Алое солнце

Пролог.

Вспорхнула в небо огромная птица, расправляя тяжелые черные крылья. Потревожили её взлет, непосильный ни одному живому существу, гривы холодных ветров-коней, без устали меривших бескрайние берега высоты. Запуталась птица в густых волосах, забилась, как бьётся в сетях пойманная дичь, но рванулась и освободилась из плена - взвился за ней след из выпавших перьев: шли они хороводом и ложились на остывшую землю, пока не накрыли ее полностью, пока не стала она, наконец, чернее сажи. Выше и выше рвалась птица, оставляя далеко-далеко за собой земные просторы, и скоро добралась она до солнца - горела самым ярким на свете костром огненная звезда, казалось, что ничто не могло потушить это пламя. Но взмахнули необъятные крылья в мрачном оперении - обрушилиэ на светило всю свою мощь и в один миг погасили его. Пропала яркая синева неба - заволокло ее траурное полотно - исчезло все на земле без следа, как будто бы ничего на ней никогда и не было... И только холодные звёзды, глаза умерших, глядящие из мест, откуда нет возврата, смогли пробиться сквозь погребальные одежды небес. Спокойно и безразлично смотрели они на землю, так близко казались, но так были далеки...

Повсюду видели эту черную птицу, ее боялись, ей воздвигали алтари и давали грозные имена богов, в величественных образах изображали на фресках во дворцах и на плитах саркофагов. Ее сравнивали со смертью, с концом света, сочиняли легенды о ее постоянных появлениях, которым не было конца... И называли эту птицу ночью. Испокон веков парила она над материком и прилегающими к нему землями по одному и тому же маршруту. Начинался путь ночи далеко на юге: вырывалась она из объятий бескрайнего океана и надвисала над островной Тарвенией - самой таинственной и самой недоступной землёй, окутанной дымом вулканов и страшных историй. Говорили, что острова те - не для живых людей. Говорили, что треснула там земля и открыла бездну с жуткими тварями. Говорили, что там, на самом дне разлома, расположен замок Тёмного Лорда - божества самой распространенной религии на материке - культа Синего Пламени. Ни один корабль не возвращался оттуда, только иногда, бывало, находили идущее туда судно у берегов: пустое, изрезанное будто когтями, с пятнами крови на палубе и в каютах, с клочками одежды и останками несчастных путешественников... Кто-то считал, что безумные штормы в Тарвенском море, вызванные бурными течениями и злыми ветрами, топили корабли, волны и голодные бунты против капитанов опустошали суда, а резаные полосы на кораблях - следы не чудовищ, а острых скал или рифов. Но большинство верило, что дело крылось в тех самых разломах, которые, может быть, расположились не только на островах, но и под водой...

Оставив чудную страну позади, кружила ночь над Орисумбийской империей с высокими чёрнокаменными башнями, жмущимися друг к другу так тесно, как стрелы в колчане, и её провинцией - скалистой Лионерией - остатком кочевых народов, насильно сплочённых и загнанных в тесные города. Немало крови своих извечных противников, северян, пролили их объединенные войска, пытаясь захватить новые земли: до сих пор с ужасом вспоминали на севере ало-черные гербы с демоническими лицами, серодоспешных рыцарей, не знающих милосердия, и их цепных псов - свирепых дикарей на быстрых конях... Бросила птица тьму на южан и двинулась дальше, в воинственный Эльтинор - серую страну крепостей и труднодоступных замков, застав и гарнизонов — страну-границу между севером и югом, пересекающую лентой весь материк. Здесь, в знамёнах, пестрели кресты разных цветов и форм, здесь, как крошки на обеденном столе, рассыпались по земле монастыри в бастионах и укреплениях — обители рыцарских орденов, которых в Эльтиноре было не счесть. Набожен, тих и уныл был здешний народ — устал он от частых войн с югом, но закалился в их кровавом огне - сделался стойким и мужественным...

Покружив над безрадостным Эльтинором, поплыла ночь к трём последним странам на материке — северо-западным — пребрежному Кальну, избороженному вдоль и поперёк водоёмами, горной Затохии и северо-восточной Инорвегии, самой большой из всех королевств и империй. Молча встретили чёрную птицу пустые горы - разбрелись по пещерам дикари без замков и знамён, завесили шкурами входы. А Кальн засиял. Запылало побережье пожаром, запылали приречные и приозерные долины — начали в бедном королевстве, живущем лишь рыбным промыслом, готовить на ужин полученные от глубинных богов дары...

Гордая Инорвегия принимала ночь тихо — присвечным ужином в замках. Бурно встречала её только столица - самый прекрасный и самый большой из городов, сложенный из белого камня - Ривелл. Стоял он посреди пустыни, в оазисах, весь в белом камне, статный и гордый - подпирал небеса своими башнями. Угрожающе глядели бесчисленные бастионы и укрепления на стенах, несколькими рядами окружающие город. Но не маячили на них, как прежде, ряды безмолвных силуэтов - стражников. Только изредка, в зареве факелов, через окна башен, можно было приметить одиноких бойцов, витающих во снах. Не видела Инорвегия больших войн уже пять лет, вот и притупилась ее бдительность, распустились от прелестей мира люди за неприступными стенами. Ни у кого не удавалось захватить Ривелл, очередная война это вновь подтвердила - чего бояться?

Покружила ночь над сторожевыми башнями столицы и полетела прочь от материка. Преодолела она крошечный клочок земли посреди Моря - деревянную Ипфиропфию, за ней остров побольше, с солнечным Дильсельтом, страной рыцарской чести, и двумя вечно воюющими соседями - Клирией и Рикиртом. А потом камнем нырнула она в океан, чтобы вынырнуть снова, когда снова придёт её время...

Глава 1.

На припустынную деревню спадал вечер - рассеивался в воздухе жаркий дух - повеяло, наконец, неуверенной прохладой. Деревня, от окраин - тесных глиняных лачуг, до сердца - пёстрых домов с высокими крышами, зашевелилась. Бедные обитальцы выползли из своих скудных жилищ, поплелись уныло по делам: мужчины - за дровами, на пастбища, женщины - с корзинами к реке - стирать, с ведрами - к колодцам, за водой. Богатые жители выгнали на улицу прислугу - отправили бедолаг выполнять хозяйские дела. Кто постарше, из богачей, вышел во двор, поиграть с детьми или поговорить с соседом, кто помладше - вылетел из-за ворот в трактир - единственное во всей деревни место, озаренное хоть каким-то весельем... Как раз туда дружно валилась толпа, занимая всю улицу. Пятеро молодых людей в ярких одеждах, с короткими мечами на поясах, радостно переговаривались и не менее весело топтали дорожную пыль дорогими сапогами. Среди них, один, высокий и кареглазый юноша со смольными волосами и красивым мужественным лицом, пользовался всеобщим вниманием.

