула Тома и укатила вместе с коляской прочь.

Осторожно ковыляя, я зашел внутрь, поздоровался. На трех кроватях лежали пациенты — двое пожилых уже мужчин и один молодой парнишка. У стариков были перебинтованы ноги, а у молодого — обе руки.

— Привет! — отозвался один из стариков, глянув на меня из-под толстых линз очков. — Как звать?

— Сергей Геннадьевич, — ответил я.

Тон, с каким старик задал этот вопрос, не понравился мне. Как к пацану обратился. Хотя, возраст одинаковый. Ему можно. Что это я нервозный какой-то? Надо успокоиться.

— Ишь ты! — усмехнулся тот. — Серега, значит? А я Михаил Андреевич. Это, — он указал на второго пожилого мужчину, плотного, черноволосого, — Кайрат Айдынович. А тот, твой ровесник — Пашка.

— Ровесник? — не понял я, глядя на парня.

— Ну да, — кивнул Михаил Андреевич. — Тебе, поди, тоже шестнадцать?

— Мне шестьдесят пять! — выдохнул я.

Два старика переглянулись.

— Этот с травмой головы, — подал голос Пашка. — Повредился. Не обращайте внимания. Видите, голова перебинтована? Клинит.

— И то верно! Ну Пашка, ну Шерлок Холмс! — сухо рассмеялся Михаил Андреевич. — Вырастешь — следователем будешь!

— Я уже взрослый! — обиженно ответил Пашка. — Вот кости срастутся на руках, заявление в Омскую школу милиции отнесу.

— Ну, это правильно, — кивнул Михаил Андреевич. — Только доучись сначала.

— На нас бросаться не будешь? — спросил Кайрат Айдынович с сильным южным акцентом, поглядывая на меня с подозрением.

— А зачем мне на вас бросаться? — не понял я.

— Мало ли... — пожал тот плечами.

Он мне сразу не понравился. Хитрые какие-то глаза, и сам какой-то подозрительный. И вообще, мне тут не нравилось. Все присутствовавшие словно пытались разыграть меня, но розыгрыш получался несмешной.

— Ладно, не стой в дверях, располагайся! — сказал Михаил Андреевич.

Я прошел к кровати, мельком бросил взгляд на зеркало, висящее на стене возле входа.

Глянул... и замер, словно пораженный молнией.

Зеркало было старым, серебряная отражающая поверхность по углам исшаркалась, медная рамка окислилась и позеленела. Но не это так сильно удивило меня.

А отражение.

Из зеркала на меня смотрел не я сам — седой, побитый жизнью старик. А молодой паренек, лет шестнадцати, абсолютно не знакомый мне...

Пол под ногами вдруг резко подскочил и шлепнул меня по лицу.

Глава 2. Больница

Десятилетия жизни, возраст, пенсия, шаткое здоровье — такие вводные предполагали опыт обмороков. И он у меня имелся. Бывало, прихватывало, я падал в бессознанку.

Но на этот раз все произошло иначе.

Обычно чувствуешь, как начинает пульсировать в висках, натужно, тяжело. Потом горизонт плывет, словно воск свечи. А потом — хлоп! — и уже глаза в недоумении открываешь, не понимая, как оказался на полу или кровати, и кто эти люди, которые с ужасом смотрят на тебя.

А тут...

Меня не швырнуло в черноту небытия. Напротив, перед глазами поплыли обрывочные картины, яркие, насыщенные, словно кто-то выкрутил все настройки на максимум. Фантастические, небывалые.

Я увидел землю с высоты птичьего полета. Незнакомый поселок, лес за ним, ручей. Потом ущелье. И гору, огромную, величественную, вечную. Она высилась над миром, храня мудрое молчание. Жизнь текла вокруг нее, люди рождались, росли, ссорились и мирились, влюблялись и расставались, обретали и теряли, умирали, а она все стояла, безмолвно, словно старик, погрузившийся в сон, и наша суета ей была неинтересна.

Я увидел, что на самом пике горы горел холодный свет. Он манил меня, словно я был мотыльком. И едва я подлетел к нему, как вдруг понял — это пришло как озарение, — что этот свет мое спасение. Он мог вернуть меня обратно, в мой мир, потому что этот какой-то не такой, чужой. Не мой.

Я открыл глаза. Огляделся.

— Ты как? В порядке, солдатик? — спросила медсестра Тома, капая на ложку какие-то лекарства и протягивая мне.

— Норм... — только и успел буркнуть я, как ложка тут же отправилась мне в рот.

Пришлось глотать горькое лекарство.

— Придется тебе тут задержаться, — сказала Тома, выхода из палаты. — Вечером обход главврача, скажешь, что шмякнулся в обморок. А вы, — она строго глянула на Михаила Андреевича, — следите за ним. Видите, не отошел еще парень.

И ушла.

— Что ж ты не предупредил, молодой, что в обморок будешь падать? Мы б тебя хоть к кровати привалили, чтобы не так больно падать было, — произнес Михаил Андреевич.

Молодой...

Я вспомнил увиденное в зеркале, и сердце мое забилось сильней. Показалось? Или сошел с ума?

Нужно понять.

— Просто... не отошел еще с докторских пилюль, — соврал я.

— Это да, — кивнул Пашка. — Мне когда штифт ставили, такой укол сделали, что я потом толком не понимал, где нахожусь!

— Ребята, — хрипло произнес я, садясь на кровать и потирая ушибленный локоть. — А ни у кого зеркала нет?

— Тебе зачнем? Бриться собрался? — усмехнулся Кайрат Айдынович. — Вон, на стене висит.

— Хорош издеваться, — буркнул Михаил Андреевич. — Не видишь, что ли, что парень на ногах не стоит? Хочешь, чтобы он еще раз упал?

Старик осторожно перевернулся на бок, достал из тумбочки маленькое зеркальце.

— На вот, только не вырони. Это из бритвенного набора! Бабка подарила. Узнает, что разбили — с обоих шкуру живьем снимет. Так, держи крепче.

Трясущимися руками я взял зеркальце. Не сразу осмелился посмотреть в него. Но все же глянул.

Думал, закричу. Не закричал. Напротив, спокойно воспринял чужой свой облик. Молодой парнишка, черноволосый, худой, серые, чуть с голубизной глаза. Симпатичный. Молодой.

Я подмигнул ему. И он тут же подмигнул в ответ. Я улыбнулся. И он обнажил ряд ровных белых зубов.

Вот ведь черт! Действительно, в зеркале я. Но только не я. Что же произошло?

Я отложил зеркало. Задумчиво посмотрел вокруг. Советские плакаты, деревянные окна с замазкой, странное поведение доктора, не знающего слова «сотовый телефон»...

Меня словно ударило молнией. Я попал в прошлое! — обожгла догадка. Назад в СССР! В тело...

Невольная улыбка озарила мое лицо. Наверное, со стороны это выглядело глупо.

А ситуация была следующей. Я попал в тело молодого парнишки. Никаких тебе болячек, ноющей на погоду спины, прострелов в суставы и тягостного ожидания скорой смерти.

Я молод! Снова молод!

Меня объяло странное чувство — вроде и весело, и страшно, и тревожно одновременно. Словно сдал уже экзамен, и вроде бы хорошо, но оценку не сказали, и еще точно не знаешь, чего ждать.

— Ну что, налюбовался собой? — прокряхтел старик. — Вертай зеркало назад. Вон руки трясутся у тебя, выронишь вещь!

Я вернул зеркало. Задумался.

Как же так получилось? Что за мистика? Последнее, что помню — машина, которая наехала на меня. До сих пор «мурашки» по коже от одного только воспоминания. Я умер. А потом... Эта больница.

Постой. А кто тот парнишка, в тело которого я попал? Он, получается, тоже умер?

Я осторожно ощупал перебинтованную голову, осмотрел руки. Они были все в синяках и ссадинах. Тот милиционер говорил, что парень упал с третьего этажа. Значит, тоже того... Умер. А моя душа вселилась в его тело.

Во дела!

Сердце мое билось тревожно и быстро. В голове творилась чехарда. Неужели такое возможно? Неужели возможно попадание в прошлое? Да еще таким необычным способом. Впрочем, есть в этом деле вообще обычный способ?

Я вновь огляделся. Больничная тумбочка, граненый стакан, самодельный кипятильник из двух лезвий, стыдливо прикрытый газеткой от посторонних глаз, квадратная пачка чая «Грузинский». Если это не прошлое, то что?

Взгляд упал на газету старика.

— Можно почитать? — попросил я.

— Андреич, да тебе надо уже плату брать за услуги, — Кайрат Айдынович хищно ухмыльнулся. — То зеркало новичку, то газету. Может, чаю еще молодому заваришь?

— Ну чего ты? — буркнул старик, с упреком глядя на соседа по койке. — Видишь, малый не в себе? Надо понимать.

И протянул мне газету.

— Держи, милок, почитай. Слово лечит. Только не мни.

Я взял газету. Начал читать. И с каждой строчкой глаза мои становились все больше и больше.

«Неделя», № 77 (11945), четверг, 2 апреля 1970

Я уставился на год. 1970! Это ж получается... Мне в то время двенадцать было. Прыжок на пятьдесят четыре года назад.

Судорожно сглотнув, я продолжил чтение.

Отъезд советской партийно-правительственной делегации в Будапешт

Из Москвы в Будапешт 1 апреля на празднование 25-летия освобождения Венгрии по приглашению ЦК Венгерской социалистической рабочей партии Президиума Венгерской Народной Республики и Венгерского революционного рабоче-крестьянского правительства выехала советская партийно-правительственная делегация. Ее возглавляет Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л.И. Брежнев.

Сухой язык вызвал зевоту. Дочитав до конца абзаца, я уже забыл, о чем было в начале. Принялся читать только заголовки, не вникая в текст самих статей.

За единство действий и пролетарский интернационализм

В поселке Красное, на Волге, живет легенда

11 апреля — все на коммунистический субботник!

Закрыв газету на последней странице, понял — все происходит на самом деле, и я действительно попал в 1970 год. Сейчас таких заголовков нигде не увидишь.

Я вернул газету Михаилу Андреевичу и некоторое время смотрел в потолок, не представляя, что делать дальше. От былой весёлости не осталось и следа. Я вдруг начал припоминать, что произошло потом — Афган, Чернобыль, распад СССР, дикие 90-е, — и понял, что переживать все это вновь мне не хотелось. Захотелось домой, в свою хоть и маленькую, но вполне себе уютную квартирку.

От надвигающейся хандры спасла Тома. Грузно ввалившись в палату, она прокуренным голосом сообщила:

— Ужин!

Обитатели палаты сразу же засуетились.

Мы вышли в коридор и застучали костылями в сторону комнаты приема пищи. Странно было, что еду не разнесли по палатам.

— Доктор говорит, что так лучше для пациентов, — сказал Михаил Андреевич на мой вопрос. — Гимнастика полезна для выздоровления. Тем более для нас.

Старик хохотнул, кивнул на свою ногу в гипсе.

«Доктор садист просто», — хмуро подумал я.

На ужин подавали слипшиеся макароны с подливом, в котором, как я ни старался, но мяса так и не нашел. С макаронами давали серый хлеб и чай. Хлеб был вкусный, а вот чай отдавал половой тряпкой. Но в еде я был непривередлив, поэтому все съел. К тому же сказывался голод и молодой организм — есть хотелось неимоверно.

После ужина все разбрелись кто куда. Молодой Пашка пошел с другими мужиками в туалет курить. Михаил Андреевич сел в коридоре на лавочку и начал партию в шахматы с другим стариком.

Я же принялся бесцельно бродить по коридору, вглядываясь в лица, окна, обстановку. Все было знакомым, но словно давно забытым. И вид из окон другой. И обстановка не такая. И лица иные.

Особенно лица. Не сразу я понял, в чем дело. И только когда обратил внимание на глаза очередного проходящего мимо человека, вдруг осознал. Ни у кого в руках не было сотового телефона. Никто не пялился в него, оградившись от большого мира в своем маленьком, электронном мирке из соцсетей и мессенджеров. Они все смотрят по сторонам. Это непривычное, давно забытое чувство и вызвало во мне приятную волну ностальгии.

— Эй, новенький! — мужеподобный прокуренный голос Томы прокатился по коридору.

Я обернулся.

— Поел?

Я кивнул.

— А ну, вприпрыжку сюда!

С юмором женщина. Я поковылял к ней. Спросил по пути:

— Что случилось?

— Что случилось, — передразнивая меня, произнесла та. — Врун ты, каких еще поискать надо!

— Чего это? — настороженно спросил я.

— Ты, как сказал, тебя зовут?

— Сергей.

— Не Сергей ты, — подбоченившись, ответила та, таким тоном, будто отчитывала нашкодившего котенка. — А Андрей!

— Почему?

— Потому что мать твоя пришла к тебе. И все про тебя рассказала.

Я даже остановился. Такого поворота событий я не ожидал.

— Что? Мать? — одними губами прошептал я.

И понял, что когда попал в больницу, назвал свое настоящее имя и фамилию. Кто же знал? А теперь вот родня парнишки пришла, в чье тело я попал.

— Я в туалет... я пойду... — начал мямлить я, судорожно пытаясь придумать оправдание не встречаться с женщиной.

— А ну, стоять! Вернись!

Отпираться было бессмысленно. Да и вызвало бы дополнительные подозрения.

Сделав глубокий вдох, я вновь побрел по коридору.

— Давай, вон туда, — махнула рукой Тома.

И показала в сторону окна. Там стояли двое — доктор Нестеров и незнакомая женщина. Обернувшись и увидев меня, она вдруг произнесла:

— Андрюшенька!

И рванула ко мне. Обняла, принялась гладить по спине, целовать в плечи, всхлипывая. Я же только и мог, что стоять как вкопанный, не зная, что делать и как успокоить женщину. От нее пахло «Красной Москвой», приторной фиалковой сладостью, выцветший шерстяной платок, накинутый на плечи, неприятно колол мне шею.

«Не самая дешевая парфюмерия», — отметил я про себя, отворачиваясь в сторону, чтобы не дышать духами.

— Андрюшенька, миленький! — продолжала всхлипывать женщина, вцепившись в меня.

— Анна Матвеевна, успокойтесь, — подошел к нам Нестеров. — Отпустите его. Вы же ему все кости переломаете!

Женщина нехотя разомкнула объятья.

— Сыночек, что произошло? — спросила она, утирая слезы платком.

— Я... я не помню... — ответил я. — Упал.

Женщина вновь начала плакать.

— Упал! — всхлипывая, произнесла она дребезжащим голосом. — Это все его кружок этот дурацкий. — Спортивное общество это их, секция альпинизма. Там главный у них Дубинин. Детям учиться надо, а он им про горы все мозги запудрил. На каменоломню агитирует. Не пущу!

Это уже было сказано мне. Вытерев глаза, строго произнесла:

— Говорила я тебе, что до добра это все не доведет! Вот и случилось!

— Успокойтесь! — строго приказал доктор. — Ничего страшного не произошло. Ну есть ушибы, гематомы. Головой тоже ударился, но несильно, сами же видите. Проверяем сейчас вашего сыночка. Наблюдаются некоторые провалы в памяти. Да вы и сами поняли, — доктор улыбнулся. — Но все излечимо. Организм молодой, все поправимо. Давайте, прекращайте это ваше мокрое дело, не люблю этого.

— Сыночек, ты помнишь, кто я?

— Мать? — кисло ответил я.

— Ну вот видите! — улыбнулся доктор. — Память уже возвращается.

— Если нужны какие-то лекарства, то вы сразу же... — начала мать, но Николай Игоревич тут же остановил ее жестом.

— Ну вы что?!

— Да, я поняла, — зашептала мать. — Но вы говорите... если что...

— Анна Матвеевна, сейчас пока не стоит с допросами. Про имя уже знаем, что перепутал. Такое бывает. Это говорит о вероятном сотрясении мозга. Так что парню нужен покой. Пусть у нас еще немного побудет.

— Хорошо, я поняла, — закивала головой женщина.

И обратилась ко мне:

— Я тебе яблочек принесла. На вот, поешь. Это с дачи Екатерины Авдотьевны, ты помнишь ее?

Я неопределенно пожал плечами, взял бумажный пакет с яблоками.

— Пару дней еще подержим, а потом уже и на выписку, если все нормально будет, — сказал доктор.

— Мне как позвонили, думала все, убили. А потом как сказали, что в больнице Андрюша, отпустило немного. Я корвалолу напилась и сразу сюда.

Она глянула на меня. Я отметил некоторое сходство ее лица с тем, что я видел в зеркале.

— Ты выздоравливай. Школу пропускаешь. А там сейчас подготовка к экзаменам идет. Нельзя пропускать.

— Что? Школа?

Мать удивленно посмотрела на доктора.

— Да, я помню, — тут же поправился я. — В школу. Экзамены. Я буду готовиться.

Мать еще раз обняла меня, сказала:

— Я завтра еще зайду. Принесу твои тетрадки и учебники.

— Хорошо. Спасибо, — кисло ответил я.

— Тогда я пойду?

Нестеров кивнул:

— Идите. Андрею уже пора на процедуры.

Я проводил ее взглядом, посмотрел на доктора.

— Ну, чего моргаешь? — добро улыбнулся тот. — Давай в отделение, альпинист!

Все оставшееся время до вечера я так и бродил, глядя по сторонам, стараясь привыкнуть к обстановке, хрустя яблоками из сада Екатерины Авдотьевны. Вечером всех отправили на процедуры — по уколу обезболивающего в полупопие, и отбой.

За весь день переживаний я порядком устал и едва лег на скрипучую сетчатую кровать и укрылся колючим одеялом, как тут же заснул.

Что-то снилось, но что именно – вспомнить я не мог. Что-то тревожное, серое, неумолимо надвигающееся. Оно катило на меня, закрывая собой горизонт, все ближе, и ближе, и ближе, не давая дышать.

Я вздрогнул и проснулся. Некоторое время прислушивался к истошному биению сердца, пытаясь понять, где и что случилось.

Было темно, еще не рассвело. Не видя еще ничего, я осторожно спустил ноги со скрипучей кровати.

— Не спится? — прошипел противный голос, и я едва не закричал.

Это был Кайрат Айдынович. Во тьме его глаза поблескивали, отражая лунный свет, а сам он походил на какого-то монстра или вампира.

— Ага, не спится, — с трудом выдавил я, облизнув пересохшие губы. — Водички хотел попить.

— Водички? — с какой-то странной насмешливой интонацией спросил он.

И зыркнул на меня так, что мне стало не по себе.

— Ну да, — промямлил я, не понимая, что происходит.

Кошмарный сон еще не отпускал, сбивая с толку — я не мог до конца понять где нахожусь: в реальности или уже в загробном мире.

Некоторое время молчали. Возникла неловкость, мне казалось, что собеседник мой еще недоговорил что-то, но поделиться с этим он явно не спешил и глазел на меня своим волчьим, давящим взглядом.

— Послушай, парень, а ты ничего не хочешь мне рассказать? — вдруг переменился в лице Кайрат Айдынович.

Он подался вперед, так, что почти в упор теперь глядел на меня.

— Что рассказать? — насторожился я.

— Кто ты такой на самом деле?

Холодок побежал у меня по спине. Но мне хватило ума сделать вид, что я ничего не понимаю.

— О чем вы?

— Паренек, не надо врать мне, я этого не люблю. Я вранье нюхом чую. Скажи мне лучше правду, кто ты такой?

«А не пошел бы ты куда подальше?!» — хотел воскликнуть я, но незнакомец вдруг потянулся к прикроватной тумбочке и достал оттуда что-то небольшое, прямоугольное. Показал мне.

Я пригляделся в полутьме, увидел красные корочки и сразу же сообразил — пациент-то не простой. Очень непростой. Кто он? Кгбшник? Партийная шишка? Кто-то еще? В любом случае тот, кто может обеспечить мне очень много неприятностей. А значит, куда подальше его лучше не посылать.

— Откройте, — сказал я, кивая на корочки, но Кайрат Айдынович уже спрятал их обратно в шкафчик.

— Ты со мной, паренек, так не разговаривай, — гортанно прорычал собеседник. — Лучше отвечай, о чем спрашиваю. Иначе говорить с тобой будут совсем другие люди.

И я понял, что если сейчас разговор не состоится здесь, то вполне вероятно, что будет продолжен где-то в застенках Комитета государственной безопасности СССР по доносу Кайрата Айдыновича. Этот может, на лице написано, что сдаст и не моргнет глазом.

— Ты американский шпион? — спросил он, прищурившись.

— Никакой я не шпион! — обидевшись, ответил я. — Советский гражданин я! С чего вы вообще такое взяли?

— Ты говоришь во сне, — по лисьи улыбнувшись, ответил Кайрат Айдынович. — Многие шпионы так проваливаются. Говорят во сне или на своем языке, или о вещах, которые милы их сердцу, но нам, гражданам советского союза, чужды и аморальны.

И мне вновь стало не по себе.

— И что я говорю? — осторожно спросил я. А потом улыбнулся: — На чужом языке?

Никаких языков я, конечно же, не знал – негуманитарного склада ума. Так что тут претензии мимо.

— Разные странные слова. Например, просил позвонить тебе на сотку. Это как? Ты аферист какой-то, что ли? Что за сотка? И почему позвонить по поводу ее надо? Кассу ограбил и теперь подельника своего просишь на связь выйти по поводу украденных денег?

— Что... — только и смог удивленно выдохнуть я.

Вот это он раскручивает!..

— А еще просил найти тебя по... — Кайрат Айдынович наморщил лоб, вспоминая трудное слово. — Найти тебя по точке джи-пи-эс. Вроде бы как ты потерялся.

Я нервно хохотнул.

— Чего ржешь? — ледяным тоном прорычал Кайрат Айдынович, и смех застрял у меня комом в горле.

Мне приходилось бывать на допросах и видеть работу оперативников. Но она не шла ни в какое сравнение с тем, как говорил сейчас Кайрат Айдынович. Я буквально чувствовал, как его взгляд сминает меня, от него не было укрытия, и он читал меня насквозь. Врать в таком случае не хотелось.

— Да я просто... — начал я.

И вдруг понял, что не знаю, что сказать ему. Объяснять принцип GPS-локации, которую еще не изобрели? А может, и изобрели, но наверняка это еще какой-то сугубо военный проект, который простому гражданину Советского союза неведом и знать о нем не положено.

— Что — просто? — с нажимом спросил собеседник.

— Это я просто книжку недавно читал. Оттуда и вычитал. Фантастика.

Кайрат Айдынович прищурился.

— Книжки любишь читать?

— Люблю, — стараясь придать голосу как можно спокойный тон, ответил я.

— А что за автор? Интересно просто, сам хочу такую книжку почитать.

И вновь мой мозг лихорадочно заработал. Врать надо уметь. А я в этом особо не преуспел. Да и пробуждение среди ночи не способствует нормальной работе головы. Хотя, Кайрат Айдынович, видимо, этого и добивался. Сразу видно – непростой человек, знает приемы допроса.

— Ну так что за автор? — не унимался собеседник.

Кого же назвать? Стругацких? Они уже издаются? Или в опале? Ефремов? Нет, лучше кого-то из заграничных, так больше шансов, что мою версию будет сложней подтвердить этому любителю полуночных допросов. Но тут тоже надо нужных назвать, чтобы на запрещенных не нарваться.

— Айзек Азимов, — выдохнул я, потому что молчание затянулось слишком долго, и нужно было говорить хоть что-то.

— Азимов? — словно пробуя на вкус слово, произнес Кайрат Айдынович.

По выражению глаз я тут же определил, что такого автора он не читал.

— Кажется, что-то слышал о таком. Заграничный? Запрещенный автор? Про что пишет? Про капиталистов, небось? Агитации?

— Нет, про победу социализма в межзвездном космическом пространстве, — выпалил я.

Кайрат Айдынович пристально посмотрел на меня, пытаясь понять, вру я или нет.

А меня уже было не остановить. От нервов меня понесло.

— Хороший писатель, между прочим. Книга называется «Вперед к звездам». Там о том, как секретарь Красноармейского райкома партии Надежда Степанова и работницы ткацкой фабрики по заданию партии строят космическую ракету, чтобы отправить первую промышленную партию ткани в космос, на другую планету, где наши космонавты строят светлое будущее. Эта ткань не пропускает радиацию и очень хорошо укрывает от космических ветров. А еще...

— Понятно, — прервал меня Кайрат Айдынович, отстранившись. — Ты, паренек, не думай, что я дурак. Я слежу за тобой.

Я лишь покачал головой. Кажется, разговор на этом был закончен.

— Ну, чего сидишь? — спросил Кайрат Айдынович уже совсем другим тоном, будничным, спокойным.

— В смысле? — не понял я.

— Ну ты же пить хотел. Вода в кране, кран в туалете, туалет в конце коридора.

— Спасибо, — кисло ответил я и вышел из палаты.

Разговор со странным собеседником прогнал весь сон. Я доковылял по темному коридору до туалета. Там было накурено — кто-то недавно тут уже был. Я открыл кран, пропустил ржавую воду. Так и не попив, вновь вернулся к себе в палату.

Кайрат Айдынович лежал на кровати, отвернувшись к стенке, и спал, как ни в чем не бывало. Я тоже лег на свою кровать, но уснуть так и не смог. Всю оставшуюся ночь я слушал, как ворочается во сне старик Михаил Андреевич и тихо стонет от боли.

Утро наступило неожиданно. Я все же под самый рассвет задремал, потому что проснулся от того, что в коридоре кто-то зазвенел больничной «уткой», уронив ее на пол.

Скрипнула дверь палаты.

— Эй, молодой! — крикнула Тома, просовывая голову в двери. — Молодой!

И глянула на меня.

— Вы мне? — спросил я, растерявшись.

— Ну а кому еще?! Чего разлегся?

— А что делать надо?

— Быстро в коридор. По твою душу пришли.

— Кто? — не понял я. — Мать?

— Нет, не мать.

Тома вдруг нахмурилась и стало понятно, что ничего хорошего не жди. Я мельком глянул на Кайрата Айдыновича и поймал его довольный, звериный взгляд, словно говоривший — вот ты и допрыгался, голубчик!

— А кто тогда? — спросил я Томы.

— Да мне-то откуда знать? — раздраженно ответила та. — Человек в форме. Знать, натворил что-то?

Я пожал плечами.

«Успел стукануть?» — украдкой глянув на Кайрата Айдыновича, подумал я.

— Чего разлегся? Иди! — приказала Тома, занося в палату половое ведро и швабру.

Я медленно побрел на выход, ожидая самого худшего.

Услышал, как в спину Кайрат Айдынович тихо, со злорадством, произнес:

— Доползался, альпинист!

Глава 3. Дом

Люди в форме — фраза, от которой сразу становится не по себе. Почему? Я и сам не знал. Ведь я никого не убивал, никого не грабил. Хотя, тут можно поспорить. Душа моя вселилась в паренька, который все же умер. Но я-то ни при чем!

Люди в форме... От чего же становится не по себе после этих слов? Может быть, потому что просто так они не приходят? Значит, случилось что. Что-то нехорошее...

Я шел по коридору на ватных ногах. Чего ожидать? А может, рвануть наутек? Нет. Глупо вроде как-то получится. Лишние подозрения будут.

Одно я знал точно — говорить про переселение душ и то, что я из будущего, точно нельзя. Никому. Даже самым близким. Даже матери. Упекут в психушку. Если что, буду держаться версии о том, что сильно ударился головой и частично потерял память. А там дальше видно будет. В крайнем случае пойду в полную несознанку.

Я подошел к милиционеру, который стоял у окна.

— Здравствуйте! — как можно спокойным голосом произнес я.

— Добрый день, — устало ответил тот. Представился: — Участковый инспектор Елякин.

От него пахло жжеными спичками, а сам он походил на сушеного карася. Худой, с впалыми серыми от щетины щеками, он выглядел не лучшим образом — видимо, был после ночной смены.

— Я к вам протокол составить пришел, — пояснил инспектор. — Заявление будете писать?

— Какое?

— О падении с третьего этажа.

— Что?!

— Ну вы же с третьего этажа упали. Или, может быть, вас скинули?

Участковый пристально посмотрел на меня.

— Надо разобраться. А то вдруг это какое-то хулиганство. А это уже сами понимаете, статья наказуемая.

— Я... не помню... — промямлил я. — Головой ударился.

— Не вспомнили? Эх, досада! Николай Игоревич обещал, что к следующему дню будете все помнить, — проворчал участковый. — Ладно, придется позже зайти.

— Нет, постойте, — остановил я его. — Кажется, все же что-то помню.

Я и в самом деле начинал что-то вспоминать, обрывочные картинки помимо моей воли всплывали в голове. Видимо, адреналин и всплеск эмоций заставили протрясти память, выуживая оттуда произошедшее.

Вот мы стоим на улице вдвоем с... Артемом. Так, кажется, зовут этого курносого белобрысого паренька. Разговариваем. О всяких пустяках. Мы друзья. Учимся в одной школе. В одном классе. Ходим в одну секцию.

Потом мимо проходит... девушка. Красивая! Я ее знаю... Марина... Очень красивая. Она останавливается. Что-то спрашивает у нас. Мы отвечаем. Про секцию альпинизма. Она смеется. Мне неприятно. Обидный смех. Задевает за живое. Охота показать девушке чего я стою, чтобы понравиться ей.

В порыве эмоций я запрыгиваю на подоконник первого этажа. Потом лезу вверх. Легко, привычно. Марина говорит, чтобы слезал. Артем, напротив, подначивает. Я пытаюсь что-то доказать девушке. Странно, зачем? Кажется, понимаю — по уши влюблен в Марину. Вот и красуюсь.

Вот как могу! Прохожие оглядываются. Кто-то усмехается — во дает парень! Большинство же ворчит и упрекает. Я не слушаю.

Лезу все выше, выше, выше. Второй этаж. Третий. Закидываю руку на бетонную плиту балкона.

И вдруг чувствую там что-то скользкое, вонючее. Капуста! Хозяева оставили ее на балконе еще в прошлом году, да забыли. Она провела на улице зиму, сгнила и вся потекла. Вот в эту лужу я и вляпался. Да неудачно. Сразу, не проверив, перенес весь вес на эту руку. А она соскользнула. Я выкинул вторую руку, пытаясь зацепиться. Не успел. Полетел вниз. И.... темнота. Больница.

Теперь все стало понятно. Вот так глупо и умер паренек, в которого я попал. Из-за гнилой капусты.

— Понимаю, что не самые приятные воспоминания, — произнес участковый, возвращая меня в реальность. — Но надо рассказать, что случилось. Я запишу, а вы распишитесь. Мне закрывать квартал еще нужно.

— Да, конечно, — кивнул я.

И коротко рассказал ему о произошедшем.

— Так, значит, вас никто не толкал? Вы сами полезли туда?

— Сам, — опустив голову, ответил я. И спросил: — А «скорую», значит, Артем вызвал?

— Нет, — покачал головой участковый.

— Как это? — удивился я.

Лучший друг не вызвал «скорую»? Может быть, Марина вызвала, а Артем со мной сидел?

— Звонок поступил от некой Лидии Леонидовны, пенсионерки. А с вами никого не было.

