Альмагия и Фатамор

Глава I, в которой возвращается магия

О господине Эшлинге никто не говорил дурного — как, впрочем, и доброго. Живи он в столице — пожалуй, прослыл бы чудаком; но господин Эшлинг, на своё счастье, жил в шести днях пути оттуда, в родовом поместье «Тёмные Тисы» близ городка Грумблон, и по меркам тамошних обывателей его состояние было достаточным, чтобы считаться не чудаком, а лишь слегка эксцентричным.

Хотя едва ли господин Эшлинг когда-либо задумывался о такой банальности, как счастье. Да и где жить, ему было по большому счёту всё равно: где угодно, лишь бы он был хозяином дома и имел возможность беспрепятственно заниматься магией.

***

Ещё каких-то полвека назад магия считалась «бабушкиными сказками», наивными нелепицами, годными лишь для увеселения — или устрашения — детворы, и заводить о ней разговор в приличном обществе было не принято даже после пары бокалов горячительного, употреблённых в компании единомышленников.

Но одним промозглым октябрьским вечером члены мужского клуба «Абельвиро» позволили себе чуть больше спиртного и чуть меньше сдержанности, чем обычно.

Кто из них первым осмелился помянуть магию? Кажется, смешливый Джонатан Уилкомби — да, наверняка это был он, уж ему-то было не занимать сообразительности и дерзости; так вот, молодой господин Уилкомби, заскучав от пошедших на третий круг жалоб, вызванных урезанием содержания и прочими попытками достопочтенных родственников приструнить своих сыновей, внуков и племянников, вдруг заговорщически подмигнул господину в соседнем кресле, своему давнему приятелю Терренсу Дирфуссу, и спросил как бы между прочим и приватно, но в то же время с расчётом быть услышанным всеми:

— Кстати, видел тебя давеча у шатра Безумной Нэн. Неужто ты всё же решился потратить монету-другую на её предсказания или побрякушки?

Господин Дирфусс уподобился факелу — вспыхнул всем своим веснушчатым лицом, до корней ярко-рыжих волос:

— Н-нет! Ты, должно быть, меня с кем-то спутал, я не верю в эти бредни!..

Размеренный гул разговоров, изредка прерываемый восклицаниями, фырканьем или смешками, утих настолько, что стали явственно слышны треск поленьев в камине и строгое тиканье напольных часов, отсчитывавших время заседаний клуба с самого его основания.

Господин Уилкомби, убедившись, что очутился в центре внимания, принял торжественный вид магистра, выступавшего перед непосвящёнными; но напускная серьёзность была неспособна скрыть озорные искры предвкушения, плясавшие в глубине его глаз:

— А я вот, кажется, готов поверить. Во всяком случае... — его рука нырнула за пазуху и выудила потрёпанную книжицу размером едва ли с четверть писчего листа, — ...кое-какие фокусы из этого «дневника чародея», давеча приобретённого мною у Нэн, взаправду работают.

Безумная Нэн, или, как она называла сама себя, Всезрящая Госпожа Нэниэлль, появилась в столичном Денлене на исходе лета: раскинула свой шатёр, почти целиком состоявший из дыр и заплат, прямо на рыночной площади, заняв место торговца глиняными горшками. Торговец предпринял попытку отвоевать свой клочок земли, но Нэн... Если держаться приличий и не вдаваться в подробности, можно сказать так: Нэн устроила такое, что торговец горшками предпочёл как можно скорее убраться подобру-поздорову, перевязав кровоточащие царапины и бормоча себе под нос что-то про полоумную ведьму.

Торговец горшками ошибся: ведьмой Нэн не была — пусть и отчаянно желала быть. Для неё истёршиеся предания, наставительные присказки, никем не воспринимаемые всерьёз «бабушкины сказки» были весомее, чем королевский указ, реальнее, чем отражение в мутном осколке зеркала, любимее, чем отец и мать — которых она, впрочем, не помнила.

Не помнила Нэн и саму себя — или не хотела признаваться в своём истинном происхождении: все попытки кухарок-покупательниц, задиристых бродяжек и даже королевской стражи разузнать, кто она, наталкивались на один и тот же ответ: «Всезрящая Госпожа Нэниэлль, последняя ученица детей леса, наследница священных тайн чародейства».

— Гадалка, штоль? — смекнула торговка резными ложками, которая была родом из тех мест, где старики ещё почти не шутя рассказывали внукам и правнукам про подменышей, про сон-цветы, про танцы невидимок...

— Лучшая из лучших, — царственно кивнула Нэн и одарила торговку беззубой улыбкой.

Однако единственным, что Нэн удавалось правильно нагадать, оставалась дурная погода (и потому Нэн для верности сулила ненастье всем своим немногочисленным посетителям, встречая их пасмурным пророчеством вместо приветствия); а единственным чудом, которое можно было бы ей приписать, оказалось хорошее настроение начальника стражи, уберёгшее Нэн от незавидной участи и позволившее остаться на рыночной площади — диковинкой и посмешищем одновременно.

Любая диковинка притягивает внимание — благосклонное или не очень. Любое отступление от заведённого порядка будоражит любопытство. Особенно подвержены любопытству люди, ещё не вошедшие в зрелые лета и имеющие в своём распоряжении излишек свободного времени. Иными словами, слухи о Нэн дошли и до членов мужского клуба «Абельвиро» — респектабельных настолько, что никто из них не позволил себе упомянуть имя Нэн вслух, и любопытных настолько, что некоторые из них решились увидеть знаменитую Безумную Нэн своими глазами. В числе решившихся были господин Уилкомби и господин Дирфусс — с каким бы жаром последний ни отрицал свой интерес к «этим бредням».

Увы, «бредни» были самым подходящим описанием для речей Нэн: разум давно покинул её — а магии в ней и вовсе отродясь не бывало. Однако помрачение не помешало — а может, даже помогло — ей где-то раздобыть свои сокровища. Отрадой и гордостью Нэн были засаленные гадальные карты, талисманы (потрескавшиеся кристаллы, ранее бывшие подвесками люстр или чем-то в том же духе), шкуры магических тварей (при ближайшем рассмотрении оказавшиеся обычной змеиной кожей, пучком сорочьих перьев и неправильно снятой — скорее, неумело ободранной — шкуркой крысы, уже очевидно подгнившей), сакральные манускрипты...

Собственно, манускрипт — или хоть что-то отдалённо похожее на таковой — был один, та самая потрёпанная книжица, которую с гордостью продемонстрировал товарищам господин Уилкомби; вторым «манускриптом» был сложенный вдвое писчий лист, на котором прыгали, извивались и врезались друг в друга абсолютно бессмысленные строчки — можно было бы предположить, написанные самой Нэн, если только она была обучена грамоте, в чём при виде неё усомнился бы любой здравомыслящий человек.

Выпуклые глаза Безумной Нэн силились разглядеть грядущее, но не могли разглядеть даже настоящее. И всё же кое в чём она проявила больше зоркости, нежели многие до неё: один из её товаров взаправду хранил на себе отпечаток магии — запретной, забытой, покинувшей людей много поколений назад.

Возможно, товар счастливо избегнул уничтожения потому, что был сущей безделицей — по меркам тех, в чьих телах магия текла как кровь. Возможно, его просто не заметили: корчуя деревья, немудрено пропустить чахлый росток. Так или иначе, он уцелел, неведомыми путями попал в скрюченные руки Безумной Нэн, а от неё за пару серебряных монет перешёл в распоряжение господина Уилкомби.

Того господина Уилкомби, который не верил в чудеса — но так хотел поверить. Книжица бросила ему вызов: он не понимал в ней ни строчки. Хотя все буквы и даже слова казались знакомыми, смысл написанного ускользал, как дразнящий болотный огонёк, утекал, как вода сквозь пальцы. Однако каким-то чутьём, которое столько раз помогало ему заключать выигрышные пари и выходить сухим из воды, господин Уилкомби сознавал, что перед ним не бессмысленные каракули, а наоборот — больший смысл, чем он пока был способен постичь. Книжица превратилась для господина Уилкомби из пустой забавы в любимое увлечение, а затем — едва ли не в одержимость. Бессонные ночи, смелые догадки и обескураживающие провалы, ворох исписанной бумаги — того количества листов хватило бы, чтобы переписать на них всю книжицу десять раз, от первой буквы до последней точки... Это была дуэль с неизвестным автором, который ходил по земле в те времена, когда старейший из ныне живущих представителей рода Уилкомби ещё не появился на свет.

Мало обладать острым умом — в придачу недурно бы иметь непоколебимое упорство. Господин Уилкомби был щедро одарён и тем, и другим. Он совершил чудо — нашёл смысл в бессмыслице, расшифровал измучивший его текст. А затем совершил ещё одно чудо — одно из тех, которым учила книжица.

И вот в полутёмной, освещаемой лишь камином, свечами да огоньками сигар и курительных трубок зале мужского клуба «Абельвиро» господин Уилкомби поднялся из кресла, окинул взглядом присутствующих, поднял руку, успокаивая недоверчивый, восторженный, издевательский гвалт других господ. И во всеуслышание заявил, что готов сотворить волшебство — прямо здесь, прямо сейчас.

Повисла пронзительная тишина. Но лишь на секунду.

— Превратись в крысу! — выкрикнул господин Дирфусс, всё ещё чувствовавший себя уязвлённым из-за раскрытия тайны его визита к Безумной Нэн.

— Построй дворец за одну ночь! И подари его мне, — хохотнул господин Рондо, во всей наружности которого не было ни единого острого угла; у него даже голос был каким-то округлым.