Если бы кто-то, идущий навстречу этой яркой толпе, захотел бы выяснить имя юноши, то сделал он бы это без труда - все окружение без устали восклицало его, приправляя поздравлениями, слышалось: "Элиас, Элиас, Элиас"! Элиас, как мог, отвечал на комплименты, но ссыпались они на него такой грудой, что скоро он оставил эту затею и только отбрасывался улыбками в лица крикливых товарищей. -Элиас, мы в гости к Лине пойдем?! - старался перекричать всех небольшого роста паренёк, щуплый, усыпанный прыщами так же, как сарайная доска гвоздями. -Элиас! Элиас! Ответь мне! Юноша, едва сдерживая смешок, отвечал: -Она сама к нам придёт, Алан, не хнычь! Не малый ягнёнок думает, как накормить собой голодного зверя, а зверь думает, как накормиться ягненком! -И ты её увидишь, этого пышного и кудрявого зверя по имени Лина, если не напьёшься, как в прошлый раз! - хихикнул полноватый здоровяк и погрозил Алану пальцем. -Смотри, ягнёнок, дерзай! Пока за спелым плодом издалека наблюдаешь, кто-то его к рукам прибрать может! Но, гляди, не по пьяне действуй: спутаешь ещё Лину с её отцом, таким же плотным и большегрудым, полезешь к нему! А он ведь овдовел два года назад, тоскует по любовным утехам, наверное, страшно! Обезумит он от похоти, и навсегда простишься ты со своим целомудрием! Все, кроме Алана, разразились смехом. -Как знать, как знать... Удача, как всегда, улыбается смелым, но, потом, увы, долго над ними хохочет! Надеюсь, что к Алану она повернётся нижней частью спины и пустит ветра бодрости прямо ему в лицо - сразу отрезвит пьяницу, если он сделается сегодня таковым! - бросил новую шутку двойник Алана, только побольше, покрепче, без прыщей на лице и шрамом на щеке - его брат. -Ха-ха, Адам, за такую шутку кому-то придётся сегодня пить совсем мало во избежании курьёзных ситуаций! - съязвил сзади человек - сокол, юноша с грубыми чертами лица и большим носом, похожим на клюв - Гослин. И подмигнул Алану. -Это почему ещё? -Братское уважение крепко, но обида ещё крепче! Сейчас наслушается малый нас, пошляков, идей наберётся! И после пьянки проснёшься ты без целомудрия и без памяти, с черенком лопаты в заднице! И, главное, братик твой без проблем оправдается: скажет, мол, не серчай, братская любовь границы ненароком перешла, а инцест - дело семейное и нередкое в наших краях! Придётся смириться! -А потом рожать предстоит дитя несостоявшееся прямиком в помойную яму! Будет оно со дна тебе вопить: "Ой, мама, мама, роди меня обратно!" - вмешался толстяк, приправляя высказывание заливным смехом. -Специально вас, братья, ради этого зрелища напою! -Да, да, да! -Ха-ха-ха! -Я бы на твоём месте, Эрнальд, был бы поосторожнее с подобными идеями! - спарировал Адам. -Ты, вот, формы роскошные себе отожрал - он шлёпнул толстяка по животу, - а оно может и роковую роль с тобой сыграть! -Какую? Проясни же мне, мыслитель великий, стройный, как будущий черенок в твоём заднем проходе! -Вот напоишь ты Алана, так? -Да, напою. -А он из-за пуза твоего Лину не с отцом её перепутает, а с тобой! Груди ваши по размеру примерно одного размера! И в итоге, ты, остроязыкий, один дырявым останешься! Теперь смеялись все, кроме Эрнальда. -Элиас, желаю, чтобы ты никогда не отрастил такой сочной груди! -Да, и не путал пухляшей с девицами! Даже по-пьяни! -Вот это действительно дельное пожелание! -Верно! В трактире уже были наслышаны о дне рождении Элиаса: бедняки с окраин были выставлены за дверь, заляпанные столы по-праздничному оделись в чистые скатерти, прибавилось света - не поскупились на свечи. Старый трактирщик принарядился - снял потрёпанный жизнью фартук, взамен надел новый, помоложе, почище, причесал сальные волосы. На входе в трактир праздничному шествию пришлось задержаться: два слуги палочного телосложения - худые, как спицы колёс, еле-еле тащили мертвеца. Из вздернутой до груди рубахи, точно барсук из норы, высунулся толстый живот - жир на нём перекатывался туда-сюда волнами. Лицо покойника пожелтело не хуже середки ромашки, рот был разинут, язык свисал набок, вязкая слюна уныло волочилась по пухлым щёкам и падала на сапоги слуг. Глаза были закрыты. -О! Ниль умер! - воскликнул Эрнальд. -А толстый какой... Я думал, что он умрёт оттого, что лопнет! -На твоём месте, Эрнальд, я не стал бы над этим шутить, - бросил человек-сокол Гослин. -Ты знал его? - поинтересовался Алан, проигнорировав фразу товарища. -Сосед мой, пьющий! Его жена из дома выгнала за погром, так он третий день в трактире сидит! -Вот и досиделся... Допился... -Наверное, действительно, что-то лопнуло внутри... - предположил Элиас. -Пивные запасы под брюхом, пожалуй! - усмехнулся Адам. -Пиво в кровь попало, бац, и все! -Да ему от этого только б лучше было! Дай ему волю, он бы в пивной бочке жил! -И жабры пивные бы себе отрастил! -Его могли бы в Ривелл отправить, к королю, вместе с бочкой. Сказали бы - сельдь новая, чудная, пивная! -Все равно бы помер. Сварили бы и королю на стол подали! -Но разница же есть. Так - в трактире грязном умер, а мог на кухне Ривеллской! -Шутник ты, Гослин, конечно! -Элиас! - потряс плечо юноши Адам. -Желаем тебе, чтобы ты никогда не стал закуской. Даже закуской короля! -И пивной рыбой - тоже! Оставим эту участь людям потяжелее! -Да, да! -Ну, земля ему пивом! - шуточно- печально изрёк Гослин. -Пускай в ином мире будет он день и ночь плескаться в океане пива! -Аминь! -Иногда нас убивает то, что мы больше всего любим... - подвёл Адам и так всем ясные итоги. -Это точно! Молодые люди посмеялись, провожая взглядом нестандартный груз, и заявились в таверну. Бородатый трактирщик насильно держал улыбку и, с намного меньшими усилиями, поднос с кубком. -Элиас! - прохрипел он пропитым напрочь голосом, следуя древней традиции. -Испей лучшего вина, юнец, пока оно ещё, хе-хе, у меня осталось. Пусть год твой будет так же сладок, как это самое вино! Элиас снял кубок с подноса и поморщился: резкий запах матерого разбойничьего пойла заполз ему в нос. -Крепкое, из столицы! - похвалился трактирщик гордостью трактира и всей деревни. -Весь вкус и запах себе пропил, сволочь! Адское варево! - подумал Элиас и залпом осушил кубок - не стал нарушать священный ритуал. -Благодарю. Неприятная жидкость обожгла горло и запалила огонь в животе, точно это было не вино вовсе, а какое-то горючее масло. Юноша сложился вдвое и ударился в тяжёлый кашель. -Элиас, Элиас, Элиас! - возликовала вся юная группа и кто-то из других посетителей, глядя на корчившегося именинника. Некоторые из молодых людей едва-едва сдерживали за зубами смех - слишком уж комично прошла церемония. Братья помогли юноше выпрямиться и усесться на стул. -Если я не умер после этого вина, я не умру вовсе, - просипел Элиас. -Закусить надо бы... -Сейчас устроим, - хлопнул Адам именника по плечу. -Эй, старый, не стой столбом! Зови слуг, неси кушанья! Трактирщик закивал головой по-куриному, будто склёвывая семена из корыта, и, как положено человеку немолодому, побежал в подсобное помещение. Побежал так, как ходят бродяги на костылях... -Дурость какая вышла. Вот же собака трактирщик! - подумалось Адаму. Притрушенное предстоящим праздником беспокойство, суеверное и слабое, но ощутимое, тяжело стукнуло несколько раз у него в сердце. -Чего бы плохого из этого не вышло, из традиций этих... В голову юноши хороводом вбежали страшные истории, детские, но яркие-яркие - истории о горькой расплате, полагающейся за лёгкомысленное отношение к обычаям предков. Вспомнились страшные родовые проклятия и следующие за ними беды... Внезапно коснулся ядовитым языком Адама холод, прополз по спине мурашками - что-то как будто пронеслось сквозь него в одно мгновение, однако успело задеть всё-всё в нём, и даже оставить осадок - нагнетающее чувство слабости и ничтожности перед высшими силами мира. Как будто сама смерть пронеслась сквозь него, но почему-то не тронула... Невольно вспомнился Ниль. И Адам почему-то впервые испугался за собственную жизнь. Так, по-настоящему, без шуток...

Глава 2.

Разрушенная крепость семьи Альер молчала. Как и всегда. Сестры-близняшки в платьях-плющах, обрубленные по пояс, - две полубашни, уныло возвышались над остатками своих верхних конечностей и издробленными телами родственников - стен, складов, бастионов... Грубобокие деревянные постройки, как сорняки на забытой грядке, повылезали тут и там, почти повсюду, прямо на трупах бывших каменных плодов. Но, в отличие от настоящих сорняков, говорили они о том, что сердце крепости всё ещё бьётся, хотя бьётся уже, увы, в судорогах...