— Ничего не понимаю... — одними губами прошептал я. — Как это — никого? Я один был?

— Именно, — кивнул инспектор. — Лежали возле дома. А про то, что вы на балкон карабкались, очевидцы рассказали. Подтвердили, что стояли с вами двое, но они потом исчезли.

Инспектор вдруг пристально глянул на меня своими рыбьими глазами.

— А может быть, вы в квартиру хотели пробраться? А это ваши подельники были?

— Что?! — вытянулся я в лице.

— Ну вовсе вы не из-за девушки решили навыки свои показать. А квартиру обнести, через балкон. Домушники так делают.

— Никакой я не домушник!

— На слово вам поверить? — усмехнулся инспектор. А потом вдруг очень серьезно произнес: — Вас, Андрей Александрович, мы еще проверять будем. И в школу зайдем характеристику взять, и с родителями поговорим. Воспитательную работу нужно с вами провести, чтобы вы впредь по домам не лазили.

— Да я же...

— Ладно, не оправдывайтесь. Разберемся, — участковый заполнил бумагу, протянул мне. — Все версии проверим, и вашу, и мою. Вот здесь распишитесь. «С моих слов записано верно». И дату.

Я взял ручку, долго рассматривал ее, не в силах сдержать улыбку. Тонкая, из матово-белой пластмассы, больше похожей на кость, с завинчивающейся красной верхней частью, какую обычно я в школьные годы нещадно обгрызал.

— Шариковая. Два рубля за нее отдал, — с гордостью ответил инспектор. И посмеялся: — Смотри, не прикармань. А то живо дело на тебя заведу!

Я расписался. С датой пришлось повозиться. Но подсказал инспектор. Выводить на бумаге цифру «1970» было самым необычным из всего сейчас произошедшего.

— Скорейшего выздоровления! — забирая бумагу и ручку, пожелал мне Елякин и ушел.

Я задумчиво побрел к себе в палату. В голове не укладывалось одно обстоятельство. То, что я перед девчонкой человека-паука разыгрывал — это как раз таки понятно. А вот почему я остался один, когда шмякнулся об асфальт? Куда подевались Артем и Марина? Испугались и убежали? Что же это за друзья такие?

— Ну, все в порядке? — спросил Михаил Андреевич, когда я вошел в палату.

— Все в порядке, — ответил я, украдкой глянув на Кайрата Айдыновича.

Тот лежал на кровати, делая вид, что не замечает меня.

— Ну и хорошо, — кивнул старик и продолжил чтение газеты, которую, казалось, перечитывал уже раз на пятый.

***

Мать не обманула. На следующий день медсестра Тома принесла пакет.

— На вот. Передачка тебе, — кинула она мне посылку.

От слова «передачка» повеяло какой-то уголовной романтикой, подумалось, что в пакете будут сигареты, чай и напильник в батоне хлеба. Но внутри оказались учебники и тетрадки. Там же лежала записка:

Андрюшенька! Готовься к экзаменам! Нужно их хорошо сдать, чтобы поступить в институт. Целую, мама

Экзамены... Что же мать так рано панику наводит с ними? Сейчас апрель, еще есть время в запасе. Хотя, его не так и много.

С кислым выражением лица я пролистал учебники. Белая с оранжевыми полосками «Геометрия», синеватая «Физика», строгая черно-белая «История СССР». Когда-то у меня были такие же. Вот уж не думал, что опять возьму их в руки.

Впрочем, скептичность довольно быстро сменилась. Я лег на кровать, принялся листать книги. И незаметно для себя с интересом погрузился в уже когда-то изученный материал. С удивлением обнаружил, что многое помню, нужно только освежить воспоминания. Экзамен стал не так страшен.

— Учи-учи, — кивнул Михаил Андреевич, добро улыбнувшись. — Знания нужны.

— Какие ему знания? — пробурчал Кайрат Айдынович. — Видно же по лицу, что жуликом каким-нибудь станет. Вон, по балконам уже как умело лазает.

— Да ну тебя к лешему! — отмахнулся старик.

Я с трудом поборол в себе желание как следует надавать этому Кайрату. Чувствовал, что молодое тело сможет это сделать, но не стал. Ни к чему хорошему это не приведет, напротив, только добавит проблем.

Понимая, что телевизора не будет, да и интернета тоже, а время как-то скоротать необходимо, я принялся читать учебники.

***

Время в больнице пролетело быстро, и настала пора отправляться домой. Доктор, проведя необходимый осмотр, кивнул — здоров.

Мать встречала внизу. Одежда, которую она передала мне в палату, была на мне — я успел переодеться. Странная одежда. Непривычная. Точнее, давно забытая. Сейчас уже и не вспомнить, носил ли я что-то такое. Скорее всего, носил. Но сейчас чувствовал себя не в своей тарелке.

Я был одет в серую водолазку с высоким подвернутым воротником и брюки, уже потертые и в некоторых местах аккуратно заштопанные. На ногах поскрипывали коричневые туфли с небольшим каблуком.

— Фирма! — увидев меня, воскликнул Михаил Андреевич, делая ударение на последней букве.

— Да какая это фирма? — презрительно фыркнул Кайрат Айдынович.

Он был прав. Вполне себе обычный наряд. Была бы фирма, если на мне сейчас были бы джинсы. А так простой наряд простого советского человека. Впрочем, вполне себе нормальный. Спокойный, без кричащей дикости, какая теперь творится в нынешней моде.

Я попрощался со всеми, кивнул даже Кайрату Айдыновичу, хотя он мне был противен.

— Дай бог еще свидимся, — ответил Михаил Андреевич за всех. — Удачи тебе, альпинист! И новых вершин! Только на этот раз, чур, не падать!

— Ну что, как себя чувствуешь? — спросила мать, встретив у порога больницы.

— Нормально, — ответил я, вглядываясь в первое, еще не такое теплое апрельское небо.

— Тогда пошли на остановку.

— На остановку? — не понял я.

— А что же, на такси, что ли? — буркнула мать, сурово глянув на меня.

Мы прошли через улицу, встали на остановке. Я все это время смотрел на дорогу, с удивлением отмечая, что поток машин минимальный. Казалось, что автомобилей вообще нет, хотя они, конечно же, были и ехали по своим делам — новенькие красные и синие «жигули», похожие на угрюмых жуков и также жужжащие «запорожцы», парочка «Волг», несколько автобусов «Юность». И никаких пафосных иномарок, из которых бьет музыка, сотрясая округу и потроха.

К остановке подъехал белый ЛАЗ с красными полосами по борту. Мы забрались внутрь, сели на места. Автобус зарычал и поехал прочь.

Всю дорогу до дома я пялился в окно. Никакой пестрящей из каждого угла назойливой рекламы и баннеров, никаких мониторов с надписями и брендами. Строгость и минимализм, ровные ряды новостроек, да молодые деревца, посаженные вдоль дороги.

И лишь на девятиэтажке, почти на самой крыше, виднелась надпись: «Красный октябрь». И на другой, напротив, «СЛАВА ВЕЛИКОМУ СОВЕТСКОМУ НАРОДУ».

Не сразу я понял, что так притянуло мой взгляд. И лишь когда мы вырулили на другую улицу, сообразил, в чем дело. Теснота. Ее тут нет. В моем городе моего времени она была повсюду. Пробки, потоки, движение, спешка. Тесные рядки машин, текущие узкими колеями вперед, такие же узкие потоки людей, множество людей, бегущих по делам. Все в сотках, все с какими-то стаканчиками с кофе и шаурмой, словно дома нет времени позавтракать, все на бегу, вся жизнь.

Тут же ничего этого не было. Машин мало, люди тоже не ходят — время десять часов, все на работе.

Мы вышли на нужной остановке, двинули к дому. Я шел чуть позади матери, потому что не представлял, куда направляться.

Двор был таким же просторным. По центру стояла детская площадка, на ней сваренная из труб ракета, деревянная песочница, лавочка, на которой сидели два старичка – один клевал носом над газетой, второй держал в руках коробку с домино. У дальней стороны площадки виднелись свежепосаженные, молодые тополя.

Мы подошли к одной из девятиэтажек. Эта была так называемая «брежневка», видимо, одна из первых. В доме имелся лифт и мусоропровод. Считай, элитное жилье.

Поднялись на седьмой этаж.

Квартира улучшенной планировки.

«Трешка», — понял я, заходя внутрь.

И вновь волна ностальгии захлестнула меня. В зале я увидел диван, парочку кресел, журнальный столик, на котором лежало несколько журналов «Вокруг света». У одной стены располагалась финская стенка, уже не новая, видимо, перекупленная у кого-то. За стеклами стенки виднелась хрустальная посуда. Другую стену закрывал ковер. На потолке — люстра каскадом.

— Кушать хочешь? — спросила мать.

Я покачал головой.

— Тогда отдыхай. А я побежала. Отпросилась у Константина Ивановича на обед, чтобы тебя встретить. Теперь возвращаться пора. В холодильнике найдешь что перекусить. Все, пока, до вечера! Я убежала!

И ушла, оставив меня одного в абсолютно незнакомой мне квартире.

Сначала я чувствовал себя, словно не своей тарелке. Словно вор какой-то. Потом постепенно обосновался. Осмотрел богатую библиотеку, в основном труды Ленина. Потом зашел в кухню. Не сдержался, заглянул в холодильник. Кастрюля с супом, сковородка с недоеденной яичницей, маленький кусочек «докторской» колбасы, килька, полбанки соленых помидоров.

Потом перешел в комнату. Как оказалась, она была моей. Здесь я остановился надолго, решил изучить ее внимательней, чтобы лучше узнать того, в чьем теле я оказался.

Парень увлекался спортом, ходил в кружок путешественников, о чем говорили множественные вырезки из журнала «Вокруг света» на тематику гор и альпинизма — в основном картинки. На полочке плотными рядками стояли книги, исторические и фантастика. На самой верхней полке лежал самый настоящий ледоруб. Я осторожно взял его, примерился. В руке он лежал уверенно, как влитой, из чего я сделал вывод, что он определенно принадлежит парню.

Я вернулся в зал, сел у журнального столика. Начал от нечего делать листать один из журналов «Вокруг света». И на третьей странице остановился. Меня словно прошибло током. Там, на черно-белой зернистой фотографии, была запечатлена гора.

Да не простая, а та самая, которую я увидел в своем видении в больнице. Именно на ней, на самой верхушке, если верить моему сну, был некий свет, который мог отправить меня обратно в мое время.

Судорожно сглотнув подступивший ком, я прочитал заметку.

30 августа 1956 года объединённая команда московского «Спартака» и Казахского комитета физкультуры и спорта под общим руководством Виталия Абалакова сумела покорить вторую по высоте вершину СССР — Пик Победы. Известная вершина, среди альпинистов называемая просто «семитысячник», одна из сложнейших, получила свое название в 1946 году. Пик пытались покорить в 1949 году алма-атинские альпинисты, но отступили после схода серии лавин c северного склона. В августе 1955 года сразу две экспедиции попытались покорить вершину: алма-атинская и узбекистанская. Первая команда поднялась до высоты 6930 м, но попала под снежный ураган, из 12 альпинистов в живых остался лишь один.

Я стал убеждать себя, что сон — это всего лишь сон, не более. Но не мог успокоиться и все продолжал смотреть на черно-белый снимок, как зачарованный. Если возможно перемещение в пространстве и времени, если существует переселение душ, то почему не может существовать некоего портала на верхушке горы?

Видение ведь об этом и говорило мне.

Нет, бред какой-то! Точно такой же, как возможность переселения душ...

С трудом заставив себя закрыть журнал, я встал. Принялся ходить из угла в угол, словно тигр в клетке.

Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей, я принялся рассматривать корешки книг на полке. Довольно скоро наткнулся на семейный фотоальбом.

А вот это интересно. Стоит полистать, чтобы быть хоть немного в теме. А то проколюсь на первом же вопросе какого-нибудь соседа или одноклассника.

Я принялся листать страницы, внимательно рассматривая фотокарточки. Черно-белые, блеклые, они хранили в себе теплоту и уют. Пленка дорогая, ее ограниченное количество, поэтому каждый кадр дорог, его на какую-нибудь ерунду не разменяешь. Это мы, поколение нынешнее, быстро обесценили кадр, сфотаешь тридцать кадров на какого-нибудь голубя и доволен. А тут... Все вымерено, оставлено на самое важное.

Вот праздничный стол, за которым сидят гости.

Вот мужчина с черной полоской усов и гитарой в руках что-то поет. Вокруг него сидят девушки и парни, кто-то задумчиво слушает, кто-то подпевает. В углу початая бутылка портвейна, огромная, словно огнетушитель, стыдливо спрятанная под столом.

А вот, кажется, и тот парень, в тело которого я попал. Еще совсем юный, стоит с отцом, на улице, возле кряжистого дуба.

Я пролистал альбом и кое-что обнаружил. Начиная с возраста примерно в пять лет, с фотографий пропадал отец. Ушел из семьи? Умер? Сложно было сказать, а фотографии молчали.

Я закрыл альбом, поставил на место.

Снятые при помощи «Зенита» или, может быть, «Смены», фотографии эти были дороги их владельцам. Аккуратно вставленные в уголочки (не вклеенные прямо на лист, чтобы можно было дарить!), они хранили в себе всю память семьи.

На полке также имелся и мой альбом. Его изучить было так же важно. Но сделать этого я не успел.

Едва потянул руку, как услышал шорох. Оглянулся.

Почему-то мне вдруг показалось, что кто-то будет стоять прямо у меня за спиной.

Никого.

Я прислушался. Звуки определенно были, но вот откуда они?

Я вышел в коридор. Услышал, как в подъезде тяжело вздыхает лифт. А потом ручка входной двери неожиданно ожила и дернулась.

Черт! Кто это?!

Ручка вновь дернулась. Кто-то явно хотел попасть ко мне в квартиру. И я понятия не имел кто он.

А потом и вовсе случилось неожиданное — раздался лязг ключей и замок начал крутиться, отпираясь и впуская в мое убежище незнакомца.

Глава 4. Школа

Что делать? Огорошить незнакомца по голове вазой? Паника охватила меня — сказалась вся необычность ситуации: я в чужом теле нахожусь в чужой квартире в абсолютно далеком времени. Ну как тут не растеряться?

Дверь распахнулась. На пороге возникла... мать.

— Вот, решила отпроситься на весь день! — сказала она, улыбнувшись.

— Отпроситься? — только и смог повторить я.

— Ну да. Константин Иванович отпустил, говорит, что за тобой уход нужен. Дал день отгула. А я ведь знаю, что ты и не поешь перед школой толком, а у тебя желудок.

— Перед школой? — настороженно переспросил я.

— Конечно, — мать сняла обувь, прошла в ванную, откуда крикнула: — Сегодня у тебя занятия с часу. Вот, нужно успеть покушать и вещи собрать, погладить не забудь брюки, они после стирки мятые.

Мать пристально посмотрела на меня, с укором спросила:

— Или ты собирался прогулять занятия?

— Не собирался! — обиженно ответил я на автомате.

— Тогда собирайся. Форму я уже погладила, сейчас будем кушать.

— Хорошо, — кисло ответил я.

Вновь паника появилась в душе. Школа? Мне нужно вновь идти в школу?

Мать пошла в кухню, где некоторое время громыхала кастрюлями. Потом позвала обедать.

На обед был вермишелевый суп.

— Ну, чего смотришь? Ешь! — мать подала ложку.

Я без аппетита зачерпнул одну, другую. Потом, почувствовав, как горячий супчик согревает нутро, принялся махать ложкой живей.

— Ну вот, — обрадовалась мать. — А то сидел бы без меня голодный. Или опять нажевался бы хлеба с килькой. Давай, ешь.

Я доел суп, поблагодарил за обед. Принялись пить чай с баранками.

— Вот тебе рубль, — протянула мать несколько монет.

— Зачем? — растерялся я, не сразу сориентировавшись.

Тупо глядя на монеты, я не представлял, что вообще на это можно взять?

— Купишь после школы хлеба. Ну и в школе перекусишь, булочку с чаем возьмешь.

— Да зачем, у меня свои... — начал я и осекся.

Привыкший к тому, что и сам могу себе купить что хочу, — недаром столько лет трудился, — я понял, что здесь у меня ничего нет — ни работы, ни денег. Я полностью завишу от матери.

— Что такое? — не поняла мать.

— Я хочу... устроиться на работу, — ответил я.

— Какая тебе работа? — тут же запротестовала та. — Сначала школу закончи, да чтобы без троек. Успеешь еще наработаться.

Спорить с ней я не стал, но для себя решил — найду хоть что-то, да хоть подработку грузчика, но чтобы были свои деньги, честно заработанные. Не привык я сидеть на шее у женщин.

— Ну все, время уже, — поторопила меня мать, убирая посуду в раковину. — Собирайся.

Чтобы пойти в школу понадобилось множество сил и внимания. Я не представлял, где она находится и потому шел наугад, зорко выглядывая детей с портфелями. Логично предположив, что они тоже направляются по нужному мне адресу, я решил идти следом.

— Андрюха! — вдруг кто-то окликнул меня.

Я не сразу обернулся, привыкший за множество лет все же к своему настоящему имени — Сергей.

— Андрюха, стой! Куда вчесал? — раздалось уже ближе.

И чья-то ладонь легла мне на плечо.

Я обернулся.

— Ты чего? Оглох?

Передо мной стоял парнишка моего возраста, худой, черноволосый. Увидев у меня на лбу пластырь и царапины, присвистнул.

— Ты где так? На костаревских нарвался?

— Нет, — ответил я. — Упал.

— Тебя как будто грузовиком прокатило! — усмехнулся собеседник.

— Ну, ощущения похожие, — кисло ответил я.

Парень двинул вперед, я интуитивно пошел следом. Понял, что мне он знаком и что наверняка учится со мной в одной школе. А значит, нам по пути.

— На танцы сегодня вечером пойдешь? — спросил парень.

Я неопределенно пожал плечам.

Некоторое время шли молча. Я понимал, что так дело не пойдет — я никого не знаю, даже номер класса своего. Нужно что-то срочно придумать. Но вот только что? Особых мыслей не было, кроме как честно признаться парню, что я ничего не помню. Глаза вроде у него честные, на подлеца не похож. Может быть, хороший друг? Надо рискнуть. Да и был ли другой вариант?

— Послушай... — начал я, остановив парня за локоть. — Я позавчера грохнулся сильно, в больнице лежал.

— В больнице?! Это поэтому тебя в школе не было? — спросил тот. — А я думал, в поход ушел с Дубининым со средней группой, он вроде собирался.

— Нет, не в поход. В общем, головой приложился. Вот, смотри.

И, откинув копну волос, я продемонстрировал ему зашитый шрам.

— Ух, чтоб тебя! — только и смог выдохнуть удивленный парень. — Зашивали!

— Вот-вот, — кивнул я. — И, в общем... память потерял.

Парень долго смотрел на меня, словно пытаясь понять, разыгрываю я его или нет?

— Как это — потерял? — настороженно спросил он.

— А как еще можно память потерять? Начисто. Как белый лист в голове.

— Врешь!

— Да чтоб мне провалиться на этом месте!

— И что, прям ничего не помнишь? — продолжал тот, явно не доверяя мне.

— Я твое имя вспомнить не могу, — хмуро ответил я.

— Андрюха, ты чего? — совсем растерялся парень, хлопнув меня по плечу. — Это же я, Егор!

— Егор? Ну вот теперь знаю, как тебя зовут.

— Да не может быть такого!

— А какой резон мне тебе врать?

Парень не нашелся что ответить.

— Ну да, резона нет. Мать знает?

— Нет, — покачал я головой. — Я и ее-то имени вспомнить не смог.

— Маркс твою Энгельс!

— Думал, вернется память, не хотел ее расстраивать. Но не вспомнил. Совсем все плохо.

— Вот дела! Да тебе в больницу нужно!

— Был я уже там. Сказали временно это. Потом все вспомню.

— Знатно тебя!

— В общем, я тебя попросить хотел об услуге одной. Только это строго между нами! Сам понимаешь, что дело деликатное. Могу и в соответствующие органы отдать, если ты понимаешь, о чем я.

— Я — могила!

— Егор, ты бы мне рассказал кое-что про меня. Ну, чтобы я память освежил свою. Глядишь, и вспомню все.

Егор смотрел на меня, округлив глаза. Потом спросил:

— А что именно нужно-то?

— Ты мне расскажи... — я задумался.

А действительно, что мне нужно?

— Расскажи про Артема, — сказал я, вспоминая разговор с инспектором.

— Про Шестова, что ли? — улыбнулся Егор. — Так это приятель твой закадычный, не разлей вода! Вы с ним в клуб ходите, путешественников, или как он там называется?

— В одном классе учимся?

— Ну.

— А с тобой?

— Нет, я с параллели. Ты в «А», я в «Г». Ну даешь! Мы с одного двора! Не помнишь, как прошлым летом на рыбалку ходили с ночёвкой? Я вот такую щуку поймал. Ты еще проспорил рубль.

— Нет, не помню.

— Ну ты... Андрюха, тебе бы в больницу. Память — это штука важная. Как же ты без нее?

— Ничего, вспомню все. Надо только помочь ей. Рубль-то отдал?

— Нет, — после заминки ответил Егор.

— Врешь!

— Ну вот! — рассмеялся парень. — А говоришь, что ничего не помнишь! Отдал, не переживай. Мы же с тобой потом эти деньги и потратили. На танцах, помнишь? Маринку ты еще тогда мороженым угощал. А я Людку. Потом целовались на лавочке.

Егор мечтательно закрыл глаза.

— Марина... — протянул я, припоминая и ее.

Это ведь я из-за нее полез на третий этаж.

— Самойлова, из десятого «Б», — пояснил Егор. — Нравится она тебе.

— Что-то смутно припоминаю.

— Еще бы! — хмыкнул Егор. — Ты из-за нее как сам не свой. А она вертихвостка. То вроде танцует с тобой на танцах, хихикает. А то ее с Костаревым видят и его компанией. Не лез бы ты в тот огород, Андрюха.

Мы подошли к школе, двухэтажному кирпичному зданию с огромными окнами спортзала с одной стороны. На крылечко вывалилась ребятня: и младшеклассники, и старшие. Первые визгливо кричали, вторые украдкой курили за углом школы.

— Ну все, давай! — пожал мне руку Егор. — Вечером, если хочешь, можем пересечься. Я на танцы думаю сходить. Подходи, если желание будет, расскажу, может, еще чего.

Мы попрощались. Егор ушел на второй этаж, а я остался на первом, не представляя, куда идти. Потом сообразил посмотреть дневник. Оказалось, что сейчас у нас занятия по алгебре. А расписание кабинетов, вывешенное в коридоре, указало нужный.

Я поднялся на лестнице на второй этаж, свернул в длинный коридор. Потопал по деревянному полу в аудиторию № 25. Там уже сидели мои одноклассники. Я мельком глянул на всех. И никого не узнал, кроме одного. Артем. Он сидел на предпоследней парте и, увидев меня, сразу же уткнулся в книгу.

— Андрюха, привет! — воскликнул кто-то. — Где пропадал?

Я обернулся. На третьей парте сидел рыжий паренек.

— Привет! — ответил я.

Жест парня, отодвигающего свои вещи с пустого места, подсказал мне о том, что это именно мое место. Я сел.

— В больнице был, — ответил я чуть тише. — Потом расскажу.

На тетрадке, лежащей на столе, я украдкой прочитал имя моего собеседника.

Ученика 10 «А» класса Крюкин Константина

— Костя, у меня голова болит. Давай все расспросы потом?

Крюкин оказался из понятливых, буркнул «хорошо» и уткнулся в свою тетрадку. Я же украдкой принялся рассматривать класс. Десятый... Парни крепкие, у некоторых уже и усы под губами. Девушки созрели, красавицы, все при теле, подтянутые. И юбки у всех по форме, до колен, но это только разжигает фантазию. Ух, гормоны!

— Здравствуйте, ученики! — в комнату вошла учитель.

Была она уже пожилой, седой, но обладала почти военной выправкой и орлиным взглядом, который выдержать было не каждому дано. Вот и я невольно опустил взгляд, когда учитель с фразой «отвечать будет...» начала оглядывать класс. Рефлекс, выработанный школьными годами.

Вызвали Петрова. Он нехотя поплелся к доске и принялся что-то мямлить про сумму уравнений.

Школьные будни... Я и забыл уже каково это. Скучно. Сонно. Долго.

— Записываем уравнение, — сказала учитель, когда Петров с горем пополам ответил и пошел на свое место.

Она принялась ходить между рядами, диктуя уравнение. Потом остановилась около меня.

— Итак, — сказала учитель, глядя на меня. — С чего начнем?

— С раскрытия скобок, — неуверенно ответил я, хотя понятия не имел, так ли это.

— Верно, — кивнула учитель. — Давай, раскрывай.

Я раскрыл, напрягая ум, принялся считать. В обычной жизни вряд ли бы я смог что-то выудить из головы — и память не та, и гибкость мозга не такая хорошая. А тут... все изменилось. Я напрягал ум, и он послушно отзывался на мои позывы, выдавая нужные формулы и шаги по решению.

— Хорошо, — кивнул преподаватель, наконец, отойдя от меня. — Теперь давайте вспомним тригонометрические уравнения.

И вновь глянула на меня.

Тут я понял, что с этим заданием даже мой новый мозг не справится.

Звонок на перемену был как спасение. Толпа подскочила, начала шумно собирать учебники.

— Куда собрались? — повысила голос учительница. — Звонок для учителя! Я никого не отпускала.

По классу разнеслись вздохи сожаления. Учительница строго всех осмотрела, спросила:

— Домашнее задание все записали?

— Записали, — нестройным хором ответили ученики.

— Тогда урок окончен, можете быть свободны.

Толпа повалила в коридор. Следующим уроком по расписанию должна была быть литература, которая проводилась в кабинете напротив, так что далеко идти не нужно было, и все скучковались возле лестничного марша.

Мне же нужно было переговорить с Артемом, задать ему парочку вопросов, на которые я хотел бы получить исчерпывающие ответы.

— Артем! — позвал я парня, увидев, как тот выскальзывает из кабинета.

— Андрей! — улыбнулся тот. Но улыбка выдалась какой-то нервной. — Я сейчас. Мне вниз надо. Я скоро!

И не успел я подойти к нему, как тот ускользнул по лестнице вниз.

Странный он какой-то.

— Смотри, Самойлова идет! — шепнул мне Егор, ухватив за плечо и не дав пойти вниз, за Артемом.

Я обернулся.

И увидел ее...

Марина. Она была высокой, стройной, жгучей брюнеткой. И вроде форма школьная, такая как у всех девчонок, но сидела так, что невольно притягивала к себе взгляды парней. Большие глаза, небесно-голубые, губки алые, точеный подбородок. Теперь я понимал, почему Андрей полез ради нее на третий этаж. Тут и на крышу полезешь, только чтобы один взгляд подарила.

— Марина, привет! — крикнул я через толпу, и сам даже не зная зачем.

Сработал на инстинктах, которые подсказывали сейчас сделать именно так. Вряд ли бы это сделал прошлый Андрей, но мой опыт подсказывал — будь смелей.

Девушка оглянулась, заинтересованно глянула на меня.

— Андрей? — было видно, что она растерялась, словно увидела призрака.

— Привет!

— Привет, — ответила та, подходя ближе. — Как ты? Я так переживала за тебя!

— Я в порядке. Вот, голову только немного поцарапал. А в целом — все нормально.

— Я ведь говорила тебе не лезть туда, дурачок ты непослушный!

Девушка погладила меня по плечу, и этот жест был таким приятным, что я невольно растянулся в улыбке.

— Я узнать хотел по поводу помощи... — начал я, но девушка тут же перебила меня.

— Я, как только увидела, что произошло, сразу побежала к будке телефонной, чтобы «скорую» вызвать! Прибежала — а он не работает. Я к другому, который на соседней улице. Пока дошла, пока позвонила... в общем, вернулась, а тебя уже грузят в карету. Сказали, что кто-то до меня вызвал. Я так переживала за тебя!

— Маринка! — окликнул кто-то девушку.

Она оглянулась, я тоже зыркнул украдкой.

Какой-то паренек, коренастый, крепкий. Рядом такие же ребятки стоят, подстать ему.

— Чего там встала? Чего с придурками какими-то общаешься? Пошли отсюда.

Та послушно пошла, даже не оглянувшись на меня.

Меня это задело.

— Это кто? — тихо спросил я Егора, который стоял рядом.

— Костарев, — одними губами ответил тот.

Судя по тону, с каким он это сказал, я понял, что паренек какой-то не простой. Да и вид у него был соответствующий.

— Шишка местный? — шепнул я.

— Угу. Недавно перевелся. Из третьей школы. У него батя где-то в органах работает, власть имеет. Вот он и пользуется этим!

— От осинки не родятся апельсинки, — философски изрек другой парень, тоже из моего класса.

Я глянул на Костарева.

Вида он был вполне соответствующего, взгляд исподлобья, чуть сутуловат, что выдает боксера, пружинистая походка. Да, с таким не каждый захочет иметь дело. Только вот я впору своей юности тоже ходил на бокс, даже выступал за область и занял первое место. Меня таким уродом не напугать.

Костарев, словно почувствовав мою вспыхнувшую к нему в мгновение ненависть, решил подлить масла в огонь и направился прямо на меня. Шел он на лестницу, но намеренно ткнул меня плечом в плечо. На слабо брал. Я не отошел.

— Тебе места, что ли, мало? — бросил я ему, чем удивил всех: от самого Костарева до моих спутников, стоящих рядом.

— Ты чего? — пропищал Егор, явно не желая ввязываться в разборку.

— Я сам разберусь, — успокоил его я.

— Это кто там гавкает? — повернулся Костарев.

Мне хотелось ответить ему фразой из фильма про Жеглова, но я сдержался, сказал:

— Гавкаешь ты. Я разговариваю.

Это еще больше удивило Костарева. Он резко развернулся, зыркнул на меня.

— Кто такой?

— Кто тебя не боится.

— Смелый? Ну это мы сейчас живо исправим.

Насчет боксера это я не прогадал. Правда, никаким мастером спорта там и не пахло, даже КМС. Максимум вторым юношеским. Не самая хорошая постановка позы, руки слишком низко, подбородок открыт. Видимо, для местных пацанов и этого хватает.

Но со мной такое не пройдет. Я ведь в школьные свои годы и в самом деле ходил на бокс и кое-чему научился.

Я решил во что бы то ни стало проучить задиру. Пусть знает, что такое унижение. Самые важные жизненные уроки мы получаем в школе. Вот он сегодня один такой и получит, и узнает, что на всякую силу есть сила большая.

Костарев играл на толпу, демонстративно разминался. Марина, стоящая в углу, с ужасом смотрела на меня. Кажется, она даже не верила в положительный исход драки.

— Э-кх! — попытка провести короткий прямой удар не увенчалась успехом, я ловко ушел под руку.

Это удивило Костарева, но виду он не подал. Попытался еще ударить.

И вновь короткий прямой. Видимо, его коронный.