— Глупости это всё, — проворчал господин Гаммль, который в свои неполные тридцать лет казался вдвое старше. — И вы, господа, не лучше. Как не стыдно потакать дурачествам?

— А ты можешь?.. — начал было тщедушный господин Форта, но договорить ему не дали.

Господин Уилкомби вновь поднял руку — уже не успокаивающе, а повелительно. В нём даже как будто прибавилось росту. Господин Уилкомби сейчас был на высоте — и он прекрасно это осознавал.

— Господа, позвольте начать с простого. Дабы не напугать никого из многоуважаемых членов клуба, — крупные зубы господина Уилкомби сверкнули в улыбке. — Итак, прошу внимания. Видите этот бокал, как раз удачно опустевший? Смотрите...

Господин Уилкомби начал нараспев декламировать что-то, что можно было бы принять за детскую считалку — если бы удалось разобрать хоть слово. На последнем слоге голос господина Уилкомби взлетел — к потолку залы, к чердаку, к крыше и ещё выше, к хмурому небу; а указательный палец нацелился на бокал в обвинительном жесте. И полумрак сделал отчётливо видимым то, что мог бы скрыть своим сиянием солнечный свет: с указующего перста господина Уилкомби сорвалась тонкая молния и вонзилась в бокал. Дзынь! С громким умирающим звуком бокал распался на множество осколков.

Сгустилось молчание. Господин Уилкомби, будучи полностью удовлетворён результатами своего выступления, утомлённо выдохнул и потянулся за платком, чтобы промокнуть лоб, на котором выступили капли пота, крупные, как от лихорадки. Остальные члены клуба переводили изумлённый взгляд с осколков бокала на господина Уилкомби, и снова на осколки, и снова на господина Уилкомби. Подыскивали слова, способные выразить всю гамму завладевших ими эмоций, — и не находили.

...а затем как-то все одновременно нашли.

Тем вечером заседание мужского клуба «Абельвиро» продлилось столько, сколько никогда не длилось ни прежде, ни впоследствии. Тем вечером всё изменилось: магия перестала быть сказкой — она стала явью.

***

Прошли годы, пролетели десятилетия. Теперь никого было не удивить упоминанием магии — напротив, удивительным было бы ни единого раза не затронуть эту тему в беседах. О магии говорили так же, как говорят о наводнениях, о королевских указах, о свадьбах и похоронах — как о чём-то одновременно близком и далёком, несоизмеримо большем, чем одна человеческая жизнь, и способном изменить эту жизнь до неузнаваемости.

Кем стал бы господин Эшлинг, не узнай он о магии ещё в ту благословенную пору, когда носил матросский костюмчик, стрелял из игрушечного ружья, ставил силки для ловли птиц, сбегал от строгого гувернёра на реку, купаться и удить рыбу? Как знать. Возможно, он стал бы ещё одним из тех добродушно-скучных землевладельцев, чьей единственной отрадой являются карточные партии с соседями, или охота, или трубочка крепкого табака. Таким же, какими были его отец, и дед, и прадед. Но судьбу господина Эшлинга изменил один потрёпанный газетный лист.

В тот поворотный день господин Эшлинг, пока носивший пристёгнутое к фамилии уточнение «младший», упросил господина Эшлинга-старшего, своего почтенного отца, взять его с собой в Грумблон. Господин Эшлинг-старший собирался туда по делам, связанным с его поместьем «Тёмные Тисы», а заодно намеревался проведать младшую сестру, вышедшую замуж за грумблонского торговца господина Хэндля и минувшей весной подарившую супругу первенца.

Закутанный в батист и кружева кузен мало интересовал господина Эшлинга-младшего. Как и всё семейство Хэндлей в целом. Что было по-настоящему интересным, так это магазин игрушек, расположенный совсем рядом с домом грумблонских родственников; если только уговорить отца возвращаться чуть иной дорогой...

Однако все игрушки оказались забыты, едва господин Эшлинг-младший, заскучавший в доме Хэндлей, от нечего делать расправил найденную упаковочную бумагу, в роли коей выступал тот самый газетный лист, и медленно, по складам начал читать полустёршиеся буквы.

Газету «Вестник Волшебства» учредили и выпускали члены клуба магов «Абельвиро». Председатель клуба господин Уилкомби был по совместительству издателем газеты. В те времена «Вестник Волшебства» ещё не снискал того успеха, каким по праву гордился впоследствии, и иногда бывало, что покупатели, привлечённые ажиотажем, разгоревшимся вокруг магии и всего с нею связанного, оказывались разочарованы и использовали газету не по прямому назначению, силясь извлечь из неё хоть какую-то пользу для себя. Такая судьба, видимо, постигла и газетный номер, обрывок коего с трепетом держал в руках господин Эшлинг-младший: господин Хэндль вёл торговые дела со столицей, и либо он сам, либо кто-то из его помощников додумался сделать из не пригодившейся газеты упаковку. Таким замысловатым путём фрагмент «Вестника Волшебства» попал из столичного Денлена в провинциальный Грумблон и из рук разочарованного покупателя в руки редкого человека, кто способен был увидеть в листе бумаги, помятом и надорванном, подлинное сокровище.

В тот день господин Эшлинг-младший с позволения слегка удивлённого мужа своей тётки осмотрел чуть ли не все свёртки в доме Хэндлей, прибывшие из Денлена. Увы, ни на одном из них не было ни слова про магию, да и вообще каких-либо слов: обычная обёрточная бумага, где-то грубая, обмотанная такими же грубыми шнурами и противно шуршавшая, где-то гладкая и перевязанная цветными лентами.

Господин Хэндль, заинтересовавшись столь сильной увлечённостью, забрал — не без труда и лишь после клятвенного обещания вернуть вскорости и в целости — у господина Эшлинга-младшего тот самый газетно-обёрточный лист и сам попробовал вчитаться. Уже на второй строчке ему стало непонятно, а на пятой — бесповоротно скучно. Что за белиберда! Но щадя чувства своей супруги и её племянника, господин Хэндль удержался от высказывания нелестной оценки и похвалил увлечение мальчика столь сложными материями. Тем не менее, как затем и господин Эшлинг-старший, он счёл это кратковременной блажью, свойственной юности погоней за необычным и новомодным, которая через месяц-другой пройдёт сама собой.

...она не прошла. И не утихла, а наоборот, разгорелась. Единственным подарком, который господин Эшлинг-младший настойчиво просил ко своему Дню рождения, была подписка на «Вестник Волшебства» — только это, ничего другого, ни набор солдатиков, ни новую удочку, не надо, дорогой отец, лучше оформите мне подписку!..

Унаследовав поместье «Тёмные Тисы», господин Эшлинг-теперь-уже-не-младший и вовсе освободился от каких-либо ограничений. Всё своё время, все свои силы, все свои чаяния он посвятил магии. Пока лишь теории, ведь единственная официально известная книга, посредством коей можно было творить волшебство, хранилась у председателя клуба магов «Абельвиро» господина Уилкомби. Прикоснуться к тайнам заветной книги могли сугубо члены клуба. Чтобы получить шанс на вступление в клуб, сперва нужно было удостоиться приглашения на одно из его заседаний — а это господину Эшлингу всё никак не удавалось, несмотря на то что он заваливал редакцию «Вестника Волшебства» письмами с прошениями и статьями собственного авторства, в которых излагал свои гипотезы и изыскания.

Однажды его письмо даже опубликовали! Правда, лишь фрагмент и в не слишком лестном ключе... Постоянный сотрудник «Вестника Волшебства» господин Рондо (племянник и наследник того округлого весельчака, который когда-то в шутку предложил господину Уилкомби возвести дворец за одну ночь) в своей статье разбирал — или, говоря прямо, высмеивал — «чрезвычайно остроумные идеи, высказываемые провинциальными магами»; досталось от него и господину Эшлингу. Едва господин Эшлинг, листая свежий номер «Вестника Волшебства», дошёл до строки: «...а вот, промежду прочим, неординарная гипотеза некоего господина А.Э.», как у него перехватило дыхание и быстро-быстро забилось сердце, обычно вялое даже за азартной игрой, даже на охоте, даже в присутствии очаровательнейших из соседок. Это ведь он всегда подписывался «А.Э.», ошибки быть не могло, и далее господин Рондо цитировал его письмо!.. Не сразу до восторженного господина Эшлинга дошла едкая суть статьи господина Рондо. Когда оная всё же проникла сквозь ажитацию, разошедшееся сердце замерло, упало и едва не разбилось. Схожие чувства испытывает пылкий влюблённый, когда осознаёт, что всё минувшее время ветреная красавица не выражала ответную склонность, а лишь забавлялась им.

Но господин Эшлинг был слишком приземлён, чтобы зачахнуть от тоски. И слишком упрям, чтобы сдаться. Темноволосый и темноглазый, кряжистый, как дуб, и такой же непоколебимый, он решил продолжать во что бы то ни стало, работать больше, стараться больше.

Да вдобавок так или иначе, а его послание опубликовали в «Вестнике Волшебства»! И что бы там этот напыщенный господин Рондо о себе ни возомнил, он не единственный сведущий в магии и не главный среди сведущих; может быть, однажды идеи господина Эшлинга прочтёт кто-то способный оценить всю их новизну, например многоуважаемый господин Уилкомби — или даже сам господин придворный маг...

Господин Эшлинг, вопреки привычке запираться в кабинете и почти не покидать оный, начал путешествовать по окрестностям. Не чтобы наносить визиты соседям, само собой (соседи прекрасно обходились без него — как и он без них), а чтобы искать магические артефакты.