В одном из огрызков башен, под чёрным знаменем рода Альер - белом дереве с черепом в корнях, в окне, сидела дряхлая старушка. Её кожа обвисла и побледнела, укрылась лохмотьями взамен красивых женских одежд. Её волосы до тла сожглись сединой, свернулись заместо кос в колтуны. За сгорбленной спиной беднели всякой рухлядью покои - соответствовали своей обитательнице... Большие зелёные глаза старушки давно износились - прислепли и впали, взор оскудел, стал безутешен и смирен под грудой многих лет. Потух прежний огонь жизни. Но что-то на самой глубине, что ещё глубже ржавой радужки, что глубже изумрудного узора глаза - что-то в мрачных недрах зрачка, сидело в ней, как разбойник в засаде, и придавало ей свежих сил. Как будто другой огонь, вместо угасшего огня жизни, только более холодный и злой, более кусучий и острый, заплясал над пеплом, уже не нуждаясь в дровах... Помногу часов глядела старуха в окно, недвижимая, молчаливая, как и всё кругом: глядела на зелёный пустырь, на пузатый обломок стены, пьяницей валяющийся в высокой траве, на извилистую кромку леса и, иногда, на голубое и гладкое небо, безоблачное, тоже пустое. Потом, как поднималось солнце повыше, оставляла она свой пост в пользу скудного обеда и дневного отдыха. А как только появлялась на горизонте, ещё далеко-далеко, чёрная птица-ночь, забиралась она в кровать и лежала, пока не укутывал её с головой сон. И было так изо дня в день... Но сегодняшнее утро решило удивить жителей бывшей крепости: по небу вдруг поползли стада тяжёлых облаков - вылитых кучерявые баранов, погнал их невидимый пастух, шаркая над верхушками деревьев ветром-кнутом. Выпроводил он ко всем чертям жару - пустил корни в плотном воздухе холодок. Ожили деревянные постройки, перекликнулись на своём языке - гулом станочных колёс, смешанным с небрежными песнями инструментов и перекличками работников... Бодро работали слуги - не била их больше жара, радовала близость дождя - приласкает скоро заветная влага утомленную солнцем кожу... Даже старуха немного оживилась: чаще забилось сердце, чаще обращала она сегодня на мир внешний, вынырнув, наконец, из глубин себя. Хорошо почему-то стало на душе, спокойно. Глядела она чаще вниз, где суетились и мелькали слуги, глядела до тех пор, пока её уши не потревожил писк детских голосов. -Баба Иза! Баба Иза! Старуха тяжёло перевела взгляд на крохотные нелепые силуэты, мутные в её слабых глазах, будто после долго умывания. -Чего шумите, проклятые?! - огрызнулась она. -Дуб пророс, баба Иза! Дуб ожил! - хором, наперебой, щебетали незванные нарушители спокойствия. -Какой ещё дуб?! -Чёрный! Ваш родовой! - пискнули в ответ дети. -Ждите меня! Сейчас спущусь! Старуха с трудом отстранилась от окна, и поддерживая выцветший подол, преодолела лестницу. Встретили её у дверей испуганные мальчик и девочка, судя по внешнему виду - крестьянские. -Ну, идём! - приказала старуха, стеганув детей своим взглядом, точно плетью. Дети повиновались: с осторожностью поглядывая на злую бабку, побрели с ней в сторону леса. По поросшим тропкам, затененным кронами дубов и пихт, мимо жёсткого маквиса, вышли они на поляну из каменной насыпи. Чёрный пень передстал перед ними прямо посреди поляны: с несколькими черепами у корней, новыми - белыми-белыми, и совсем старыми - жёлтыми, кое-где проломанными, треснутыми, и с огарками множества свечей, он больше походил на алтарь, чем на обрубок дерева. На самой вершине пня, колыша двумя нежными листиками, неуверенно рос стебель. Ветер, сдерживаемый лесом, еле-еле колыхался юный дубок... На мнгновение старуха застыла в изумлении, разглядывая чудо-картину - уже готовая отругать детей за обман, никак не ожидала она увидеть воскрешение погибшего древа. Невольные мысли о возрождении дома Альер, которые она отбрасывала на протяжении нескольких лет, считая бессмыслицей, с новой силой забились у неё в голове. Боль, тлеющая одиноким угольком в душе, разгорелась снова: боль за смерть мужа и дочери, боль за разрушение дома, и пуще всего - боль за наследника рода Альер, которого она выносила и вскормила, с кем проводила времени больше, чем с кем-либо, не родного ей, но больше, чем сына, и больше, чем что-либо на этом свете... Скрипнула старуха зубами и стиснула костлявые кулаки - обуздала обиду и злость. С надеждой поглядела она на росток. -Он обязательно перерастёт во что-то большее... - подумала она и обратилась к детям: -Давно взошёл? -Вчера ещё не было, только сегодня утром... Играли и увидели! Захотели тебе сказать, баба Иза! - ответил мальчик, явно похрабрее своей подруги, прячущей глаза в высокой траве. -Молодцы, что сказали. А теперь прочь отсюда! Дети неловко попятились и сбежали - засверкали пятки потёртых башмаков на солнце... Несколько раз старуха грустно вздохнула и произнесла тихо, разговаривая не то к собой, не то с окружающей её природой - подталкивало старуху уединение в тени ветвей на ностальгию: -А ведь он тоже когда-то бегал здесь... Совсем ещё маленьким... Только в разы умней, красивей, в разы лучше этих оборванцев... Эх, Ферилл, Ферилл... Не думала тогда, что уйдёшь в землю раньше, чем я. Лежишь ты сейчас где-то в голых полях, среди дикой травы, за тысячи миль от дома. Совсем - совсем одинокий... Не знаю, как умертвили тебя, мой дорогой... Долго ли убивали, или быстро... Не знаю даже, закопали ли вообще тебя, несчастного, в землю... А я, гляди, живу в твоей родовой крепости, управляю ей... Как будто я и есть твоя мать, как будто я и есть Альер... Погиб твой род, Ферилл, а память о нём угасает вместе с твоей дряхлой кормилицей! Изабелла досадно махнула рукой и отправилась обратно, в башню. Через деревянную пристройку - сколь кривую, столь и нелепую, взошла она на первый этаж - искать управляющего, своего друга по несчастью и свата - Тарина - вечно недовольного одноглазого старика или каких-нибудь слуг - настало уж время завтрака. Но, к несчастью, башня по неизвестной причине вымерла - ни на первом, ни на втором этажах старуха не нашла ни души. В удивлении выглянула она в окошко и изумилась: все-все обитатели полуразрушенного жилища толпились во дворе замка, о чём-то оживлённо переговариваясь. -Что там случилось?! - рявкнула старуха над головами подчинённых по своей давней привычке. -Неизвестные всадники приближаются, госпожа! - прокричал ей, не щадя своих связок, один из слуг, чтоб слабый слух старухи смог наверняка уловить фразу. -Сейчас спущусь! В дверях Изабелла тут же была схвачена - поймана под локоть дрожащими руками Тарина, неожиданно объявивлегося в толпе. -Иза, Иза! - испуганно лепетал он. -Крестьяне нащебетали, что отряд из двадцати всадников пересёк пахотные поля и движется к нам! Всё вооружены до зубов: мечи, топоры, латы, гербов нет - серые плащи. Нам нужно поскорее запереться в башне, собрать людей хоть немного... -Иди ты в пекло! - небрежно оттолкнула его старуха. -Ты детей двух потерял, чего тебе теперь за жизнь свою никчёмную трястись? Прикажи лучше слугам накрыть стол. Не будет нам плохого! -Ты сдурела?! А если это разбойники?! Пограбят нас! Последнее заберут! -Последнее у тебя несколько лет назад отобрали, дурак старый. Так что угомонись! У нас года два жизни в запасе осталось от силы, род вымер, крепости нет, заткнись уже и дуй на кухню! Сейчас же! Под злобным взглядом старухи, тяжёлым как могильная плита, Тарин уныло повиновался - поплёлся на кухню, вяло зазывая за собой двух жёлтокожих девиц... -Кликните меня, как они подъедут! - бросила Изабелла подданым и вернулась в покои - забирала потихоньку своё старость, капля за каплей вытягивая последние силы: устала старуха, неторопливо легла на кровать... Пустые каменные стены и потолок надвисали над ней бесформенной жижей, казались всё ближе и ближе - подкрадывался к Изабелле дневной сон...

Глава 3.

Дождь ободрил унылый лес, унылый и строгий, как всё в Эльтиноре. Влага осела везде, где можно, будто в засаде: на щетине кустов, на острых шапелях травинок, на раскидистых шевелюрах тополей. Все утопало в скорбном молчании: и звери, и птицы будто пропитались блуждающим по стране духом страха подобно набухшей кровью повязке и тряслись в ожидании мнимого вторжения. Даже растительность, которой, как правило, никакого дела не было до людских распрей, окаменела, боясь лишний раз колыхнуться от ветра, верно не желая привлекать к себе лишнего внимания... Усугубляли и без того наряженную атмосферу деревья-исполины, толстые и могучие часовые. Стоя неровной фалангой, закрывали они лес своими мощными стволами, точно не стволы это были вовсе, а сторожевые башни...