Я опять ушел. Приятно ощутил, как пружинят мои молодые ноги, как четко слушается команд тело и мускулы. И ничего не скрипит, не болит, не колит. Кайф!

Ну-ка, попробуй это!

Серия из двух джебов и хука произвела на Костарева неизгладимое впечатление. Отскочив назад, вертя головой, в которую пришлись все три пропущенных удара, он выпученными глазами посмотрел на меня. Потом перевел взгляд на своих спутников. На молчаливый вопрос получил лишь непонимающие пожимания плечами своих спутников.

— Задавлю! — прошипел противник.

И вновь ринулся в атаку.

Видимо, ярость распалила парня, он, наконец, стал отрабатывать лучше. Два боковых, два прямых. Блоком я принял их, чувствую силу противника. А потом контрударил. Желая эффектней задеть противника, провел апперкот.

И попал!

Костарев клацнул челюстями, расстелился на полу. Некоторое время непонимающе смотрел по сторонам. Потом, поняв, что произошло, резко подскочил. Шатающейся походкой пошел на меня. Зря это он. Лучше бы отсиделся. Потом голова будет как чугунная и болеть будет пару дней, не переставая.

— С тебя хватит! — рявкнул я.

Но Костарев не желал терять авторитет в глазах окружающих, решил идти до конца.

Толпа, собравшаяся вокруг, затихла. Каждый понимал, что сейчас творится история, о которой будут говорить в ближайшие месяцы за школой, пересказывать в красках, добавляя что-то от себя, откровенно привирая.

А вот удар коленом — это уже нарушение правил. За такое в спарринге могут и темную устроить. Но, видимо, для Костарева не было никаких принципов.

Разозлившись, потрясывая ушибленную ногу, я решил поставить в этом поединке точку. Если уж от противника пошла такая подлость, то пощады не жди!

Два обманных. Пауза. Еще обманный. Боковой в руку, чтобы оттянуть ее. И хук слева, точно в угол челюсти. От сухого щелчка даже вздрогнули спутники Костарева — словно плетью. Сам противник неуклюже махнул рукой и в глубоком нокауте завалился на пол. Бой бы окончен.

Повисла долгая пауза, затянувшаяся до тех пор, пока не прозвенел звонок. И даже потом все принялись расходиться по классам в траурном молчании, поглядывая на Костарева. Парень очнулся, тряс головой, фыркал. Потом, выхватив меня рассеянным взглядом из толпы, прошипел:

— Конец тебе!

Судя по испуганным лицам ребят, я понял, что это не какая-то образная угроза. Проблемы ожидались самые серьезные. И видимо, в скором времени.

Глава 5. Дубинин

— Знатно тебя приложило об голову! — произнес Егор, осторожно крадучись подходя ко мне со спины, словно я мог его ужалить. — Ты зачем Костарева так отделал?

— Заслужил, — ответил я.

— Он-то, может, и заслужил. Только вот разворошил ты осиный улей.

— Не надо меня пугать.

— Андрюха, а я и не пугаю, говорю, как есть. Он же сейчас дружков всех своих соберет и тебя возле школы караулить будет. С одним ты справился, тут вопросов нет. А с пятью?

Вопрос был резонным, но найти на него ответа я не смог.

— Поэтому, Андрюха, подумай, как назад будешь возвращаться домой.

Егор воровато оглянулся, сказал:

— Ладно, пойду я.

И ушел, оставляя меня одного. Кажется, вляпался я в самое настоящее дерьмо, потому что вонь поднялась знатная, и никто теперь подходить ко мне не желал. Это было видно по тому, как на меня украдкой поглядывают ученики, о чем-то боязливо перешептываясь. Впрочем, меня это не пугало. Да, неприятно. Но Костарева я один раз уже научил уму-разуму. Могу и второй раз.

Оставшиеся уроки я отсидел кое-как, и звонок с последнего урока встретил с радостью. Пора было возвращаться домой.

— Андрюха! — раздался голос за спиной.

Я обернулся. Это был Костя Крюкин, мой сосед по парте.

— Пошли, опаздываем уже.

— Куда?

— Как куда? — возмутился Костя. — На тренировку к Дубинину! Или ты не пойдешь сегодня?

— Пойду, — ответил я, хотя и сам не понял, зачем так сказал.

Что за тренировка? Что за Дубинин? Я понятия не имел. Хотя подозрения кое-какие появились.

— Ну так пошли! Уже опаздываем!

И потянул меня на выход.

Мы двинули на улицу. Там никто нас не поджидал, хотя я и ожидал чего-то подобного. Солнечный апрельский денек приятно согревал, и мы довольно скоро подошли к серому двухэтажному зданию, на дверях которого висела табличка: «Клуб альпинизма “Снежный барс”».

Да, именно про что-то подобное я и подумал. У парня в комнате был ледоруб и множество вырезок из газет и журналов про альпинизм. Логично, что и ходит он в подобную секцию по своим интересам.

Только вот я абсолютно не представлял, что там делать.

Мы зашли внутрь. Там уже слышались голоса, и Костя вновь поторопил меня. Мы вошли в раздевалку, где я обнаружил вешалку со своим именем, на котором висела нехитрая форма — шорты и майка. Там же была и защитная экипировка — шлем, предохранительный пояс, специальные легкие кеды, больше похожие на чешки, усиленные дубленой кожей на носках.

— Поспеши! А то Дубинин опять орать будет! — сказал Костя, натягивая обувку.

Я быстро переоделся, и мы вышли в основной тренировочный зал. Он представлял собой баскетбольную площадку, только вместо кольца на стене висели узловатые веревки, по которым, видимо, нужно было карабкаться вверх, к самому потолку, где располагался небольшой деревянный помост.

Вся противоположная стена была преобразована в тренажер для отработки крепления страховки — тут виднелись небольшие выступы и проушины.

Возле стены стоял парень, жилистый, крепкий. Лысая, вся в шрамах голова и кривой, сломанный нос доверия не внушали, но вот глаза, напротив, сразу обезоруживали и успокаивали. В них светилась доброта, и я сразу понял, что это и есть тренер — Дубинин.

— Ну что, молодняк, опять через магазин шли? — обратился он к нам хрипловатым голосом. — Вечно вы опаздываете.

— Уроки, — коротко ответил Костя.

— Уроки — это хорошо. Только и про тренировки забывать нельзя.

Я мельком глянул на других подростков, которые разминались. Было их человек двадцать, среди них виднелись и девушки. Все примерно одинакового возраста.

— Давайте на разминку! — кивнул нам тренер.

Мы пробежали пару кругов, встали в сторонке, принялись разогревать мышцы. Я повторял все за Костей и особых затруднений не испытывал, старался не выделяться из толпы. Некоторые парни переговаривались, шутили, что-то увлеченно обсуждали. Чуть прислушавшись, я понял, что говорят они о документальном фильме «Индийские йоги — кто они?». Такого фильма я не смотрел, но вставить свои «пять копеек» про йогов хотелось до жути. Пришлось даже ущипнуть себя, чтобы не сделать этого. Вряд ли пойдет на пользу этим ребятам информация про агхори и прочих темных ответвлениях йоги. Они вон про простые, казалось бы, асаны обсуждают так, будто это какое-то невероятное чудо. Впрочем, их можно понять. Интернета еще нет и найти информацию гораздо трудней — в лучшем случае повезет натолкнуться на какие-нибудь крупицы занимательного в городской библиотеке.

Потом парни перешли на «Белое солнце пустыни». Ну тут уж я сдержаться не смог и припомнил пару коронных фраз про «Гюльчатай, открой личико» и «Восток — дело тонкое». Парни одобрительно заулыбались. Мы разговорились.

Из осторожных уточнений и вопросов я понял, что это старшая группа. Занимаются они чаще нас, поэтому и заходят в нашу группу, чтобы размяться.

— Закончили! — бодро произнес Дубинин минут через двадцать. — Ну-ка, молодняк, взяли веревки. Подъем на высоту — это здорово. Но только если главного не умеешь — узлы вязать и страховку крепить, то никакой ты не альпинист, а так, кусок мяса человеческого, который решил героя из себя выдавить. Ну-ка, вяжите мне «булинь»!

Чего? Булинь? Это рыба какая-то? Или алкогольный напиток?

— Узел «булинь»! Быстрей! — поторопил Дубинин.

В голове вспомнилась какая-то смутная строчка из старой песни:

Если ты решил заняться альпинизмом,

Ты решенья своего не изменяй,

Рюкзачок на плечи вскинь,

На груди висит булинь,

Никогда и нигде не унывай.

Эх, только вот знать бы, как этот самый булинь вязать! Я непонимающе уставился на остальных. Другие парни умело принялись делать узел, я же, не поспевая повторять, не смог выполнить команду.

— Так, хорошо, а теперь пруссик. Верно. А теперь «ткацкий». Крюкин, я сказал «ткацкий», а ты что сделал? Обычную. Внимательней! Теперь двойной простой стопорный. Так, все молодцы. Переходим на снаряды. Кроме Герасимова. Ты останься.

Дубинин смерил меня суровым взглядом.

Я печально глянул на ребят, которые ушли в другую часть помещения, где находились тренажеры.

— Андрей, что с тобой? — серьезно спросил Дубинин, глядя мне прямо в глаза. — Какой-то ты сегодня растерянный. Ни одного узла не можешь связать. Сопли какие-то получаются вместо нормальных узлов.

— Я просто... В общем, растерялся.

— Чего это ты растерялся? Проблемы какие-то в школе? Или в семье?

— Нет, все в порядке. Просто... дело молодое! Сейчас все сделаю, — я украдкой глянул за спину Дубинина.

Там, на стене, висел старый плакат, на котором были изображены те самые узлы и способы их завязки. Я повторил все шаги (благо, они были нарисованы понятно).

— Вот, — я неуклюже завязал самый простой — восьмерку.

Дубинин скептически глянул на узел, покачал головой.

— Дело молодое, говоришь? Понимаю, сам таким был. Девушки, гитара, лавочка во дворе, вино. Это все хорошо и весело. Только давай на занятиях откладывать все это в сторону, голова тут должна быть занята другим. Погляди на тех парней, — он кивнул на ребят, которые разминались, — они за сезон значок и разряд сделали. Ловкие, сильные, внимательные. И ты такой же, даже лучше. Не хвалю сейчас тебя, просто говорю, как твой тренер. У тебя тоже значок «Альпинист СССР» уже есть, ты не просто юниор. Так что давай, выкидывай из головы всю эту придурь и работай. Именно работай. Понял?

— Понял.

— Вот и хорошо. Тем более скоро к нам важные люди приедут на смотр.

— Кто? — не сдержался я.

— Мне-то откуда знать? — пожал плечами Дубинин. — Сказали, что важные. Будут смотреть. Наверное, кто-то с комсомола и с комиссии по делам молодёжи.

— А чего на нас смотреть?

— Много вопросов задаешь, Герасимов, — жестко ответил Дубинин. — Опять не тем голову забиваешь. Иди, отрабатывай подъемы.

Я двинул на снаряды. Информация о приезде некой комиссии меня насторожила, и зародило в душе неприятное чувство. Когда в маленький, ничем не примечательный спортивный клуб приезжают такие высокие люди, ничего хорошего не жди.

Но об этом я вскоре позабыл. Едва я подошел к стене, на которую карабкались другие ребята, как меня словно окутала эйфория. Я практически физически почувствовал, как мышцы потянули меня к стене, желая на нее забраться. Я же сомневался.

Молодое тело... Как же я соскучился по нему! Забыл каково это — быть сильным, крепким, юным. Вот и теперь стоял как вкопанный возле стенки, не смея запрыгнуть на нее.

— Андрюха, чего ждешь? — крикнул Костя, обходя уже второй круг, карабкаясь ловко, словно обезьяна. — Давай, подключайся.

Я несмело зацепился рукой за один выступ, ткнулся носком ноги в другой. Подтянулся. И вместо ожидаемой старческой боли в спине вдруг ощутил невероятную легкость. Мышцы слушались идеально, а сухое крепкое тело было легче перышка.

Я подтянулся на одних руках вверх, перекинулся на другой зацеп. И с трудом сдержал радостный смех. Как же легко! Когда последний раз я подтягивался? Да и сколько мог? Два раза? Один? А тут чувствовал, что могу выжать не менее полусотни и даже не запыхаться.

Перенеся точку опоры с одной ноги на другую, я оттолкнулся и подпрыгнул. В прыжке уцепился за верхний зацеп и повис на нем. Вот это сила! Да я мир могу перевернуть!

— Герасимов! Опасно! Без озорства! — строго прикрикнул Дубинин, погрозив пальцем.

Но меня было не остановить. Я хотел лезть все выше и выше, хотел ощущать свое сильное молодое тело, хотел быть на самой вершине. Все и сразу.

— Вот, теперь узнаю Андрюху! — улыбнулся Костя, спускаясь вниз и вытирая взмокший лоб.

Остальные ребята тоже спустились вниз. Меня же было не остановить. Я уже начал чувствовать усталость, но она была сладкой, тягучей, какая бывает только в молодости — никакой боли или прострелов, только горячее ощущение натруженных мышц, налившихся силой.

— Герасимов! Давай вниз! — крикнул Дубинин. — Полчаса уже резвишься. Пожалей пальцы! Мозоли тебе сейчас ни к чему! Для комиссии сил оставь.

Я нехотя спустился. Глаза застилал пот, но не было никакой тяжести. Я чувствовал, что могу забраться наверх еще раз пять. Но не стал. Дубинин прав, нужно поберечь себя. Непонятная комиссия приедет не просто так.

Мы все собрались в раздевалке и принялись живо обсуждать прошедшую тренировку.

— Андрюха, говорят, ты по балконам научился лазать? — спросил парень из старшей группы.

Остальные весело засмеялись.

— Как показала практика — не научился! — в тон ответил ему я и потер ушибленную голову.

Раздевалка вновь взорвалась смехом.

— А что же друг твой Артем не подстраховал тебя?

Я не нашелся что ответить — и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос.

— Кстати, а где он? — парень обернулся.

— Сегодня не пришел, — ответил Костя.

— Странно, всегда приходит, а тут вдруг не пошел.

Парни перескочили на другую тему, а я задумался. Поведение Артема вызывало много вопросов, но задать их у меня не получалось. Хотелось верить, что все же удастся.

***

Вечером мы с матерью сидели за кухонным столом, ужинали. Ели жареную картошку прямо из чугунной сковороды, прикусывали солеными огурцами, хрусткими, кисловатыми, вкусными до сумасшествия. Я старательно прикрывал сбитые от долгого лазанья пальцы, но мать давно все заприметила и лишь усмехнулась.

— Опять, небось, по балконам лазишь?

— Нет! Я просто... — но придумать быстро причину – от чего получил такие травмы – не смог.

— Ох, Андрей, не доведет тебя до добра твой спорт. Альпинизм этот, — последнюю фразу она произнесла с брезгливостью.

— Все нормально, — как можно спокойней произнес я. — Не переживай.

В былые дни я бы согласился с ней: альпинизм – опасный спорт. Но попробовав раз, я был теперь словно наркоман, требующий новой дозы. Мне хотелось карабкаться вверх, получая неизгладимые впечатления.

Некоторое время ели молча. Потом мать сказала:

— Андрей, послушай. Я подумала насчет твоих слов.

— Каких?

— Насчет работы.

— Так, — мне стало интересно, я даже отложил вилку и огурец.

— Чем ты сам будешь что-то искать, еще какую-нибудь шаражку найдешь, свяжешься с алкоголиками какими-нибудь... В общем, я лучше тебе сама хорошую найду, — и после паузы добавила: — Точнее, уже нашла.

Я вспыхнул, но вовремя сдержал себя в руках. Разум опытного человека подсказал, что с точки зрения матери, это абсолютно правильное решение – самой найти сыну работу, ту, что, по ее мнению, достойна его. Не «шаражку», как выразилась мать.

А вот мать ожидала от подростка все же несколько иной реакции, и когда ее не последовало, явно удивилась.

— Ты же ведь не против? — даже переспросила она.

— Не против, — ответил я, вновь откусывая огурец. — Если не будет мешать учебе.

— Не будет! — тут же с вдохновением выдохнула мать. — Я ведь так и искала. У нашего бухгалтера Софьи Михайловны знакомый есть в гастрономе «Салют». Там вакансия есть грузчика. На полставки. Ты можешь в первой половине дня туда ходить. Там не тяжело, я узнавала. Ящики с фруктами и овощами, молоко. Платить будут тридцать рублей. Да еще и, поди, что перехватить удастся.

Я с трудом стал вспоминать — тридцать рублей это много или мало? Вроде выходило что мало.

— Это потому что полставки, — словно прочитав мои мысли, произнесла мать. — А что ты хотел? Ты школьник, полдня на уроках. Я еле договорилась, чтобы тебя взяли. На карманные расходы хватит тебе, куда больше?

— Ладно, хорошо. Я согласен, — ответил я, понимая, что лучше я вряд ли найду.

Тридцатка — тоже деньги. К тому же позволит немного осмотреться, понять и вспомнить окружающий мир. Прийти в себя.

— Когда можно выходить на работу?

— Да хоть завтра! Вот адрес, — мать протянула мне заранее заготовленную бумажку. — Скажешь, что от Софьи Михайловны по поводу работы, там все сделают.

Я взял бумажку, спрятал ее в карман.

Мы поужинали, я вызвался помыть посуду, чем вновь вызвал удивление матери.

Уже собирался идти к себе в комнату, как в дверной звонок позвонили.

Мать открыла дверь. Кто пришел я не видел — стоял у раковины, натирая тарелку. И лишь услышал строгий мужской голос:

— Добрый вечер! Старший инспектор Белкин. Герасимов Андрей здесь проживает?

— Здесь, — выдохнула мать.

— Вот и хорошо. Нам нужно серьезно с ним поговорить.

Глава 6. Шанс

— Андрей! — позвала мать.

В ее голосе звенел страх.

Я и сам был растерян, не понимая, по какому поводу ко мне пришли.

В голове начали рождаться странные теории, одна причудливей другой.

А что, если все это — какой-то дикий эксперимент? Например, посмотреть, как поведет себя человеческая психика, если ее поместить в такие необычнее условия? Вдруг где-нибудь в застенках правительственных лабораторий готовят уже первый опытный образец машины времени? Сразу сажать туда людей нельзя — неизвестно, что будет. Сначала испытания провести нужно.

Вот они и создали подобие виртуальной реальности, с полным погружением в СССР. А что, вполне сносная теория. И все объясняет. Например, что взяли именно меня, а не кого-то другого. Я ведь пенсионер, человек старый, пожил свое. Если что случись со мной — не жалко.

Только вот я согласия на это не давал!

А пришли, видимо, те, кто этот эксперимент и затеял. Хотят в щадящем режиме вывести меня обратно в мое время. Увидели, что адаптировался дед, уже и работу нашел, и в школе успел подраться. Нормально, значит, прошло все. жизнеспособный.

Нет, в это верить не хотелось. Ерунда какая-то: виртуальная реальность, машина времени... Ведь настоящее все!

Я даже провел по стенам рукой, ощущая их шероховатость, холод бетона. Нет, тут что-то другое, менее фантастическое. Может, еще хотят спросить про падение с третьего этажа? Ведь намекал инспектор про то, что выглядит моя история, мягко говоря, глупо. А если трезво оценить, то вполне мои действия похожи на неудавшуюся попытку кражи.

Ага, значит, нужно быть готовым к беседе на эту тему.

— Андрей, тут к тебе пришли, — вновь позвала мать.

Вытерев руки о полотенце, я вышел в коридор. Там меня ждал человек в форме.

— Здравствуйте, — поздоровался я, стараясь держаться как можно уверенней, не выдавая волнения.

— Андрей Герасимов? — спросил мужчина.

Я кивнул.

— А я по поводу сегодняшнего инцидента, — произнес гость, начиная листать бумаги в руках.

— Какого инцидента? — опередила меня мать с вопросом.

— Так пусть сам и расскажет, — усмехнулся милиционер.

Мать перевела взгляд на меня, а я лишь мог моргать, абсолютно сбитый с толку.

— Безобразничает ваш сын, — за меня ответил гость. — Ведет себя плохо. Вот, с одноклассником подрался.

Он вытащил бумагу, прочитал:

— С Романом Костаревым.

— Он мне не одноклассник!

— Ну какая разница? — пожал плечами милиционер. — Подрался ведь?

Я не нашелся что ответить.

— Андрей? — в голосе матери уже не было тревоги, начала позвякивать ярость. — Это что еще за новости?

— Да он первый начал...

— Первый начал, — передразнив, перебил меня милиционер. — Так всегда все говорят. А звоночек поступил. Вот пришел к вам разбираться.

Теперь стало понятно, кто такой этот Костарев. Действительно, зловонная куча, которую лучше бы мне обойти стороной. А теперь столько вони.

Мать заохала — сын преступник. Пришлось долго и обстоятельно объяснять обоим, что в этой потасовке виноват не я. Помог жизненный опыт и долгие вечерние просмотры шоу «Час суда». Я рассказал всю правду, но преподнес это в выгодном для себя свете. Милиционер, слушавший меня, кивнул и лишь многозначительно протянул:

— Однако.

— Так что это была вынужденная самозащита. В противном случае меня бы этот Костарев со своими дружками покалечил бы.

— М-да, парень, — почесал затылок милиционер. — Ты давай, аккуратней. Я объяснительную, конечно, с твоих слов напишу, но ты должен понимать — у Костарева отец партийный работник... В общем, не лезь ты к нему. Вместо того, чтобы ограничиться беседой с учителем и директором, он уже моему начальнику позвонил, нужные слова сказал. Мне велено было со всей тщательностью разобраться. Я уже разобрался, общий смысл вашего конфликта понял. Но имей в виду, вопрос еще не закрыт. Понял?

Я кивнул. Отчего же понять? Понятно.

Мать вновь заохала. Пришлось ее успокаивать.

— Вы поймите, он ведь без отца растет, — начала она, но милиционер перебил ее.

— Погиб отец? — хмуро спросил гость.

Мать вздохнула, махнула рукой.

— Можно и так сказать.

— Ладно, я предупредил.

И сурово глянув на меня, ушел.

— Ты что, совсем рехнулся?! — нахмурилась мать. — Чего творишь?

— Я же объяснил все...

— Это все твой клуб путешественников! До добра не доведет! Я сказала тебе, чтобы ты завязывал с этой ерундой.

— Не ерунда это! — произнес я, внезапно разозлившись.

Мне стало обидно, что единственное, что есть у меня сейчас, что дает мне опору, не давая сойти с ума в старом-новом мире, назвали ерундой. Это никакая не ерунда.

— Андрей, да ты пойми. Я же как лучше хочу.

Хотелось выругаться, но я сдержался. Понимал ее, я ведь и сам недавно был ее возраста. Она и в самом деле хочет как лучше. Только вот ничего не понимает.

— Все будет нормально, — пробурчал я. — Давай отдыхать, завтра рано вставать.

— Куда? — удивилась мать.

— На работу. Нам обоим. Я ведь теперь работаю.

***

Проснулся я первым. Заправил кровать, сделал зарядку. Как же хорошо чувствовать новое тело, молодое, гибкое! Эх, еще бы кофе выпить, но кофе не оказалось. Только чай «Грузинский». Заварить его удалось с трудом — не мог понять, сколько сыпать. Пары больших ложек, какие я привык, не хватило — чай получился бледным. Ладно, и так сойдет.

Пожарил яичницу. Достал из холодильника плавленый сырок «Дружба».

Вскоре встала мать, и мы вдвоем с аппетитом умяли все. Все время, пока ели, мать говорила про работу — к кому следует подойти, о чем сказать, как вести себя, не надсадиться и прочее. Я слушал молча, почти вполуха. О том, как устраиваться на работу, я знал и без нее, а потому наслаждался завтраком.

Потом, помыв посуду, принялся собираться.

Путь до гастронома «Салют» был непрост. Я понятия не имел, где он находится. Но помогли прохожие. Я спросил у нескольких людей путь и вскоре вышел на Третью улицу, где и располагался нужный мне гастроном.

Магазин занимал все первые этажи пятиэтажки. Стеклянные витрины были до блеска отполированы, и сквозь них проглядывались прилавки. Особым разнообразием там и не пахло. Все скромно и серо. Но голых полок видно не было.

Я зашел внутрь.

— Мы еще закрыты, молодой человек, — сказала продавщица, что-то высчитывая на бумажке и отстукивая круглыми костяшками на огромных засаленных счетах.

— Я на работу устраиваться, — сказал я. И добавил: — Я от Софьи Михайловны.

Продавщица подняла на меня взгляд, улыбнулась. Сразу изменилась в лице, став добрее, приветливей.

— Так ты Андрей?

— Да.

— Проходи. Про тебя уже сказали. Давай, вон там подсобка есть, там Петрович. Он все объяснит.

Я двинул по темному коридору. Заглянул в одну дверь, вторую, третью. Но ничего, кроме коробок с луковой шелухой не увидел. И только в самом конце обнаружил небольшой темный закуток, где запах лука резко менялся на крепкий аромат солярки. Заглянул туда, увидел мужичка, худого, небритого, страдающего с похмелья.

Тяжело вздыхая, он пил из стеклянной бутылки кефир.

— Здравствуйте! — бодро сказал я, заходя внутрь.

— Ты кто такой? — спросил мужичок, осмотрев меня мутным взглядом.

Я тоже хотел адресовать ему этот вопрос, но сдержался. Терпеливо представился:

— Я Андрей. На работу пришел.

— На работу? — нахмурился тот. — На какую еще работу ты пришел, ек-макарек?

— Разнорабочим.

— А как же я? — окончательно растерялся мужичок.

Такой ответ он явно не ожидал услышать.

— Про вас не знаю, — ответил я.

— А кто знает, ек-макарек?

— Наверное, Софья Михайловна.

Я не знал, сколько еще мог продолжаться этот странный наш диалог, если бы не грузная женщина, вошедшая в подсобку.

— Петрович, ты чего человека с работой не знакомишь? Тебе помощника взяли, на полставки.

— Помощника? Вот это другое дело! А я уж, грешным делом, подумал, что меня увольнять собираются, ек-макарек!

— Будешь продолжать с этим делом дружить, — тетка щелкнула себя по горлу, — точно уволим.

— Не имеете права! Что я, растратчик какой-то, что ли? Тут есть кого уволить и без меня. ОБХСС сюда пригласить — пусть проверят кто тут и что, вот их и уволить.

— Петрович, ты давай тут сиди да помалкивай, — понизив голос, произнесла тетка. — А то точно полетишь как пробка из твоего портвейна, что ты каждый день хлебаешь! Твое дело маленькое — ящики таскать. ОБХСС он тут вспомнил. Вот ведь дурак!

Петрович поджал губы, потупил взор.

— Вот и хорошо, — кивнула тетка. — Принимай давай человека. И чтобы как положено, объяснил все, чтобы я потом не бегала, не искала вас с ключами, как в прошлый раз. Ну все, Андрюш, располагайся.

И втолкнула меня в каморку.

— Ну, здравствуй, ек-макарек, — произнес мужичок. — Я Петрович.

— Андрей, — вновь представился я.

— Ну и добро, Андрюша. Будем работать. Ты уж не серчай на старика. Я-то думал, ты уж мне на замену — эта мегера давно грозилась. А ты в помощь. Уже хорошо. В десять товар привезут, разгрузим в четыре руки. А там видно будет.

— Я на полставки, — пояснил я. — Мне после обеда в школу нужно.

— Дык ты школьник? Ну ек-макарек! А крепкий какой, не похож на школьника. Спортсмен, что ли? Вон, руки какие, что канатами перетянутые.

— Нет, любитель. В кружок хожу.

— И какой же?

— Альпинизм.

При этом слове Петрович едва заметно вздрогнул. Глаза блеснули, в них что-то проскочило, какая-то то ли тоска, то ли боль. Странная реакция удивила меня.

— Восхождение на вершины, — добавил я, просто чтобы заполнить образовавшуюся неловкую паузу, причин которой я так и не понял.

— Спорт — это хорошо, — ответил Петрович, покачав головой, глядя куда-то сквозь меня.

И не успел я осмелиться и спросить его, в чем причина такой задумчивости, как он спохватился:

— Ну, хватит рассиживаться. Давай, надевай халат. Скоро уже грузовик будет. Сегодня кефир, тяжелый, зараза. Придется попотеть.

Попотеть и в самом деле пришлось. Крытый «газик» был доверху забит стальными сетчатыми коробками с бутылками кефира, по двадцать бутылок в каждой таре.

Первые три ящика показались мне легкими. Но потом руки от непривычного груза стали болеть. И с каждым новым ящиком звон стекла становился все громче — от подрагивания конечностей.

Я терпел, таскал молча, хоть и пыхтел от натуги. А Петровичу, казалось, все было нипочем. Он брал сразу по три коробки и ловко лавировал по узкому коридору склада, успевая еще отвесить остроту или штуку в сторону кладовщицы. Я, сгораемый от стыда, что проигрываю в силе такому сопернику, пыхтел еще сильней и пыжился, едва поспевая за Петровичем. Но все было без толку.

К одиннадцати «газик» был разгружен, товар заботливо пересчитан завскладом, а мы, усталые, вернулись в подсобку.

— И как? — внезапно спросил Петрович, закуривая вонючую сигарету — «Беломорканал».

— Что как?

Я подумал, что он имеет в виду первый рабочий день и хотел уже было отмахнуться — мол, терпимо. Но Петровича волновало совсем не это.

— В горы уже ходил с секцией своей? — прищурившись от густого, сизого дыма, произнес Петрович.

— Нет, еще не ходил, — ответил я.

Петрович покачал головой, задумался о чем-то своем. И вновь этот взгляд, туманный, отсутствующий, грустный.

— В горах сейчас хорошо, — сказал он, затянувшись сигаретой. И вмиг изменившись, вновь став самим собой, улыбнулся: — Что, устал?

— Нет.

— Да ладно врать-то, ек-макарек! — рассмеялся Петрович. — Вон, руки дрожат. Не переживай, это не всегда такие машины будут. Сегодня просто «удачно» ты попал. Теперь только к понедельнику завоз крупный будет, остальное по мелочи.

Петрович пожевал сигарету, глянул на часы, спохватился.

— Ек-макарек! Тебе пора уже! В школу опоздаешь! Давай, поторопись! В школу нельзя опаздывать и пропускать — а то таким же, как я, станешь, никудышным!

Я хотел сказать ему, что у меня есть в запасе еще пара часов, но старик практически вытолкал меня в коридор и, скоро попрощавшись, захлопнул дверь. В каморке тут же звякнула бутылка, и Петрович характерно выдохнул. Я не стал отвлекать его от поглощения портвейна и побрел домой. Хотелось успеть принять душ и переодеться.

***

Уроки показались мне блаженством — сидишь, слушаешь щебетание учительницы, тяжелые ящики таскать не надо. Иногда, вспоминая прошлую жизнь и пройденные материалы, уверенно отвечаешь, невольно привлекая к себе удивленные и восторженные взгляды одноклассниц.

А вот после уроков вновь начали сгущаться тучи.

Я вышел в коридор, собирался уже было идти домой, как кто-то свистнул, привлекая мое внимание.