Давно сделалось очевидным, что раньше магии в Бонегии было больше, она была сильнее, текла бурным потоком, а не жалким ручейком, как ныне. Однако по невыясненным причинам магическое искусство было утеряно, забыто. Исчезли записи, пропали инструменты, испарились любые вещественные свидетельства той эпохи, за исключением одной-единственной книжицы. Так отчего бы не отправиться на поиски утраченного? Даже члены клуба магов «Абельвиро» не чурались посылать своих людей то в один конец страны, то в другой — в погоню за разными диковинками, о которых шла молва, будто те наделены магией.

Господину Эшлингу было особо некого посылать — да он и не доверил бы столь щепетильное дело чурбанам вроде Джилкинса, неспособным отличить бриллиант от хрусталя, не то что магический артефакт от бесполезной побрякушки.

Увы, в большинстве своём к продаже предлагались именно бесполезные побрякушки. А в меньшинстве — откровенный хлам. Господин Эшлинг приобрёл-таки пару безделушек — скорее, не желая возвращаться с совсем пустыми руками, чем испытывая в тех безделушках истинную потребность. У себя дома он добросовестно проверил их по всем пунктам, о которых вычитал в «Вестнике Волшебства». Результаты проверки ничем его не порадовали. Безделушки были убраны с глаз долой — отправлены в вечную ссылку на чердак.

Но и после этой неудачи господин Эшлинг не отчаялся. Он решился на самое дальнее путешествие в своей жизни — на другой конец страны, далеко на север, в край непроходимых лесов и Проклятых гор. Там до сих пор пели песни о лесном народе, там по-прежнему защищали дома и детей оберегами, там, похоже, ни на единый день не прекращали верить в магию.

Однако господина Эшлинга интересовали не песни и не амулеты. Он ехал свататься.

О поселениях близ Проклятых гор шла дурная слава: дети там чаще рождались немощными и чаще умирали, взрослые чаще впадали в помешательство. Случайный гость ощутил бы там одно-единственное желание: как можно скорее уехать прочь.

Впрочем, были и слухи иного толка: о том что некоторые тамошние рода восходили к великим чародеям прошлого, а может, даже имели в себе каплю крови лесного народа.

Одним из таких родов — древним, именитым, но почти угасшим, едва-едва живым, как иссохшее дерево, с трудом способное выпустить по весне хотя бы пару-тройку листьев, — были Моны из поместья «Монлинн». И в семье Монов как раз была девица на выданье — старшая сестра нынешнего хозяина «Монлинна» и последняя, кроме него, представительница семьи госпожа Унельма Мон.

Господин Эшлинг ни разу не видел госпожу Мон прежде, ни во плоти, ни хотя бы на портрете, — да и не особо стремился узнать, какова она собой. Не волновали его и слухи о том, что род Монов уже не первый век терзала хворь, из-за каковой он совсем выродился и чуть ли не в каждом поколении приносил нового помешанного. Господина Эшлинга интересовали в госпоже Мон лишь две вещи: её кровь и её приданое.

— Да забирайте! — воскликнул нервически худощавый господин Мон, когда господин Эшлинг озвучил свои притязания.

Как показалось господину Эшлингу, в голосе господина Мона не было ни тени сожалений — напротив, там было чуть ли не облегчение.

Предметом разговора была фамильная реликвия, последняя драгоценность семьи Монов. Скромный хрустальный колокольчик, по преданию, принадлежал ещё основателю рода, прославившемуся магическим талантом, но жившему так давно, что в памяти потомков сохранилось лишь его имя — Ульма (на взгляд господина Эшлинга, имя было какое-то женственное; впрочем, господин Эшлинг любезно извинил легендарному чародею эту маленькую странность). Одна беда: колокольчик был сломан, у него отсутствовал язычок. Но господин Эшлинг счёл, что это дело поправимое, сначала надо заполучить колокольчик (вместе с прилагающейся к нему госпожой Мон), а затем уж разбираться в его древней магии.

Господину Эшлингу не послышалось, господин Мон действительно был почти счастлив избавиться от фамильной реликвии: в присутствии немого колокольчика господин Мон сам как будто немел, ему тяжко было даже смотреть на треклятый колокольчик, не то что прикасаться к нему.

Устроить судьбу сестры, всерьёз рисковавшей остаться старой девой, господин Мон тоже был рад. Сватовство господина Эшлинга, о котором Моны до той поры ни разу не слышали, стало неожиданностью — но неожиданностью приятной: господин Эшлинг казался человеком честным и респектабельным, его костюм не отличался изяществом, однако выглядел новым и добротным, его карманные часы были золотыми, его трость была из чёрного дерева с костяным набалдашником. Такой господин мог бы помочь твёрдо встать на ноги госпоже Мон, склонной витать в облаках. Такой господин мог бы позаботиться о ней.

Госпожа Мон, хоть и внимала соображениям брата с привычно отсутствующим выражением лица, услышала их и приняла. Господин Эшлинг был лучшим из всех претендентов на её руку. В том числе потому что он был единственным.

Первым вопросом, который господин Эшлинг задал госпоже Мон, после того как господин Мон представил их друг другу, было: «Как вы относитесь к магии?»

Госпожа Мон в ответ слегка приподняла тонкие брови цвета пшеницы, её устремлённые в неведомую даль серо-голубые глаза вперились в лицо приехавшего за ней господина. С её губ не слетело ни слова, но они неуверенно изогнулись в улыбку. Возможно, брат был прав. Возможно, этот человек — самая подходящая партия для неё.

Как это нередко бывает, после обряда бракосочетания пора надежд сменилась порой разочарований. Госпожа Эшлинг осознала, что муж полностью к ней равнодушен: ему важна была не она сама, а то, что она могла ему дать. Господин Эшлинг, в свою очередь, пришёл к выводу, что «причуды» его жены — обыкновенные рассеянность и нервические припадки, свойственные женщинам, долгое время лишённым счастливой возможности вступить в брак.

Да и хрустальный колокольчик обманул ожидания господина Эшлинга, оказавшись такой же бесполезной побрякушкой, как те, которые недавно были им куплены и затем сосланы на чердак.

И как будто всего этого было мало, госпожа Эшлинг нанесла господину Эшлингу ещё один удар: ровно через девять месяцев после свадьбы она родила ребёнка — и какого же?! Не мальчика — наследника и будущего мага (всем ведь известно, что склонностями к магии наделены лишь мужчины), а девочку.

Но господин Эшлинг привык стоически встречать разочарования. Если нельзя было обрести желаемое, оставалось лишь приноровиться к имевшемуся. Господин Эшлинг пообещал себе, что обучит дочь всем открывшимся ему премудростям магии — и она, возможно, сумеет-таки стать ему полезной в его изысканиях, хотя бы в качестве секретаря. Тем более что у неё, в отличие от него, потерявшего столько лет впустую, прежде чем он узнал про магию, будет фора: дочь начнёт учиться сразу, с колыбели.

Печатью, скрепившей решение, стало имя: господин Эшлинг нарёк дочь Альмагией.

Глава II, в которой приходит смерть

— Госпожа Эшлинг, госпожа-а-а Эшлинг!.. — послышался пронзительный зов откуда-то сзади.

Альма открыла глаза и со вздохом оглянулась.

Так и есть, звавшая её девушка уже показалась на пригорке и, подхватив юбки, поспешила вниз — к плакучей иве, которая склонялась к самой воде и пышной завесой своих ветвей почти скрывала Альму от остального мира.

Почти.

Альма почему-то любила приходить сюда, под сень дерева, чьи ветви, текуче колыхавшиеся от дуновений ветра, напоминали водоросли, колеблемые потоком воды. Здесь было прохладно, тихо, спокойно — так и тянуло задремать. И Альма дремала. А на границе сна и яви, сплетаясь из шёпота ветра, шелеста листвы и плеска волн, ей слышалась колыбельная — тихая, грустная, но такая ласковая.

Отец и послушная ему прислуга почему-то не любили приходов Альмы сюда — и всячески старались им воспрепятствовать. Некоторое время назад ей вовсе запретили выходить на прогулку далее придомового цветника, и Альма послушно выдержала неделю — а затем пропала.

Водилась за ней такая особенность: вроде бы молодая госпожа постоянно на глазах, вот только что была рядом — и вдруг куда-то запропастилась. Как сквозь землю провалилась.

Поначалу Джулс — та самая гувернантка с пронзительным голосом, совсем ещё юная, лишь парой лет старше Альмы, — в панике бросалась к горничным, к дворецкому Одану, а как-то раз, не сумев отыскать свою подопечную до наступления сумерек, даже решилась постучаться в кабинет господина Эшлинга: быть может, дочь проводит время с отцом? Предположение абсурдное, учитывая взаимоотношения двух Эшлингов, но ничего лучше бедная сбившаяся с ног Джулс уже не могла измыслить...

— Альмагия, по какой причине ты сбежала от своей гувернантки? — холодно осведомился господин Эшлинг, когда Альма, вдосталь наловив светлячков в банку из-под варенья, вернулась домой как ни в чём не бывало. К тому времени солнце нырнуло за горизонт, а слуги спешно готовили факелы, чтобы броситься во тьму на поиски молодой госпожи.