Но два мальчика, Глерон и Вольфганг - отпрыски местных дворянских семей, чьи сердца еще не успели очерстветь в нравственных оковах своей страны, разрушили воцарившуюся "идилию" леса. Оба длинноволосые и русые, в потрёпанных сюртуках и высоких сапогах, крались они по кустам и зарослям - удрали с тренировки. Глерон, чуть пониже и покрепче, с большой родинкой на щеке и белым шрамом через глаз, немного неуклюже тащился за Вольфгангом с полуторным мечом на плече, почти в два раза превосходящим мальчика в размерах. Сам Вольфганг, длинный и гибкий, с врождённой проседью на пол головы, с большим взрослым луком, какой бывает уже у опытных стрелков, уверенно вёл друга по тропке с видом бывалого охотника. -Стой! - едва слышно прошипел он, вытянув ладонь перед носом Глерона. -Слышишь? Тот навострил уши: где-то неподалёку, еле-еле, пробивался сквозь заросли металлический хруст, точно кто-то грыз железную вафлю. -Да, слышу... Погрохивает что-то... Марш? -Да, точно, марш... Похож на рыцарский... Только чей? -У нас здесь рыцарских монастырей вроде как нет... -Да, нет... Ближайший через двадцать пять миль... Монастырь гаредонского ордена, - продемонстрировал свои знания Вольфганг. -Так могли же прийти! -У нас и так здесь войск много, зачем? - развел руками Вольфганг. -У орденов своих забот полно, что им делать здесь? -А пойдём, поглядим! Чего догадки строить? - Глерон решил сразу рубить с плеча. -Да... Нет, незачем... Давай лучше зайца выследим, как хотели... - отказался Вольфганг, пряча взгляд уже не по-охотничьи. Несмотря на всю свою уверенность и опыт, мальчик не хотел попасться: с самых начал своей осознанной жизни он был чуть ли не иконой для сверстников и учителей как в военном деле, так и в науке. Вольфганг изо всех сил поддерживал свой статус и делал для этого почти всё, что можно, если это не преступало законы рыцарской чести. За отлучку с тренировки, ему, как лучшему ученику, и слова не скажут - тренер, из уважения к стараниям и достижениям Вольфганга, умалчивал про его редчайшие пропуски, но, если бы мальчик попался караульным, он был бы с позором отправлен в родовой замок со стражей как нарушитель дисциплины, и репутация Вольфганга как "лучшего из лучших" сильно бы подмочилась, как среди родных, которые требовали от юного лорда максимальной отдачи, так и среди мальчичьей среды, насмешливой и переменчивой по первому зову, и для неё, вдруг, в один момент, не так хорош окажетсяся Вольфганг, как о нём говорили - тоже с гнилушечкой! И уважение однолеток вмиг упорхет, как птица, освобожденная из клетки. -Ты как хочешь, а я гляну! - Глерона ничуть не смутил отказ друга - в отличие от Вольфганга, он делал все так, как само шло, без излишнего внимания и трепета. Лихость в характере, свойственная больше головорезам, нежели рыцарям, тяжёлые взаимоотношения в семье и тяжёлые устои страны сильно повлияли на мировоззрение Глерона. Уже в таком юном возрасте у него сложилась своя правда - своё особое отношение к миру, которому он следовал и верил больше, чем навязанным кем-то правилам. Мальчик не боялся прослыть прогульщиком и тунеядцом - общественное признание не шибко интересовало его, тем более, что он не раз заслуживал эти ярлыки и легко с ними мирился. Цель Глерона была другой - борьба с эльтинорскими устоями с целью обрести свободу, которой ему так не хватало. Начиная с семьи и заканчивая землями, которые достанутся ему наследством, будущий лорд, точно плугом, мечтал разрыхлить черствые устои суровой страны хотя бы на своей вотчине, чтобы хоть немного приукрасить неприметную и унылую эльтинорскую жизнь. Но пока, в силу юного возраста и отсутствию власти, бороться он пока мог только внутри себя, и делал это вполне успешно. Мальчик спустил с плеча меч, чтобы сильно не выделяться в кустах и, схватив его двумя руками, как копье, шмыгнул мимо Вольфганга в сторону приглушенного грохота. -Я здесь подожду! Может, кого-нибудь выслежу! - крикнул ему в спину Вольфганг слегка неуверенным, виноватым голосом - его терзали разногласия: с одной стороны, поступок был верен - лучше не идти на риск, если его можно избежать, но другая часть Вольфганга навязчиво нашептывала ему о другом: в какой-то степени, он предал друга, хоть не серьёзно, в мелочи, но все-таки... Отправить товарища, совсем одного, на встречу неизвестности, тем более, громыхающей доспехами, уж точно не было делом чести... Совесть больно укусила за ранимую детскую душу, и Вольфганг было бросился по следам друга, как вдруг замер на месте, поражённый стрелою страха. Холодными острыми лапками пробежала по его спине и рукам дрожь: в высокой траве, затемненной шапкой многолетнего древа, блестели чистым янтарём два огонька. Присмотревшись повнимательнее, мальчик опознал и жёлтые острые зубы с остатками жертв, и грязную серую шерсть - волк... -Как мы могли его не заметить? - только и успел подумать Вольфганг. Он умело, как делал тысячи раз, поднес руку к колчану, но не сумел вытянуть стрелу - мальчик застыл от ужаса, стоило ему встретиться взглядом с опасным зверем - глаза волка будто вылетели из орбит и в ту же секунду, двумя молниями, ударили в Вольфганга и почти полностью затмили для него мир. Беспомощный и дрожащий, забывший совсем, где находятся его руки вместе с оружием, Вольфганг смотрел в два огромных глаза, парализующих и затягивающих в какую-то невиданную бездну, точно не зверь глядел на него, а неведомое существо из другого мира. Такого злобного, такого въедливого взгляда ему видеть никогда не приходилось. Даже жуткие чудища из кошмаров Вольфганга, заставляющие его просыпаться в холодном поту посреди ночи, и то смотрели намного приветливей... Волк неторопливо сделал несколько шагов к остолбеневшему от ужаса мальчику, роняя на землю копны вонючей слюны, дыхнул ему в лицо тошнотворным запахом гнили и как будто усмехнулся, скорчив на морде подобие человеческой улыбки. Несколько мгновений, часами тянувшимися для мальчика, зверь стоял, вглядываясь в глубину юных глаз, толком не видящих жизнь. У Вольфганга страшно кружилась голова, тошнило от мерзкого запаха и необъяснимой фантомной боли - будто бы все его мысли и чувства, весь его жизненный опыт вдруг обрёл плоть и начал кровоточить. Мальчику казалось, что не в глаза смотрит ему хищник, а прямо в душу: как будто копается в его голове, читает мысли, пролазиет в потаённые уголки сознания, самые личные и самые глубокие, будто узнаёт о нём всё: всё что было, что будет... Мальчик медленно и верно погружался в какой-то водоворот, который, капля за каплей, высасывал из несчастного его существо, и Вольфганг чувствовал, что чем дольше он пребывает в этом непонятном состоянии, тем больше он теряет себя... В маленьких островках его сознания, ещё не тронутых этим водоворотом, длинным караваном потянулись мысли о смерти, которая, как думал Вольфганг, была неизбежна... Мальчик уже был готов потерять сознание от непонятной и оттого ещё более страшной муки, либо же отправиться в мир иной, как вдруг к нему вмиг вернулось зрение: вокруг вновь зазеленела суровая эльтинорская растительность, а в кустах неподалёку показались задние лапы и хвост скрывающегося волка. Когда оробевший и едва живой Вольфганг глянул в сторону, где исчез таинственный хищник, то отчётливо услышал в голове голос, хриплый и громкий: -Придёт день, станешь таким, как я! Весь потный и изможденный Вольфганг выронил лук и упал на землю, не в силах устоять на ногах, точно все соки его жизни почти полностью выпили, оставив только последнюю толику, необходимую для выживания... Тем временем Глерон почти добрался до непонятного грохота. По мере приближения хруст доспехов утих, на смену ему пришли звуки стоянки. Мальчик отчётливо услышал несколько приглушенных голосов и тяжёлое дыхание лошадей, почуял, как тянется по воздуху запах костра, смешанного с ароматом жареного мяса. Глерон хотел было воротиться, решив, что наткнулся на обыкновенный солдатский разъезд, однако развеяла его сомнения и разожгла интерес резкая фраза на неизвестном языке, выпаленная в полную силу голоса, после которой что-то загромыхало железом и застонало по-деревянному. -Повозка, - понял без труда мальчик. -Разворачиваются, видимо... Во второй раз взбудоражила тишину неизвестная речь, и мальчик, подстегиваемый желанием узнать, с чем он столкнулся, бросился на разведку. Трава у поляны, где остановился отряд, не славилась своей высотой, поэтому Глерону пришлось оставить слишком заметный меч и пробираться ползком. С трепещущим от волнения сердцем мальчик подполз почти впритык к лагерю и осторожно, чтобы не выдать себя, прираздвинул растительность - в спину его ударила холодная дрожь, раздулся в груди колкий комочек - долго не мог он поверить своим глазам. У крохотного костра, недалеко от запряжённой повозки, сидело десять человек в серых плащах: трое из них аппетитно добивали трапезу, остальные молчали. Только один странник не скрывал лица: светловолосый, с бледной, чуть ли не белой кожей, с небесного цвета ясными глазами и тонкими изящными чертами лица, он без страха вглядывался в лесную чащу, смотрел по сторонам, видимо, в поисках более-менее ровной дороги. С детства пугали эльтинорских ребят белокожими и голубоглазыми захватчиками из далекой империи - рыцарями в серых доспехах с демоническими гербами - источником всех бед, виновниками жёстких правил и законов королевства. Доспехов и гербов, правда, ни на ком из отряда не было, однако признаков с лихвой хватало, чтобы определить принадлежность неизвестного к Орисумбийской империи. Более того, в матери мальчика текла южная кровь, и тот с ужасом замечал всё больше сходств своей маменьки с путником: в его движениях, в чертах лица, в изгибе губ, во взгляде - почти во всем... До последнего Глерон не хотел верить, что перед ним отряд имперцев, надеялся, что человек без капюшона - эльтинорец, просто-напросто обладатель орисумбийских корней, но когда другие путники поднялись, все сомнения с грохотом рухнули: из-под капюшонов странников блеснули сапфирами глаза, у нескольких выпали на свет белёсые пряди... Глерону стало не по-себе: неужто война? То, к чему судорожно готовятся все, то, чего до дрожи боятся, осуществилось? Неужели имперцы вторглись в Эльтинор? Разволнованный мальчик хотел было ползти назад, туда, где бросил свой меч, и бежать со всех ног обратно, чтоб рассказать об увиденном Вольфгангу, как вдруг крепкая рука схватила его за шиворот и подняла с земли. Два голубых глаза на изящном, как у статуи, лице, уставились Глерона. -Шпионишь?! - с хорошо слышимым акцентом спросил рыцарь. -Вот дерьмо... - пробежала в голове Глерона мысль, вполне отчётливо отражающая его нынешнее положение... -И как он так тихо подкрался?