— Ну что, снова встретились? — ухмыльнулся Костарев, выруливая из-за угла.

Я тихо выругался.

Рядом с ним стояли еще пять крепких парней, старше его. По жилистым рукам с бицепсами я понял, что со спутниками Костарева справиться будет гораздо сложней. А если быть предельно честным с самим собой, то преимущество явно на их стороне. Не одолеть мне их. Хоть тресни.

— Хочешь вновь поговорить? — спросил я, стараясь придать голосу как можно больше холода. — Не хватило в прошлый раз?

— В прошлый раз не совсем хорошо получилось с твоей стороны, — ответил Костарев. — Я ведь хотел с тобой парой слов обменяться, по-доброму, по-хорошему, а ты с кулаками сразу. Я не был к такому готов.

От возмущения у меня отвисла челюсть. Что несет этот придурок?!

— А сейчас ты готов, значит? — с трудом взяв себя в руки, произнес я, кивая на его спутников.

Костарев злобно оскалился. Ладони его сжались в кулаки. Спутники тоже приготовились метелить меня прямо в школьном коридоре. Воздух стал наэлектризован. Суждено быть побитым — так тому и быть. Но просто так я не дамся. Вот этого мордатого точно с собой в нокаут утащу. И Костарева, разумеется.

Чем бы закончилась эта потасовка, я не знал, но догадывался, что ничем хорошим для меня. Однако в дело вмешался случай. Из кабинета биологии вдруг вышел директор школы. Глянув на нас, сурово спросил:

— А вы что тут ошиваетесь? Звонок на урок уже был. А ну, живо по классам.

Спутники Костарева непонимающе глянули на него.

— Ну, чего стоите? Живо! — с нажимом произнес директор.

— Пошли, — выдохнул Костарев, понимая, что с директором шутки плохи. Потом глянул на меня, сказал: — В выходные продолжим наш разговор.

И ушел.

Я облегченно выдохнул и, провожаемый суровым взглядом директора, поспешил на урок.

После звонка я был сам не свой. Неприятности с Костаревым напрягали меня. Хотелось получать удовольствие от новой жизни и не знать забот, а не разгребать проблемы, которые накапливались, словно снежный ком. Впрочем, повторись тот момент с Костаревым, сделал бы я все так же. Навалял бы ему еще раз. Заслуживает.

Гад обещал проблемы в выходные, а они не за горами. Сегодня пятница. Завтра суббота. Хоть из дома не выходи. Но я не привык так. Не трус и никогда им не был. Хочет поговорить со мной — без проблем. Отхватить от его дружков не боюсь. Получу прекрасный опыт спарринга сразу с несколькими противниками. Парочку бойцов в нокаут я отправить успею. И пусть будет уверен Костарев, что среди этих двоих он точно окажется.

— Ну что, готов? — спросил меня Костя, догоняя на улице возле школы.

— К чему? — не понял я.

Парень сплюнул.

— Опять у тебя провалы в памяти? Совсем ничего не помнишь?

Меня это стало раздражать. Я отмахнулся от парня, пошел дальше. Но Костя быстро догнал меня, сказал:

— Ну ты чего? Дубинин же на этих входных собирался вывести группу в Каменку на два дня. Мы своей группой идем — я, Марина, Володька, Артем. Еще двое из старших идут, Генка и Клим. И вроде ты собирался. Ну еще до твоего падения. Заранее же все планировали.

— На этих выходных? — переспросил я, вспоминая слова, брошенные Костаревым.

— Ну да, — кивнул Костя. — Подальше от города, от людских глаз. Только мы, природа, лес и горы. Каменка — слабенькая гора, ее легко можно сделать. Даже для тренировки новичков. Но природа там — закачаешься! Из-за этого все и идем.

— Подальше от города? — повторил я, улыбнувшись. — А что, идея мне нравится! Пошли!

— Вот и отлично! Пошли тогда в секцию. Там подготовить инвентарь нужно. Ну и оформиться, как положено. Дубинин в этом плане строг.

Такой исход этого вопроса меня вполне устраивал. Это не бегство и не трусость. Но, как говорят великие мастера единоборств: единственное верное решение победить в поединке — это избежать его.

К тому же была еще одни причина, которая волновала меня сейчас не менее прочего. Марина. Она тоже должна была идти в поход. Я даже немного взволновался. Девушка она видная, красивая. Два дня в ее компании — это же просто рай! О таком только мечтать можно. Да, большая компания ожидается, но это не помеха для общения. К тому же остальные ребята, про кого сказал Костя, тоже все нормальные, юморные, с кем будет весело и интересно. С ними я уже успел познакомиться на своей первой тренировке.

За разговорами и обсуждениями предстоящего похода мы с Костей дошли до секции, где уже собрались все. Народ толпился возле рябины, самые высокие парни то и дело задевали вихрастыми головами птичью кормушку на проволочной петле, и та болталась, тревожно позвякивая.

— А почему не заходите? — спросил Костя, оглядывая всех.

Толпа загудела, каждый стал говорить что-то свое, наперебой, в разноголосье. Не сразу я услышал главное.

— Ну что вы разгалделись?! По одному, — попросил Костя. — Что случилось-то?

— Дубинин заболел, — ответил Генка из старшей группы.

— Как это заболел? — растерялся Костя.

— Да кто же его знает? — пожал тот плечами. — Говорит, температура сильная. Я звонил ему сейчас с проходной. Сказал, что сегодня тренировки отменяются.

— А завтра? — одними губами прошептал огорченный Костя.

— Поход тоже отменяется, — ответил парень.

И я понял, что призрачная надежда – не пересечься с костаревскими костоправами – растаяла так же, как и появилась.

Глава 7. Электричка

— Ну как же так-то?! — сокрушался Костя, ударяя себя кулаком по ладони. — Ведь все уже спланировали, и маршрут, и амуницию собрали.

И в самом деле было обидно. Не из-за того, что придется столкнуться с Костаревым и его дуболомами в выходные. Нет. Мне хотелось сходить в поход, хотелось на гору, хотелось ощутить высоту, вдохнуть воздух победы. А тут так все обламывается...

— А присутствие Дубинина обязательно? — спросил я.

Когда человек чего-то хочет, но что-то ему мешает, он не ищет оправдания бросить эту затею, он изыскивает пути выхода из ситуации. Вот и я искал.

— Дубинин должен с нами быть? — повторил я.

Вопрос оказался неожиданным, потому что все сразу затихли, задумались.

Первые мои мысли были категоричными — конечно же, должен, он же руководитель группы, как мы пойдем без него, мы ничего не знаем, пропадем. Я глянул на остальных и мне даже показалось на мгновение, что они думают точно так же.

— Ребята, я ни к чему не призываю, мне просто интересно, — начал оправдываться я, поняв, что запустил мыслительный процесс у всех.

Но было поздно.

— А ведь прав Андрюха, — кивнул Костя. — Дубинин как руководитель группы идет, на него маршрутный лист оформляется. Но ведь может быть кто-то другой за него. Замена. Например... Володя!

Костя глянул на курчавого парня из старшей группы. Тот подумал минуту, кивнул:

— А что, я не против.

— Ребята, а мы тут самодеятельностью сейчас с вами не занимаемся? — спросил Артем. — Дубинин вряд ли будет рад такой нашей инициативе. Да и опасно это.

— Насчет опасно — это ты зря, — с упреком сказал Володя. — Я уже водил группы, имеется опыт. А насчет Дубинина... Так давайте сходим к нему в гости и спросим! Объясним ситуацию, получим «добро» от него или нагоняй. Заодно и проведаем.

Идея всем понравилась, и все тут же засобирались к нему в гости.

Я отнекивался, думая, что ходить толпой к болеющему человеку – плохая идея, но Костя меня уговорил. Как оказалось, Дубинин жил совсем рядом с секцией, однако сначала мы сделали крюк и зашли в гастроном, чтобы купить чего-нибудь. Яблок или апельсинов не оказалось, поэтому скинулись на кефир (тот самый, который, я как проклятый, утром таскал).

— Он его очень любит, — пояснил Володя, сгребая огромной ладонью две бутылки.

Двери открыл сам Дубинин. Выглядел он неважно: глаза ограняют черные круги, лицо бледное, как у призрака.

— А вы чего тут делаете? — увидев нас, удивился он.

Речь начал держать Володя, торжественно сообщив, что ребята хотели проведать любимого преподавателя и пожелать ему скорейшего выздоровления.

Но Дубинин оказался проницателен и лишь с прищуром спросил:

— В поход без меня собрались?

Ребята начали что-то неопределенно мычать.

— Хорош оправдываться, все по глазам вашим вижу, салаги! Ладно, не обижаюсь на вас, тоже давно хотел на Каменку смотаться. Но вот так получилось — слег с хронической болячкой своей, — Дубинин погладил правый бок, грустно вздохнул.

Потом, глянув на нас, спросил:

— Кого старшим хотите сделать?

— Володьку! — тут же выпалил Костя.

Дубинин оценивающе гляну на Владимира, строго спросил:

— Справишься?

— Справлюсь, — в тон ему ответил тот.

— Хорошо. Тогда дуй сейчас в ДСО, пока не закрылся, оформляй путевку на всех, — Дубинин посчитал людей. — Оформлять знаешь как?

— Знаю, я же уже...

— Да помню я, что ты ходил, — отмахнулся Дубинин. — Вот тебе утвержденная схема маршрута...

Он отошел в сторону, долго гремел ключами. Потом вернулся со сложенной вчетверо бумажкой. Протянул ее парню.

— Уже согласованная? — удивился Володька, разворачивая маршрут.

— Конечно. Еще позавчера сходил, подписал у Останина. Говорю же, хотелось мне на Каменку сходить, заранее подсуетился. Да ладно, чего уж теперь! — Дубинин махнул рукой. — Значит так, в ДСО оформляй командировочные, понял? Ты же в институте учишься?

— Да.

— Все верно. Вот от института своего и оформляй. Там, в ДСО, найдешь Павлова Игоря Геннадьевича. Слышал о таком?

Володя кивнул.

— Он все знает, как делает, если надо подскажет. Тебе суточные выдаст и объяснит, как подать на возмещение транспортных расходов. Деньги небольшие, но все лучше, чем ничего. Все билеты сохраняйте — на электричку, на автобус. По ним отчитаешься и получишь полагающееся.

— Да нам...

— Вот не надо только героя строить. Деньги студенту не лишние. А они, — Дубинин кивнул на нас, — и вовсе школьники.

Парень сдался, молча кивнул — мол, все сделаю как надо.

— Потом, когда приедете, опять туда зайдешь, к Игорю Геннадьевичу, закроешь все документы как полагается. Обязательно зайди, а то мне потом по шапке прилетит!

— Конечно!

— Смотри, Володя. Это ответственность большая, не лихачить, не дурить, не...

— Александр Константинович, все будет в порядке, — заверил Володька. — Если вздумают чудить, я им живо покажу дисциплину!

Парень сжал свою широкую ладонь, показывая пудовый кулак, каким сваи заколачивать можно.

— Это правильно! — улыбнулся Дубинин.

А потом вновь стал серьезным, обратился сразу ко всем:

— Помните, чему я вас учил? Горы — это не место для игр. Они не прощают ошибок.

Все понимающе закивали.

— Придерживаться строго маршрута. При необходимости — отправишь телеграмму, если вдруг чего... Но чтобы без эксцессов!

— Александр Константинович, вы же знаете нас, — обратился Костя. — Когда-нибудь вас подводили?

— Не подводили, — улыбнулся тот.

— Ну, значит, и в этот раз все будет хорошо!

— Ладно, молодцы что зашли, — оттаял тот. — И за кефир спасибо. Подлечусь — еще сходим вместе. А пока без меня. Ну что тогда могу сказать напоследок? Мудрость!

Дубинин выпятил грудь вперед, сделал важный вид, сразу стал похож на древнеримского оратора.

— Есть старые альпинисты, есть бесстрашные альпинисты, но не существует старых бесстрашных альпинистов. Ладно, бывайте!

Все весело засмеялись. Хозяин квартиры махнул всем на прощанье и закрыл дверь.

— Дубинин красок, конечно, сгустил, — сказал Костя, когда мы спустились вниз, во двор. — Каменка — не такой крутой маршрут. Для учеников.

— Недооценивать вершину тоже не стоит, — ответил ему Генка.

— Знаю. Это я так, чтобы Андрюху поддержать. Смотрите, какой он бледный и напуганный.

— Ничего я не напуганный! — отмахнулся я, хотя Костя попал в самую десятку.

Я никогда до этого не ходил в горы и понимал, что предстоящий поход — это не шашлыки на природе, к каким обычно мы привыкли. Это целенаправленный труд. А слова Дубинина только сильней заставили волноваться. Ведь прав он. Все мы по факту — подростки. Что с нас взять? Натворить можем чего угодно, хотя все вроде и серьёзные ребята. Но вдали от города и контроля... Всякое может быть.

— Ладно, не дрейф, — тихо сказал Генка, хлопнув меня по плечу. — Не салага, опытный уже. Вон как на тренировках на стену карабкался! Справишься. Да и прав Костя, не самое сложное место выбрали. Там восхождения максимум на пару-тройку часов. Больше идти нужно будет к Каменке.

— А идти по красивейшим местам! — словно ненароком заметил Костя.

И все тут же одобрительно поддержали его, начав вспоминать, какие в тех местах есть красоты.

— А земляничное поле помнишь? Как в позапрошлом году зашли на него, а там ягоды — все красным-красно. Объелись. Нужно будет заглянуть.

— Рано еще для земляники.

— А озеро?

— Да. Озеро красивое. Я бы даже искупался.

— Да ты что?! Холод такой, месяц апрель, горное озеро не прогрелось. Оно и в июле-то морозит, а сейчас и подавно.

— А я холода не боюсь!

— А лес, ребята! Там же хвойный лес просто невероятный! Там воздух... ух, закачаешься! И портвейна никакого не надо, голова сама кругом идет!

— Так у нас по маршруту в том лесу пешком часа четыре топать.

— Ура! Поход!

— Ладно, хватит болтать, — успокоил всех Володя. — Мне еще в ДСО топать, маршрутку оформлять. А вы давайте домой, сегодня пораньше ложитесь отдыхать, завтра сбор в шесть часов у секции. Набирайтесь сил.

Мы попрощались и пошли по домам.

К рекомендациям Володи я прислушался и лег в кровать рано, но уснуть не смог — все размышлял о предстоящем походе. Трепетное чувство волнения одолевало меня, и я все думал, как буду карабкаться по скалам, цепляться и какие страховочные узлы вязать.

Потом, не выдержав, встал с кровати и принялся перебирать книги. Нашел нужную, по плетению узлов, и внимательно изучил ее. Материал запоминался легко — видимо, сказывалось то, что когда-то я его уже выучивал и в этой моей новой памяти он имеется. Поняв это, я немного успокоился. И сразу же почувствовал, что чертовски устал. Володя прав, нужно отдыхать, а не маяться ерундой.

Плюхнувшись на кровать, я мгновенно заснул.

***

Проснуться помог будильник. Не тот, к какому я привык: электронный, с приятной мелодией. А круглый, механический, с заводом, способный своим металлическим звоном разбудить всех чертей в аду.

Я встал, умылся. Вчера, по пути домой, Костя мне объяснил, что взять с собой из личных вещей, и рюкзак у меня уже был собран с вечера.

— Пошел? — холодно спросила мать, не выказывая особой радости по поводу моего похода.

— Пошел, — кивнул я.

— У тебя ведь еще голова не зажила и с больницы ты только. О чем вообще этот ваш Дубинин думает?

Я хотел сказать, что он с нами не идет и, вообще, не знает о моей травме, но вовремя прикусил язык. Ответил:

— Все будет нормально, не переживай. Вернусь в воскресенье вечером.

— Ладно, — вздохнула мать, понимая, что спорить бесполезно. — На вот, денег возьми.

Она протянула несколько свернутых в несколько раз рублей.

— Зачем? Не надо, — отмахнулся я.

— Как это — не надо? — в голосе прозвенело раздражение. — А ехать ты «зайцем» собрался? Или ты от самого дома пешим походом пойдешь?

Я вновь выругался про себя. Ответил:

— Спасибо. С первой зарплаты отдам.

Эти слова польстили матери, она улыбнулась, спросила:

— Как вообще первый день на работе? Не тяжело было?

Хотелось мне ей рубануть правду-матку, но не стал, скупо ответил:

— Нормально.

Мы попрощались, я закину рюкзак на плечо и двинул в секцию. Несмотря на ранний субботний час, на улице уже мёл асфальт дворник. Увидев меня, он улыбнулся, кивнул:

— Никак в поход собрался?

— Собрался.

— Дело хорошее, — дворник улыбнулся в усы, проводил меня взглядом и продолжил мести улицу.

Апрель радовал. Несмотря на раннее время, было не холодно, и днем ожидалось тепло; не жарко до изнурения и не холодно до зябкости. А это значит, что поход будет комфортным.

На душе было хорошо и спокойно. Давно я такого не ощущалось. В последние годы были все какие-то непонятные, наполненные тревогой, суетой. А теперь... Ничего этого нет. Только приятное созерцание утреннего чистого неба, умиротворённое и безмятежное.

К секции я пришел одним из первых, из группы был только Генка. Потом пришла Марина, и я начал невольно ею любоваться. Девушка была — глаз не оторвать. Она тоже поглядывала на меня, но я не мог понять, с каким чувством — заинтересованность или любопытство? Скорее всего, последнее. Повязку с головы я снял, и Марине наверняка было интересно, как я себя чувствую.

Я хотел подойти к ней и первым начать беседу, но пришли остальные участники похода и наш новый руководитель группы, поэтому беседа не случилась.

— Ну что, все готовы? — спросил Володя, здороваясь со всеми и пристально оглядывая каждый рюкзак. — Ничего не забыли? Гляжу, Клим даже гитару взял. Это правильно. Веселей будет. Только при подъеме в лагере оставим. С собой на высоту не потащим.

Парни предложили в шутку все же взять инструмент с собой на восхождение, зарегистрировав с помощью фотоаппарата «Зенит» столь необычное действо и отправив снимок в журнал «Вокруг света».

— А на самом верху песню споем! Про горы! — обрадовался Клим и зычным баритоном запел: — Если друг оказался вдруг, и не друг, и не враг — а так...

Я не смог сдержаться, подпел. И вдруг поймал взгляд Артема. Парень не думал, что я повернусь к нему, а едва увидел меня, сразу же отвел взгляд, смутившись. Я понял, что парень продолжает испытывать угрызения совести по поводу того эпизода с балконом. Надо бы поговорить с Артемом, сказать, что все нормально, все в прошлом. Ни к чему себя мучить и корить.

— А потом Дубинин нам песню споет, — кисло заметил Костя. — О том, что можно брать наверх, а что нельзя. И будет эта песня с пронзительным припевом, полным горечи и боли. И споем этот припев уже мы, когда штрафные круги будем в зале наматывать.

С общими шутками и прибаутками выдвинулись на электричку. Володя купил билеты на свои деньги, хотя мы и предлагали скинуться, но он наотрез отказался.

— Потом рассчитаемся, — ответил он, протягивая каждому его билет.

Мы разместились на улице станции и стали ждать электричку. И только теперь я узнал подробный маршрут нашего путешествия.

Сначала на электричке мы должны доехать до поселка Шмелёв Лог. Оттуда на сельском автобусе, который ходит раз в день, переправиться до села Луговое. С этого поселения и начинается наш пеший ход. Тридцать километров строго на север, по проселочной дороге. Потом на развилке уйти западней. Там, через пару-тройку километров и начинается тот самый сосновый лес, о котором так все восхищенно отзывались из группы. В лесу, как я понял, есть тропа. Она и выведет через пяток километров к горе Каменке.

— Сделаем подъем вечером, по холодку. Тогда же спустимся. Переночуем в лагере.

— А утром вновь поднимемся наверх? — мечтательно спросил Костя.

— Посмотрим, — ответил Володя. — Не будем загадывать. Ну все, пора. Вон наша электричка подходит.

Мы загрузились и двинули в путь. Вагон покачивало, а в воздухе витала незабываемая атмосфера предстоящего приключения.

Сначала беседовали охотно, обсуждая предстоящий путь, потом, немного устав от болтовни, начали смотреть в окна, за которым проплывал пейзаж.

Клим достал гитару и под одобрительные кивки затянул:

— О бедном студенте замолвите слово, ему очень тяжко в беде одному…

Текста я не знал, поэтому лишь подстукивал в такт ладонью по коленке. Потом Клим затянул другую песню, и эту все подхватили охотней. Даже я запел:

— Здесь вам не равнина – здесь климат иной, идут лавины одна за одной...

Клим играл просто, без изысков, в неуклюжей постановке аккордов чувствовался новичок. Но хватало и этого, песня, пробирающая до «мурашек», с лихвой скрывала эти мелочи, словно лавина, накрывающая снегом склон, закрывая его.

— А можно я? — спросил вдруг я, хотя и сам не ожидал от себя этого.

Никогда раньше я не пел в компании, стесняясь этого. Один дома — пожалуйста, а вот при людях не удавалось. А тут...

Все заинтересованно посмотрели на меня. Костя спросил:

— Андрюха, а ты что, на гитаре разве умеешь играть?

— Да так, немного брякаю, — улыбнулся я.

Марина тоже смотрела на меня с любопытством. Клим передал мне инструмент.

Уральские гитарные мастера знали свое дело. Многофункциональность инструмента угадывалась сразу, едва я только взял его в руки. На гитаре можно играть. Гитарой можно отбиваться от диких животных, если вдруг приключится такое в лесу. Из струн можно и вовсе спаять портативную рацию в полевых условиях.

Я взял аккорд, отметил про себя, как же тяжело зажимать лады. Это тебе не «фендер» и не «гибсон». Суровая «Аэлита». Но звук был вполне сносным, и я вскоре привык к ней. Играть я, конечно, умел получше парней — и опыт имелся, и видеоуроков изучил я гораздо больше, спасибо интернету, — потому смог удивить уменьшенными минорными септаккордами и терциями с добавленной ступенью.

Впрочем, играть я стал не что-то запредельное.

Если друг оказался вдруг

И не друг, и не враг, а – так;

Если сразу не разберешь, плох он или хорош.

Парня в горы тяни — рискни!

Не бросай одного его:

Пусть он в связке в одной с тобой —

Там поймешь, кто такой.

С вокальными данными у меня было так себе, но я старался, как мог. Впрочем, Владимира Семёновича я не пытался повторить — это непременно окончилось бы безвкусной пародией. Пел своим голосом, пытаясь прочувствовать текст.

Мельком увидел, что Марина смотрит на меня во все глаза с каким-то откровенным удивлением, узнав меня с новой, до сих пор неизвестной стороны. А вот Артем, напротив, сомкнул губы в одну тонкую, едва уловимую нить и даже отвернулся.

Остальные ребята одобрительно улыбались, кто-то подпевал. Я закончил петь и сорвал овации.

— Ну, Андрюха! Удивил! — воскликнул Клим, хлопнув меня по плечу. — Да ты настоящий мастер! Тебе бы на сцену. ВИА организовать — и на гастроли. Научишь таким аккордам?

— Научу.

— Давай еще одну?

— Да, точно. Давай еще!

— Ну-ка, подождите, — остановил всех Клим. — Сначала перекурить требуется. Уже две станции без перекура.

— Курить — здоровью вредить!

— Здоровья у меня хоть отбавляй, так что не переживай, — парень глянул на меня, шуточно пригрозил пальцем: — Без меня не играть!

Клим пошел в тамбур покурить, за что получил ряд колких замечаний от других ребят. С ним увязался Генка, желающий составить другу компанию и размяться. Артем тоже решил пройтись по вагону.

Я поднялся с ним. Шепнул:

— Давай поговорим?

— Андрей... — начал тот, состроив кислую мину.

— Хватит бегать от меня. Я же тебе не враг.

— Я не бегаю.

— А что ты делаешь?

Артем не нашелся что ответить.

— Если ты заморачиваешься насчет того случая с балконом — не надо.

— А что мне на нем заморачиваться? Ты сам полез туда! Никто тебя не заставлял! — внезапно злобно выпалил Артем.

Такая реакция меня удивила.

— Видимо, я неправильно тебя понял, — тихо ответил я.

Чувства стыда у Артема за то, что он бросил умирать посреди улицы друга у него не было.

— Видимо, да, — бросил Артем и ушел в сторону, демонстративно сев на другую сторону.

Я растерянно почесал затылок. Мысли мои были спутанными, и я тщетно пытался понять, что происходит. Вывела меня из раздумий Марина.

— Ребята! — встревоженно произнесла она, возвращаясь назад. — Там... в общем, не нравится, что там творится.

Девушка с трудом подбирала слова, не зная, как именно выразит увиденное.

— Что случилось? — спросил я.

— Там Клим и Генка... — Марина опять замолчала, моргая и переводя взгляд с меня на Вовку и обратно.

Я глянул в испуганные глаза девушки и понял — нас ожидают большие неприятности.

Глава 8. Разборка

— Марина, что случилось? — первым опомнился Володька.

И подскочил с места, едва не повалив на пол так тщательно сложенные нами в горку рюкзаки.

— Да там этот пришел, начал разговаривать с ними. А потом они в карты... Я зашла, а они уже...

— Кто начал разговаривать? С кем? — град вопросов посыпался на бедную девушку, отчего та совсем растерялась.

Я рванул в тамбур. За мной — Володька. Уточнения нам были не нужны, и без них понятно, что нарисовалась какая-то проблема.

Картина, представшая перед нами, была классической, какую я и ожидал увидеть — долгий опыт поездок в электричках и поездах, особенно в 90-х давал о себе знать.

Клим и Генка прижались в угол, почти у самых дверей, а по центру встал незнакомый мужчина. Сутулый, худой, с характерной пружинистой стойкой, он сразу навевал мысли об уголовной теме.

Подозрения подтвердились, когда незнакомец, чуть подсвистывая, произнес:

— Ну что, бахуры чубатые, сдали в стирку? Ни че, в следующий раз подфартит. Сейчас алтушки скинули мне, как уговор был — и расходимся на фарте. Или вы двинуть решили? Правильные пацаны так не делают. Они слово свое держат и за базар отвечают.

Последние фразы он уже практически шипел, словно змея.

— Что тут происходит? — спросил я.

Незнакомец обернулся. Обветренное рябое лицо, волчий взгляд, металлический передний зуб. Кто есть таков этот гражданин я уже не сомневался.

— Тебе чего, пацан? — спросил уголовник, пристально осматривая меня и сплевывая на пол сквозь щель передних зубов тонкий плевок — словно змея прыснула яд.

От его взгляда стало противно — будто облапал и в карманы залез.

— Что тут происходит? — повторил я свой вопрос, глянув на Генку и Клима.

На них не было лица, они походили на привидения.

— Ты чего лезешь не в свое дело, фраерок? Топай отсюда!

— Это мои друзья, — кивнул я на парней. — Так что дело это, в том числе и мое. Я так понимаю, к ним есть какие-то вопросы?

— Друзья? — ухмыльнулся уголовник. — Твои друзья, шмурак, мне шекели проиграли в стиры.

Володька недоуменно глянул на меня. Я же кивнул Генке:

— Как было?

— Да мы просто стояли, курили, никого не трогали, потом он подошел, говорит, давайте фокус карточный покажу. Ну мы согласились. Просто ведь фокус. Не игра даже! А потом он сказал, что мы ему денег должны, двадцать рублей! — задыхаясь от возмущения, произнес Генка.

— Не зная цену — не лезь, фраерок, на дело, — по-волчьи ухмыльнулся уголовник. — Все имеет цену. Фокус тоже денег стоит. Ты посмотрел, удовольствие получил — вот и плати. Или ты спрыгнуть решил? По козлиному сделать решил?

Нас было четверо, и мы бы могли легко одолеть этого зубра, если бы не одного «но». Уголовник держал в руках нож и ловко, как бы между делом, им поигрывал. Ввязываться в драку с вооруженным бойцом не хотелось — есть большая вероятность быть порезанными лезвием. А этот уголовник, едущий с зоны домой, кажется, еще не адаптировался к воле и не понял, как себя тут вести. Ему человека убить — как два пальца об асфальт.

Судя по наколкам, сидел он долго, за разбой. Но четко расшифровать его перстни мне не удалось — не хватило знаний.

Ситуация была плачевной. Отдавать придуманный долг было бы глупо — уголовник тут же бы переобулся и придумал еще какой-нибудь повод, чтобы развести нас на более крупную сумму. Но и просто так уйти мы не могли.

Кажется, намечалась драка, о чем понял и Вовка, засучив вдруг рукава и готовясь ввязаться в переделку за своих спутников. Нож его не испугал.

— Подожди, — тихо шепнул ему я.

— Чего подожди? — нахмурился тот. — Видишь, что происходит?

— Дипломатично надо договариваться, а не кулаками, — шепнул я ему.

— Как это — дипломатично? — выпучил глаза Вовка, кивнул на нож в руках уголовника. — Да он...

— Погоди.

Выпятив грудь, а голову напротив, опустив так, что взгляд стал жутким, исподлобья, я ледяным тоном обратился к уголовнику:

— Слушай сюда, кулер офисный. Эти, — я кивнул на ребят, — хипстеры неопытные, в менеджменте не шарят, в маркетинге не рубят, дэдлайны запарывают. Одним словом – стажеры.

— Чего-о? — протянул уголовник.

— Не перебивай. Ты на них смузи лить начал без мазы и мюсли крошить без бекапа, коуча из себя строишь, лайфхаками козыряешь. А на деле ты гештальт дырявый и капкейк засохший. Ожидаемо факап у тебя получился. Не дело это. Знаешь, в чем сила, брат? Сила в правде. А ты как та, кто «за деньги да, за деньги да». Сечешь?

Уголовник растерялся окончательно. Хлопая глазами, он переводил взгляд то на меня, то на Вовку, то на Генку с Климом.

— Я...

— Подожди. Пустой базар останови, у тебя сервер слабенький, антивирус бесплатный стоит, троян однозначно вылезет, к гадалке не ходи. Ответь мне лучше, ты кого вообще знаешь? Весь такой дерзкий, словно из барбершопа только что. Кого знаешь, псина? Кто поддержит тебя? Айдамира Мугу знаешь? Скриптонита? Влади знаешь? Хамиля? Змея? Чего растерялся? Чего молчишь? Библейскую истину знаешь? Вокруг шум, пусть так, ни кипешуй, всё ништяк. А ты не по истине живешь. Неправильно ты, уркаган, бутерброд ешь. Ты его колбасой кверху держишь, а его надо колбасой на язык класть. Тогда вкуснее получится. Усек? И на чужой кусок не разевай роток.

— Парень, ты сиделец, что ли? По малолетке? — только и смог вымолвить уголовник после долгой паузы. — Сразу видно, что лютый, точно малолетка.

— Ты наших не тронь, айфон ты с китайской прошивкой! — продолжил напирать я. — За все, что мы делаем, мы отвечаем вместе! Бригада...

— Я ни слова понял, что ты сказал...

Он хмурил лоб, кряхтел, но мозг упорно не мог расшифровывать ему те словечки, которые он услышал. По его глазам было видно, что сказанное до чертиков его напугало. Слишком много непонятного, а значит, теоретически, опасного.