Альма вздрогнула и покрепче обхватила банку со светлячками, прижимая её к себе. Пойти гулять в одиночку казалось такой хорошей идеей: Альме всегда было проще одной, чем с кем-то. Но теперь подоспели запоздавшие сомнения; когда отец называл её полным именем, это не предвещало ничего хорошего; а при взгляде на заплаканную Джулс, смотревшую в пол, тихонько шмыгавшую носом, не решаясь высморкаться и вообще лишний раз пошевелиться из страха перед господином Эшлингом, Альме и вовсе сделалось тоскливо.

После того случая Джулс везде следовала за Альмой по пятам, пасла её, как худосочная овчарка. А пристыженная Альма аж до следующей весны никуда не «пропадала».

На самом деле, они с Джулс неплохо ладили — даром что Джулс иногда командовала Альмой так, будто была её хозяйкой, а не гувернанткой.

Но вот пришла весна, сквозь белизну проступила зелень, солнце налилось румянцем, расцвели первые, а затем и вторые-третьи-четвёртые цветы, в полях запрыгали пробудившиеся от зимнего сна длинноухие большелапые кролики, птицы принялись выводить свои лучшие рулады... И Альму вновь потянуло прочь из дома, на природу. На свободу. Она хотела пойти куда глаза глядят, сполна насладиться пробудившейся жизнью и спокойным одиночеством. Отчий дом казался ей чуть ли не темницей: солнечный свет проникал туда неохотно, с усилием; со всех сторон обступали сурово взиравшие портреты, громоздкая мебель, массивные стены; сам воздух там был густым, тяжёлым, давящим.

Есть юные госпожи и господа, способные часами играть на полу детской в чаепитие с фарфоровыми куклами или в доблестное сражение с оловянными солдатиками, испытывать терпение родни и прислуги ежедневным музицированием, в конце концов, украшать каминные экраны или заполнять стихами альбомы. Альма не интересовалась ни одним из этих достойных и общепринятых занятий. Если бы кто-нибудь спросил её, почему она чурается детских игр, неохотно поддерживает беседу, тяготится пребыванием в родном доме, а вместо этого любит бродить по лугам, рощам и речному берегу, казалось, без малейшей цели, то Альма бы опустила свои серо-голубые — того невинного оттенка, какой присущ младенцам, — глаза и молча пожала плечами, то ли не желая отвечать, то ли сама не зная ответа.

А вот у младшей кухарки и кой-кого из горничных ответ имелся. Одно слово: подменыш! Прямо этого никто не говорил — по крайней мере, не говорил во весь голос, в присутствии Альмагии Эшлинг и тем паче господина Эшлинга. Но шепотки шуршали: шу-шу-шу, а глаза-то! Шу-шу-шу, а мать-то!

Кстати сказать, своей заурядностью и рождением девочки госпожа Эшлинг не исчерпала перечень скорбей, которые претерпел от неё господин Эшлинг. Супруга умудрилась подвести его ещё раз — когда умерла.

Госпожа Эшлинг умерла родами — так, не вдаваясь в подробности, объяснили Альме, когда та подросла настолько, чтобы осознать нехватку чего-то — кого-то — очень важного в её жизни и начать задавать вопросы.

Само собой, сиротку жалели все — от дворецкого Одана до конюха Перкса. Все, кроме её собственного отца. По крайней мере, господин Эшлинг ни разу не дал повода заподозрить в нём тоску из-за безвременной кончины супруги и сострадание к своему единственному ребёнку. Господин Эшлинг вёл себя стоически — или, по мнению некоторых, бессердечно. Но какие бы чувства ни обуревали его душу, достоверно было известно одно: господин Эшлинг сделался ещё молчаливее, отгородился от общества и окончательно переселился в кабинет, выходя оттуда до крайности редко.

Как же его планы обучать дочь магическому искусству? Даже тут злосчастного господина Эшлинга подстерегала неудача. Для начала, он понятия не имел, как обращаться с маленькими детьми. Особенно с девочками. Он попробовал было читать младенцу Альмагии свои научные труды — однако это быстро прискучило им обоим. Кормилица, почтительно, но непреклонно выпроваживая господина Эшлинга из детской, где неблагодарная Альмагия заходилась плачем после особо мудрёной статьи, которую господин Эшлинг, увлёкшись, принялся читать во весь голос, строго, почти свирепо, как бы нападая на воображаемых оппонентов (особенно бесчестного господина Рондо!), прошептала, оправдываясь и оправдывая: «Простите мне мои слова, почтенный господин, но боюсь, она ещё слишком мала для учёбы...» и тем самым выразила общее мнение всех троих.

Год спустя господин Эшлинг подарил дочери на её второй День рожденья ручное зеркало в серебряной оправе — как известно, наипервейшую вещь в арсенале любого мага; да и для женщин зеркала были практически жизненной необходимостью, не так ли? Альмагия обхватила ручку зеркала своими маленькими пальчиками, дёрнула туда-сюда, как погремушкой, убедилась в его полнейшей беззвучности, а следовательно, бесполезности и разочарованно разжала пальцы. Господин Эшлинг, запоздало спохватившись, попытался было поймать зеркало у самой земли — но в итоге лишь поранился осколками.

После ещё пары провальных попыток господин Эшлинг уверился, что воспитание ребёнка — сугубо женское дело, и полностью вверил дочь заботам кормилицы, няни, а затем и гувернантки.

Первой гувернанткой Альмы была не веснушчатая резкоголосая Джулс, а почтенная госпожа Эстиминда — высокая, чопорная, со смоляными волосами, в которых уже серебрилась седина, и с крепко сжатыми губами. Она была прямая, как жердь, и такая же тощая. Она обладала всеми знаниями, которые приличествуют госпоже из хорошей семьи, и готова была поделиться ими в обмен на вполне умеренную плату, стол и кров.

Жизнь и время не были милосердны к госпоже Эстиминде, и та, в свою очередь, не была склонна к сантиментам. Каждый день она будила воспитанницу на рассвете, поторапливала с умыванием холодной водой, заблаговременно принесённой в тяжёлом скользком кувшине, помогала девочке привести себя в надлежащий вид, позволяла наскоро утолить голод — и усаживала за массивный стол, на котором уже ждали учебники, бумага, чернильница, писчие перья, промокашка... Всё, что нужно, дабы вложить в голову юной госпожи Эшлинг хоть немножечко толка.

Господин Эшлинг, не до конца ещё утративший надежды хоть как-то приспособить дочь к магической науке, набросал для неё план занятий и приложил необходимые, по его мнению, книги и рукописи. Госпожа Эстиминда с прохладным уважением приняла всё вверенное, в минуты досуга пролистала для ознакомления, громко фыркнула — и убрала с глаз долой. Пожалуй, даже язвительный господин Рондо не был об изысканиях господина Эшлинга столь низкого мнения, какого была господа Эстиминда. Разумеется, ей хватало благовоспитанности и благоразумия держать мнение о нанимателе при себе. Однако учить Альму она взялась не по плану господина Эшлинга, а по своему собственному, помогшему ей взрастить уже дюжину воспитанниц.

Увы, шила в мешке не утаишь. Однажды во время редких минут отвлечения от дел магии господин Эшлинг обратил отеческий взор на дочь и с неприятным изумлением осознал, что его опять подвели. Что госпожа Эстиминда не научила — даже не попыталась! — его Альмагию ничему из того, что он наметил.

Что за разговор произошёл у господина Эшлинга с госпожой Эстиминдой, Альма не знала — беседа велась за закрытыми дверьми, а самой Альме было велено пока погулять в цветнике и возвратиться через полчаса. Но девочка покинула дом не сразу; голоса обоих собеседников порой взлетали столь высоко, что суть происходящего Альма сумела для себя уяснить. И поспешила по обыкновению исчезнуть: ей совсем не хотелось вот-вот столкнуться с разгневанным господином Эшлингом, сердитой госпожой Эстиминдой либо ими обоими.

Когда вернувшаяся Альма поднялась к себе, госпожа Эстиминда уже заканчивала паковать свой дорожный сундук. Её спина была ещё прямее, чем обычно, а губы сжались в тонкую-тонкую линию. Однако едва госпожа Эстиминда перевела взгляд на Альму, её лицо непривычно смягчилось, в нём стала видна не суровость, а горечь.

— Подойди ко мне, — госпожа Эстиминда поманила Альму и принялась обратно разбирать сундук.

Хотя... Нет. Она извлекла оттуда лишь книги — некоторые из тех, по которым учила воспитанниц, и тех, которые читала сама.

— Возьми хотя бы их — это всё, чем я могу тебе помочь, бедное дитя...

Госпожа Эстиминда резко отвернулась, оставив Альму самостоятельно справляться со всепоглощающим недоумением.

Альме не единожды доводилось слышать слова сочувствия — изредка высказываемые в лицо, чаще выдыхаемые за спиной. Особенно в нежном детстве, когда воспоминания о покойной госпоже Эшлинг и жалость к её осиротевшему ребёнку были ещё свежи, не успели потускнеть, покрыться пылью и уйти в тень забвения, оттеснённые более насущными делами. Но с чего было жалеть Альму сейчас — да вдобавок кому, неизменно твёрдой и сухой почти до треска госпоже Эстиминде!

Может, дело было в сегодняшнем разговоре госпожи Эстиминды с господином Эшлингом? Но судя по всему, отец не сердился на Альму, не собирался запирать её в комнате или каким-либо иным образом наказывать. Его отношение к ней оставалось таким же, каким было всегда. Всё было как обычно. Всё было в порядке. Ведь так?