Глава 4.

Бурное празднование в трактире шло своим чередом: юноши и случайные свидетели хлестали вино кружками, кучно закусывали чем попало - старый трактирщик и тощие слуги едва успевали таскать гостям новые порции выпивки и закуски. Элиас, несмотря на свой достойный статус именинника, пил не так много, в отличие от своих товарищей, поэтому остался единственным здравомыслящим человеком в компании, а, возможно, и во всём трактире.

Первым пал от руки высокого градуса Алан - обмякший подросток уныло восседал за столом, глядя пустыми бычьими глазами куда-то в небытие. Грохочущий праздником трактир с пьяными порозовевшими лицами и запыхавшейся вусмерть обслугой скрылись для него за какой-то таинственной границей, невидимой, но хорошо ощутимой. Привычные Алану скомканность и стеснение уплыли из его головы прочь, то ли на неизведанные острова сознания, либо вовсе утонули в кружках вина, ударившего в голову - впрочем, настолько далёки они оказались, что мальчик совершенно о них забыл. Подойди к нему Лина сейчас, ни за что не вжал бы он голову в плечи, не затрясся, как собака под дождём - с недетским интересом оглядел бы девушку, не по-юношески, по-мужски оценил бы ее достоинства и высказал, не утаивая, всё, что лежало на юной душе. Не испугался бы Алан ни осуждений и насмешек товарищей, ни свою спутанную плетенкой речь - в этот час, винный час, пробудился в маленьком мальчике герой, способный на самые отчаянные и самые смелые поступки... Но не было сил и желания у Алана поддаться искушению подвига - вместе со смелостью вино внесло и другое измение в состояние юнца - очень сильное и труднопреодолимое чувство - страшное желание спать. Невольно превратился мальчик в астрального проводника, то и дело метающегося от сна к яви и обратно... Даже наблюдать за празднеством в трактире Алану было тягостно, не говоря уже о разговоре с кем-либо... Эрнальда же вино толкнуло совсем в другую стезю - бездну веселья и разврата, в которую толстяк погрузился с превеликим удовольствием: расстегнув рубаху и оголив тем самым пухлое брюхо - свое пышное достояние, он, весь побагровевший от веселья и жары, громко разглагольствовал направо и налево обо всём на свете: начиная с пошлых шуток и заканчивая своими похотливыми желаниями. Речь Эрнальда плясала, как могла, выделывая настолько изозощренные пируэты, что, порою, с неимоверным трудом получалось определить, говорит ли толстяк что-то или просто мычит от удовольствия. Беспардонного еще в трезвости, вино, точно искусная обнажённая танцовщица, развратило Эрнальда с головой: толстяк открыто пялился на двух прислуживающих девок, облизывал свои толстые губы и смачно причмокивал, не переставая настаивать, чтобы девушки незамедлительно стали достоянием общественности, но сперва - только его. Не упускал из внимания Эрнальд и совсем ещё юных мальчиков, чистых и ухоженных, в отличие от замызганных и заросших слуг - пожирал ребят внимательнейшим взглядом, но, к счастью, нечистые свои мысли держал при себе - острожничал... Покрасневший Гослин ухахатывался вусмерть, не в силах обуздать бешенные порывы смеха: внешний вид Эрнальда, его пьяные разговоры и напыщенно-наглое поведение заставляли человека-сокола надрываться от хохота. Казалось, что ещё немного, и Гослин лопнет - разлетится на маленьких соколят, но юноша чудом оставался цел - даже успевал жертвовать своим вином - подливал его толстяку на продолжение «банкета»... И веселье продолжалось: Эрнальд залпами осушал кружки, а откровения сыпались из него, как горошины из стрючка, чего, собственно, Гослин и добивался. Адам осуждающе оглядывал всю шайку, но тоже пил - и пил много, уверенно, все глубже и глубже погружаясь в раздумья... Вино пробудило в нём какую-то нездоровую жажду действия, желание изменить мир к «лучшему» - естественно, к тому «лучшему», которое он таковым считал. Глубоко осуждал юноша двух своих товарищей - Эрнальда и Гослина за их непотребное поведение, и настолько сильно презирал их в данный момент, что готов был вскочить из-за стола и хорошенько отмундохать обоих... Но он, подобно своему младшему брату, никак не мог совладать с проклятой сонливостью - самым значимым на данный момент врагом, поэтому бурную деятельность вынужден был вести исключительно в мыслях... Элиас оглядел друзей, и ему стало жутко стыдно - даже по сравнению с матерыми выпивалами его товарищи выглядели удручающе. Юноша стал сомневаться, способны ли они будут к самостоятельному перемещению - праздник ведь только начался, и деревенский трактир - лишь первая его стадия. После наступления темноты вся группа намеревалась идти в дом Элиаса, там - принять ванны, прихорошиться, и ждать Лину с отцом и, возможно, подругами... Последний пункт для именинника имел особую значимость, и Элиас очень боялся, что благодаря друзьям - алкашам он будет напрочь сорван... Тьма за окном ещё спустилась не полностью, но несколько звёзд уже показали свои холодные очи - до темноты оставалось чуть более получаса. Элиас ещё раз взглянул на друзей и понял, что пьянку необходимо прекращать - двадцати минут хватит, чтобы все приглашённые лягли без памяти под стол... -Друзья мои, нам пора! - произнёс Элиас, пытаясь перекричать бурный трактирный гам. -Ча-го?! - переспросил Эрнальд. -Нам пора! - настойчиво повторил юноша. -Ка-эк эн-то?! - возмутился толстяк. -Мы-э... Нику-да не-э пой-дем! Мы ж толь-ка на-ча-ли, дэ-а, па-а-арни?! Возможно, Эрнальд ожидал одобрительные возгласы в поддержку его идеи остаться и продолжить пьянку, но их не последовало - Гослин рассмеялся над ответом толстяка, а Адам злобными глазами впился в горе-оратора и сжал кулаки, готовый расстерзать нарушителя моральных и нравственных норм. Однако Элиас уже решил разобраться с проблемой культурным путём и пошёл на хитрость: -Так ты, Эрнальд, совсем не хочешь увидеть Лину? -Э-э-э! - возмутилась толстая рыба, пойманная на удочку именинника. -Ка-эк эн-то не-э хочу?! Жэлаю! Гослин схватился за живот и судорожно застучал рукой по столу - очередной приступ смеха одолел человека-сокола. -Тогда нужно идти! А то не увидим мы Лину! - Элиас поднялся. -Идём? -Идём! - согласился Адам и поднялся: точно раненную птицу закачало его из стороны в сторону - с большим трудом удалось ему найти равновесие на грешном трактирном полу. Алан последовал примеру брата - злая участь неваляшки настигла и его, однако спасли юнца не сильные ноги, как в предыдущем случае, а стол, на который подростку хватило сноровки опереться. Гослин встал легко, едва покачнувшись, с улыбкой до ушей глядя на Эрнальда, видно, в предвкушении скорого зрелища, не сравнимого по своей эффектности с какими-то жалкими рыцарским турнирами или гладиаторскими боями - великого и неповторимого театра одного актера. И сокол дождался представления: герой застолья - пьяный оратор - почти сдвинулся с места, но, не в силах совладать со своим весом и блуждающем в крови вином, оказался вмиг на полу вместе со стулом, на котором так крепко, на первый взгляд, восседал. Пал рыцарь славный! - рассмеялся Гослин, радуясь, что его прогноз оправдался. Элиас раздражённо развёл руками, глядя на тушу, звездой развалившуюся у его ног: -И как ты пойдёшь? -А он не пойдёт! - ответил за павшего главный юморист-сокол. -Мы его накажем - оставим здесь на произвол судьбы! Но предварительно попросим трактирщика поместить его в бочку! Чтобы не убежал и по-пьяне дел паскудных не натворил! Завтра, а, может, и послезавтра, заберём его! Вся группа ударилась в хохот, один Эрнальд вцепился в сапог Элиаса - не проникся шуткой. Глядя на юношу ошалевшим от ужаса взглядом, он вопил: -Не-э! Не-э на-эдо! Пожа-э-луста, не на-эдо! Не-э хо-чу! Элиа-э-с! Пра-шу!