— Так я растолковать могу! — с нажимом ответил я и сделал шаг вперед.

— Не надо! — тут же всполошился уголовник, отпрянув к дверям как ошпаренный. — Не надо растолковывать!

И обернулся к Климу и Генке.

— Все, парни, нет вопросов к вам. Все по чести, без обид. Разойдемся миром.

Потом повернулся ко мне, виновато улыбнулся.

— Друг, не серчай. Попутал я. Понял, что не на тех нарвался, на правильных пацанов я же не лезу, все по мазе, как положено. Сам только восьмерку строгача отсидел, пока еще не врубился что по чем, в новую жизнь не вошел. Домой вот еду.

— Ну езжай. Счастливого пути!

Уголовник, радостный тем, что так все благополучно для него закончилось, тут же испарился в другом вагоне.

Оставшиеся парни некоторое время молчали. Глазели на меня. Выражениями удивления на лицах они едва ли сейчас отличались от покинувшего нас сидельца.

Первым нарушил тягостную тишину Клим.

— Андрюха, ты что, и в самом деле сидевший?

— Издеваешься? — рассмеялся я. — Какой я сидевший?! Только если за школьной партой, от звонка до звонка!

Парни рассмеялись.

— А что ты ему сейчас тогда говорил? Я ни слова не понял, если честно.

— Я тоже, — кивнул Генка.

— Да я и сам не понял! На ходу выдумал.

Парни еще громче рассмеялись.

— Ну Андрюха! Ну голова!

Вопрос был исчерпан.

— Вот так покурили! — сказал Клим, пряча пачку «Явы» в карман.

— А я говорил вам, чтобы завязывали курить! — строго произнес Володька. — Курение убивает. Причем не всегда обычным способом, — парень кивнул на дверь, за которой скрылся уголовник с ножом.

Клим и Генка понимающе закивали.

— Ну все, хорош тут прохлаждаться. Пошли обратно в вагон, скоро уже наша станция будет.

У дверей нас уже ждали все остальные ребята, сгорая от любопытства.

— Помощь нужна? — выдохнул Костя, смотря на нас выпученными глазами.

— Чего спрашивать? — жестко ответил Володя. — Хотел бы помочь — пришел бы, а не тут стоял.

— Так я... тесно ведь там... и вообще... — растерянно заикал парень.

— Ладно, хватит вам ссориться, — сказал я, пытаясь погасить начинающийся уже конфликт. — Обиды нам ни к чему. Тем более вопрос уже решен.

— Да еще как решен! — улыбнулся Клим. И обратился ко всем: — Вы бы видели Андрюху! Он этого зека просто закатал в асфальт. И даже пальцем не тронул. Только одними словами! Просто как липку разделал.

Я поймал взгляд Марины, теплый, откровенный, и мне стало приятно.

А вот взгляд и выражение лица Артема не понравились. Парень надулся, стал хмурым. Интересно, а если бы он оказался на месте Клима, так же сейчас себя вел бы?

Электричка стала замедляться.

— Все, наша станция, — спохватился Володька, выглядывая в окно. — Скорей, разбирайте вещи! Тут стоянка всего пять минут!

Мы рванули к вещам, похватали рюкзаки и вывалились из вагона. Успели в последний момент — едва спрыгнул Костя, как электричка вновь двинула по своему маршруту, правда уже без нас.

Суета и суматоха быстро сошли на нет, этому поспособствовала обстановка. Мы вышли на маленькой станции, тихой, сонной, всеми давно забытой. Казалось, тут даже время двигалось иначе, чем в городе — размеренно, медленно, задумчиво.

Красота!

Узенькая бетонная платформа оканчивалась тремя широкими ступенями, которые вели к кирпичному домику, закрытому на огромный амбарный замок. Под самой крышей строения висела выгоревшая на солнце табличка, на которой было написано: «Шмелёв Лог».

Тут было прохладней, чем в городе и ощущалась потяга. Марина достала из рюкзака куртку, накинула на плечи. Я же был не прочь охладиться — после необычной беседы в тамбуре меня всего распирало от кипучего адреналина и было жарко.

— Приехали, — сказал Володя. — Теперь ждать автобуса.

— Скоро он? — спросил Генка.

Володя глянул на наручные часы.

— Через час должен подкатить.

— Тогда перекурим! — задорно воскликнул тот.

— Что?! Я тебе!.. — закричал Володька, чем еще больше рассмешил Генку. — Накормлю этими сигаретами!

Володька принялся гоняться за Генкой, а тот с веселым заливистым смехом от него убегать. Мы же сели на рюкзаки и принялись с улыбками наблюдать за их шуточными склоками.

Не сразу я понял, что меня заставляет в недоумении оглядываться по сторонам. И только когда где-то вдали дал протяжный гудок поезд, понял в чем именно дело. Тишина.

Тут была густая тишина и покой, каких не найдешь, кажется, теперь нигде в мире. Казалось бы, несколько часов от города, а какое место!

И воздух...

Я глубоко затянулся ароматами трав и луга. Аж в голову дало, как будто ковш домашнего ледяного кваса хапнул.

— Хорошо тут, — раздался вдруг женский голос, и я обернулся.

Марина подсела ко мне как бы невзначай.

— Действительно, хорошо, — кивнул я.

— Парни благодарны тебе, что ты вытащил их переделки. Погляди на Клима. Он Косте уже в третий раз историю эту пересказывает. И в каждой новой версии все больше деталей.

Я повернулся. Клим и в самом деле что-то говорил Косте, а тот слушал, не смея перебить. И лишь иногда переспрашивал: «Смузи? Это что такое?». Клим жал плечами, делал предположение: «Может быть, ругательство какое-то зоновское?».

— Я и не знала, что ты обладаешь такими талантами, — девушка улыбнулась. — Да еще к тому же такой храбрый!

Я хотел подхватить инициативу в свои руки, сказать, что таланты у меня есть не только в этом деле, но перебил Володька.

— Автобус! Всем — готовность номер один!

Ребята, надо отдать им должное, все сразу же прекратили паясничать и веселиться, взяли рюкзаки, сбились в организованную колонну.

— Что-то рано он, — заметил Костя, глядя, как к станции подкатывает старый пыльный «ЗиС» мышиного цвета.

— Думаю, нам стоит радоваться, что он вообще сюда подъехал сегодня, — хмуро заметил Артем.

Автобус остановился, двери со скрипом раскрылись.

— Карета подана, молодые люди! — таким же скрипучим голосом произнес водитель — усатый худой мужичок в тельняшке и папиросой в зубах. — Прошу!

Мы загрузились. Внутри сидели еще несколько человек, все местные жители — женщина с огромной котомкой, бабушка с костыльком, несколько мужичков с удочками, живо обсуждающие улов. На заднем сиденье сидели двое не местных — крепкие парни, по виду больше подходившие в компанию тому уголовнику из электрички. Один детина с квадратным лицом и такими же квадратными кулаками, второй помельче, с кривым шрамом через все лицо.

«Эти тоже откинулись и домой едут?» — невольно подумал я, украдкой поглядывая на незнакомцев.

Те сидели молча и если и были знакомы друг с другом, то вида не показывали, глядя в разные стороны. И лишь когда детина достал из кармана пачку «Примы», второй, со шрамом на лице, стрельнул у него сигаретку, и они вдвоем закурили на задних местах.

— Никого не забыли? — спросил водитель, выпуская клубы сизого дыма. — Тогда поехали. Следующая остановка — Луговое.

— Милок, а на перевале остановишь? — прокряхтела бабушка с костыльком.

— Остановлю, мать, не переживай. А тебе чего там? Давай уж сразу до Лугового.

— Мне до дому, так быстрей будет, напрямки.

— Ну, как скажешь. Крикни только, чтобы не забыл.

— Молодой еще, чтобы забывать!

— Хе, ну даешь, бабка!

Автобус надсадно закашлял и двинул по проселочной дороге. Нас трясло и кидало на каждой кочке, но дискомфорта от этого не было. Напротив, в душе было светло и спокойно. Я любовался на проплывающие пейзажи, иногда невольно обращая внимание на то, что Марина поглядывает на меня украдкой. Ее внимание было мне приятно.

Мы обогнули длинную сопку, вырулили на еще более плохую дорогу.

Справа виднелся густой лес. Был он огромен и величествен. По вершинам деревьев гулял свежий ветер. Лес шумел полнозвучно и звонко. Столетние сосны шептались между собой, обсуждая чужаков, проезжающих мимо. Казалось, здесь еще не ступала нога человека, и места здесь были дикими — ни пеньков от срезанных стволов, ни линий электропередач.

Стало понятно, что именно через этот лес нам и придется идти, но только с другой его части, со стороны села Луговое, потому что там, вдали, сквозь голубое марево горизонта, я впервые увидел пик горы Каменной.

Сердце мое забилось сильней.

— Это она? — шепнул я.

— Она, — кивнул Володька. И наклонившись ко мне ближе, совсем тихо сказал: — Правда, красивая?

Прозвучало это совсем не пошло, напротив, как-то по-доброму, мило.

Я кивнул.

Каменка была небольшой горой, но даже в своих, весьма скромных параметрах имела вид гордый, неприступный. У меня даже вспотели ладони — как мы на нее заберемся?

— Не дрейфь, — словно прочитав мои мысли, сказал Володя. — Она только издали кажется такой крутой. А ближе подпустит, поймешь, что не так все страшно. Там уже отработанный маршрут.

Автобус трясло и сквозило, было видно, как в салон залетает пыль изо всех щелей. Но никого вокруг это не волновало.

— Это, как его, браток, тут притормози! — пробасил вдруг детина с квадратным лицом, внезапно подскочив с места.

Человек со шрамом тоже встал.

— Давай, тормози.

— Да тут же поле, до деревни далеко еще, — ответил водитель.

— Останови, — с нажимом повторил детина.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами водитель и притормозил.

Тяжело топая ботинками, двое пассажиров вышли прямо посреди поля.

— Черные, — проворчала старушка, злобно зыркнув им вслед.

Мне стало интересно, я даже повернулся к старушке и тихо спросил:

— Что за черные?

— Нелюди, — отмахнулась старушка и сплюнула под ноги.

Потом отвернулась к окну и закрыла глаза, намереваясь продолжить дремать, несмотря на страшную тряску.

Я глянул на сошедших. Они стояли на дороге и никуда не двигались до тех пор, пока автобус не отъехал на добрых пару километров. Потом неспешно побрели через поле в сторону густого соснового леса.

Я искренне надеялся, что наши пути с ними на этом навсегда разойдутся.

До села Луговое доехали все измотанные — дорога вытрясла из нас всю пыль и души. Мы с трудом вывалились наружу.

— Вот ирод! — сплюнула старушка, открывая глаза и оглядываясь. — Я же тебе сказала на перевале остановить!

Водитель лишь пожал плечами.

— Мне за баранкой следить надо, а не за тем, кого где высадить. Нужно было, бабка, не спать.

— Ирод!

— Да ну тебя!

Мы не стали слушать их дальнейшую перепалку и двинули в путь.

Село Луговое представляло собой одну центральную улицу, пару десятков дворов, да старое кладбище. Мимо всего этого мы и прошли, словно прожили мини-жизнь.

Село каким-то чудом не попало под политику ликвидации неперспективных деревень: отсюда не переселили жителей в более крупные населенные пункты. Но косвенное воздействие все же сказалось. Строительство клубов и школ тут уже не осуществлялось, с капитальным ремонтом зданий и сооружений тоже ситуация была плачевная. Единственный в селе магазин представлял собой убогое зрелище.

Особо поживиться там было нечем. Генка предложил взять последнюю бутылку водки, которая стояла на прилавке, но под укоризненные взгляды остальных членов группы сразу же отказался от такой идеи.

Мы двинули по проселочной дороге.

Пейзажи тут были не такими разнообразными, поля да луга, кое-где виднелись стога сена. И только вдали, в мареве горизонта, над верхушками соснового леса виднелась пирамидальная вершина Каменки.

На нее я и смотрел все время пути, словно загипнотизированный, пока Володька вдруг резко не остановился, как вкопанный, и не произнес:

— Все, ребята!

Мы недоуменно посмотрели на него, а он продолжать держать интригу и молчать, как заправский актер поселкового театра, только сверкая глазами.

— Да что — все? — не выдержала Марина.

— Все, — повторил Володька. И добавил: — Дальше начинается самое интересное...

И загадочно улыбнулся.

«Вот ведь артист!» — подумал я, понимая, к чему он клонит.

Добро пожаловать в клуб любителей интриги. Здесь вас научат...

Глава 9. Зверь

Володька не соврал — дальше и в самом деле начиналось все самое интересное. А именно лес.

Он появлялся сразу, без переходов: вот ты на полянке, а вот стена деревьев, плотно стоящих друг к другу. И никаких кустов, редких побегов сосен, валежника.

— Володя, ты чего в театральный кружок не записался? Чего тебя в альпинисты потянуло? — с упреком произнес Генка. — И без тебя знаем, что дальше самое интересное начинается.

— Да что-то все скисли, пока шли, — начал оправдываться тот. — Хотел вас немного встряхнуть.

— Вы в самодеятельности не участвуете? — спросил Генка голосом из фильма.

— Участвую, — тут же подыграл ему Володька. И пародируя закадровый голос, продолжил: — Зачем я соврал, я ж не участвую? А зачем он спросил? Зубы заговаривает. Очень подозрительный тип.

Мы прыснули от смеха.

Обстановка и в самом деле разрядилась, усталость отступила и мы, веселые и гогочущие, вошли в лес.

И все сразу же как будто изменилось все вокруг. В лесу было прохладно, даже зябко, свет тоже едва пробивался сквозь раскидистые лапы ветвей. Где-то высоко над головой звучно долбил кору дятел. Звонко цвикали маленькие птички. Мы словно оказались в другом мире.

— Красота! — выдохнул Володька, оглядываясь.

Я с ним согласился, и в самом деле красота. Давно не был в лесу. Все откладывал, хотя и время было, и возможности. А вот что-то не шел, то ли ленился, то ли еще чего. Неизменно находил причину. Дурак. Нужно было идти. Ведь такая красота! А воздух!..

Я глубоко затянулся густым ароматом трав, земли, коры. Закрыл глаза и чуть не упал — до того вскружило голову.

— Осторожней, парень! — улыбнулся Костя. — Тут кислород повышен, в голову лучше любого пива дает.

По верхушкам деревьев прошелся ветерок и затих. Вместе с ним затихли и деревья, застыв в оцепенении. Стали слышны более тихие лесные звуки: мягкий стрекот насекомых, клекот пролетающих птиц, сухое кряканье соек.

Мы прошли через корни деревьев, выпяченные из земли, оказались на тропинке, ведущей вглубь леса.

— Ну что, готовы к марш-броску? — спросил Володька.

— Да какой это марш-бросок? — улыбнулся Генка. — Приятная прогулка. К озеру будем выходить?

— Посмотрим по времени — если останется, то выйдем.

Двинули в путь. Шли молча, любуясь лесом. Потом болтливый Генка начал рассказывать историю о том, как позапрошлым летом нашел здесь целую поляну грибов и фашистский шлем, с дыркой во лбу.

— Здесь в войну партизаны были, — со знанием дела сказал он.

Эта фраза прозвучала авторитетно, и все вновь притихли, оглядываясь по сторонам, словно там, в кустах и за деревьями, еще могли прятаться остатки партизанского отряда.

Тропинка вела нас все дальше, иногда приходилось замедляться, чтобы перелезть через вздыбленные корни или корягу, иногда шли живо, когда дорожка становилась прямой, как стрела.

Но путь оказался не без приключений.

— Постойте, — вдруг произнесла Марина и остановилась.

— Что такое? — спросил Володя. — Устала? Или ногу подвернула?

— Там... — девушка кивнула в сторону густых зарослей.

— Что — там? — не понял парень.

— Кто-то есть.

— Да кто там... — начал Володя и вдруг затих.

Захрустели ветки в густых зарослях. Птичка, сидевшая на сучке, тревожно вспорхнула вверх. Там, куда показывала Марина, и в самом деле кто-то был. И этот кто-то, большой и сильный, шел сквозь лес, не разбирая дороги.

Довольно быстро все пришли к одному заключению — медведь! И в группе сразу же поселилась паника. Никто не закричал и не побежал, но все заметно напряглись и занервничали.

— Постойте, ребята! — начал успокаивать ребят Володя. — Нет здесь медведей. Лось это, наверное. Без паники.

Паниковать и в самом деле лучше не надо, неважно, лось там в кустах, или не лось.

— Просто идем дальше, но шаг чуть ускорим.

Мы поспешно миновали опасный участок, вновь вышли на прямую тропу, оставляя далеко позади себя шевелящиеся кусты. Даже начали подшучивать над Мариной и кустами, предполагая, что там прятались ее ухажеры из восьмого «Г» класса, которые одно время не давали ей прохода.

— А может быть, это был Костарев, желающий поговорить с Андрюхой?! — воскликнул Артем, однако его шутка смеха не вызвала среди группы, все лишь недоуменно глянули на парня, и тот поспешно умолк.

Что-то отвечать Артему я и не подумал, мне стало противно, словно я вляпался рукой в болотную грязь и вновь трогать это не было никакого желания.

— Долго еще топать? — спросил кисло Артем.

— Километров... — начал Володя и вдруг остановился на полуслове.

Взгляд его прошел мимо нас, куда-то назад, откуда мы ушли.

— Сколько? Пять? — не унимался Артем.

— Не двигайтесь, — только и смог прошептать Володя.

Лицо его побледнело, а рот раскрылся то ли от удивления, то ли от страха.

Я первым сообразил, что произошло что-то незапланированное, и глянул в ту же сторону, куда смотрел и Володька. И так же оторопел.

Прямо на нас не спеша шел медведь.

Зверь был большой, старый, косматый. Свалявшаяся шерсть бурыми колтунами свисала с впалых боков. Грязные ноздри косолапого тихо подергивались. Он чувствовал чужаков, ступивших на его территорию. А еще, кажется, понимал, что восемь слабых человек, подростков, смогут отлично пополнить его небогатый рацион и утолить голод, образовавшийся с прошедшей зимы.

В нос ударил густой звериный запах, от которого все в животе стянуло тугим узлом.

Медленно, осторожно ступая мягкими лапами, хрустя ветками, зверь приближался к нам.

— Не двигаться! Не паниковать! Не бежать! — прошептал Володя.

Но это было трудно выполнить — хотелось и паниковать, и кричать, и бежать без оглядки прочь.

Медведь остановился в метрах двадцати от нас, понюхал воздух. Начал жадно дышать, двигая впалыми боками. Тоненькая ниточка густой слюны свесилась с пасти, начала подрагивать на ветру.

— Не двигаться! — вновь повторил Володя не своим голосом.

Шерсть на загривке зверя поднялась, и медведь, вытянув морду, протяжно заревел.

По моей спине пробежались «мурашки», а волосы на затылке зашевелились. Я глядел на старые, желтые, огромные клыки зверя и старался даже не дышать — мне почему-то казалось, что так я не привлеку к себе внимания.

Первым не выдержала Марина.

— Спасайся! — истошно крикнула она и рванула напролом в кусты.

Медведь живо отреагировал на это, рванул следом, заставляя остальных из группы с криками броситься врассыпную.

Грузный, на вид неповоротливый зверь, оказался на удивление быстрым бегуном. Краем глаза я видел, как он ловко перескочил через поваленное прошлогоднее дерево и рванул в сторону, куда убежала Марина.

Я тоже побежал, куда глаза глядят. Но быстро взял себя в руки и остановился. Первая дикая паника схлынула, заставляя разум вновь работать, а эмоции спрятать куда подальше.

Тяжело дыша, я огляделся. Никого вокруг. Все разбежались кто куда. Медведя тоже нигде видно. Может быть, он уже доедает кого-то из нашей группы?

Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли.

Нужно спасать Марину.

Схватив толстую ветку, приспособив ее под дубинку, я двинул в сторону кустов, куда скрылась девушка. Меня трясло от страха, но я понимал — в беде бросать кого-то из группы нельзя. К тому же нужно вновь собраться вместе — каждый по отдельности, еще и напуганный, в панике, может легко заблудиться в дремучем лесу.

— Марина! — позвал я, готовый в любую секунду огреть медведя, который, как мне казалось, караулит меня за деревом и только и ждет, что я отвлекусь, чтобы выскочить и сожрать меня.

Девушка не ответила.

Я стал забираться еще глубже, смотря себе под ноги — там виднелся нечеткий Маринин след. Медвежьи следы тоже виднелись. Но, к моей радости, они вскоре начали отклоняться в сторону, кажется, зверь решил не преследовать дальше человека. Возможно, он просто хотел отпугнуть незваных гостей со своей территории, а как только сделал это, то сразу отправился восвояси. По крайней мере, мне хотелось в это верить.

Успокаивая себя этим, я двинул живей. Прошел метров сто, но Марины так и не нашел. И даже ее след пропал.

Вся радость от прогулки по лесу куда-то улетучилась. Всего трясло, а на плечи вдруг навалилась тяжелая усталость, словно навалили мешков с камнями на горб. Нужно было возвращаться на тропу, чтобы не заплутать, но я не мог бросить девушку.

— Марина! Марина! — позвал я.

Лес откликнулся глухим эхом.

— Андрюха! — радостно воскликнул Генка, выскакивая откуда-то справа, из чащобы.

— Живой?

— Живой, — ответил я. — Ты Марину не видел?

— Не видел. Я вообще ничего не видел, когда за нами медведь погнался! Припустил так, что штанину разодрал.

Генка продемонстрировал огромную дыру на одежде.

— Ты видел зверя этого? Я думал, конец нам прямо тут, сожрет и не подавиться! Махина какая огромная! Такой одним ударом хребет переломит запросто.

— От тропы далеко? — спросил я, оглядываясь по сторонам.

Генка тоже принялся вертеть головой.

— Кажется, далековато. Тропа... там, вроде, — произнес он, но тон мне его не понравился.

— Уверен?

— Нет. Не уверен. Похоже, заплутали мы с тобой, Андрюха.

— Без паники, — ответил я, пытаясь вспомнить, что в таких случаях нужно делать.

Найти мох и посмотреть на него? Вид мха неплохо успокаивает.

— Там вроде тропа была, — неуверенно произнес Генка.

Я глянул в сторону, в которую он показывал. Присмотрелся. Вроде действительно похоже. Кивнул:

— Хорошо, пошли.

Мы двинули обратно, прошли десять метров, двадцать, пятьдесят... но тропа все не появлялась, а сама местность изменилась до неузнаваемости.

— Нет, точно заблудились, — озвучил мои нехорошие догадки Генка.

Я уже хотел отругать спутника за упаднические настроения, как вдруг до моего слуха донесся какой-то звук. Я прислушался. Похоже на журчание.

— Там — ручей! — показал я.

И двинул в нужном направлении.

Генка непонимающе глянул на меня, но спорить не стал, послушно пошел следом. Потом и сам, пройдя пару десятков метров, услышал веселое журчание ручейка. А там, где вода, как известно, там и жизнь. Наверняка можно найти какое-нибудь село поблизости. Там и узнаем, где мы, и помощи попросим в поисках друзей.

— Парни! — выкрикнул кто-то, и я аж вздрогнул, от неожиданности занеся дубинку для удара.

— Ёшкин кот! Ты чего орешь? — выругался Генка.

Я обернулся. К нам из чащи вышел Артем.

— Да как тут не орать? Медведь чуть нас не сожрал!

— Видел кого-нибудь еще? — спросил я, опуская дубинку.

— Нет.

— А куда все побежали, видел? — спросил Генка.

Артем вновь покачал головой.

— Кто куда рванул. Тут уж не до всех, самому бы спастись.

— Вот именно, — раздраженно ответил Генка. — Кто куда. А нужно было стоять, как Володька говорил.

— Ага, и ждать, когда медведь всех по очереди сожрет! Сам-то чего тогда побежал? Ну и стоял бы, глядишь, одним тобой бы и обошлось.

Такой аргумент Генке нечем было крыть, он лишь что-то проворчал в ответ и отвернулся.

— Ладно, давайте разбор полетов потом устроим, когда всех найдем? — сказал я. — А сейчас пошли к ручью.

Мы довольно скоро вышли в низину, где располагался родник. Напившись из него стылой воды, двинули по ручейку, который уходил по низине в сторону деревьев. Сквозь них что-то проглядывалось, но я не мог понять, что именно. По пути встретили еще несколько родников, которые подпитывали ручеек и тот превращался в мощный поток и настоящую реку.

Размытая глинистая почва берега перемежалась валунами и камнями, отчего речушка часто петляла, образуя излучины, карманы и небольшие заводи.

И везде по берегу грунт был взрыхлен чьими-то руками, а точнее, лопатой, которую мы вскоре и обнаружили, сломанную у самого полотна.

— Это хороший знак, — улыбнулся Артем. — Значит, кто-то тут есть, кто может нам помочь.

Только вот я не разделил радость со своим спутником. Напротив, мне стало тревожно. Что-то нехорошее закралось под сердцем, только я не мог понять, что именно меня так смутило, и лишь смотрел на сломанную лопату, как на убитого бойца.

Мы продолжили путь вдоль ручья, обогнули низину, вышли к зарослям, за которыми открывалась еще одна опушка. На ней разместился деревянный дом.

— Вот это повезло! — обрадовался Артем. — Есть поселенцы! Они точно помогут!

Одноэтажный бревенчатый сруб, стоящий в конце узкой, полузаросшей тропы, казался нежилым. Забор покосился, некоторые секции и вовсе отсутствовали, калитка сиротливо висела на проржавевшей петле. Серые брёвна стен рассохлись и растрескались. Одно-единственное окошко было выбито.

— Думаешь, здесь еще кто-то остался? — спросил Генка, с сомнением поглядывая на просевшую в двух местах крышу, сквозь которую проклевывались молодые побеги кустов.

— Давай проверим?

Мы вошли во двор.

— Эй, есть кто-нибудь? Нам помощь нужна! Есть кто живой?

Двор соответствовал дому и тоже зарос почти весь, с одного его края поднялась буйно крапива, с другого — прошлогодний двухметровый сухостой полыни. Ближе к дому травы было меньше, угадывалась когда-то тропинка, по которой ходили. Впрочем, если присмотреться, то сорная луговая тропа была примята от тяжелых сапог.

Я присел на корточки, изучил внимательней следы. Вот затоптанный борщевик, тут поникший дикий чеснок, здесь — мятый клевер. На небольшом участке голой земли виднелся четкий отпечаток кончика ботинка, подбитого гвоздями. Протектор старый, стертый.

След вел в сторону постройки.

— Здесь и вправду кто-то обитает, — произнес я, вновь поднимаясь на ноги.

Обнаруженный дом тоже не вызывал во мне радости, а только усиливал тревогу. Что не так? Что смутило? Я не знал.

Было видно, что дом держался из последних сил, ещё противился напору леса, упрямо вцепляясь в землю нижними венцами, но век его уже был недолог. Еще пара лет — и посыплется трухлявое дерево, заскрипят опорные балки. А может, и того раньше. Гроза, молния, искра, всепожирающий огонь — и нет жилья.

— Проклятый, старый дом, — буркнул я себе под нос.

— Не по себе мне как-то от всего этого, — произнес Генка, поежившись.

— Пошли! — проворчал Артем.

И первым вошел в дверь. Генка умоляюще глянул, но я лишь пожал плечами — нужна помощь. Парень неохотно пошел вперед, неуклюже споткнулся о высокий порог, выругался. Я двинул следом.

Внутри было темно и прохладно. Узкие, тесные сени не давали развернуться, и мы то и дело толкали друг друга локтями.

Пахло тут не так, как в покинутых домах — пылью, плесенью, голубиным пометом. Запах стоял вполне обжитой, но противный — вареного, явно не кастрированного мяса, махорочного духа и кислятина застарелого пота.

В углу виднелась одежда — грязные, все в глинистой земле, штаны и куртка, такая же чумазая.

— Геологи тут, что ли, живут? — почти шепотом спросил Генка.

Ему никто не ответил. Вроде бы вполне хорошая рабочая версия про геологов не хотела ложиться в увиденное. Было во всей этой неухоженности и грязи, тошнотворном запахе и мраке что-то, что никак не связывалось с учеными.

— Скорее, свиньи, — едко заметил Артем.

И вновь двинул первым.

— Эй, есть тут кто-нибудь?

— Наглость — второе счастье! — заметил Генка, кивнув на своего спутника.

Мы вошли в комнату. Запах тут был сильней и некоторое время пришлось к нему привыкать. Живот мой скрутило узлом, и я держался, чтобы не опорожнить желудок. Генка тоже морщился и фыркал носом. И только Артем чувствовал себя в полном порядке, по-хозяйски осматривая полки и округу, иногда что-то бормоча себе под нос.

Комната была обставлена по-спартански — посередине стоял грубо вырубленный стол и два стула. На столе покоилась чугунная сковородка с объедками темного мяса, рядом консервная банка из-под кильки, полная окурков. У дальней стены висела полка, так же наспех сделанная из неотесанных досок.

— Точно, геологи, — сказал Артем, показывая молоточек с заостренным концом. — Это специальный, геологический, для откалывания образцов породы. Я в передаче видел, в «Клубе путешественников».

Парень принялся махать им, показывая, как им пользоваться.

— Положи на место! — сказал я. — Это чужое, нельзя брать!

Артем состроил кислую мину, с явной неохотой вернул инструмент на полку.

— Никого тут нет, — констатировал я. — Пойдем на улицу.

— Верно, — согласился Генка. — Нехорошо это – без хозяина дома лезть к нему в жилище. Подождем на улице. Подожди, а это что такое?

Парень направился в другой угол.

— Ребята, смотрите, что нашел!

И с гордостью продемонстрировал нам огромную бутыль, литров на тридцать, заполненную бурой жидкостью. На горло бутыли была надета резиновая медицинская перчатка, отчего в полумраке комнаты казалось, что это настоящая человеческая кисть, вздувшаяся от какой-то злокачественной опухоли.

— Бражка!

— И что с того? — сказал я. — Собираешься пить это?

Генка, который, видимо, и в самом деле до сего момента собирался хлебнуть браги, вдруг сморщил нос.

— Да, ты прав. Лучше не рисковать. Вдруг там отрава? Пошли лучше на улицу?

Мы направились к выходу, и только Артем продолжал стоять у полок, повернувшись к нам спиной и что-то рассматривая.

— Ты идешь? — бросил я ему с порога.

— Иду, — не сразу ответил тот, воровато оглядываясь. — Иду-иду.

— Ну так пошли.

Артем засунул руки в карманы, сутулой походкой двинул на выход, попутно ворча:

— Могли бы и тут подождать. Подумаешь — хорошо, не хорошо. Дом открыт, значит, можно.

С этим бубнежом он и вышел из дома.

Оказаться на свежем воздухе было великолепно. Мне казалось, что вся моя одежда пропахла этим тошнотворным, липким запахом дома и даже ветер, приносящий горьковатый аромат полыни, не сможет его вытравить из куртки и штанов.