У Альмы отчего-то защипало в носу — как будто она поднесла цветок к самому лицу, чтобы ощутить его аромат, и вместе с ароматом вдохнула едкую пыльцу. Или как будто ей вдруг стало грустно. Но ей, не считая очевидного скорого отъезда госпожи Эстиминды, было не о чем грустить, она не терпела нужды, не страдала от хворей — напротив, она была дочерью почтенного господина, была обеспеченной всем необходимым юной госпожой.

Не было оснований испытывать грусть. И всё же грусть нахлынула — не ища оснований, не дожидаясь приглашения.

Альма, сама не зная почему, обхватила в объятии жёсткий узкий стан госпожи Эстиминды, с прерывистым вздохом уткнулась лицом в плотную ткань. И спустя секунду почувствовала, как ей на плечи мягко опустились тяжёлые руки.

Строгая гувернантка никогда не позволяла себе нежностей в отношении воспитанниц, чтобы не баловать их, чтобы приучить их держаться с достоинством в любой ситуации. И всё же сейчас, на прощание, госпожа Эстиминда на краткий миг обняла Альму, разделила с ней незваную грусть.

Воспитанницы госпожи Эстиминды происходили из разных семей, где-то матери больше интересовались светской жизнью, чем собственными детьми, где-то отцы обделяли родительской любовью дочерей в пользу сыновей, где-то Великое Неведомое благословляло родителей пятью дочерями подряд, и те, подрастая, начинали невольно соперничать между собой... Но нигде ещё на памяти госпожи Эстиминды дочерям не доставались в отцы такие самодуры, собиравшиеся загубить всю их будущность, как господин Эшлинг. Он даже гувернантку для дочери пригласил позже, чем было заведено, словно позабыв об этом родительском долге; а затем, вплоть до минувшего утра, не торопился давать гувернантке расчёт, и его дочь вновь и вновь оттачивала навыки чистописания, выразительного чтения вслух, изъяснения на сидрийском (языке страны, примыкавшей к её родной Бонегии с юга), рукоделия, игры на фортепьяно и других школярских добродетелей, хотя по возрасту ей пора было переходить к совсем иным наукам. Юная Альмагия Эшлинг входила в пору, ей пришло время обучаться бальным танцам и верховой езде, готовиться к дебюту. Госпожа Эстиминда пыталась тактично поднять данную тему в беседах с господином Эшлингом — если изредка ей удавалось перехватить его за пределами кабинета. И что же? Господин Эшлинг слышать об этом не желал. Он не приглашал иных учителей, не держал экипажа для выездов, даже с соседскими семьями прервал сношения. Хуже того, собирался набить голову дочери отборнейшей чушью. И навеки оставить Альмагию томиться без подруг, без кавалеров, без возможностей счастливо устроить жизнь — или хотя бы просто освободиться от полубезумных прожектов отца, не видевшего ценности ни в ком и ни в чём, кроме своей нелепой магии.

Трезвомыслящая госпожа Эстиминда не верила в магию. По крайней мере, не верила, что хоть что-то магическое было присуще господину Эшлингу: если все чародеи были подобны ему, то магии воистину лучше было не существовать! Но под занавес сегодняшней беседы с ним, когда стало кристально ясно, что госпожу Эстиминду сейчас выставят за дверь без каких-либо рекомендаций, она позволила себе удовольствие пригрозить, что расскажет всем, кто только изъявит готовность слушать, о магических изысканиях господина Эшлинга. Она надеялась, что угроза возымеет действие; однако даже не догадывалась, что эффект окажется столь сокрушительным. Господин Эшлинг, нелепо булькнув, подавился очередным упрёком и перешёл к запретам, до крайности напоминавшим просьбы.

О, разумеется, этот человек хотел славы! Однако с годами его себялюбивая и неоднократно уязвлённая натура стала опасаться очередной подлости со стороны жестокого мира — господин Эшлинг боялся, что результаты его многолетних исследований кто-то дерзнёт похитить, присвоить себе. И тогда господин Эшлинг потеряет всё!.. Даже подумать страшно.

А если среди слушателей госпожи Эстиминды и не сыщется подлеца, способного на похищение, то почти наверняка эта мстительная карга всё переврёт, извратит, представит в наихудшем свете, сделав из господина Эшлинга посмешище. Нет, ничего подобного категорически нельзя было допустить.

В итоге госпожа Эстиминда покинула «Тёмные Тисы» так скоро, как только было возможно в сложившихся обстоятельствах, получив лаконичные, но хвалебные рекомендации и лишившись большей части книг, позволения кому-либо рассказывать о деятельности господина Эшлинга и последней надежды на светлое будущее своей воспитанницы Альмагии Эшлинг.

***

Госпожа Эстиминда была умной и опытной наставницей, достаточно повидавшей жизнь. Вне всяких сомнений, её мрачное невысказанное пророчество сбылось бы. Если бы в привычный ход вещей не вмешалась непредсказуемость.

Господин Эшлинг запасся всем необходимым, засучил рукава и взялся за обучение дочери сам, более никому не доверяя эту обязанность. И что же? Его Альмагия была почтительна, была послушна, была старательна: она выполняла все указания, читала многословные талмуды, вычисляла траектории небесных тел, наизусть зубрила собранные господином Эшлингом биографии и труды магов из клуба «Абельвиро», красивым почерком без помарок (госпожа Эстиминда знала своё дело!) переписывала сумбурные, пестревшие правками и кляксами статьи и письма господина Эшлинга. Но всё перечисленное она проделывала чисто механически, как затейливая кукла, внутри которой сжимались-разжимались пружины и вращались шестерёнки. Альмагия читала, писала, вычисляла, заучивала — но в её серо-голубых глазах ни разу не промелькнул хотя бы отблеск интереса, хотя бы бледное подобие той страсти к магии, которая пламенела в душе господина Эшлинга.

Альмагия оказалась такой же, как её мать. Без малейшей склонности к магии, удручающе обыкновенной. Подхваченный ветром ивовый листик был ей стократ милее, чем целый лист свежего выпуска «Вестника Волшебства». Господин Эшлинг мог в поте лица работать у себя в кабинете от рассвета до заката, увлечённый очередной гипотезой, — а она? Дай ей волю, она день-деньской только и делала бы что гуляла, бессмысленно таращась на реку, на деревья и что там у неё ещё.

Несколько лет господин Эшлинг пытался привить дочери вкус к магии. Однако у неё в организме, видимо, попросту не было органа, отвечавшего за этот вкус — и впрямь неординарный, доступный лишь избранным. И господин Эшлинг отступил, не желая более мучить ни дочь, ни себя.

Великое Неведомое не дало ему то, чего он искал, о чём исступлённо молил. Что ж, значит, во всём бескрайнем мире господин Эшлинг был вправе рассчитывать лишь на самого себя.

Он не опустил руки и после этой неудачи. Только стал ещё молчаливее, ещё замкнутее. Ещё усерднее. Все силы души и тела он бросил на свой, как он называл его, великий труд — грандиозную статью, подводившую итоги его исследованиям за более чем четвертьвековой срок. Черновики заполонили весь стол господина Эшлинга, а уж сколько скомканных листов бумаги оказалось выброшено, сколько писчих перьев оказалось изломано, и вовсе не поддавалось исчислению. Наконец, господин Эшлинг собрал из разрозненных множеств одно целое. Аккуратно переписал — сам, не препоручив работу Альмагии. Сложил в пухлую стопку, упаковал, обвязал шнуром, для верности запечатал сургучом, сделав оттиск фамильным перстнем. Более того — впервые за столько лет засобирался в дорогу! Не до столичного Денлена, а лишь до близлежащего Грумблона (передать письмо почтовым службам там было, по его разумению, хоть чуть-чуть да надёжнее: из рук в руки самому почтмейстеру, да вдобавок аж на полдня пути ближе к столице — к издателям «Вестника Волшебства», к магам из клуба «Абельвиро»!), но всё же это было большим шагом для такого домоседа, как господин Эшлинг.

Господин Эшлинг сделал всё от него зависевшее. Всё, что только мог сделать. Далее оставалось запастись терпением и с трепетом, в коем он не признавался никому, даже самому себе, ожидать результатов.

***

Господин Эшлинг привык завтракать у себя в кабинете, и в тот день не изменил привычке. Однако вскоре после завтрака прибыл свежий выпуск «Вестника Волшебства» — единственный гость, которому хозяин дома всегда был рад, ради которого ненадолго прерывал своё затворничество, которого даже выходил встретить на пороге, оказывая ему честь, коей не удостаивался более никто.

В тот день господин Эшлинг не вышел.

Дворецкий Одан самолично понёс свежий выпуск газеты хозяину. Деликатно кашлянул под дверью, мягко взялся за дверную ручку.

Дверь оказалась заперта.

Это тоже было вполне в характере господина Эшлинга: погружаясь в изыскания, он переставал существовать для мира — а мир переставал существовать для него. В часы самой напряжённой работы — чтения чего-то особо важного или написания очередного письма в редакцию «Вестника Волшебства» — господин Эшлинг запирал своё убежище, дабы никто из домочадцев не потревожил его даже мимолётно, ненароком.

Дворецкий выждал приличествовавший срок и повторил попытку.

Дверь всё ещё была заперта. Не открылась она и для принесённого обеда — и вот это было уже непривычно: разумеется, господин Эшлинг ничто не любил так сильно, как магию, — но всё же сытная трапеза была почти столь же любезна его сердцу (или, скорее, желудку).

В нарушение неписаных правил для слуг, было решено постучать. Покричать. А затем — взломать дверь.

В тот день Альмагия Эшлинг осталась круглой сиротой.