Па-ма-ги! -Ладно-ладно, - смилостивился Гослин над поверженным. -Мы же не звери какие-то! Просто привяжем тебя к какому-нибудь столбу вверх тормашками. А потом заберём! -Не-эт! Оста-а-вьтэ мэ-ня! Не-э хо-чу! Я то-эгда уй-ду! Вы-э... Мэ-ня не-э ува-э-жа-э-те! Эрнальд уже собрался выполнить задуманное - уйти, бросить своих товарищей на произвол празднетсва, однако оказалось, что самостоятельно подняться он не сможет, поэтому братья - Алан и Адам, подхватили толстяка под мышки и с большим трудом потащили к выходу, насильно втягивая его в продолжение банкета. Вся остальная "процессия" двинулась за ними. -С праздником, Элиас! - гаркнул зал трактира вслед уходящему юноше. -А деньги?! - оказалось, неоплаченные вино и закуски запросто лечат хромоту - трактирщик вдруг рысью выскочил из-за стойки и вмиг настиг нечестных посетителей. -Пришли завтра счёт со слугой! - успокоил его Элиас. -Ты знаешь, где я живу! -Хорошо, господин! - поклонился старик. -Сделаем! Его хромота вновь взяла своё - обратно плелся трактирщик, уже еле-еле, заметно хромая... Чтобы вынести Эрнальда из трактира, пришлось попотеть: братья не смогли самостоятельно придержать тяжёлую дверь - остальным пришлось прийти на помощь. Несколько раз стукнув толстяка головой о косяк и уронив его на порог, юноши, наконец, выбрались на свободу. Заметно похолодало: жара отступила - резвые порывы ветра побежали по дорогам, взлохмачивая пустыню и хлестая песками стены домов. Издали послышалось мычание - погнали пастухи свои стада обратно в загоны. -Ну вы-э и у-ро-ды-э! - разозлился говорящий груз, вторя быкам и коровам. -Не мычи! Для тебя же стараемся! - Гослин слегка пнул Эрнальда носком сапога - все, кроме Элиаса, последовали его примеру. Однако Адам, едва сдерживающий злость, не поскупился на силу, и со всей дури зарядил толстяку по хребту. -Ай-яй-яй! - Эрнальд перевёрнутым жуком задрыгался на песке. -Бо-эль-но! Гослин усмехнулся и посмотрел на дорогу, на то, как две сгорбленные загорелые женщины несли вёдра. Небеса пылали - огромное алое солнце, надвисло над пустыней, обжигая небосклон багряным заревом - догорало последние свои минуты, облекая деревню в теплый розовый цвет. Поползли от домов и людей бледные тени - уже умирающие, гаснущие во мраке ближущийся ночи, но чёткие, как окончательные эскизы художника. Гордые черты Гослина - римский профиль с благородным соколиным носом, высоким правильным лбом и губами, будто снятыми со статуи, отчётливо вырисовывались на дороге, и Элиас вдруг невольно позавидовал красоте своего товарища - ни его тень, ни тени остальных друзей не выглядели так живописно... Неприятное чувство обиды не то на природу, не то на самого себя, обожгло грудь именинника... Скоро похолодает - жара улетучится, и ночь холодным языком оближет раскалённые пески, остужая их горящую в муках плоть до рассвета. Улицы деревеньки замолкнут и оскудеют - только ветер погонит по ним спутанные и сухие тельца пустынных растений - своё немногочисленное и разнузданное стадо. Окна домов запылают огнями, отбрасывая повсюду золотое сияние - и покажется, что не деревня это вовсе, а волшебная страна, полная несметных богатств. Облачится небосвод в прекрасную чёрную мантию, усыпанную крупными бриллиантами - явит всю свою красоту перед землёй - нигде не бывает таких красивых, таких больших звёзд, как в пустыне! Вспомнились Элиасу долгие вечера - такие же, как и этот, когда он, взволнованый в предвкушении встречи, сидел у ворот своего дома и ждал любовь всей своей жизни - Лину - стройную роскошную девушку со светлыми, слегка кудрящимися волосами и тонкими нежными ручками, миловидным лицом и большими голубыми глазами, чистыми, как купол утреннего неба. Юноше везло: возвращаясь то ли от подруг, то ли с прогулки, Лина часто проходила мимо его дома. Элиас робко здоровался с девушкой, заводил с ней какой-то маловажный разговор. Лина, уставшая от бесконечных поклонников - навязчивых комаров, желающих испробовать молодой девичьей крови, с радостью и интересом беседовала с застенчивым юношей. Однако разговор их длился недолго - холодная ночь и позднее время заставли девушку идти, и беседа, только начавшись, обречена была вскоре оборваться... И ни разу Элиас не находил в себе смелости позвать Лину на прогулку или в гости, хотя постоянно, садясь перед воротами, всеми богами клялся и обещал себе сделать это... Столько грезил Элиас о Лине, так глубоко и так долго носил в своей груди чувства! Так сильно, так пылко - всей горящей своей юностью, всем молодым пылающим сердцем любил он её. Но вместе с этим юноша почему-то страшно боялся девушку, особенно её голубых ласковых глаз - не выдерживал взгляда, отводил его прочь и никак не мог признаться в своих чувствах... Ради одной её улыбки мог он часами сидеть неподвижно: глядеть на небо, любоваться созвездиями, вглядываться в соседские окна, смотреть, как зачуханные бедняки тащились мимо, неся с собой какие-то пожитки и страшную, почти нестерпимую вонь... И только глубокой ночью, когда тьма становилась непроглядной, а пустыня - замёрзшей, Элиас с тяжёлым камнем на сердце плелся домой - одного раза хватало ему отсутствия девушки, чтобы с головой окунуться в омут печали... И только сегодня, в эту прекрасную лунную ночь, его богиня и идеал, наконец, снизойдет до своего тайного обожателя - окажется его дрожайшей гостьей: Элиас сможет посидеть с ней рядом, почувствовать её запах и долго, сколько душе угодно, любоваться её красотой... Юноша до последнего не мог поверить в своё счастье: мир, ранее недружелюбный и переменчивый, кишащий унынием и разочарованием, вдруг предстал перед влюбленным прекрасным и красочным, как никогда, будто что-то в нём резко изменилось в лучшую сторону. Грудь Элиаса наполнило беззаботное радостное чувство - то, которое он раньше испытывал только в глубоких радостных снах, пробуждение из которых всегда оставляло в нём болезненный нудно-тоскливый осадок на душе - грусть по несбыточным иллюзиям истинного счастья... Неимоверные силы, неимоверный труд приложил Элиас к себе, чтобы пригласить девушку! Едва получалось стоять на месте и сохранять видимую невозмутимость, ожидая ответ этого ангела - колючие мурашки бежали по спине и рукам юноши, сердце вырывалось из груди и страшно горело, будто бы у него случился приступ неизвестной болезни. И Элиас чувствовал, что сегодня не имел права упустить своего счастья - юноша был просто обязан распахнуть перед девушкой свою душу, излить все свои чувства, не утаив ничего - ему предоставился единственный шанс - самый удобный, самый желанный за всю его жизнь. Та, о ком он тайно мечтал все время, может быть, ответит ему взаимностью... Но друзья его тоже будут там, и, как казалось юноше, каждый из них не прочь был сблизиться с недосягаемой красавицей. За трех своих товарищей Элиас не переживал. Эрнальд, слишком толстый и страшный, пошлый и бесцеремонный, не имел ни единого шанса очаровать не только Лину, но и вообще девушку в целом. Молодой Алан так же не представлял серьёзной конкуренции - слишком глуп, слишком стеснителен и неопытен был. А Адам вообще собирался через месяц жениться. Но Гослин... Элиас представил, как тот сядет на стул возле окна, выставляя напоказ гордый профиль, как остроумно, как умело, без толики смятения и страха будет беседовать с Линой, выстраивая красивые и длинные предложения, как осыпет её комплиментами, не внезапными и нелепыми, как у всех его сверстников, а изящными и лаконичными, идеально подходящие к разговору. Очень хорошо, очень уверенно говорил Гослин, будто не сын он провинциального купца, а настоящий дворянин. Умел сокол говорить с девушками: очень и очень многие пали жертвой его отличительной внешности и изысканной речи. Не было сомнений - очарует Лину именно он... И всё снова вернётся на круги своя: Элиас, как раньше, будет сидеть у ворот и тайком любоваться красотой Лины, только теперь далекой и недоступной, потерянной для него навсегда: будет гулять она, как прежде, такая же статная и прекрасная, но, увы, уже со своим мужем - красавцем с орлиным носом... Гослин редко упоминал Лину в разговорах, никогда открыто не заявлял свои притязания на её руку и сердце, но Элиасу чудилось, что его цель ничем не отличалась от цели человека-сокола - они оба, во что бы то ни стало, мечтали обладать Линой. Хоть и не произошло ещё ничего, Элиас во всю ревновал свою возлюбленную к Гослину - злым взглядом сверлил его спину - одновременно злился и обижался...