— Давайте отойдем от этого дома подальше? — предложил Генка. — Не нравится он мне.

— Давайте, — тут же поддержал его Артем. — А лучше пошли дальше по тропе. Чего толку тут сидеть?

Мы вопросительно глянули на парня.

— Неизвестно, когда придет хозяин, а может, он только завтра вернется. Что, мы будем его тут до завтра ждать? А у нас там, в лесу, я напомню, ребята наши от медведя бегают.

Аргумент Артема был резонным. Сколько мы будем ждать хозяина дома – неизвестно. А помочь ребятам и в самом деле нужно.

— А куда идти? — спросил я.

— Вон туда, — уверенно ответил Артем. — Там река. Скорее всего, она подходит к озеру, в котором мы в позапрошлом году купались. Генка, помнишь?

Тот неопределенно покачал головой.

— У нас уговор — если потерялся или заблудился, то либо жди на месте, либо иди к воде. Думаю, группа уже вся там. Пошли.

Я глянул на Генку.

— Так и есть, — подтвердил тот.

Но не успели мы пройти даже ста метров.

— Вы чё тут потеряли? — внезапно раздался прокуренный бас, и мы одновременно обернулись.

Перед нами стоял незнакомец, но я сразу его узнал.

Здоровый как танк, с квадратным небритым лицом, он злобно взирал на нас своими волчьими глазами, готовый загрызть нас в любую секунду. Этого детину я уже видел — в автобусе, когда мы группой ехали до Лугового. Со здоровяком был его спутник — человек со шрамом. Они оба сошли где-то в поле.

— Вы чё тут потеряли? — повторил он, хмуро поглядывая на нас, и я понял, что хорошего от этого громилы лучше не ждать.

Глава 10. Погоня

— Оглохли, что ли? — прикрикнул здоровяк, смерив нас таким взглядом, что нам стало не по себе. — Чего здесь делаете? Живо отвечайте. А не то...

Он недоговорил, но сжал свой пудовый кулак и хрустнул костяшками выразительней всяких слов, и мы сразу же поняли, что нам крепко не поздоровится. Причем может случиться так, что от ответа это не будет зависеть — правдивым тот окажется или нет.

— Мы в поход идем, — ответил Артем. — Немного заблудились. Но уже разобрались, так что не стоит беспокоиться.

— Откуда идете?

— С Лугового, — ответил Генка.

— Луговое далеко.

— Далеко, — кивнул Генка. — На нас просто медведь напал.

— Медведь? Коля косолапый, что ли? — усмехнулся здоровяк.

— Спросить имя у нас не было времени, — пробурчал Артем. — Припустили,

сколько сил хватило, а когда успокоились, поняли, что далеко от маршрута отклонились. Поэтому тут и оказались.

— Медведь этот неопасный, местный, — махнул рукой детина.

«Еще бы, — подумал я, глядя на стоявшего. — С такими габаритами медведь сам убегать будет, увидев такой шкаф. Кулаком можно сваю забивать».

— Так что могли не убегать. Где сами были, когда от него убежали? Что видели? — продолжил допрос с пристрастием незнакомец.

— Ничего не видели, — пожал плечами Артем. — Деревья кругом.

— Никого больше не видели?

— Кроме вас — никого.

— Не врите мне, сопляки! — с нажимом произнес здоровяк.

Голос его стал низким, почти рычащим, похожим на звериный, отчего нам всем стало еще более не по себе.

Я вдруг кристально четко осознал, что могу умереть. На самом деле, не понарошку. И второго шанса, и переселения в тело юноши уже может и не быть. Только смерть, последняя, окончательная, чернокрылая.

По спине пробежался морозец.

— Доброго дяденьки милиционера здесь нет, чтобы вас спасти. Будете врать мне — я вам прямо тут бошки откручу как цыплятам, порублю вас на куски и Коле косолапому отдам. Живых он не трогает, а вот от свежего мяса никогда не откажется. Правду мне говорите!

— Мы не врем, дяденька! — плаксивым голосом пролепетал Артем. — Правда, не врем! Никого не видели. Шли по лесу, вот только сейчас на поляну вышли и вас встретили. Мы ничего не видели — ни людей, ни домов. И про вас ничего никому не скажем. Правда-правда!

Здоровяк замолчал. На его квадратном лице отразилась глубокая морщина сомнения — кажется, он размышлял о том, что с нами делать. И вариант порубить нас на куски и скормить дикому зверю он тоже рассматривал.

Я все время, пока происходил странный диалог, изучал здоровяка. И каждая деталь, улавливаемая моим взглядом, не нравилась мне.

Серый комбинезон не имеет никаких опознавательных знаков, хотя раньше такие на нем были — на правом рукаве виднелся невыцветший участок ткани, с мелкими точками по краям — следами шва. Здесь когда-то была нашивка, которую зачем-то намеренно отодрали. На уровне живота виднелся след засохшей бурой крови — будто кто-то пытался оттолкнуть от себя здоровяка и запачкал того. Из нагрудного кармана торчали ржавые пассатижи без диэлектрической обмотки. Мне почему-то подумалось, что такими обычно орудуют маньяки в ужастиках, выдирая своим жертвам зубы.

Но даже не все это заставило меня покрыться липким, холодным потом. В правом кармане увидел я рукоять и часть лезвия огромного ножа. Лезвие было широким, сталь — толстой. Нож явно не для того, чтобы порезать хлеб на обед. Таким можно легко гвозди рубить. Конечно, не легендарная финка от кизлярских мастеров, но вполне себе хватит, чтобы позвонки перебить.

— Дяденька, не убивайте нас! — продолжал молить Артем.

— Убирайтесь отсюда! — рявкнул наконец здоровяк. — И чтобы я вас больше здесь никогда не видел! И рот на замок, что меня видели. А не то найдут вас и потроха выпущу!

Громила еще долго кричал нам вслед, что сделает с нами, если мы кому-то расскажем, но мы его уже не слышали. Мы бежали вперед, задыхаясь от усталости, но не смея притормозить. И только когда Генка растянулся на траве, остановились.

Мы долго и жадно глотали воздух, глядя в чистое голубое небо. Всех трясло. Потом, когда первый страх прошел, мы поднялись на ноги.

— Мы ничего не скажем, дяденька! — передразнивая тон Артема, произнес Генка. — Чего ты перед ним как ребенок начал?

— Как ребенок? — злобно прошипел Артем. — Да я тебе жизнь спас, балда ты дубовая! Ты что, не понял, кто это был?

— Кто?

— Бандит!

— Опять началось! Выдумывать начинаешь. Что тут бандиту делать? — возразил Генка. — Грибы, что ли, собирает, хех? Или ягоды?

— Может, и собирает, — предельно серьезным тоном ответил Артем. — Не ягоды, конечно, но грибы вполне возможно.

— Да о чем ты? — совсем растерялся Генка.

— Степана Кривого помнишь, с Речной?

— Которого прошлым летом зарезали в драке?

— Ну. Знал, что он наркоманом был?

— Знал.

— А откуда он наркотики брал, не догадываешься?

— Ну, покупал, наверное, где-то, — пожал плечами Генка.

— Сам делал! Он мне рассказывал как-то, подпил портвейна, у него язык и развязался, вот он и наболтал. Говорит, выбираются они с такими же дружками в лес, на особые поля, где нужная травка растет, раздеваются до трусов и бегают там.

Генка рассмеялся.

— Зачем?!

— Пыльцу собирают, дурак ты! — не больно шлепнул Артем друга по затылку. — Она к телу прилипает. Потом трут руками кожу. Получается такой темный как будто бы пластилин. Вот его с табаком мешают и курят. А еще мак как-то вываривают. Там много всяких хитростей есть.

— И к чему ты мне это сейчас все рассказал? — не понял Генка. — Думаешь, этот бугай тоже до трусов раздевается и бегает в траве, как слон? — Генка задумчиво почесал подбородок. — На него в принципе много налипнет, такая площадь тела огромная! Да пальцы вон какие крепкие, такими раз потрет — вместе с кожей все снимет!

— Может, и не бегает, — пожал плечами Артем. — А вот мухоморы вполне себе собирает. А может быть... — Артем сделал паузу, а тон голоса совсем понизил. — Может быть, и не сам все это делает. Может быть, он в рабстве людей держит. Кто его знает?

Эта версия повергла Генку в шок, он вытянулся в лице, уже совсем по-другому взглянул на своего собеседника.

— В рабстве?

— В рабстве, — кивнул Артем. — Так что не надо мне тут говорить про то, что я как ребенок перед ним. Я вам жизни спас, могли бы хоть и спасибо сказать.

Парень скрестил руки на груди, надулся.

— Вечно ты, Артем, выдумаешь какую-нибудь чушь, да так ловко все обернешь, что мы тебе еще и спасибо должны сказать! — ответил Генка.

— Артем прав, — кивнул я. — Может быть, и не наркотики он тут делает, но вот беглым зеком вполне может быть. Так что спаслись мы чудом.

Парни повернулись ко мне, а я коротко рассказал им о своих наблюдениях, и о ноже, который увидел в кармане.

— Я тоже его видел, — кивнул Артем, хотя я сразу же понял, что он привирает — стоял он чуть правей и вряд ли мог видеть карман.

— Вот ведь поход! — злобно процедил Генка. — Сначала заблудились, потом приключения в электричке, потом медведь, теперь еще этот бандит. Знал бы, что так будет, вообще бы не поехал.

— Ладно, хватит тебе ворчать, — сказал я. — Давайте лучше продолжим поиски наших товарищей.

— А чего их искать? — улыбнулся Артем. — Вон они, там!

Он кивнул в сторону кустов.

— Слышите их голоса?

Я прислушался и вскоре и в самом деле услышал едва различимые голоса. На негнущихся ногах мы двинули туда.

За кустами оказалась небольшая полна с речушкой, возле которой и расположились остальные наши ребята.

— Вон они где! — воскликнул Клим, увидев нас.

— Парни, — шепнул нам Артем. — Давайте им про бандита и про дом не рассказывать?

— Почему?

— Володька, если узнает, сразу же группу развернет домой.

— А я бы и пошел домой, — пробурчал Генка, хотя по глазам было понятно — он хочет продолжить поход и дойти до Каменки.

— Ну так и иди! — злобно проворчал Артем. — Расскажи — и иди. Сделай всем приятное. Они тебе все спасибо будут говорить весь обратный путь домой. А Дубинин еще долго смеяться будет над нашим снаряжением, которое мы даже не доставали. Вот такие вот горе-альпинисты. А еще Володьке он грамоту выпишет. И больше никогда в руководители группы не поставит. Давай, чего смотришь? Иди, расскажи!

— Чего ты разворчался? Ладно, молчать я буду. Пошли быстрей!

— Вот и хорошо.

Мы подошли к ребятам, тепло обнялись.

— А Марина где? — спросил Артем.

— Тут я, — тихо ответила та, выглядывая из-за Клима.

Вид у девушки был не самый лучший, лично поцарапано, одежда в грязи.

— Что случилось? — спросил я, подсаживаясь к девушке.

— С медведем в догонялки играла! — съязвила та.

— Цела? Не укусил?

— Не укусил, — ответила девушка.

Потом, едва не плача, произнесла:

— Я ногу сломала!

— Что-о?! — протянули одновременно Артем и Генка.

— Покажи, — сказал я.

Девушка скривилась, но кивнула:

— Правая.

Я осторожно снял со ступни девушки ботинок, оглядел лодыжку.

— Я бежала, ногу неудачно поставила, на какой-то скользкий камень наступила, и... боль была страшная! Мне уже не до медведя было. Я так орала, что он, наверное, сам испугался больше меня. Если бы не Володька, который услышал мой крик, так бы и осталась там. Сюда меня принес. Потом и остальные пришли.

— Я же сказал, что к воде нужно идти, — гордо ответил Артем.

Генка махнул ему, мол, не до тебя сейчас.

— Распухло все, — шмыгая носом, произнесла Марина.

— Распухло, — кивнул я. — Так больно? А так?

— А хруст слышала? — заинтересованно спросил Генка.

— Какой еще хруст? — не поняла девушка.

— Ну кость хрустела?

— Сейчас у тебя захрустит! — пригрозила Марина ему кулаком.

— А что? Я с медицинской целью интересуюсь.

— Не переживай, нет у тебя перелома, — произнес я, заканчивая осмотр.

— Как это? — округлила глаза девушка. — Нет перелома?

— Нет. А вот растяжение есть. Поэтому и припухлость. Но тебе повезло. Скажи спасибо, — я кивнул на обувку девушки – кеды с высокой окантовкой, — им. И хорошей крепкой шнуровке. Благодаря этому перелома и не случилось.

— Просто растяжение? — не могла поверить собственному счастью девушка, удивленно глядя на кеды.

Я тоже смотрел на нехитрую обувку, с удивлением отмечая, что они очень похожи на те, что нынче были в моде в моем времени. Да, имелись отличия — и в резине, и в ткани, причем в лучшую сторону для тех, на какие я сейчас смотрел, — но общая форма и модель были списаны почти один в один.

— Так, значит, мы можем идти дальше в поход? — осторожно, словно боясь спугнуть нас, спросил Клим.

— Нужно наложить на растяжение холодный компресс — это снимет опухоль, а там уже видно будет. Ну и тугая повязка понадобится. Но все, конечно, от Марины зависит и от ее самочувствия.

— Холод я обеспечу! — тут же засуетился Генка.

И полез в реку, доставая оттуда холодные камни.

Мы приложили их к ноге девушки.

— Марина, может, все-таки, обратно пойдем? — предложил Володька.

— Нет! — почти вскрикнула девушка. — Я не позволю из-за меня отменять поход. Андрей же сказал, что сейчас пройдет. Подождем немного — и двинем в путь. Я, правда, уже лучше себя чувствую. Уже почти совсем не болит.

Володька сомневался. На одной чаше весов был привлекательный поход и восхождение на высоту. А с другой — ответственность, про которую говорил Дубинин. Рисковать группой, ни в коем случае нельзя.

— Я в ответе за вас, вообще-то, — произнес он.

— Ну вот и отвечай, — отмахнулась Марина. — Сказано же тебе, что все в порядке. Я уже боли не чувствую, камни и в самом деле помогают. Принеси лучше новых. Вон, смотри!

Она продемонстрировала ему лодыжку. Опухоль и в самом деле начала сходить и все оживленно загалдели.

— Ладно, подождем, — махнул рукой Володька и полез опять в реку.

Лечение Марины затянулось, да и голод стал уже одолевать всех, поэтому решили разбить лагерь, хотя Артем и был против, уверяя, что лучше уйти из этих мест как можно дальше. Но никто его не поддержал.

Развели костер, в котелке согрели воды и сварили макароны. Закинули туда тушенки и лука. Запах пошел такой, что у всех свело желудки. Нарезали хлеба, серого, ржаного, ноздреватого. Генка достал сало.

Мы накинулись на еду и буквально в течение пяти минут опустошили емкость. Впрочем, досталось всем по-честному, и никто не остался голодным.

Разыграли в «камень-ножницы-бумага», кому мыть котелок. Выпало Генке, он честно выполнил задание. Заварили в эту же посудину чай. И идти уже стало никуда неохота.

После чая общим советом решили остаться здесь на ночевку — чтобы дать Марине подлечить растяжение лучше, а заодно набраться сил.

— Завтра выдвинемся с утра, — сказал Володька. — Оставшееся расстояние марш-броском преодолеем, потом полчаса отдыха, одно восхождение на Каменку и обратно. Это лучший вариант, который могу предложить. Все согласны?

Все закивали.

— Тогда решено. Сейчас ставим палатку.

Когда все приготовления к ночевке были закончены, вновь все уселись у костра — обсудить прошедший день и поговорить о дне предстоящем. Ну и просто посмеяться.

Начали травить старые байки, рассказывать какие с кем истории случились.

— Слышите? — спросила Марина после очередной истории от Володьки, повернувшись в сторону темного леса. — Воет, что ли, кто-то?

— Волки, — буднично бросил Клим.

— Нет, — покачал головой Генка. — Не волки.

И добавил загадочным, не своим голосом:

— А Черный альпинист.

— Кто? — едва слышно выдохнула Маринка.

— Черный альпинист. Была история, на Леднике. Ты что, не слышала? — начал Клим, подкидывая в костер дровину. — В позапрошлом году.

— Ну вот, опять сейчас начнет пугать! — начал ворчать Маринка, но ее никто не слушал, все уставились на Клима.

А тот был рад стараться, отыгрывая театрально.

— Пошли зимой на Ледник двое, свободные, сами по себе. Любители. Насмотрелись фильмов, решили романтики хапнуть. Дошли ближе к вечеру до подножия, остановились в домике у геолога старого. Бражки выпили, а как без этого? Геолог с востока, а там традиция — гостя обогрей и напои. Вот он и напоил до состояния не стояния, хех!

И вот первый горе-альпинист заявляет, что прямо сейчас пойдет. Вершину хочет первым покорить. Бражка в голову ударила, вот он и начал чудить. Дурак, одним словом, чего с него взять?

Геолог со вторым альпинистом начали его уговаривать, а тот ни в какую. Ушел. Да в самую метель. Что делать? Второй альпинист взял снарягу и за ним пошел вызволять приятеля. Догнал уже на середине пути.

Давай, говорит, назад. А тот ни в какую. Ну пришлось и первому за ним лезть, чтобы в случае чего подстраховать.

Лезут. И тут вдруг первый поскользнулся и вниз. Но успел за ногу дружка своего схватить. Висят над обрывом.

Тяжело. Да еще устали. Да еще пьяные, хоть и хмель весь вышел от страха.

Второй понял, что еще чуть-чуть и вдвоем погибнут. Вытащил ледоруб и руку товарищу своему — хрясь! — и отрубил. Тот — с обрыва.

Вернулся к геологу. Говорит, что сорвался товарищ его. А геолог видит, что ледоруб в крови и ботинки тоже — и все понял. Но молчит.

Альпинист отдышался, да вниз ушел под предлогом, что поисковикам сообщить надо. Геолог только дверь закрыл, сел к столу, чтобы еще бражки хапнуть, да спать ложиться, как вдруг слышит, как у домика ходит кто-то. А потом в дверь постучал — тук! Тук! Тук!

А потом дверь со скрипом сама по себе вдруг открывается, а на пороге сорвавшийся альпинист стоит! В крови весь, синий лицом. Мертвец!

Тянет кровавый обрубок и хрипло так говорит...

Клим глянул на всех, выждал театрально паузу, когда все едва дышали, ожидая, чем же закончится история.

А потом как заорет:

— ОТДАЙ МОЮ РУКУ!

Маринка взвизгнула, а Клим прыснул от смеха. Все тоже засмеялись, хотя и знали, чем закончится история.

— Дурак! — крикнула девушка, ударив рассказчика в плечо. — А если бы я рванула куда-нибудь от страха и опять ногу подвернула? Мало мне медведя, что ли?!

— Черный альпинист отдал бы тебе свою ногу! — могильным голосом ответил Клим, за что еще получил порцию подзатыльников.

— А если серьезно, то в горах много чего необычного бывает, — сказал Клим, когда все успокоились.

— Опять пугать будешь? — надула губки Маринка.

— А чего вас пугать? — улыбнулся тот. Но сразу же стал серьезным. — Говорят, что в горах ходит снежный человек. Точнее, снежная женщина.

— А ты что, ее сам видел? — спросил Гришка, улыбаясь.

— Нет, сам не видел. Но Дубинин, говорят, видел. Да он сам как-то рассказывал. Водки перепил, и язык развязался у него. Говорит, встали они как-то группой зимой возле северной части Торкуза. Палатки разбили. И вот слышат, снег хрустит так, будто идет кто-то. А ночь стоит — хоть глаз выколи. Кто может на леднике ходить в такую погоду? Другой группы точно нет. Может, заблудился кто?

Марина начала ворчать, что Клим опять хочет ее напугать, но все из группы зашикали ей, и она замолчала.

Клим продолжил свой рассказ:

— Вышли из палаток, начали светить фонарями. А метрах в тридцати от их лагеря, возле торосов ледяных, стоит кто-то. Высокий, сутулый. И словно бы в шубе, мех белый виден. И глаза только в ночи блестят красноватым светом. Как врассыпную не побежали? Дубинин говорит, страх такой сковал, что пошевелиться невозможно было. А сутулый этот словно бы что-то ищет в сугробах. Потом увидел альпинистов, глянул на них. Дубинин говорит, что чуть с ума не сошел, когда в лицо ему заглянул. Женское. Но не человеческое. Как маска. Страшно.

Артем потянулся к Генке взять кипятка, а тот, не ожидая такого, вздрогнул, подумав, что это тот самый йети. Все хохотнули, но нервно.

— Снежная дева эта издала такой низкий, протяжный звук. И широкими шагами прочь ушла. Всю ночь, говорит, не спали. В палатке одной собрались, и светильники жгли, ледорубы только в руках сжимая. Когда же светать стало, решились выйти. При свете дня уже не так страшно было. Подошли к тем торосам, а там следы такие огромные, будто кто вместо ботинок тазики на ноги надел.

— Брехня! — отмахнулся Володя.

— Не брехня, — покачал головой Клим. — Спроси сам у Дубинина.

— И спрошу, — покачал головой тот.

— И спроси.

— И спрошу.

— И...

— Тихо! — выдохнул я, прислушиваясь.

— Что случилось?

Я обернулся, присмотрелся.

Там, в кустах, метрах в трехстах от нас кто-то был. Точно не медведь, хотя лучше был бы он.

— Снежная дева? — одними губами спросила Марина.

Ей никто не ответил.

— Кажется, к нам гости, — ответил я, привставая с места.

Там, внизу, и в самом деле кто-то был.

— Гости без предупреждения не ходят, — задумчиво произнес Клим, тоже всматриваясь в полумрак. — А эти даже огней не зажгли и фонарика.

— Значит, они не хотят, чтобы мы о них знали, — улыбнулся Володька, сам еще не зная, насколько точно попал в цель.

А мы с Генкой и Артемом переглянулись — почему-то сразу поняли, кто именно к нам направляется.

Глава 11. Шрам

— Ребята... — начал Генка, но Артем его перебил.

— Я пойду, проверю. Сидите тихо.

— Я с тобой, — произнес я, чувствуя, что происходит что-то непредвиденное.

Зачем детина вернулся за нами, если решил отпустить? Передумал? И для этого прошел столько по следу, вместо того чтобы заниматься своими — какие они ни были, — делами? И самое главное — чего именно он от нас хочет?

Тот огромный мясницкий нож не давал мне покоя. Я догадывался, что особого диалога не получится, и внезапные гости пришли к нам не для того, чтобы угостить тортиком или медом.

А подозрения только усилились, когда Артем шепнул мне:

— Нужно уходить.

— Ты что-то знаешь, чего не знаем мы? — спросил я, пристально глянул я на парня.

Артем нервно хохотнул.

— Я знаю, что нас сейчас убьют. Поэтому и говорю, что нужно уходить. Но сначала давай убедимся точно, кто к нам пожаловал.

Мы сделали небольшой крюк, обошли тропинку, по которой двигались незваные гости и затаились в кустах. Двое шли, особо не прячась, чувствуя себя уверенно. Попутно разговаривали.

— Зачем в доме оставил рыжуху? — спросил первый, тот, со шрамом на лице.

Голос у него был сухой и напоминал змеиное шипение.

— Да я только на две минуты, — пробасил детина. — вышел в туалет, по надобности.

— Тебе же было сказано, чтобы не снимал никогда повязку с тела!

— Да что мне, даже в туалет с ней ходить, что ли?!

— Да, даже в туалет!

— А если развяжется, когда я на очко сяду? Ты потом из дерьма ее вылавливать будешь?

— Тебя нужно в дерьмо окунуть, чтобы знал в следующий раз, — человек со шрамом замолчал, потом, чуть успокоившись, спросил: — Уверен, что это те сопляки?

— Больше некому. Точно они.

— Тогда валим всех, а трупы в яму.

— В новую, что ли? Далеко тащить ведь.

— В старую, баран! В старую! И закопать.

— Зачем? Косолапый следы подчистит. Обглодает — одни чистые косточки оставит.

— Ладно, — согласился Шрам. — Только потом проверь, чтобы никаких вещей и улик. А лучше сожги все, вместе с костями. И рыжье мне верни, бес!

— Жарайды.

Путники прошли совсем близко, мимо нас. А мы с Артемом даже перестали дышать, притаившись в кустах. Мы поняли, что влипли в какую-то очень нехорошую историю и просто так ее, на азарте, как там, в электричке, разрулить не получится.

— Возвращаемся, — шепнул я Артему.

Тот лишь кивнул головой. Но даже не встал.

— Живей! — прошипел я. — Надо ребят предупредить!

Мы бросились обратно в лагерь и сбиваясь, объяснили всем, что нужно как можно скорей уходить. Ребята оказались понятливыми и уже были собраны к нашему подходу. А когда услышали про то, что нас хотят убить, без лишних слов рванули прочь из этих мест.

Не паниковали, хотя боялись все. Шли живо, приняв сильно западней, чтобы обойти незаметно тропу и выйти на перевал, откуда будет сложней нас найти.

— Там скалистая местность, — пояснил Володька. — Следов не оставим. Пройдем через Клуховский перевал, выйдем к селу Соловки. Оттуда на автобус — и в город. А дальше — прямиком в милицию.

— Не нужно в милицию! — вдруг подбежал к нам Артем.

— Это еще почему?

— Затаскают!

Мы непонимающе глянули на парня, но тот больше ничего не смог внятно объяснить и отмахнувшись, вновь встал в колонну, которой мы двигались.

За спиной, метрах в ста от нас, вдруг раздались голоса наших преследователей.

— Где они? Видишь их?

— Нет. Спрятались, наверное.

— Стреляй по ногам, если увидишь. Сначала рыжуху заберем. А уж потом замочим.

— Нету их!

— Значит, ушли. Костер еще не остыл. Недалеко они утопали. Давай, двигай!

Кусты позади нас зашевелились — волки взяли след.

Этот разговор еще больше прибавил нам мотивации идти быстрей, и в какой-то момент мы побежали, выдав тем самым себя.

— Там они! — прошипел Шрам.

И вдруг грохнул выстрел.

— Стоять, сопляки!

Мы припустили еще быстрей, рванули сквозь кусты и чащобу, уже не обращая внимания на ветки, хлещущие по лицу и больно жалящую крапиву. Все было сейчас неважно, кроме одного — спастись.

Сердце мое молотило ребра, хотя я и заставлял себя не поддаваться панике. Однако еще один выстрел в воздух все попытки сделал тщетными. Скорее!

Прожил я долгую жизнь и всякое бывало. Но вот чтобы так, когда по тебе стреляют из ружья — это впервые. Вот уж действительно — незабываемые впечатления от похода останутся на долгую память. Если выживу, конечно.

Мы пробежали лес, выскочили в какую-то крутую ложбину, где едва не переломали ноги. Помогла смягчить падение прошлогодняя листва, которой тут оказалось очень много.

В ложбине можно было перевести немного дыхание, потому что преследователи отстали, чему способствовала ночная тьма.

— Это что еще за хмыри? — выдохнул Костя. — И почему они по нам стреляют?

— А тебе не все равно, от чьих рук ты погибнешь — от пьяных охотников, перепутавших нас с дичью, или от бандитов, желающих нас ограбить? — резонно заметил Генка.

— Хватит спорить. Нужно разделиться, — тяжело дыша, произнес Володя. — Все знаете, где Клуховский перевал? На две группы бьемся. Обойдем с двух сторон. Нужно запутать их. Встречаемся на месте, где в прошлом году лагерь разбивали. Там ждем друг друга. Если через час одна из групп не вернется — идем на помощь. Генка, Андрей, Марина — за мной. Остальные — с Костей. Всё понятно?

Все кивнули.

— Тогда пошли.

Мы разделились. Одна группа поднялась и ушла круто вправо. Мы же двинули по ложбине, вышли на пологий подъем и оттуда взяли влево. Размытые паводковыми водами овраги сменились вновь лесом, в который мы зашли с приятным ощущением, что здесь прятаться будет лучше.

— Вторая группа должна с той стороны зайти, — пояснил Володька. Клуховский перевал где-то в паре километров отсюда. Если будем быстро идти, то за двадцать минут дотопаем.

План был разумным, только чертовски опасным. Но еще опасней идти одной кучей — так и выследить нас удобней, и попасть из ружья легче...

Я оглянулся. Конечно же, никого не увидел из-за темени. Но это только усилило тревожность. Показалось, что во тьме все же кто-то есть, следящий за нами. И очень опасный.

Мы миновали несколько сотен метров, остановились перевести дыхание. Повалились на землю, жадно ловя ртом воздух.

— Это еще что такое? — спросил Володька, приглядываясь в ночной тьме к своим ногам.

— Камень какой-то, — отмахнулся Генка. — Пошли, нельзя долго задерживаться. И так уже пять минут тут сидим. Уходить нужно.

— Погоди, — отмахнулся от него парень. — Какой-то кругляш. Это же...

Володька приглядывался в темноте, осторожно носком кеда катая предмет.

— Это же... Едрит твою налево! Это же череп!

— Чего? — не понял Генка.

— Володя, хватит! — с укором произнесла Марина. — И без твоих шуточек паршиво.

— Я не шучу! — ответил тот, взглянув на нас так, что мы сразу поняли — он говорит чистую правду.

— Как – череп? — растерянно промолвил Генка.

И подсел ближе к Володьке, принялся разглядывать круглый черный предмет, издали и в самом деле похожих на гладкий морской камень, размером с футбольный мяч.

Едва присмотрелся — как тут же отскочил как ошпаренный.

— Ребята! — прошептал Генка, окинув нас выпученными глазами. — Это и в самом деле череп! Настоящий! — и зловеще добавил: — Человеческий...

Лицо у парня побледнело, как маска призрака.

Я подошел к Володьке и тоже присмотрелся. Холодок пробежался по моей спине. Действительно. Череп.

Черные глазницы слепо уставились на меня, жуткий оскал словно бы злорадно насмехался — влипли вы, парни, по самые помидоры.

Повисла гнетущая пауза. Мы молча взирали на жуткую находку и не находили что сказать.

— Это их рук дело, — произнесла Марина, отойдя от первого шока. — Это они убили его.

— Нет, — покачал я головой. — Череп старый. Он умер — или его убили, — давно. Может быть, лет двадцать назад.

— Откуда такая уверенность? — спросил Володька.

— Биологические ткани полностью отсутствуют, видны воздействия почвы на костях, ну и характерный цвет. Те, кто за нами сейчас гонится, не могли этого сделать. Он давно уже здесь мертвый лежит.

— А кто сказал, что его вообще убили? — резонно спросила Марина. — Может быть, это обычный грибник? Заблудился и умер. Бывает и такое.

— Его убили, — ответил я, палочкой повернув череп и указав на небольшую дырочку в виске. — Выстрелом из пистолета. Видимо, в упор.

— Твою мать! — выдохнул Володька, схватившись за голову. — Вот так влипли! Убитого нашли!

— Да мы просто на могилу набрели, — попыталась объяснить появление черепа тут Марина. — Что тут такого? Убитых ведь тоже хоронят, как и умерших своей смертью. По осени размыло почву, вот череп и показался на поверхности.