Глава III, в которой «Тёмные Тисы» приоткрывают завесу тайны

Господин Эшлинг умер так же, как жил: отгородившись ото всех, наедине со своей драгоценной магией. Или, скорее, с мечтой о ней — ведь ни разу, невзирая на все старания, ему не удалось ни увидеть, ни создать ничего хоть сколько-нибудь волшебного. Господин Эшлинг был из тех, кто обречён, изнемогая, вечно бежать за прекрасным миражом — и никогда его не достигнуть.

Свежий номер «Вестника Волшебства», как и многие до него, ни единым словом не упомянул великий труд некоего А.Э., исследователя магии из окрестностей Грумблона.

Неужели пухлый свёрток, бережно обвязанный шнуром и запечатанный сургучом с оттиском фамильного перстня, затерялся в дороге, не дошёл до адресата? Но государство Бонегия по праву гордилось своей почтовой службой почти так же, как гордилось своим флотом, да и почтмейстер пообещал оказать всё возможное содействие в наискорейшей и наивернейшей доставке свёртка по адресу.

Значит, великий труд был доставлен. Получен. Вероятно, даже прочитан. Но — не оценён.

Вновь господину Эшлингу не повезло: он, в отличие от некоторых живописцев и скульпторов, терпевших лишения и насмешки при жизни, зато возвеличенных после смерти, не обрёл признания даже после гробовой доски.

Но как же его дотошность, как же его усердие? Господин Эшлинг гордился своим вниманием к мелочам, придавая тем куда больше значения, чем они имели на самом деле. Стоило «Вестнику Волшебства» хотя бы вскользь упомянуть, что лунные затмения оказывают влияние на чародейские ритуалы, как господин Эшлинг бросался к телескопу; стоило самому господину Эшлингу где-нибудь выведать «заслуживавшую доверия информацию» (иными словами, как-либо упоминавшее магию предание, или поверье, или сказку), как он принимался проверять и перепроверять её, сверяясь со справочниками, производя расчёты, порой даже проводя эксперименты.

Увы, как он ни бился, ему не удалось высечь ни единой искры подлинного чародейства. За мелочами господин Эшлинг не видел главного.

Показательна была история с безъязыким хрустальным колокольчиком — фамильной реликвией семейства Монов, полученной господином Эшлингом в качестве приданого его супруги и, согласно легенде, наделённой древней магией. Господин Эшлинг преисполнился уверенности, что стоит лишь починить колокольчик, приделав ему новый язычок, — и дело пойдёт на лад. С данной целью он заказал несколько книг по стеклодувному и ювелирному делу, а также несколько схожих колокольчиков, различные образцы хрусталя, серебряные цепочки, инструменты... Книги были прочитаны, руки — кой-как натренированы опытами с «запасными» колокольчиками, и господин Эшлинг дерзнул приступить к таинству. Однако его усилия не были вознаграждены сторицей: оказалось решительно неясно, как починить реликвию, не сломав её при этом окончательно. Господин Эшлинг так и не сумел дать голос немому колокольчику — только добавил ему царапин. Переборов себя, посовещался с антикваром — и услышал, что колокольчик невосстановим, да и восстанавливать его нет резона: колокольчик вовсе не выглядел древним, ему было максимум четыре десятилетия — в конце прошлого века подобные безделушки как раз были весьма популярны, и именно с таким узором, поглядите-ка, милостивый господин, заместо вашего сломанного отчего бы вам не приобрести вот этот или вон тот исправные, такие же, ничуть не хуже...

Кругом обман. Кругом разочарования. Кругом безразличие. И однажды упрямое сердце господина Эшлинга не выдержало груза обид.

***

Само собой разумеется, Альма не наследовала отцу: лишь в немногих семьях — где предками были переселенцы из Сидрии — закон, следуя сидрийским традициям, дозволял женщинам вступать в права наследования наравне с мужчинами.

Наследником покойного господина Эшлинга должен был стать его кузен — о котором не было известно ничего, кроме того что его дед, младший брат деда господина Эшлинга, когда-то, так же не имея оснований претендовать на наследство, в поисках лучшей доли отправился к морю, в портовый город Морирол, где сперва нанялся на корабль матросом, а затем, подрастя в звании, отслужив своё и скопив кой-какой капиталец в придачу к назначенному отцом содержанию, обосновался на суше, купил трактир, женился и произвёл на свет потомство.

Впрочем, юридическо-генеалогическими тонкостями занимались поверенные, а молодой госпоже Эшлинг было не до того.

Хотя до чего ей вообще было дело? Она не пролила над отцом ни слезинки. Не рыдала, не стонала, не заламывала руки, не падала в обморок — даже когда гроб опускали в землю. Знай себе гуляла с утра до вечера, глядя не пойми куда, — как обычно.

Слухи, утихшие давным-давно, теперь возобновились: поговаривали, молодая госпожа Эшлинг не человек. Или просто бесчеловечна.

Когда она была мала, злые языки твердили, что Альмагия Эшлинг — вовсе не Альмагия Эшлинг, а самый что ни на есть подменыш. С чего эти слухи начались, никто уж не помнил: младенец не отличался экстраординарным аппетитом, не капризничал сверх обыкновенного, даже наоборот, если уж на то пошло, был скорее тихим, чем громким. И всё же люди замечали — или верили, что замечали, — в малютке Эшлинг какую-то инаковость, чуждость.

Однако животные не чуяли в девочке угрозы, никаких необъяснимых явлений или пропаж не происходило, а когда всё-таки случилось таинственное исчезновение свежих — с пылу с жару! — коричных плюшек прямо из-под носа у кухарки, то виновным, как вскорости выяснилось, оказался её же собственный сынишка-сорванец вместе с хитроумным приятелем.

Когда Альмагия Эшлинг переступила невидимую грань, отделявшую девочку от девушки, поток злословия окончательно иссяк: раз молодая госпожа не сбежала раньше, то теперь уж точно не сбежит.

Дело в том, что подменышей звал лес. Некоторые исчезали, едва научившись ходить; иные — чуть погодя. Но ни разу не бывало такого, чтобы подменыш вошёл в пору, оставшись в доме своих не-родных родителей.

Во всяком случае, так гласили предания. Те предания, которые народ Бонегии давным-давно перестал воспринимать всерьёз. Но полвека назад вернулась магия — а вместе с ней вернулись страхи.

***

Почему Альма не лила слёз по отцу? Потому что не чувствовала горя. Она чувствовала лишь пустоту.

Пустым казался и дом — лишившийся старого хозяина и пока не обрётший нового. Альма не ощущала себя его хозяйкой, да и не была ею; до сей поры они с домом, скорее, сосуществовали, оба покорные воле господина Эшлинга. Теперь их связь исчезла.

Внешне ничто не изменилось: всё тот же полный штат слуг (слишком большой для двух господ, но господин Эшлинг упрямо содержал всё так, как было при его отце, а до того при его деде; и ежели ему вдруг казалось, что слугам нечем заняться, то он немедля придумывал для них занятие — не важно, была в том всамделишная нужда или нет), всё тот же распорядок, всё та же обстановка, всё то же меню.

Горничные без устали хлопотали, наводя чистоту и поддерживая иллюзию жизни. Изрядная часть дома годами обходилась без хозяйского внимания, однако на мебель не опускались чехлы, призванные защитить её от пыли, ставни не захлопывались намертво, зеркала и полы не тускнели, углы не зарастали паутиной. Каждая комната оставалась жилой — или, по крайней мере, казалась таковой. «Тёмные Тисы» в любой момент были готовы принять пышную ватагу гостей — вот только некого было принимать.

Все притворялись, что всё идёт как прежде. Каждый день повторял предыдущий, «Тёмные Тисы» замерли в смутном промежутке между старым и новым.

Замерла и Альма.

Зато Джулс — бывшая гувернантка и нынешняя камеристка — плакала за двоих, горючими слезами. Ей было жаль и старого господина, и молодую госпожу, и саму себя. Господин Эшлинг всегда держал полный штат прислуги — а сохранит ли заведённый порядок его наследник? Не даст ли он расчёт Джулс или Никсу?

Лакей Никс — сын дворецкого Одана — был красавцем хоть куда, и пускай иногда позволял себе замечать, как ему строит глазки младшая кухарка, гораздо больше знаков внимания оказывал Джулс. Та с замиранием сердца ждала, что всё у них сладится, что душка Никс сделает ей предложение, что молодая госпожа благословит их и, возможно, одарит перед свадьбой... Но теперь будущее было смутно. Нельзя было ожидать, можно было лишь надеяться.

***

Призрачный звон колокольчика. Тихий шорох — листвы ли, ветра ли. Или то был шёпот? В нём угадывался зов. И Альма на цыпочках заскользила по коридору.

Эта часть дома была незнакомой. Или её исказила ночная тьма?

В руках Альмы не было ни свечи, ни хотя бы лучины. И всё же она ясно видела, куда ступала. Но не дальше, чем на пару шагов вперёд. Этого хватало, дабы ни обо что ни запнуться и ни с чем не столкнуться, однако недоставало, дабы разглядеть источник звука: он неизменно оставался чуть впереди, не отдаляясь, но и не приближаясь, как бы Альма к нему ни стремилась.

Коридор был подобен пещере: длинный — длиннее, чем любой коридор «Тёмных Тисов»! — и со всех сторон обволакивавший тьмой, которая могла скрывать что угодно.

Вот печальный звон перестал убегать, замер у одной из дверей. Альма толкнула тяжёлую створку. Безрезультатно — дверь оказалась заперта. Однако за ней что-то было — что-то важное, звавшее Альму, должное увидеться с ней. Что-то...