Глава 5.

-Госпожа, госпожа! Вставайте скорее! - женский голос внезапно вторгся в мир грез Изабеллы, мигом прерывая мрачные сновидения, напоминающие смерть: случайные моменты из ее долгой и тяжёлой жизни, короткие, как миг, беспорядочно мелькали перед старухой, точно конские ноги.

Грезился ей, в основном, Ферилл: то совсем еще юный и беззаботный, то уже возмужавший, со злой силой во взгляде, которую оставила в нем своей бороздой жизнь, уже с изуродованным шрамами лицом. Снилось Изабелле, как гуляли и охотились они в окрестностях замка, как веселились на пирах у вассалов, как сидели у окна башни, подолгу любуясь закатом и болтая вечера напролёт... Сны будто издевались над ней, точь-в-точь передавая детали и атмосферу тех ушедших времён: так же пахли цветы на окнах, смешиваясь с благоуханием полей, таким же живым казался маленький Ферилл, слушающий сказку, таким же вдумчивым, таким же внимательным был его взгляд. Даже кузнечики стрекотали неотличимо... Появлялись во снах и обрывки её личной, раздробленной в прах жизни: яркие моменты юности, помпезная свадьба с морем цветов и нарядов, её муж - статный рыцарь-блондин, ее сын - сначала маленький, улыбчивый мальчик с голубыми глазами, очень светлый, почти беловласый, потом - благородный и обаятельный юноша... Снилась её счастливая замужняя жизнь, с разъездами и пирами, семейным уютом и покоем... До сих пор в покоях Изабеллы, где-то в дебрях старого хлама, лежала пышная, хоть и засохшая роза - цветок, подаренный ей на помолвку возлюбленным - символ увядшего прошлого... Давно убрала вдова её с глаз долой - не хотела Изабелла мучить себя призраком ушедшего счастья, самым прекрасным, а оттого — самым жестоким и горьким... Вместе с розой убрала нынешняя госпожа Альер почти всю себя - с цветком увяла вся её молодость, ее любовь к мужу, к сыну, её красота и счастье... Остались они одни на задворках прошлого, далеко за ворохом событий, как поникший бутон за кучами мусора... Невольно поняла Изабелла, что все-таки готова она пережить свои муки повторно: снова потерять мужа и сына, вновь пережить гибель всех своих близких и навсегда лишиться личного счастья, лишь бы Ферилл - этот большеглазый малыш, ныне - последний лорд Альер оказался живым... Страшно становится, когда приходят, порою, подобные мысли, и выбор между самым дорогим на свете становится неизбежен невольно... Но ещё ужасней осознание, что ни одного, ни другого давно уж нет. Не увидать больше дорогих сердцу улыбок, не поймать никогда теплых, до боли родных и незабываемых взглядов, не услышать вовек знакомых голосов, не завести больше задушевный разговор, сидя за семейным ужином или в уютной комнате перед окном. Столько всего осталось недосказано и недослушано... Но жизнь не умеет сочувствовать - она не приподнесет второго шанса - разбит кувшин Изабеллы, и вода вытекает неотвратимо - уходит всё глубже и глубже под землю, в мрачное и тоскливое беспамятство... -Госпожа! - напомнила о себе служанка. Старуха нехотя открыла глаза - злая ноющая боль прошлась по ее телу тяжёлыми сапогами, оставляя глубокие следы - неприятное онемение и слабость во всех конечностях. Невольно вспомнилась Изабелле пыточная - место, где оставила она долгие месяцы своей жизни, место, которое изо дня в день напоминало о себе телесными муками - крепко болели старые шрамы. Давным-давно забыла она лица своих бесчисленных палачей, но слабое женское тело хорошо помнило их мускулистые руки с раскалёнными прутьями и клещами, их изощрённые приспособления и механизмы для "разговоров по душам". И, скорее всего, не забудет уже никогда... Вновь нахлынула на Изабеллу злость и обида: чувства, сопровождающие старуху после каждого пробуждения, как вольного, так и невольного - очень хотелось ей отыграться, отомстить за своего излюбленного воспитанника Ферилла, за сына, за крепость, и, в конце концов, за себя... -Госпожа, госпожа! - повторил голос, прерывая поток мыслей старухи - испуганная служанка пыталась изо всех сил привлечь внимание старухи. -Что стряслось?! - выпалила раздраженная Изабелла, и острое злобное пламя сверкнуло в глубине её глаз. Служанка вздрогнула и отшатнулась: -Всадники почти подъехали! Господин Тарин просил позвать вас... -Вот трус старый! - злобно произнесла Изабелла и попыталась подняться со своего ветхого ложа. Но что-то сдержало старуху, будто кто-то тяжёлый всем своим весом навалился на неё, прижимая обратно к кровати. -Даже встать сама не могу! - подумала несчастная женщина. -Дожила! Близок, видать, конец мой! -А, ну, помоги мне! - приказала она служанке. С помощью девушки Изабелла, наконец, поднялась и, поддерживаемая под руку, спустилась вниз, во двор, к трусливому Тарину. Старик нервно покусывал ногти и глядел вперёд, на то, как неторопливо и уверенно рассекает поле вереница всадников: на больших толстоногих конях, с выступами доспехов из-под плащей - с мечами и палицами у седла выглядели они по-настоящему грозно. Рядом с Тарином, вооружившись чем попало, кто оглоблей, кто лопатой, а кто и просто доской, стояли крепкие мужчины со страшными, разбойничьими лицами - жалкий остаток гвардии Ферилла. -Вы что тут затеяли?! - крикнула на это "воинственное" сборище старуха. -Мечтаете, чтобы вас всех изрубили?! -А нас и так порубят, Иза! - возмутился Тарин. -Ты разве не видишь?! -Не порубят, дурак старый, если провоцировать не будешь! -На всякий случай! -Бросьте всё это, ни к чему! - старуха обратилась уже к бывшей гвардии. -Не слушайте дурака старого! Только себе хуже сделаете! -Не бросать! - вскрикнул Тарин, но такой власти, как у Изабеллы, у него не было - воины мигом покидали на землю "оружие" и уставились на старуху, в ожидании новых указаний. Старик досадно махнул рукой - он хотел злиться на Изабеллу, но слишком уж сильно боялся ее. -Расходимся, дела ждут! - распорядилась старуха, распуская наспех собранное Тарином ополчение. -Ты хоть еды приказал приготовить?! - накинулась Изабелла на свата. -Да, Иза. Сварили щи, чай, не побрезгуют молодцы! - он махнул в сторону всадников. -Только сначала нас всех перерубят, да в эти щи же и закинут! С мясом будут! Негоже таким воякам постные блюда есть! -Иди ты, старый трус, лучше на кухню! - Изабелла настойчиво подысказала новое место досуга для Тарина. -За щами последи! Старик опустил голову и поплелся прочь - прекословить Изе было бессмысленно. Всадники остановились, что-то обронив, некоторые из них поспрыгивали с коней и принялись ворошить густые волосы трав в надежде найти утерянное. -Мы их ждём, а они копошатся! - разозлилась Изабелла. -Я пойду пока перекушу! Не ела ещё! Позовете меня, но в этот раз - как только подъедут! Не раньше! Поняли?! Слуги покорно кивнули, и старуха, всё ещё опираясь на девушку, отправилась на кухню - почивать. Несколько девиц усадили её на новый, еще толком не заляпанный деревянный стол, налили в кривую глиняную тарелку бледно-зелёную жидкость с плавающими в ней кусочками капусты. Изабелла взялась за еду - для неё, нынешней госпожи крепости Альер, всё-таки нашелся один экземпляр нормальной металлической ложки... Пока старуха копошилась над своей небогатой трапезой, всадники настигли "крепость". Некоторые сняли капюшоны, и слуги смогли отчётливо разглядеть лица новоприбывших: все, как один, голубоглазые, все, как один - чистокровные имперцы. -Приветствуем вас, обитатели твердыни Альер! - почти без запинок и акцента съязвил возглавляющий колонну всадник, рыцарь с женственными чертами лица и насмешливым взглядом. -Где я могу отыскать вашу госпожу? Но слуги, испуганные видом южан, оцепенели - никто не отважился проронить ни единого слова. Даже плотники, беспрерывно работающие до сего момента, замерли с инструментами в руках и выпученными глазами. Над крепостью повисла напряженная тишина - не каждый день в северных королевствах встречаются имперские рыцари. Тем более, что последнее их появление не сулило ничего хорошего. -Вы, что, родной язык позабыли?! Могу на своем изъясниться! - имперец ловко спрыгнул с коня, вплотную подошёл к одной из служанок и грозно рявкнул ей прямо в лицо: -Девка! Где твоя госпожа?! Девушка затряслась и вжала голову в плечи, точно не услышав его слов - велик был страх, её охвативший. С места она двигаться и не думала, точнее, не могла - -Беги поскорее к своей госпоже и скажи, что к ней прибыли гости. Из Империи, - повторил рыцарь уже размеренно и