— А что, вполне может быть, — кивнул Генка, удовлетворенный такой версией.

— Нет, — вновь разочаровал я их. — Это не дождем его вымыло.

Я поднялся на ноги. Отошел чуть в сторону. Ткнул пальцем:

— Здесь.

— Что — здесь? — не понял Володька

Все последовали за мной, столпились у места, куда я указал.

— Яма какая-то, — пожал плечами Генка.

— Свежая, недавно вырыли, — добавил Володька, изучая ров.

— Кажется, еще что-то там есть, — пригляделся Генка. — Точно! Кости!

— Подождите, — вдруг прошептала Маринка. — Я, кажется, начинаю понимать, в чем дело. Это они и вырыли эту черепушку!

— Верно, — кивнул я.

— Только вот зачем? — не унималась девушка, поймав кураж сыщика.

— Думаю, вот за этим.

Я осторожно спрыгнул в небольшую ямку, достал оттуда стальную каску.

— Гена говорил, что тут в войну партизаны были?

— Верно, — кивнул парень. — И бои плотные тоже шли, немцы этих партизан долго вылавливали, и сами полегли толпами здесь. В общем, жарко было.

— Вот эти двое, — я кивнул в сторону, откуда мы бежали, — эти тела и выкапывают. Солдат этих, кто в войну тут остался.

— Но зачем?! — спросила Марина.

Только она одна еще не понимала до конца смысл всего этого. Остальные уже, кажется, догадалась, к чему я клоню.

— Это — черные копатели, — терпеливо пояснил я, вспомнив вдруг бабушку с тросточкой в автобусе.

«Черные», — презрительно произнесла она тогда им вслед. И только теперь я понял, что она имела в виду, хотя все было на поверхности.

— Они раскапывают места боев. Ищут все — от личных вещей, до трофейного оружия. Но наибольший интерес представляют награды.

— А еще — коронки, — добавил Генка и все одновременно повернулись в его сторону.

— Золотые зубы, — пояснил он, и я вдруг понял, как он пришел к такой мысли.

Ржавые плоскогубцы детины. Ими как раз легко выдирать зубы у трупов.

Меня аж передернуло от страха и отвращения.

— Зубы и украшения, — продолжил Генка развивать свою мысль. — У обычных солдат их, конечно, очень мало, но все же редко попадаются. У немцев почаще.

Я глянул на череп и вдруг увидел, что пара зубов у него отсутствует. Сейчас сложно было сказать, когда он их лишился — еще при жизни, или уже после смерти, благодаря черным копателям. Но Генкина версия стала выглядеть еще более правдоподобной.

— У фрицев в этих местах длинный прорыв был, они по селам ходили, убивали и грабили. Подкрепления наши войска долго не могли дать — подрыв рельс был, вот и задержались. А фашисты вовсю тут мародерствовали и издевались. А потом, как до этого леса дошли, так им тут горячий прием и устроили наши партизаны. Почти у каждого фашиста, скорее всего, имелось какое-то добро, которое они с собой прихватили из сел. Там наверняка и червонцы золотые, и нательные украшения, и иконы старые, может быть, еще что-то, что нашли у мирных жителей. Вот с этими украшениями сейчас и лежат мертвецы — с собой на тот свет все равно ничего не унесешь.

— А эти, — Марина кивнула, — покойников грабят?

Генка кивнул.

— Грабят.

— Во дела! — выдохнула девушка.

— Только за нами зачем они пошли в погоню? — резонно спросил Володька. — Мы ведь ничего им не сделали. Да и не видели их.

— По их местам прошли, — ответил Артем, опередив и меня, и Генку. — Свидетелей оставлять не хотят.

После этой фразы все надолго замолчали.

— На самом деле мы их уже видели, — ответил я, за что тут же получил обжигающий, полный осуждения взгляд Артема.

— Видели?

— Да, одного из них. Мы набрели на его дом, но там никого не было. Двинули прочь, но по пути встретили здоровяка. Только чудом он нас отпустил. Видимо, теперь передумал оставлять в живых свидетелей.

Володька выругался.

— Что же раньше не сказали?

Я глянул на Артема, думая, что тот объяснит. Но тот потупил взор и отстранился, словно совсем был ни при чём.

— Не хотели, чтобы поход закончился, — ответил вместо него Генка. И добавил: — Извини, наша вина.

— Верно, — злобно выпалил Володька. — Ваша вина! Теперь вот убегаем от двух психов, которые нас пристрелить хотят!

Возразить этому было невозможно и потому Генка промолчал, хмуро зыркнув на Артема. Но тот продолжал делать каменное лицо и даже отвернулся.

— Надо было сразу сказать!

— Говорю же — виноваты, — хмуро ответил Генка.

— Потом будем выяснять, кто прав, а кто нет, — сказал я. — Сейчас давайте двигаться к Клуховскому перевалу. Времени мало.

Володька согласно кивнул.

Наш небольшой отряд вновь выдвинулся в путь. Володя шел впереди, за ним — Марина, я, Генка. Замыкал процессию Артем.

— Чего ты молчал, как воды в рот набравши? — злобно шепнул Генка, повернувшись к Артему.

— А чего мне нужно было говорить? — спросил тот.

— Это твоя была идея – не говорить про того детину!

— А ты ее поддержал, хотя мог возразить. Так что не надо на меня все перекладывать!

— Ах ты вошь армейская! — Генка стиснул кулаки, двинул на парня.

Я вовремя успел перехватить его. Тряхнул как следует, в самое ухо шепнул:

— Прекрати! Потом поговорим.

Генка нехотя отстал, а Артем зыркнул исподлобья на меня. И вдруг, задыхаясь от злобы, прошептал:

— А ты... пошел к черту! Слышишь? Пошел к черту, мудак!

Я даже опешил от такого. А вот Генка вспылил в ответ, схватил парня и в кромешной тишине несколько раз огрел кулаком. Было слышно, как клацнула челюсть Артема.

— Хватит! — подскочил я к парням. — Нельзя! Не сейчас!

Артем злобно оттолкнул меня. Я неуклюже полетел назад, обо что-то запнулся и упал. А потом покатился куда-то вниз, и даже закричать не успел. Кажется, мы шли совсем рядом с обрывом и оврагом, который не заметили. И в который сейчас меня столкнул Артем.

Я кубарем скатился вниз. Мне повезло, склон был глинистый, без камней и потому я не ушибся.

Едва приземлился, как тут же встал, чтобы окликнуть ребят.

Но не успел.

Ствол ружья уперся мне прямо в спину.

— Спокойно, паренек, — произнес шепелявый голос.

— Не дергайся, — пробасил другой. — Погодь, не спеши. Есть разговор.

Я успел лишь раскрыть рот, как внезапный тяжелый удар в затылок заставил меня обмякнуть и упасть без сознания на землю.

Когда я открыл глаза, вокруг по-прежнему была ночь. Кажется, мы сидели.

Детина достал сигарету, чиркнул спичками, на мгновение освещая округу. Незнакомое место.

— Ну что, паренек? Страшно? — ухмыльнулся Шрам, доставая из кармана нож. — Это хорошо, что страшно. Страх — он мозги прочищает лучше всякой водки. Впрочем, иногда и туманит как та же водка.

Шрам приставил нож к моему горлу. Я почувствовал холодную сталь, впившуюся в кожу. Казалось, нажми еще сильней — и потечет кровь.

— Значит так, паренек. Я повторять два раза не буду. Не люблю этого. Раз спрошу — и все. Ответишь правильно — отпущу тебя. А вздумаешь обмануть меня — сразу на тот свет и отправишься. Я тебе горло просто — чик! — и перережу. Боишься смерти? Вот у тебя есть шанс сейчас избежать ее. Слушай, что я спрошу. Внимательно слушай. И подумай очень хорошо, прежде чем ответить. От ответа зависит твоя жизнь.

Шрам посмотрел на меня жутким, неживым взглядом, словно заменил свои глаза на стекляшки кукол. Спросил:

— Где наше золото?

— Что? — растерялся я. — Какое золото? Мы ничего не брали!

Шрам тяжело вздохнул. Лицо его посерело, стало жутким, звериным.

— Я же сказал тебе, паренек. Подумай сначала, а потом отвечай. Зачем так глупо жизнь разменивать?

— Мне нечего ответить на ваш вопрос, — стараясь придать своему голосу как можно больше спокойствия, ответил я. — Золота мы вашего не брали. Вообще его не видели.

— Не видели? — ухмыльнулся Шрам. — А мне кажется, что ты врешь.

Он вдруг принялся что-то искать у себя в куртке, хлопая по ней ладонью.

— Узнаешь это?

Спросил он, доставая из внутреннего кармана куртки что-то продолговатое. Я пригляделся... и взгляд мой выдал меня.

— Ага, узнал! — улыбнулся Шрам. — Это геологический молоточек. Им геологи породу разбивают. Смотри, какой острый оконечник. Любой камешек разобьет. А представь, что будет, если им по голове дать?

Здоровяк, стоящий рядом, загоготал.

— Всмятку головешка! — пробасил он.

— Верно, — кивнул Шрам. — Всмятку. Только мозги потекут. И я вот думаю, что просто горло перерезать тебе — это слишком просто. И боль не такая, и смерть быстрая. Нет. Я тебе голову лучше разобью. Да ударю не со всей силы, а легонько, только чтобы черепушка треснула. Я умею.

— Умеет-умеет, — подтвердил громила, словно ему когда-то прилетало.

Шрам убрал нож. Обратился к своему спутнику:

— Подержишь ему голову?

— Конечно! Только мне по пальцам не попади.

Я попытался вырваться, но огромная лапища здоровяка ухватила меня за макушку, вторая — обхватила лоб. Можно было обойтись и без молотка — казалось, амбал может просто одними руками раздавить мне голову, как сырое яйцо.

— Итак, — произнес Шрам. — Я сказал, что повторять второй раз свой вопрос не буду. Поэтому скажу просто: хочешь жить — говори.

Я вновь дернулся, но бугай сжал руки еще крепче, заставляя меня застонать от боли — словно голову сжали в тиски.

— У тебя остается совсем мало времени. Буквально три секунды. И я начинаю отсчет.

Шрам занес молоток над головой и принялся считать:

— Раз!.. Два!... ТРИ!..

Глава 12. Побег

— Ай!

Острие молотка замерло у самой моей головы. Я не сразу понял, что произошло, и некоторое время глупо смотрел на стальной оголовок, думая, что уже покинул тело и гляжу на все со стороны.

Но я все еще был жив. А молоток не испробовал вкуса человеческой крови.

Шрам обернулся к своему спутнику, раздраженно спросил:

— Чего ты гавкаешь?!

— Камнем мне по голове попало, — злобно ответил тот, потирая затылок.

И вдруг насторожился, поняв, что просто так камни по небу не летают.

— Быстро проверь! — рявкнул Шрам.

И повернулся ко мне.

— Это твои дружки? Что ж, тем хуже для них! Все равно вас всех мочить надо.

Первая оторопь прошла, к тому же голову мою уже ничьи руки не удерживали. Я сжал кулаки, весь собрался в одну точку, словно пружина. И ударил.

Попал идеально, точно. С сухим щелчком кулак угодил противнику в нижнюю челюсть. Шрам дернул головой, на мгновение отключился. Но хватило и этого, чтобы выбить у него из рук молоток.

Противник неуклюже завалился на одного колено, но оказался стойким, быстро придя в себя.

— Щенок! — злобно процедил Шрам, тряхнув головой и сплевывая кровавый сгусток. — Задавлю!

И бросился на меня.

Рывок был стремительным, змеиным и я не успел отбить его. Мы повалились на землю, завязалась борьба.

Шрам оказался на удивление сильным, его жилистые руки, больше похожие на оглобли, перетянутые ремнями, лупили меня нещадно, не давая даже закрыться. Мне оставалось только вертеть головой, чтобы защитить лицо.

— Щенок! Задавлю!

Несколько ударов пришли точно в цель — обожгло губу, во рту появился привкус меди. Но кричать или выть от боли не было времени.

К тому же Шрам решил все же закончить начатое и приметил взглядом молоток, который теперь покоился в траве.

— Мозги вышибу!

В честном бою все должно быть по правилам. Но когда тебе грозят проломить голову молотком, то ни о каких правилах уже речи быть не может. Не до честности. Поэтому выгадав момент, я врезал противнику коленом прямо в пах.

В десятку!

Шрам взвыл, сжался, хватка его ослабла. Я тут же сбросил противника в сторону, поднялся на ноги.

И едва не поплатился за это.

Здоровяк, поняв, что я могу убежать, вернулся остановить меня и сейчас поджидал удобного случая, чтобы добить.

— Куда собрался? — пробасил он, раскинув руки и перегораживая путь.

Я встал в боевую стойку. Однако выглядело это смешно — сухопарый парнишка против гиганта, способного смять противника как бумажку. Шансы явно не на моей стороне. Словно Давид и Голиаф. Это понял и здоровяк, и растянулся в надменной усмешке.

Но словно и этого мне было мало. Поднялся Шрам. Еще продолжая морщиться от боли, он злобно процедил:

— Убей этого гада! Просто убей! Он мне свайку отбил, падла. Открути ему голову. Глаза выдави! Сука!

Здоровяк злобно зарычал, готовый исполнить приказ вожака немедленно.

— А ну, стой! — раздался вдруг чужой голос со стороны.

Мы одновременно обернулись. В кустах стоял Володька. В руках он держал ружье, то самое, из которого по нам стреляли, когда мы отходили.

Увидеть его тут было для меня большим удивлением. Не бросил в беде. Вернулся. Каким-то чудом стащил ружье и теперь стоит перед двумя уголовниками, не выказывая страха. Кремень!

— Парень, волыну положи на землю, — осторожно произнес Шрам. — Это наша вещь, а чужие вещи, как известно, нельзя брать. Разве тебе мама это не говорила?

— Не двигайся! — вновь рявкнул Володька, направив ствол в сторону Шрама.

— Не дури. Убери оружие, это ведь не игрушка. Сам ненароком пораниться можешь.

— Не поранюсь, — уверенно ответил парень. — Приходилось стрелять уже из такого. И я не промахивался.

Шрам облизнул губы, улыбнулся. Но улыбка выдалась нервной.

— Это ты молодец, что умеешь стрелять. Только давай не будем грех на душу брать. Убери ствол, по-братски прошу. Нам это ни к чему, тебе тоже ни к чему. Разойдемся миром.

— Разойдемся. Но сначала ответь, чего вам надо от нас? — спросил Володька. — Почему стали преследовать?

— Мы свое хотим забрать, — ответил Шрам. — Вы у нас наше взяли. А это плохо.

— Мы ничего у вас не брали, — ответил я.

— Обманывать тоже нехорошо, — криво ухмыльнулся Шрам, зыркнув на меня. — Брали. Золотишко наше взяли. Оно на полочке лежало, в мешочке. А вы в дом наш заходили. Или тоже скажете, что не были?

Меня словно ушатом холодной воды обдало. Все встало на свои места. Артем. Вот причина наших ночных приключений и несчастий. Это ведь он стоял около той самой полки, и молоток разглядывал геологический. А заодно, видимо, и мешочек с золотом прихватил.

Твою мать!

А ведь могли всего этого избежать, спокойно продолжить путь и на Каменку взойти. Но Артем удружил.

— Отдайте золотишко — и мы разойдемся миром, — произнес Шрам.

Но я понял, что он соврал. Никакого мира не будет. Мы — свидетели. А значит, исход для нас уготован один: пулю в лоб и в яму. Или на съеденье медведю. Потому что свидетелей в таких делах не должно быть. Трое могут хранить секрет, если двое из них мертвы.

Это поняли одновременно все — и Шрам, и Володька, и я.

— Хотя, если хотите, можете оставить рыжуху себе. Просто ствол опустите — и идите на все четыре стороны, — предложил Шрам, прощупывая нас на слабину.

Володька замешкался. Но быстро взял себя в руки. Обманывает Шрам. Да и золото нам не нужно.

Ситуация была патовой. Просто так уйти сейчас было нельзя — противник продолжит преследование. Пристрелить их – тоже плохая идея, за убийство дадут немалый срок. Как поступить? Этого не знал я, этого не знал и Володька. Шрам и здоровяк тоже не понимали, как выпутаться из ситуации. И потому решили действовать.

Первым дернулся Шрам.

— Стоять! — рявкнул Володька, направив ружье на главаря. — Отойди!

— Спокойно!

Тут же подключился к игре здоровяк. Издавая странный звук, похожий на «екх», он принялся дергаться, пытаясь обойти Володьку сбоку.

— Назад! Назад! — закричал тот, вновь переместив ствол.

— Отошли! — прорычал я.

Ситуация стала заметно нервозней. А противникам словно это и нужно было.

Володька опять переместил оружие на Шрама, который начал подступать.

В сторону парня метнулся здоровяк. Володька направил ствол на него, но было поздно. Здоровяк успел ухватить его и отвести вниз, в землю.

Грянул выстрел.

Володька сделал это интуитивно, но и сам опешил о того, что не ожидал такого развития событий.

Шрам рванул к парню, но я был начеку и вырубил противника ударом в висок. Шрам расстелился на земле. На этот раз сразу подняться он не смог.

А вот здоровяк продолжал стоять, ничего не понимая. И только когда перевел взгляд вниз, на ногу, истошно закричал, выпучив глаза. Чуть выше колена виднелась рваная рана. Из нее хлестала кровь.

Здоровяк попытался ухватить Володьку за шкирку, но неуклюже расстелился на земле. Его простреленная нога при этом неправильно выгнулась, причинив еще больше боли владельцу.

— Бежим!

Но Володька продолжал смотреть на раненого противника, не веря в случившееся.

— Ну же! — тряхнул я парня.

— Я его убил... — одними губами прошептал он.

— Не убил, — ответил я. — Живой он, видишь, как орет. Раненый только. Бежим! Пока не поздно!

И только когда здоровяк в очередной раз истошно закричал, Володька вздрогнул, согнал свое оцепенение. Отбросив в кусты ружье, он рванул, что было сил прочь. Я двинул за ним.

Мы бежали, казалось, целую вечность. Усталость давила, рвала легкие, путала ноги. Но мы бежали. И только когда выскочили на небольшое каменное плато, где нас ждал Артем, остановились.

Сердце мое колотилось и казалось, вот-вот выскочит из груди.

Мы попадали на землю и долго с тяжелым присвистом дышали, жадно глотая воздух. Все в животе стянуло тугим узлом, а легкие были словно набиты толченым стеклом.

Все это время Артем молчал, испуганно глядя на нас. Потом, когда Володька встал, протянул тому воду.

— Выпей, — сказал он, но Володька не принял фляжку.

Вместо этого взглянул на спутника тяжелым взглядом, гортанно прорычал:

— Артем...

И подошел к парню вплотную.

— Володя, постой... — начал я, но того было уже не остановить.

Ладони парня сжались в кулаки, и я понял, что Володька сейчас будет метелить спутника.

— Артем, — вновь повторил он, и парень в страхе отступил назад. — Доставай.

— Что? — спросил Артем, испуганно глядя то на меня, то на Володьку. — Что доставать?

— Ты сам знаешь что.

— У меня ничего нет...

— Не ври! — зарычал Володька, сделав еще один шаг. — Доставай. Немедленно.

— Андрей, чего это он? — нервно хохотнул Артем.

Но тут же получил тяжелый удар в живот.

— Доставай, — не своим голосом произнес Володька. — Доставай, шляпа, а не то...

И Артем, поняв, что всем всё известно, достал.

Это был небольшой сверток из серой холщевой ткани, куска мешка. Парень спрятал его в штаны и сейчас робко протянул нам.

— Вот... — сказал он, потупив взор.

Володька взял сверток, развернул его. Мы вместе глянули внутрь.

Там оказалась жуткая находка — четыре золотых человеческих зуба, массивные старинные серьги, нательный крестик, горсть монет, тоже золотых.

— Твою мать... — только и смог выдохнуть Володька.

На некоторое время мы потеряли дар речи. Мы смотрели на золото, и казалось, что все не взаправду. Золотые зубы солдат, монеты, которые давным-давно отобрали у простых людей, крестик, снятый с покойника... Это не должно было оказаться вновь на белом свете. Это сокровища мертвецов, с мертвецами они и должны остаться навсегда. Но нет. Это вновь поднято с земли и один только факт наличия этих жутких вещей здесь оскверняло все естество мира.

— Зачем ты это взял? — спросил я, стараясь сдержать себя.

— Я просто... — начал Артем, но увидев злобный взгляд Володьки, тут же замолчал.

— Зачем?! — повторил я свой вопрос.

— Парни, это ведь золото! — Артема словно прорвало. — Золото! Вы что, не понимаете? Это деньги! Большие деньги. Если это сдать, то можно выручить несколько сотен... Я не знаю, сколько точно, но много. Может быть, даже тысячу! Деньги, парни! На них много купить все, что угодно.

— Нас ты тоже хотел купить этим? — злобно спросил Володька.

— Ну вы чего? Они ведь сами его своровали. Это не их золото.

— И не твое, — заметил Володька.

— Ну давайте скажем, что нашли? Нам двадцать пять процентов отдадут от этого. Это тоже много. Палатку купим, парни! Хорошую, финскую! И рюкзаки всем. И ботинки. Володька, ты же хотел себе, чешские, с шипам.

— Да иди ты со своими ботинками! — сплюнул Володька.

— Это нужно выкинуть, — сказал я.

— Вы что, с ума сошли?! — запротестовал Артем. — Это же золото!

— Это ворованное золото, — сквозь зубы прошипел Володька. — Тебе за это десятка светит. В тюрьму захотел? На верхнюю шконку будешь подниматься, вместо гор?

Артем не нашелся, что на это ответить, но прощаться просто так с золотом он явно не хотел.

— Ребята, ну может быть все же...

Но Володька его уже не слушал. Одним мощным броском он зашвырнул золото в глубину темного леса.

— Пошли, — хмуро произнес Володька. — На точку пора.

Артем некоторое время смотрел на то место, куда улетело золото, потом угрюмо побрел следом.

— Придем в город — в милицию пойдем, — произнес Володька.

— Постой, — остановил его я. — Подумай несколько раз, прежде чем туда идти.

— Чего это? — не понял парень.

— Ты человека подстрелил, — напомнил я. — Это статья. Покушение на жизнь. Тот бугай, как только его в качестве свидетеля вызовут, будет в один голос со своим дружком шептать, что ты на них напал, украл ружье и хотел убить.

Это сбило с толку Володьку, он даже остановился.

— К тому же, — кивнул на Артема. — Этот золота стащил на пару тысяч рублей. А это воровство в особо крупном размере. Ему тоже много могут дать.

— Но это же золото они сами своровали!

— Это еще доказать надо. А жулики эти скажут, что это их золото — от бабушки родной и от дедушки по наследству досталось. Так что, Володька, взвесь все «за» и «против», прежде чем принять решение.

Парень молчал.

Я не думал как-то выгородить Артема или скрыть произошедшее, но я правда считал, что Володьке стоит несколько раз все хорошенько взвесить, потому что ситуация и в самом деле была не такой простой, как могло показаться на первый взгляд. Ребята еще молодые, импульсивные. Я же, проживший свой век в другой жизни, знал, какими бывают люди на самом деле. И я практически был уверен, что Шрам и здоровяк выкрутят ситуацию совсем в другую сторону. И если к Артему я жалости сейчас не испытывал, то вот видеть, как рушиться жизнь Володьки, не хотел. А ему могло светить немало. Здесь тебе и воровство оружия, и стрельба в человека, и золото. Дотошный следователь мог наскрести много чего. И срок впаять огромный.

— Значит так, — наконец произнес Володька. — О том, что тут произошло, никому не говорим. Это, прежде всего, касается тебя.

Парень глянул на Артема.

— Иначе загремишь в тюрьму. Понял?

— Понял, — кивнул тот.

— Вот и хорошо. Пошли.

Володька угрюмо побрел вперед, мы следом. Артем плелся за мной и словно бы хотел что-то спросить, заглядывал на меня, но я лишь ускорял шаг, не желая сейчас беседовать.

Довольно скоро мы вышли на Клуховский перевал, где нас уже ждали остальные члены группы.

— Как вы? Все в порядке? Ушли? — накинулись они на нас с расспросами.

Мы отвечали скупо, сказали, что все нормально, никого не видели. Это устроило всех, и только Маринкина женская душа почувствовала, что что-то не так. Она попыталась расспросить украдкой меня, но я уверил ее, что все в полном порядке, и она отстала.

Володька дал всем приказ возвращаться.

— Топаем до Бобровки. Оттуда — на первом же автобусе возвращаемся домой.

Новость восприняли грустно — ведь на Каменку так нам и не удалось взобраться. Да даже дойти до нее не получилось. Я глянул в ту сторону, где она располагалась и тяжело вздохнул. Не в этот раз. Что ж, надеюсь, еще будет время покорить тебя.

— Володька, а Дубинину что говорить будем? — спросил Костя.

— Что говорить? — растерялся тот. — Правду. Скажем, что не дошли.

— Ты что, не знаешь Дубинина? — всполошился парень. — Он же не отстанет, пока не узнает, почему не дошли. А потом... в общем, не завидую я тебе, Володька.

Только сейчас он понял, к чему может привести эта ситуация. Невыполнение поставленной цели, незапланированное отклонение от маршрутного листа, угроза жизни группе... При таком раскладе Володьку точно из секции отчислят. Это в лучшем случае.

— Что же ты предлагаешь? — хмуро спросил руководитель группы.

Костя некоторое время молчал, оглядывая всех и не решая произнести вслух дерзкую мысль. Потом, глубоко вздохнув, все же выдал:

— Скажем, что мы поднялись на Каменку.

— Как это? — растерялась Марина. — Мы же...

— Подожди, — остановил его Костя. И обратился ко всем: — Ребята, вы же должны все прекрасно понимать. Володьку вы все давно знаете. Он парень надежный. Но ситуация вот такая сложилась, странная.

При этих словах мы с Володькой одновременно глянули на Артема, а тот потупил взор.

— Мы должны помочь нашему товарищу. В беде его не бросить. Что нам эта Каменка? Мы на нее каждый год ходим. Стоит она, никуда не денется. Я вот что предлагаю. Скажем Дубинину и в ДСО отчитаемся, что были на Каменке. Мол, поднялись, все отработали как положено. Вернулись согласно маршрутному листу. И все нормально, и все по плану. Пусть это будет нашим маленьким секретом.

— Согласен, — внезапно подал голос Генка. — Ничего тут страшного нет. Ну не поднялись, бывает. А Володьку надо выручать. Я голосую «за».

— И я «за»! — сказал Маринка. — Мне вообще понравилось наше приключение. Одного медведя я до старости лет вспоминать буду, хех!

— Я — «за», — сказал я.

— Я — «за», — поддержал Костя.

— Тоже «за», — кивнул Клим.

— «За», — тихо буркнул Артем.

— Ну, вот и отлично! — обрадовался Костя. — Единогласно.

И повернувшись к Володе, сказал:

— Ну, руководитель группы, командуй возвращение после подъема на Каменку!

— Спасибо вам ребята! — ответил тот, немного повеселев. И отчеканил: — Группе приказываю возвращаться домой!

Под одобрительные комментарии мы двинули в сторону села Бобровка.

И лишь Артем, идущий в самом конце цепочки, все продолжал опасливо оглядываться назад и прислушиваться, словно там что-то было.

Глава 13. Петрович

До Бобровки дошли уже к утру, без приключений, хотя я и ожидал, что Шрам и его подельник выскочат из ближайших кустов и начнут по нам палить. Разместились на остановке, порядком уставшие и вымотанные. Автобус, если верить старой покосившейся табличке, должен был прибыть через пару часов. Все это время мы молчали, кто погруженный в свои нелегкие думы (например, Володя), а кто спал (Артем и Костя).

К остановке подходили люди, желающие тоже уехать по делам в город и вскоре мы уже были не одни. Толпа собралась приличная, и это придало всем уверенности и чувство безопасности. Все-таки человек – стадное животное. А когда стоящие рядом с нами бабушки принялись щелкать семечки и обсуждать друг с другом, какая нынче молодежь пошла некультурная, мне и вовсе стало тепло и уютно.

Табличка не соврала, через два часа подкатил автобус. Мы загрузились в него и двинули прочь из этих мест, оставивших после себя не самые хорошие воспоминания. Но глядя в окно, я вдруг поймал себя на мысли, что не огорчаюсь от этого. Напротив, ощущал легкое пощипывание от адреналина. Никогда так не отдыхал! Конечно, желания повторить нет, но опыт интересный. Есть что вспомнить.

В город въехали в восемь утра. На остановке попрощались друг с другом и двинули по домам. И только Володька направился в ДСО, чтобы отчитаться и сдать необходимые документы.

Дома меня ждала мать. Она, несмотря на утро воскресенья, уже не спала.

— Ты рано сегодня, — выходя из кухни, где что-то аппетитно жарилось.

— Успели все сделать, — ответил я, не желая продолжать разговор.

Хотелось только одного — принять душ и хоть немного поспать. Мать что-то пробурчала в ответ и ушла на кухню. Я же скинул рюкзак и прямиком направился в душ.

Когда я помылся, на кухне на столе уже стояли румяные пирожки с капустой и картошкой.

— Давай, садись есть, — позвала мать, наливая в стакан чая и размешивая сахар. — Какие планы на день?

Я пожал плечами. На самом деле планов не было, я хотел просто спать.

— Я сегодня на день рождения иду к тете Наде. Ты не желаешь со мной?

Я состроил кислую мину.

— Не чужой ведь человек, — упрекнула мать. — Надо бы сходить, поздравить.

— Я только с похода.

— Ну и ничего страшного! Отдохнешь и пойдем. Не сейчас же день рождения, а вечером.

— Ну мам...

— Не мамкай. Кстати, у тебя самого через два дня день рождения. Не думал, как праздновать будешь?

— День рождения?

— Ну да, забыл, что ли?

— Ага, забыл, — кивнул я, откусывая пирожок.

Боги, ну и вкуснотища! А со сладким чаем... м-м-м!

— Ладно, — смягчилась мать. — Совсем уже ты с этим своим клубом забегался, забыл про свой праздник. Вон, загорел весь, голодный как волк. Не хочешь идти на день рождения к тете Наде — не ходи. Отдыхай.

Мама хитро подмигнула.

— Кстати, а у тети Нади Лариса будет, племянница ее. Помнишь ее? Ну такая, худенькая. С каштановыми волосами. Выросла девка. Восемнадцать уже ей. Краси-ивая!

— Ну мам...

— Ну чего ты? У самого уже усы под носом растут, а все носишься по горам своим, скалам. На танцы, что ли, сходил бы.

Мать вдруг задумалась.

— Хотя, может, оно и к лучшему так. Не охомутает стерва никакая. Подольше со мной будешь, помощь хоть по дому. А то уведет вертихвостка под венец — и все. Забудешь вмиг о мамке, как отец твой.

Я хотел подхватить тему с отцом, узнать, что с ним случилось, и где он вообще, но мать переменилась в лице, встала из-за стола, бросила:

— Поешь — помой посуду. А я пойду прилягу. Ночь не спала, за тебя все переживала — сердце недоброе чувствовало.