Судорожно вдохнув, Альма распахнула глаза. И тут же заслонила их рукой, облачённой в батист ночной сорочки: утреннее солнце, не встречая преград (кто только откинул занавесь балдахина и отдёрнул тяжёлые шторы? ...ах да, сама Альма минувшей ночью. Ведь так?), на мгновение ослепило её. Резкий свет ударил по глазам, выжег из памяти тьму ускользавшего сновидения.

Но подспудная тревога осталась. Незаданный вопрос, неразгаданная тайна, неведомая печаль, тенью лёгшая на душу.

Весь день Альма не находила себе места и была рассеянна сверх всякой меры: даже кабы захотела, не сумела бы припомнить, что она ела на завтрак или о чём говорил ей дворецкий Одан.

Не помогла возвратить душевный покой и привычная прогулка: после завтрака погода нахмурилась, и вскоре зарядил промозглый дождь, сбивая с деревьев огненно-рыжие и алые листья, превращая тропинку в раскисшее месиво, крадя из-под одежды запасы тепла. Пришлось Альме поворотить домой.

Дома стало только хуже.

Так бывает, когда неосторожным движением коснёшься необработанной древесины или ощетинившегося иголками растения: ты уже и думать о том забыл, но вскоре в уколотом пальце начинает тлеть боль, не давая покоя и не ослабевая, а виновник боли — крохотная заноза — столь мелок, что без должной сноровки его не найти ни взглядом, ни чувством, и кажется, будто болит не точка укола, а весь палец сразу.

Самой себе Альма объяснила нежданную перемену в настроении тем, что глухая, не находившая выхода тоска по отцу слегка улеглась, уступив место думам о будущем.

Будущее было смутным.

Намедни поверенный господин Бенго сообщил, что ему удалось отыскать дядюшку Альмы, нового хозяина «Тёмных Тисов» — капитана Джуриниса Эшлинга. Точнее, удалось навести справки о нём: капитан Эшлинг был в море, и ждать его возвращения стоило не ранее конца осени. Сойдя на берег и получив известие о наследстве, он наверняка вскорости прибудет в «Тёмные Тисы». Выставить Альму за порог капитан Эшлинг не сможет (откуда у неё столь мрачные мысли?..): завещание предписывало ему обеспечить ей кров и содержание вплоть до вступления Альмы в брак.

Хитро, хитро. Не иначе как въедливый господин Бенго, ведавший делами ещё отца покойного господина Эшлинга, подсказал такую формулировку. Потому в интересах капитана Эшлинга было поскорее устроить брак племянницы. А может, даже...

Альма поморщилась, будто съела нечто кислое. Вероятно, покойный господин Эшлинг и многоопытный господин Бенго предполагали, что капитан Эшлинг лично составит счастье Альмы, и две ветви рода Эшлингов благополучно воссоединятся под сенью «Тёмных Тисов». Учитывая, что до недавних пор Альма не знала даже о самом существовании дядюшки, такие стремительные перспективы мало согласовывались с её планами.

А каковы, собственно, были её планы? Хотела ли она остаться в этом доме, где никогда не чувствовала себя хозяйкой, не могла дышать полной грудью, не была по-настоящему счастлива? Однако если не «Тёмные Тисы» — то что?

Искать убежища при святилищах Великого Неведомого? Но поселения близ святилищ являлись последней надеждой для тех, кому более некуда было пойти; и Альме не следовало претендовать на убежище там, ведь это значило бы занять чужое место — место того, кому помощь была нужнее.

Пойти в гувернантки, как госпожа Эстиминда, и жить гостьей-работницей в чужих домах? Но Альма даже в собственном детстве не умела обращаться с другими детьми, да и изрядно сомневалась, что обладает хоть толикой воспитательских талантов госпожи Эстиминды.

А может, содержания хватит для путешествия? Альма никогда не выезжала дальше соседских поместий; да и те визиты, оставшиеся в далёком прошлом, когда она была совсем ещё девочкой, а её отец не полностью закрылся от мира, казались ей чуть ли не путешествиями в иной мир. А уж столичный Денлен или таинственный север, где находился отчий дом её покойной матери...

Всеми этими размышлениями Альма добилась лишь того, что теперь её снедали две тревоги вместо одной.

***

День за днём, ночь за ночью не было просвета: ливень сменялся моросью, на смену мороси приходил туман, а если изредка воздух и избавлялся от излишков воды, то оная продолжала нависать над головой сизыми тучами, закрывавшими всё небо.

Однако ничто не длится вечно, и когда неделю спустя Альма, допоздна засидевшаяся с рукодельем у пыхавшего жаром камина гостиной, поднималась к себе, разгоняя стылую тьму тёплым огоньком свечи, она заметила, что в окна сочился молочно-белый свет показавшейся из-за туч луны.

Перед сном, уже распустив причёску и заплетя волосы в косу, переоблачившись в ночную сорочку, отпустив Джулс, осторожно державшую за длинную ручку раскалённую угольями грелку, Альма подошла к окну, чуть отвела в сторону плотную ткань. Луна всё ещё глядела на неё с небес, разогнав теперь не только тучи, но и полупрозрачную дымку, до той поры скрывавшую звёзды. Отмытые дождём, серебристо-звонкие — казалось, подуй ветер, и они зазвенят, как колокольчики.

Оставив штору слегка отодвинутой, Альма нырнула в нагретую постель и мгновенно провалилась в сон.

Одна звезда зазвенела. Или не звезда?..

Вновь коридор тьмы. Бесшумные шаги, беззвучное дыхание. Ноги были босыми — но их не облизывал холодный сквозняк; в руках не было свечи — но путь был виден. Слышен. Ощущаем. Как и цель пути, источник призрачного зова.

Знакомая уже дверь. Запертый замок. Но что если?..

Пробуждение вновь вышло резким, ярким. Однако на сей раз солнце не слепило глаза. И на сей раз сновидение не истаяло на дневном свету.

***

— Вы что-то хотели, госпожа? — экономка Одан — супруга дворецкого Одана — присела перед Альмой в реверансе.

— Да! Мне нужны ключи.

— Какие именно ключи? — почтительно уточнила экономка.

Действительно, какие? Осенённая догадкой Альма так торопилась, что пока даже не приступала наяву к поискам загадочной комнаты — если оная вообще существовала в «Тёмных Тисах», не была порождением фантазии или причудой сновидений.

— Хм-м... — Альма задумалась, но быстро решилась. — Все. Все ключи ото всех помещений этого дома, какие только есть.

По лицу экономки пробежала тень — или показалось? Чуть помедлив, экономка всё же извлекла из складок подола увесистую связку ключей — неужто в «Тёмных Тисах» было столько комнат?

— Извольте, госпожа. Разрешите сопровождать вас?

Естественный вопрос от хранительницы ключей, от управительницы хозяйством, от предводительницы всех служанок. Естественным ответом на него было бы: «Да, разумеется».

— Нет, — ответила Альма. И поспешила добавить: — Я бы хотела побыть одна.

— Слушаю, госпожа, — вновь сделала реверанс экономка Одан, не поднимая глаз.

Ни один из коридоров не был похож на тот, что Альма видела во сне. Но лишь один мог им быть — коридор на втором этаже северного крыла, ведший к вечно пустовавшим гостевым комнатам.

И лишь одна дверь могла быть той самой дверью — та, которая окажется заперта.

Альма проверяла комнату за комнатой. Все они были открыты. В одной из них горничные как раз были заняты очередным бессмысленным взбиванием перин, на которых никто не спал; появление Альмы оборвало их заученные движения, горничные всполошились и тоже, как экономка Одан ранее, присели перед молодой госпожой, ожидая вопросов или поручений.

Спросить их значило бы раскрыть свою тайну. Альма кивнула горничным, похвалила их усердие и удалилась.

Когда ищешь драгоценный перл в миске зерна, почти наверняка он окажется на самом дне. Правильный ответ любит скрываться среди неправильных, прятаться за ними, насмешливо мучить искателя, отнюдь не торопясь идти ему в руки. Так было и сейчас. Альме пришлось перебрать все доступные варианты, прежде чем она сумела найти единственно верный.

Та самая комната оказалась последней в коридоре. Рука Альмы, привычным движением опустившаяся на дверную ручку и ощутившая её холод, встретила сопротивление, дверь не поддалась. Неужели?..

Сердце забилось чаще. В такт ему — или ещё быстрее, ещё громче — зазвенели ключи в связке, которые Альма принялась перебирать. Найти дверь — лишь полдела; её ещё надо было открыть. Необходимо. В тот миг это казалось Альме таким важным, будто на кону была её жизнь.

Со звоном ключей слился иной звон, далёкий, прозрачный... Ах, нет, померещилось.

Ключ за ключом, всё не то. Но вот потемневшая от времени бородка одного из ключей полностью погрузилась в замочную скважину, вот ключ провернулся, замок щёлкнул, дверь скрипнула. Альма шагнула в комнату.

Стены были увешаны пейзажными акварелями, среди коих преобладали речные и озёрные виды; но Альма не видела ни одного из пейзажей, не глядела на них — её вниманием безраздельно завладел единственный в комнате портрет. Искусный, явно принадлежавший кисти мастера, а не развлекавшегося уроками живописи землевладельца, он отличался редкой выразительностью. Однако был написан с лёгкостью на грани небрежности, будто наспех, тонким слоем, стремительными мазками; черты изображённых лиц были аккуратными, а наряды и фон — почти условными. Это придавало портрету воздушность и в то же время некую незавершённость, он был более похож на этюд, нежели на финальное полотно.