спокойно, видя, что привычные ему команды не принесут плодов. Служанка, не подымая глаз, резво кинулась на кухню, заплетаясь в ногах. Имперец усмехнулся, обнажая белоснежные зубы, и покачал головой, обращаясь к остальным обитателям крепости: -Страх, страх, страх... Единственное, пожалуй, что заставит бежать без оглядки калеку, а здорового - хромать или вовсе застыть на месте... Он отдал несколько приказов своим всадникам: те спешились и встали возле своего предводителя, нервно поглаживая навершия мечей. В ранее мирном, не предвещающем никакой беды воздухе, потянулся шлейф нервной неопределённости. Бывшие гвардейцы переглянулись - не впервой выпадало на их долю это напряженное чувство, напоминающее натянутую тетиву - незабвенные ощущения перед предстоящей схваткой. Решив не испытывать судьбу, они по-тихому отступили в сторону рощи. Но до потасовки дело не дошло - через несколько минут имперцы увидели, как взволнованные слуги тащили в разрушенную башню невероятно тощую и оборванную старуху, видимо, уже мертвую. Все предвестники бойни вмиг улетучились - рассеялись в урагане будоражущей паники и безысходности: народ крепости вдруг всколыхнулся, и, совсем забыв о непрошеных гостях, со вздохами бросился к руинам. Люди толпились и пихались, пытаясь протиснуться в узкий дверной проём башни, но щуплый старик мужественно защищал вход, отталкивая волны неугомонных "гостей". -Нашей госпоже стало плохо! - громко произнёс он, пытаясь придать уверенности своему голосу. -Её сейчас осмотрит лекарь! Не лезть в башню! Стойте! Однако в речи своей оратор потерпел крах - отчётливо отзванивались нотки дрожи в его плаксивом голосе: старик не приказывал, как полагается его статусу, а слезно просил, подобно ребёнку, готовому вот-вот заплакать. Не было силы в его тоне - той единственной властной силы, имеющей власть над бунтующей толпой. Как и ожидалось, старика не восприняли всерьёз, будто бы его там и не было: народ с прежней прытью рвался внутрь, пытаясь преодолеть незримую для его буйной силы преграду, и падение одинокого стража было делом неизбежным, причём, ещё и очень скорым. Имперец долго наблюдал за тщетными усилиями старика остановить хаос, морща лицо - его жутко раздражало подобное зрелище, для него жалкое и тошное до невозможности. Выращенный в строжайшей дисциплине, рыцарь не терпел подобных балаганов. И, оплевываясь от отвращения, он никак не мог взять в толк одного: как столь безответственные и неорганизованные, притом, нищие телом и духом люди смогли выиграть у них войну? Как они сумели опрокинуть ряды элитных подразделений и обратить их в позорное бегство? Перед глазами рыцаря всплывали картинки из рассказов его отца: убитые рыцари в серых доспехах, втоптанное в грязь имперское знамя и толпы оборванцев, преследующих разгромленное наголову войско... Эта картина напоминала ему нелепую байку, но никак не мрачнейшую страницу истории его родины. За свою, уже вполне долгую поездку, имперец успел повидать немало городов и сёл севера, но повсюду встречался он одним и тем же: разрухой, бедностью и полным отсутствием организованности. Он несколько раз вздохнул, овладевая собой, и уверенным быстрым шагом отправился на помощь старику, взмокшему от неравной борьбы. Беспринципно распихав толпу, он поднялся на ступени башни, заслоняя собой дряхлое тело, и грозно крикнул: -Вы, что, сброд, не слышите?! Говорят - вашей госпоже нужен покой! Заткните свои пасти и прочь отсюда! За работу! Устроили здесь беспредел! Толпа, удивленная столь внезапному и грозному отпору, застыла в недоумении. -Я что вам сказал?! - вновь взревел имперец. -Работать! Живо! Третий раз повторять рыцарю не пришлось: люди, опустив глаза, разошлись по местам - гнев южанина поверг их в оцепенение - никогда прежде не приходилось им слышать такого злостного рева от Изабеллы, и в очередной раз испытать терпение имперца никто не решился. -Спасибо большое вам, сэр... - промямлил Тарин охрипшим от криков голосом, глядя в грудь спасителю - в глаза смотреть такому властному человеку он не осмелился - боялся. Руки старика терзала дрожь: то ли устал до изнеможения, то ли просто перепугался... -Ваша госпожа сможет говорить? - поинтересовался имперец у старика. -Вряд ли, сэр... Думаю, ей недолго осталось... -Это точно? -Ясно как день, сэр... - грустно отозвался старик. -Но это должно было случиться... Я видел и чувствовал, что она доживала последние дни... -Можно взглянуть? Тарин пожал плечами и жестом пригласил рыцаря внутрь. Имперец шёл по следам старика, озираясь по сторонам - от покоев осталось одно лишь название: стены усыпали бесчисленные трещины; потолок, частично осыпавшийся, держался за счет многочисленных деревянных балок, где новых, а где и потрёпанных временем; факелов и свечей не было - кругом царствовал мрак, и только солнечный свет, едва пробивающийся через крошечные оконца в решётках, скудно озарял жалкую обстановку. Рыцарь не сразу увидел старуху - она лежала на куче старых дырявых шкур, сложенных друг на друге. Она не дышала - лицо без следов былой красоты не выражало ничего, кроме смерти, высушенная кожа, вплотную обтягивающая череп, казалась белее снега, волосы, седые и спутанные, свисали почти до пола и едва шевелились, тронутые сквозняком. Неподалеку от умершей неподвижно сидели слуги, глядя себе под ноги, прекрасно осознавая, что ничего от них более не зависит. Рыцарь хотел было взять руку старухи - опробовать пульс, но стоило ему подойти поближе, как тошнотворный запах старости неприятно защекотал ему нос. В глаза, усиливая отвращение, бросилась костлявая, изборозженная тонкими синими венами рука с длинными грязными ногтями, и желание прикасаться к старухе у имперца тут же отпало. Рыцарь отвернулся брезгливо, строго обратился к Тарину: -И где ваш хваленый лекарь, которого вы обещали толпе? -Он умер года два назад... А, может, и три... Я уже не помню. - ответил невозмутимо тот, грустно вздыхая. -Да и не нужен он больше. Старик приставил два пальца к исхудавшей шее Изабеллы, замер, в надежде уловить отголоски жизни в уже холодающем теле. -Всё... - едва слышно промолвил он. -Кончились твои страдания, Иза, навсегда кончились... -Вы теперь станете управляющим? - поинтересовался имперец. -Да каким там управляющим... У меня-то и власти никакой в крепости не было - это Изабелла по доброте душевной меня своим помощником назначила... А без неё я имею не больше прав, чем обычный слуга... -У рода Альер остались наследники? -Нет, сэр. Никого... Надеюсь, лорд Дарнья смилуется и возмет нас под свою опеку... -Кто он? -Лорд Дарнья? Лорд Вильгельм Дарнья - первый знаменосец рода Альер, единственный лорд- бунтовщик, кто сумел выжить после восстания. -Его владения тоже разорены? -Не совсем, сэр, его маленький замок не тронули. Но войска у него больше нет. Только гвардия из двадцати или тридцати человек у него осталась. Если, конечно, он может выплачивать им жалование... Слышал, с деньгами у него очень худо... -А как же Ферилл? -Так сгинул он много лет назад... Думал, что об этом почти все слышали... После войны и разрушения крепости его больше никто не видел... -Ни единой весточки не присылал? Даже своей кормилице, заменившей ему мать? Я слышал, что он ценил её больше своей жизни. -Верно, он её очень любил... Но ни одного послания мы не получили. Погиб, значит, спасаясь от очередного преследования... Вот и она за ним вслед отправилась... -Так вы не знаете? -Чего, сэр? Имперец остолбенел: молния гнева пробежалась по его лицу, сковывая каждый мускул. Рыцарь круто развернулся и скорым шагом направился к выходу. -Сэр! - бросил вслед рыцарю Тарин, пытаясь его догнать. -Чего мы не знали? Но имперец не ответил и даже не обернулся. Он слегка кивнул в сторону лошадей: без слов понял отряд своего предводителя: единым организмом, синхронно, как в танце, вояки оседлали коней и замерли, ожидая новых приказов. Командир забрался на скакуна последним. Напоследок окинув руины взглядом, полным пренебрежения и разочарования, он громко рявкнул что-то на непонятном для Тарина языке - всадники сорвались с места и галопом поскакали прочь, оставив старика размышлять над целью их приезда. Настолько скоро уехали рыцари, что не заметили, как у одного из них выпал какой-то свёрток. -Вот раззява! - шепнул себе под нос Тарин и, дождавшись, пока имперцы затерялись далеко за полями, побрёл подбирать таинственный предмет...