Я поел пирожков, запил чаем и пошел в свою комнату. Едва лег на кровать, как тут же и уснул, проспав почти до самого вечера.

Проснувшись, я подумал, что придется теперь всю ночь чем-то себя занять. Позвонила мать, сказала, что останется у тети Нади с ночевкой, попутно посетовав, что я не согласился пойти с ней, ведь Лариса стала такая красавица. Я что-то буркнул в ответ, положил трубку. Потом пошел на кухню. Налил себе холодного чаю и в три глотка выпил.

Усталость вновь навалилась на меня, и я пошел в зал. Открыл балкон, запуская в комнату свежий вечерний воздух, да прямо на диване и уснул, в полной тишине.

Утренний подъем был ранним и бодрым — крепкий долгий сон придал сил.

Я вскипятил воду в чайнике, к своей радости нашел на полке жестяную банку кофе. Попутно вспоминая из своей юности, являлся ли кофе диковинкой, заварил себе напиток. На ломоть серого ноздреватого хлеба намазал домашнего варенья и с превеликим удовольствием все это умял.

Позавтракав, я оделся, оставил матери короткую записку и двинул на работу.

В гастрономе было тихо, завскладом словно бы и не уходила оттуда, продолжая стоять на своем привычном месте и отщелкивая кости на счетах.

— Андрюша, доброе утро! Опаздываешь.

Я глянул на часы. Убедился, что не опаздываю. Попытался возразить тетке, но она вновь погрузилась в свои расчеты.

Я двинул в подсобку. Там уже сидел Петрович. Судя по помятому лицу и красным глазам выходные он провел весьма бурно.

— Отдыхай, — бросил он, кивнул на кипятильник и кружку с водой.

Это значило, что можно спокойно пару часов посидеть — машина с товаром должна приехать не раньше десяти.

Я включил кипятильник, заварил прямо в стакан заварки. Не забыл и про своего коллегу. Ему сыпанул заварки больше — Петрович уважал крепкий чай.

Начали не спеша пить, думая каждый о своем. Я вспомнил наши приключения на выходных. Принялся анализировать — а все ли правильно сделал? Может быть, нужно было поступить иначе? Пойти в милицию? Попытаться все рассказать, как есть? Можно было бы убедить людей в форме о том, что стрельба Володи была только с целью самообороны. Сомнительно, конечно, что это получилось, но все же.

Но тогда пришлось бы говорить и про Артема. И ему точно вылезла бы статья. Уголовный кодекс РСФСР, статья 144. А если подвести сюда крупный размер похищенного и организованную группу (смешно, но кто будет разбираться, нас было там четверо — я, Володька, Генка и Артем, а это уже самая настоящая группа, даже банда), то десятка с конфискацией могла светить неиллюзорно.

Конечно, сейчас, сидя в подсобке, попивая чаек, можно легко рассуждать о том, как нужно было поступить правильно. Но тогда в голову бил адреналин, всего трясло. Однако, как мне кажется, мы все сделали правильно. Рана у здоровяка не смертельная, били дробью, отойдет, если помощь оказать. Будет хромать, но на минуточку — они хотели проломить мне голову молотком! Еще мягко отделался.

От этих серых мыслей я переметнулся к другому. Вспомнил лес, голубое небо, гору на горизонте.

Вновь потянуло в горы, неведомо как, хотя я ни разу там и не был. Они словно звали меня беззвучно, фантомно. А я не мог им ответить. Только и думал о том, как же там, наверху? И буквально кожей ощущал ветер и прохладу.

И свободу, чистую, кристальную, которая царит на самой вышине. Словно наркотик. И даже на Каменке можно получить эту дозу, но которую я так и не получил.

— Чего это ты такой хмурной сегодня, ек-макарек? — спросил Петрович, доставая из кармана штанов пачку «Беломорканала».

— Все нормально, — отмахнулся я.

— Нет, не нормально, ек-макарек, — продолжал настаивать Петрович. — Меня не проведешь, я насквозь всех вижу. И тебя вижу.

Я некоторое время мялся — делиться с малознакомым человеком не хотелось, но Петрович настаивал.

— Говори, ек-макарек, чего уж там.

— В горы не удалось попасть, — ответил я.

Петрович на удивление не стал расспрашивать и уточнять, а лишь многозначительно протянул:

— М-да, это беда.

И закурил. Сизый дым тут же окутал тесную подсобку.

— Без гор — тяжко, — добавил Петрович и в голосе просквозило задумчивостью и тоской, будто сказал он про что-то глубоко личное, давно и безвозвратно потерянное.

— Вы тоже ходите в горы? — догадался я.

— Да куда мне, старому, ек-макарек! — усмехнулся старик, но усмешка получилась натужной.

— Ходили? — осторожно уточнил я.

— Ходил, — тяжело вздохнул Петрович. — Когда-то, давным-давно. Кажется, еще в прошлой жизни.

Старик усмехнулся. Спросил:

— А ты в какую секцию ходишь?

— «Снежный барс».

— Дубинин, значит, у вас тренер.

— Верно. А вы откуда его знаете?

— Откуда я его знаю, ек-макарек? — улыбнулся Петрович. — Я всех там знаю!

И вдруг резко стал серьёзным, задумчивым. Повисла долгая пауза, нарушать которую расспросами я не хотел. Захочет – сам расскажет.

Петрович докурил, достал еще одну папиросу. Закурил.

— Ходил он со мной в горы, тренер ваш. Правда, тогда совсем молоденький был, моложе тебя. Отчаянный парнишка, ек-макарек! Бесстрашный.

— Почему же вы перестали ходить в горы? — все же осмелился и спросил я.

Петрович долго не отвечал. Потом встал, подошел к окну, запустил руку за батарею. Достал оттуда початую бутылку водки, отхлебнул, вновь спрятал. Закурил.

— Потому что горы запретили.

— Как это — горы запретили?

— Малой ты еще, парнишка, чтобы понимать, — ответил Петрович, как мне показалось с излишним холодом.

Но выпитое вскоре дало о себе знать, глаза старика оттаяли, стали масляными.

— Горы, ек-макарек, это тебе не просто так рельефное, туды ее, образование. Они живые. Нас еще в помине не было, а они уже стояли. Обезьяна только палку в руки, ек-макарек, схватила и банан свой первый сбила с ветки, а они уже существовали. Понимаешь? Они видели все: как мы из воды выходили, как мы из козявки вот такой в человека превратились. В хомо сапиенсов. Что для гор человеческая жизнь? Пшик. Они тысячелетия стоят, седые и безмолвные. А восемьдесят лет или там сто — это для них так, как нам глазом моргнуть. Они величественные, вечные. А мы все тут, под горой, суетимся, суетимся, суетимся... Важных из себя строим, ек-макарек.

Старик вновь замолчал.

— Я часто в горы ходил, когда молодой был. Любили мы это дело. После войны, как демобилизовался, так на завод пошел. А там Санька был, дружок, он в пограничниках служил. Вот он и подсадил меня на горы. Ходили с ним, когда минутка была. Потом другим интересно стало. Компания появилась по интересам. Уже и от завода стали отправлять.

Стало нас это увлечение затягивать. Интересно было. Молодость кипучая, интересно все. И мир, кажется, весь перед тобой, открыт, ек-макарек. Я с завода даже уволился, мне физруком предложили в школу, с возможностью выхода в горы. Я детей стал в горы водить. Некоторым интересно было, некоторые не болели этим делом. Дубинин вот стал ходить.

С партии люди заметили наш кружок, отметили, одобрили, сказали продолжать работу в части социалистических идей и просвещения здорового образа жизни среди молодежи. С пионерской организацией свели меня, там тоже помогли. В газете даже обо мне писали, ек-макарек! С фотографией, все как положено.

Да я даже с алматинцами ходил на Пик Победы. Но там, конечно, ситуация случилась жуткая. От клуба «Спартак». Да тоже об этом писали.

А потом... Собрались однажды в горы, сентябрь был поздний. А я словно чувствовал что-то, под сердцем тяжело как-то было. Не хотел. А тут Санек с завода встретился на улице, с которым мы все начинали. Давай, говорит, сходим. Мол, вспомним молодость. Охота ему было сильно. Он, как оказалось, после моего ухода, забросил это дело, стал продвигаться по карьерной лестнице. Начальником отдела стал. Какие уж тут горы?

Ну а как увидел меня, так загорелось ему, нахлынуло. Пошли, говорит, да пошли. Привязался как банный лист. Ну что я ему, откажу, что ли? Говорил ему, что погода не очень хорошая — и холодно, и дождь уже сбрызгивает. А он ни в какую. Идем и баста. Ну согласился я, друг все-таки. Да и опытный он, хоть и давно уже не ходил.

Пошли. Взял с собой я пару ребят, кто уже не раз со мной был и двинули на Хамир. Начали восхождение. Погода стояла так себе, моросило с утра, камень скользкий. Ну не впервой. Всякое бывало, и не в такую погоду подниматься приходилось.

Я первый пошел. Бил крючья, перила тянул. Хамир известен своими щелевыми маршрутами, там стены отвесные по пять-десять метров, выступов совсем мало. Я туда-сюда хожу, со сдвигом в сторону от линии группы, чтобы их камнями не побило. Метров тридцать прошел. Укрепился над карнизом. Убедился, что все хорошо, команду дал остальным, чтобы шли.

Ребята поднялись. А Саня кислый. Давай, говорит, теперь я пойду вперед? Руки, говорит, хотят вспомнить дело. Я отказал, а он продолжает. И надоел так, как муха. Черт с тобой, ему отвечаю, иди. Там все равно, на втором участке, шлямбур стоит, до него доберемся — уже спокойней.

А ему только в радость.

В связке пошли одновременно. Саня первый, я второй, остальные — за нами. Ветер поднялся, погода еще сильней испортилась. А Санька напротив, только раззадорился, во вкус вошел, ек-макарек. Почувствовал вкус горы.

Пошел он живо, вроде показать хотел, смотри, мол, не забыли руки и ноги, быстрей тебя могу. Болван!

На Хамире второй участок более пологий, там первый обычно страховку «змейкой» делает, удобно так. Знаешь, как это? И чему вас только Дубинин учит? Это когда веревку за выступающие камни закладывают. Первый проходит так, одновременно крепит основную страховку. Потом остальные так же.

Вот Санька и прокладывал путь так. Только поспешил. Накинул веревку на «живой» камень, который сдвигается с места. Но и это еще было полбеды. Не уследил я — внизу был, — что Санька муфту карабина на шлямбуре на перегибе не завернул. Уж не пойму, почему так вышло. Он опытный альпинист был, первое правило знал — замуфтуй карабин! Это как с молоком матери. Как «Отче наш». Основы! А он не закрутил… словно его бес какой попутал.

Да не бес, конечно, это был. Гордыня. Легкомысленность. Гора кружит голову, порой притупляет чувства. Высота и мнимое величие дает. Вот и случилась беда.

Полез Санька дальше, за карниз. Да скользанул — к тому времени дождь уже вовсю моросил. И полетел. Веревка дернулась, и «живой» камень сбила. А страховка... Что с нее толку, когда карабин в крюке не замуфтован?

Санька полетел. Я видел это собственными глазами, даже дернулся перехватить. Да спасибо ребятам, не дали — так бы вместе с ним и сгинули. А может быть, и нужно было мне вместе с ним? Это ведь я виноват во всем. Я согласился взять его с собой, хотя мог отказать. Да, обиделся бы Санька. Но жив бы остался. Не нужно было его наверх пускать первым, сам должен был провесить перила, а уж потом и группу пустить. Я во всем виноват.

Петрович закончил свой рассказ, надолго замолк и даже перестал шевелиться, упершись взглядом в пустоту. Потом, дернувшись, достал папиросу трясущимися руками, закурил. Вновь встал, достал из-за батареи заначку, отхлебнул.

— Помню глаза его. Лежит он на том самом козырьке, где я еще час назад был, и не двигается. Руки так раскинул, словно бы отдохнуть прилег. И глаза открытые. И только под головой лужа крови растекается. Я гляжу, и крикнуть охота, но не могу — как будто крик в горле застрял. Я сиплю, пытаюсь его выплюнуть, но не могу, не получается.

Потом легче стало. Спустились и Саньку спустили. Вызвали спасателей. Меня к следователю, конечно, сразу, допросы, все как положено. Да только... Было у нас, у альпинистов, кто тогда ходил, правило одно, никто о нем не знал, кроме нас самих. Чудачество конечно, но все же... Писать записку предсмертную.

Я вопросительно глянул на Петровича.

— Ага, ек-макарек. В шутку, конечно, но в каждой шутке доля правды есть. И не считалось это за плохой знак, напротив, вроде бы даже как на удачу. Вроде от смерти так отгораживаешься, не боишься ее, мол, вот смотри, документ под сердцем в кармане держу, а значит, нет силы твоей на меня, старая с косой.

Но и другая причина у записки этой имелась. Прагматичная. Чтобы руководителя группы не посадили и маршрут не прикрыли, как опасный. Это ведь Санька-то и придумал такое чудачество с запиской. Каждый перед подъемом пишет, мол, так и так, иду на вершину добровольно, никого ни в чем не виню, в случае моей смерти считать это самоубийством. И роспись. Все как положено, документ.

Такие записки, по его мнению, должны были снять все вопросы от следователя. А ведь прав оказался Санька! Следак мой, едва нашел эту записку у него во внутреннем кармане куртки, тут же списал дело в архив. И меня отпустили. Хватило ему этого документа.

Я видел ту записку, читал. «Ни к кому претензий не имею, добровольно ухожу из жизни, всю ответственность беру на себя, руководитель группы Бульмяк Евгений Петрович о моих помыслах не знает, никто ни в чем не виноват». И вроде все так, как и раньше, но только карабин это проклятущий... Ведь не застегнул он его тогда.

Старик вновь замолчал. Достал папиросу, долго ее мусолил.

— Вот такие, ек-макарек, дела. И я с тех пор уже ни ногой на гору. Не могу. Перед глазами стоит лицо Саньки, как он лежит там, на козырьке, и словно бы небом любуется, а под головой кровь. Сюда вот устроился...

Старик закряхтел. Потом, тряхнув головой, оживился.

— Да что ты старика слушаешь, он всякую чушь тебе говорит, ек-макарек. Давай лучше готовиться, машина скоро приедет, разгружать надо.

— Петрович! — раздался зычный голос завскладом. — Машина!

— Во! Слышал? Пошли скорей!

Старик двинул в коридор, а я некоторое время продолжал стоять посреди коморки, словно ушибленный мешком. А записка самоубийцы, про которую рассказал Петрович, не выходила из головы, зарождая навязчивые мысли.

Глава 14. Делегация

Грузовик подъехал к черному выходу гастронома. Привезли лук в мешках. Я уже приготовился к тяжелому труду, прикидывая, сколько будет после этого ныть спина, но Петрович подсказал:

— Кидай на горб или на плечо, как я, так легче будет. Вот так.

И ловко забросил себе огромный мешок.

Теперь мне стало понятно, откуда у старика такая сила. Петрович открылся мне сегодня совсем с другой стороны, и я смотрел теперь на него совсем иначе.

Лук мы перетаскали за полчаса. Петрович кряхтел, фыркал, но виду не подавал и только подзадоривал:

— Уснул! Ек-макарек, студент наш уснул! Еле идет. Каши не ел с утра? Михална, ты бы ему хоть кефиру бы дала, что ли, чтобы силы появились.

— Я тебе сейчас дам по шее, старый! — отвечала та, потрясывая объемным бюстом. — Таскай давай молча, сбиваешь со счету!

— Да ты уж так старательно не считай, ек-макарек! Уж луковицу-то спиши, а мы себе возьмем. Я тебя супчиком французским угощу, небось не едала никогда такой.

— Петрович, чего ты говорливый такой? Опять пил? Смотри у меня!

— Да с вами разве выпьешь нормально, ек-макарек? Хотя я могу организовать. Михална, ты как? Для тебя звезду с неба достану! Шампанского? Вина? Что будешь?

— Петрович, етить твою в коромысло! Таскай лук давай, а не языком мели! Тьфу ты, сбилась из-за тебя опять! Сейчас заставлю мешки пересчитывать!

Когда все было закончено, Петрович был весел как никогда, то ли от уже выпитого, то ли от того, что наконец смог излить душу от давно, годами копившейся боли. Мы горячо с ним попрощались, и я двинул домой. Нужно было успеть принять душ, переодеться и идти в школу.

И лишь когда я дошел до знакомой многоэтажки, вспоминая рассказ старика, меня словно поразило молнией. Петрович сказал, что участвовал в алма-атинском восхождении на Пик Победы. И про это я уже читал. Статья была в моей комнате. Обрывки фраз буквально появлялись у меня перед глазами, заставляя еще больше удивиться.

В августе 1955 года сразу две экспедиции попытались покорить вершину...

......команда поднялась до высоты 6930 м, но попала под снежный ураган...

......из 12 альпинистов в живых остался лишь один...

И этим одним выжившим был Петрович. Покидала его судьба. И он сам, не простив себе смерть друга, поставил крест на своем будущем.

Мне вдруг стало не по себе. Я вдруг понял, что и сам, подобно этому старику, в своей прошлой жизни сделал нечто похожее. Только не было у меня даже того, что имелось у Петровича. Не ходил я в горы, не покорял вершины. А крест тоже поставил. Прожил жизнь — и не понял, как она прошла. Как в том фильме: «Как-то по-дурацки жизнь прошла...»

Но только в этот раз все будет иначе.

***

В школе было все по-старому — шумно, суетно, скучно. Однако некоторые девчонки из девятого класса как-то иначе теперь смотрели на меня, обращали внимание, застенчиво улыбались или подмигивали, а потом взрывались смехом, прячась друг за другом.

— Что происходит? — спросил я, встретив Костю в коридоре.

— А что еще может происходить? — раздраженно ответил тот. — Генка – болтун, все рассказал.

У меня аж сердце вздрогнуло.

— Как это все рассказал? — прошептал я, вспоминая поход, бандитов, ворованное золото, стрельбу...

— Ну что мы в походе медведя встретили. И что прогнали его, — пояснил Костя. — В рассказах Генки он там, конечно, главный герой, бесстрашный и сильный, но и нас не обделил. Вот теперь все и смотрят на нас.

— Ну брехун!

— Ага. Видели бы все эти девчонки, как сверкали его пятки. Впрочем, наши тоже на месте не стояли. Хотя, знаешь, мне это даже начинает нравиться.

Костя подмигнул проходящим мимо девчонкам и те смущенно хихикнули ему в ответ.

— Володьку не видел? — спросил я.

— Нет.

— А кого-то из наших?

— Только Генку. У Маринки сейчас физра, они на улице. Клим ко второму уроку подойдет. Артем... даже не знаю, где он.

«А мне и неинтересно про него знать», — хотел ответить я, но сдержался.

Прозвенел звонок, побежала ребятня с младших классов, потянулись и старшие классы, не так суетно, больше с ленцой.

— Ребята, привет! — воскликнула Марина, заходя к нам в кабинет.

И тут же пошла ко мне.

— Привет, Андрей! Как дела у тебя?

— Все отлично, — ответил я, не ожидая такого теплого приема.

— И у меня дела нормально, — внезапно вклинился в разговор Артем, появившийся неизвестно откуда. — А у тебя как дела, Марина?

— Нормально, — сухо ответила та, смерив парня оценивающим взглядом.

— А ты сегодня вечером что делаешь? — спросил Артем у девушки. — В кинотеатре «Огненную дугу» показывать будут. Давай сходим?

— Я уже видела.

— Ну пошли тогда на танцы? В клубе сегодня ВИА «Тоника» крутить будут, а под конец обещали «Рикки э повери» включить.

— Артем, мне сегодня некогда, — вздохнула Марина.

— Ну, может быть, тогда завтра...

— Завтра я тоже занята. И послезавтра занята.

С этими словами она встала и демонстративно вышла из класса. Потом, выглянув из-за двери, произнесла:

— Андрей, еще увидимся.

Мы переглянулись.

— Что это с ней? — спросил Костя, поглядывая то на меня, то на дверь.

— Спасителя своего отблагодарить хочет, — ядовито ответил Артем и двинул на свое место.

— В последнее время он сам не свой, — сказал Костя. — Видимо, поход сильно выбил его из строя. Ходит злой, как собака.

— А кому сейчас легко? — холодно заметил я. — С Дубининым никто из наших не связывался?

— Володька звонил ему, говорит, что еще болеет.

— Жаль. Я думал, сегодня на тренировки пойдем.

— И откуда у тебя столько сил? — улыбнулся Костя. — С утра успеваешь на работе машины разгружать, потом уроки, а вечером еще и тренировки.

— Хочу успеть получить от жизни максимум! — улыбнулся я.

— Итак, ученики, — строго произнесла учительница, входя в кабинет. — Закрываем учебники и достаем двойные листочки.

Весь класс горько застонал.

— Вот тебе и максимум, — проворчал Костя, выдирая из тетради листы. — И минимум, и косинус, и тангенс. Андрюха, ничего не знаю, но списать дашь. Я геометрию совсем не повторял.

***

Тренировки в понедельник не было — Дубинин так и не отошел от болезни, но в среду ребята кинули клич — будет. Сердце мое радостно забилось. Отсидеть уроки стоило больших усилий, но едва прозвенел звонок, как мы ринулись с ребятами по уже знакомому маршруту в секцию.

По пути встретились все, с кем я ходил в недавний поход. Володька коротко рассказал, что без проблем отметился в ДСО, заполнил необходимые бумаги. Остальные тоже сообщили, что дома все нормально. Мне стало спокойней.

Мы зашли в зал.

Дубинин был задумчив. Скрестив руки на груди, он ходил по залу, глядя себе под ноги. Увидев нас, лишь коротко кивнул. И все. Никаких приветствий.

Мы с парнями переглянулись. Уж не рассказал ли ему кто о нашем незапланированном приключении в походе на Каменку? А может, бандиты уже давно заявление на нас написали, и сейчас сюда в зал ворвутся милиционеры, чтобы повязать всех причастных?

Я тряхнул головой, отгоняя глупые мысли.

— Чего это он такой? — шепнул Генка.

Никто ему не ответил.

Мы двинули в раздевалку.

— А мы что, сегодня с другой группой заниматься будем? — спросил Володька, кивая на ребят, которых я видел впервые.

Человек двадцать стояло у дальнего стенда, разминаясь.

— Ты что, не знал? — ответил Костя. — Дубинин сегодня всех собрал. И с вечерней смены, и с утренней и с другой зала.

— Зачем?

— А мне откуда знать? Захотелось ему, наверное.

— Да не захотелось ему, — ответил Клим. — Звонок был откуда-то сверху, чтобы всех собрал. Чувствует сердце, что-то будет сегодня. Наверное, заберут у нас с вами Дубинина.

— Как это заберут? — не понял Костя.

— На повышение, может быть, пойдет. Возможно, в сборную пригласили. Ведь он давно заявку подавал. Видимо, одобрили. Вот он и собрал всех, чтобы попрощаться.

— Ежкин кот! Не хотелось бы терять такого тренера.

— Не хотелось, а что сделаешь? Силком же не привяжешь и «встречной» восьмеркой не зафиксируешь.

— Ладно, чего гадать. Давайте заниматься.

Мы принялись разминаться, но как-то без особого энтузиазма, украдкой поглядывая на Дубинина, который продолжал шагами мерить зал.

Постепенно взгляд мой стал переходить в сторону, туда, где стояла другая группа. Среди крепких парней затесалась хрупкая девичья фигура.

— Володя, кто это там? — шепнул я.

— Где? — обернулся парень.

— Да вон там.

— Худышка та? Так это же Леся! — улыбнулся Володя.

И спросил:

— Что, тоже приглянулась?

— Ну...

— Баранки гну! Говори, как есть, — и чуть тише добавил: — Мы с тобой такое пережили, что можно доверять секреты друг другу.

— Ну ничего так, симпатичная, — кивнул я, глядя на девушку.

— Понимаю, — кивнул Володя. — Симпатичная. Не мой, правда, типаж, но полюбоваться есть на что. Только ты, Андрюха, выбрось это из головы. Леся как Пик Победы. Не одолеть на ее.

— Почему?

— Что значит — почему? Потому. Думаешь, ты первый такой? К ней знаешь, сколько парней подкатывало? И со старшей группы атланты мускулатурой перед ней светили, и наскоком пытались, и со стратегией. А все без толку. Неприступная.

Я пригляделся к девушке внимательней.

Золотистые волосы спадали на плечи, красивое лицо притягивало взор. А фигура... Тренировки по альпинизму подтянули девушку, выточив фигуру, словно из камня, сделав из нее идеал на зависть всем.

Лицо разглядеть удалось не сразу — девушка была повернута к нам спиной. Но когда оглянулась — Володька, хитрец, свистнул, привлекая внимание, — я буквально потерял дар речи.

Девушка была невероятно красивой. Хотя вроде бы ничего необычного, губки тоненькие, носик остренький, подбородок с ямочкой. А вот притягивает взгляд, словно крючком его захватывает. Может, из-за глаз? Да, глаза у нее — засмотришься, голубые, как небо и такие же глубокие, тонешь в них. И еще есть в них какая-то детская непринужденность и чистота.

Володька, глядя на меня, звонко рассмеялся.

— Смотри, челюсть на пол не урони!

— Ладно тебе, — отмахнулся я. — И полюбоваться нельзя, что ли?

— Если понравилась, познакомься с ней.

— Что? — рассеянно произнес я.

Пашка рассмеялся.

— Чего ты ржешь? — обиделся я. — Думаешь, не смогу с ней познакомиться?

— Познакомиться особого ума не нужно, — ответил Володька. — А вот хотя бы поцелуй ее получить...

— Легко!

Володька рассмеялся, передразнил:

— «Легко»! Посмотрю я, как это легко будет.

Вместо того, чтобы что-то доказывать на словах Володьке, я запрыгнул на стенку и полез. Леся к этому времени тоже уже была высоко, почти над самым потолком и я как бы невзначай начал подходить к ней ближе.

— Привет! — сказал я.

И сразу же мысленно отругал себя. Как-то глупо прозвучало, по-детски.

Леся повернулась ко мне, но не ответила. Вместо этого ловким движением переместила руку в верхнюю проушину и подтянулась.

М-да, и в самом деле неприступная.

Но просто так я не привык сдаваться.

Переместив точку опоры на другую ногу, я оттолкнулся и рискованным рывком оказался на уровне девушки. Пальцы мои в последний момент успели ухватить зацеп и если бы не мел, которым я их натер, то лететь мне сейчас вниз. Но виду я не подал, даже напротив, беззаботно улыбнулся, словно выполнять такие трюки мне было легко.

Леся, видя это, лишь хмыкнула.

— Я поспорил с друзьями, что смогу заговорить с самой красивой девушкой. Мы можем потратить выигранные деньги вместе!

Леся смерила меня удивленным взглядом, такого она явно не ожидала услышать. Хотела что-то ответить, но внезапный крик нарушил все мои планы.

— Эй, потолочные! А ну, давай вниз! — рявкнул Дубинин, подходя к стенке. — И все остальные тоже ко мне.

Мы подошли. Тренер собрал всех, выстроил в ряд. Судя по его напряженному лицу, что-то случилось.

— Ну что, нацеловался? — шепнул Володька, улыбнувшись.

— Неприступная, как Пик Победы, — ответил я, выискивая взглядом девушку.

Леся встала со своей командой, далеко от меня.

— Что-то важное? — спросил кто-то из старших, с кем Дубинин разговаривал как с равным.

— Важное, — угрюмо ответил тот. — Комиссия приехала.

— Уже?!

— Вот-вот, — кивнул Дубинин. — Как снег на голову. Ничего не понимаю, что им нужно?

Я вспомнил, что тренер упоминал про комиссию еще в самом начале нашего знакомства. Тогда он тоже нервничал, но сейчас и вовсе не находил себе места.

— Может, просто смотр? — предположил Володька. — Покажем восхождение на вторую стену, пару узлов на скорость завяжем. Глядишь, успокоятся. Что им еще нужно?

— Да если бы я знал! — с досадой ответил Дубинин. — Я для этого вас сейчас всех и подозвал. Смотрите у меня, без лихачества. Все четко чтобы было, и не дурачиться. Поняли? Вам весело пять минут будет, а мне потом месяц объяснительные за вас писать и в кабинетах выслушивать всякого. А может и того хуже...

Дубинин недоговорил, оставив додумать фразу нам самим.

— А вот и комиссия, — произнес кто-то вполголоса, но его услышали все.

— Сейчас всё узнаем, — добавил Генка.

И мы обратили взоры на двери.

В зал вошла большая группа. Все в пиджаках мышиного цвета, у всех на лице казенная хмурость, какая обычно царит в государственных кабинетах и коридорах.

Людей было много, человек двадцать, что сразу же натолкнуло на мысль, что вопрос, с которым они пришли, чрезвычайно важный. Только вот что такого важного может быть в секции альпинизма?

На простой смотр это не походило.

Однако сюрпризы только начинались.

Среди делегации проскользнуло знакомое лицо. Я подумал, что мне показалось, но развеять свои сомнения не смог — делегацию перехватил директор спортивного комплекса. Рассыпаясь в приветствиях, он отвел гостей в другой зал.

— Так эти не к нам? — спросил Володька у Дубинина.

— К нам, — хмуро ответил тот. — Сейчас Степаныч расстелится перед ними, расскажет, насколько все у него в хозяйстве хорошо. А потом уже и к нам пойдут, смотреть.

Степаныч выскочил к нам в зал довольно скоро. Судя по его взъерошенному виду, что-то было не так.

— Дубинин, туды тебя! Чего встал? Живо сюда! Тут вопрос первой важности!

Дубинин пошел к нему.

И вернулся только через полчаса, хмурнее дождевой тучи. Никто из наших даже не стал спрашивать, что случилось.

— Стройся! — скомандовал он холодным, отстраненным голосом, какой мы никогда до этого не слышали — словно скомандовал чужой человек.

Вышел Степаныч с делегацией.

И вновь на короткое мгновение среди задних рядов делегатов проскользнуло знакомое лицо. Игла тревоги кольнуло сердце. Я подался вперед, чтобы развеять свои сомнения, но Степаныч рявкнул:

— Куда лезешь?! Встань в строй!

Пришлось повиноваться.

— Вот, товарищи, самые лучшие наши ребята, у многих уже есть разряды.

— Не у многих, а у всех, — поправил его Дубинин.

— У всех! — подняв толстый палец вверх, важно повторил Степаныч. — И любое дело, порученное партией, какой бы важности оно ни было, мы выполним!

— Это хорошо. Это очень хорошо, — произнес кто-то из делегатов.

Его голос мне показался очень знакомым. Но только никаких положительных ассоциаций он не вызвал. Напротив, ощутил, что человека этого видеть мне нет никакого желания.

Не ошибся.

— Хорошо, что все ребята у вас с регалиями. Нам такие нужны. Только проверять будем каждого. Пристально, внимательно проверять.

И из толпы делегатов неспешной походкой вышел... Кайрат Айдынович!