Впрочем, ни одна из этих критических мыслей не посетила Альму — любые мысли смыло накатившим ощущением, будто она смотрелась в зеркальную водную гладь. Или просто в зеркало.

Это был портрет молодой женщины, прижимавшей к себе младенца и то ли задумчиво, то ли печально склонившейся к его мягким каштановым локонам. Глаза ребёнка тоже были цвета тёмного дерева — а вот глаза женщины, светло-неземной, будто дева вод, заблудившаяся на земле, были... Тот самый туманный серо-голубой цвет... Альма глядела в свои собственные глаза.

Тихое покашливание вывело — вытряхнуло — её из зачарованности. В дверях стояла экономка Одан, которая, похоже, всё-таки сопроводила молодую госпожу — не нарушая её одиночества и ничем не выдавая своего присутствия, как тихий призрак, тем не менее готовый в любой момент выйти из тени, если сочтёт необходимым. Видимо, теперь сочла.

— Кто... кто она? — голос плохо слушался, однако было необходимо выяснить, что за женщина изображена на холсте, незнакомая, далёкая, но отчего-то заставлявшая неметь и трепетать.

— Госпожа Эшлинг, — голос пожилой экономки в этой потаённой комнате тоже звучал тише обычного.

А? Что? Хм, ну да, этого следовало ожидать: какое ещё имя могла носить женщина, чей портрет украшал стены «Тёмных Тисов», если не имя Эшлингов? Но то был не полный ответ, не вся правда, которую Альма отчаянно желала узнать.

— Каким родством мы с ней связаны?

Господин Эшлинг давно запретил говорить об этом. Молодая госпожа Эшлинг сейчас спрашивала об этом. Слово старого хозяина против слова молодой хозяйки. Слово мертвеца против слова живой.

Экономка Одан едва слышно вздохнула. И приняла решение:

— Она ваша мать, госпожа.

Глава IV, в которой исчезает прежняя хозяйка

Невозможно. Унельма Эшлинг умерла родами. Это все знали, это все говорили — с тех пор как господин Эшлинг счёл дочь достаточно взрослой для правды.

Для правды ли?..

И у Унельмы Эшлинг не было иных детей, кроме Альмы! Мать произвела Альму на свет через девять месяцев после свадьбы, это были её первый брак, первый и единственный ребёнок.

— А дитя у неё на руках?.. — Альма красноречиво взмахнула рукой, неспособная облечь в слова обуревавшие её чувства.

— Это вы, госпожа.

Альма впилась взглядом в нарисованное лицо, ничем не похожее на её собственное. Впрочем, много ли сходства может быть меж младенцем и девушкой? ...но у них даже глаза были разными!

Рёбра заболели от тугой хватки корсета — и лишь тогда Альма заметила, как участилось её дыхание, как высоко поднималась грудь, как неистово стучало сердце.

Привычная реальность пошатнулась, но Альма всё ещё оставалась дочерью почтенного господина Эшлинга, благовоспитанной молодой госпожой. А молодой госпоже негоже терять лицо — ни перед кем и никогда. Вспомнив о приличиях и об уроках госпожи Эстиминды, глубоко вдохнув в попытке если не успокоиться, то хотя бы создать видимость спокойствия, Альма обратилась к пожилой экономке с полуприказом-полупросьбой рассказать всё, что та знала.

***

Когда в «Тёмных Тисах» наконец появилась хозяйка, кто-то из слуг боялся перемен, кто-то надеялся на них. Однако заведённый порядок остался незыблем: молодая жена господина Эшлинга, привезённая им с севера, не питала ни малейшей склонности к ведению дома.

Сложно было сказать, к чему вообще она питала склонность: в отличие от своего мужа, рьяно увлечённого делами магии, новоявленная госпожа Эшлинг была равно безразлична ко всему, почти не давала экономке указаний, почти ни с кем не говорила.

Если у неё и был какой-либо интерес, то лишь один — река: госпожу Эшлинг часто замечали прогуливавшейся по берегу или бездвижно стоявшей у самой кромки воды, будто для неё плеск волн всецело заменял и людскую речь, и людское общество.

Когда стало ясно, что госпожа Эшлинг готовится подарить своему супругу наследника, надежда вновь осияла «Тёмные Тисы». Слуги ловили малейшие намёки на пожелания госпожи и спешили упредить любую её прихоть. Господин Эшлинг стал реже уединяться в кабинете и больше времени проводить в обществе супруги; в оказываемых ей знаках внимания он даже дошёл до того, что сам вовлекал её в беседу и несколько раз сопроводил в прогулках.

Впрочем, вскорости господин Эшлинг снова поддался зову магии, заперся в кабинете и перестал покидать дом — зато приставил к госпоже Эшлинг двух крепких служанок, должных сопровождать её всегда и везде.

А что же сама госпожа Эшлинг? Наполнилось ли её сердце радостным предвкушением, столь свойственным будущим матерям? Даже если так, внешне это не проявилось: госпожа Эшлинг была подобна речной глади над тихим омутом, и никто не мог донырнуть до её мыслей и чувств.

Однако рождение дочери — маленькой Альмагии — изменило её. Госпожа Эшлинг будто очнулась от долгой дрёмы и теперь с недоумением озиралась по сторонам, силясь понять, где она и как сюда попала. С энергичностью, ни разу не замеченной за нею прежде, госпожа Эшлинг, едва оправившись от родов, стала наносить визиты и принимать гостей, скупать акварели и шелка для рукоделья; а когда в одном из соседских поместий остановился погостить известный живописец Литарефни, однажды удостоившийся чести писать портрет младшего принца, поспешила свести с ним знакомство, и живописец, пленённый её нездешним очарованием, предложил написать её портрет — тот самый, увиденный Альмой в комнате, где её мать никогда не жила, но куда были сосланы доживать милые её сердцу вещи.

Портрет остался незавершённым: срочные дела вырвали Литарефни из провинции, призвали в столицу. И всё же живописец успел запечатлеть на холсте главное и самолично вручить картину госпоже Эшлинг как прощальный подарок. Госпожа Эшлинг оценила дар столь высоко, что заказала специально для него редкого изящества раму и повесила портрет у себя в будуаре.

Увы, волна оживления схлынула так же неожиданно, как и нахлынула. С каждым днём госпожа Эшлинг становилась всё тише, всё задумчивее, всё рассеяннее. Никто из слуг более не видел улыбки на её лице. Даже когда ей приносили малышку Альмагию и госпожа Эшлинг брала дочь на руки, уголки её губ оставались опущены, а глаза ещё больше наполнялись туманной тоской.

Как мать и дочь проводили время вместе, никто не знал: госпожа Эшлинг отсылала няню Альмагии из комнаты. Но закрывая за собой дверь, няня успевала заметить, что госпожа Эшлинг сжимала дочь в объятиях и склоняла к ней голову, напевая песню, которую можно было бы счесть колыбельной, не будь она столь печальной.

Госпожа Эшлинг вновь потеряла интерес к людскому обществу и возвратилась к речному уединению. Сопровождения из двух служанок при ней больше не было, так что она оказалась полностью предоставлена самой себе. Господин Эшлинг более никого не посылал ей в помощь — он вообще будто забыл о существовании жены. Зато прислугу к госпоже посылал дворецкий Одан, когда звучал первый гонг к ужину, а госпожа ещё отсутствовала, или когда во время её прогулки на небе сгущались тучи, обещая скорый дождь. Все служанки превосходно выучили привычки своей хозяйки, и отыскать оную для них не составляло труда: госпожа Эшлинг неизменно обнаруживалась или у реки, или на тропинке, ведшей к берегу.

Промежду собой служанки шушукались о том, что хозяйка не просто замирает у воды, а, как бы это сказать, разговаривает с ней. Однако экономка Одан, застав служанок за эдаким шушуканьем, строго-настрого запретила им проявлять неуважение к госпоже — пусть даже та никак не могла бы о нём узнать.

Слуги привыкают к любым предпочтениям и особенностям своих господ, будь то обыкновение подремать после завтрака до самого ужина с перерывом на короткий, но сытный обед, или непереносимость фиолетового цвета, или выращивание в аквариуме тритонов, или что угодно ещё. Привыкают, подстраиваются, предугадывают. Если некий господин питает склонность к рыбной ловле, то без малейшего напоминания в урочный час ему будут поданы все его снасти, заботливо проверенные и при необходимости починенные, а также свежайшая наживка и корзина для пикника на случай, если господин захочет перекусить, нагуляв аппетит на свежем воздухе. А рядом будут стоять дворецкий, ожидающий указаний на время отсутствия господина, и мальчишка, готовый нести всю рыболовецко-пикниковую поклажу.

Няня маленькой Альмагии привыкла к тому, что госпожа Эшлинг заходит проведать дочь перед сном и, убедившись, что всё в порядке, полностью вверяет Альмагию заботам няни до следующего утра. Однако тот летний вечер был иным. Для начала, госпожа Эшлинг задержалась на прогулке, и посланная дворецким Оданом служанка едва успела найти и привести домой свою хозяйку до третьего удара гонга, так что госпожа Эшлинг, вопреки приличиям, даже не переоделась к ужину. Затем, сразу после трапезы, госпожа Эшлинг вызвала няню с маленькой Альмагией и провела наедине с дочерью чуть больше времени, чем обычно; а когда наконец возвратила дочь няне, выглядела не такой рассеянной, как в последние недели, — в глубине её серо-голубых глаз плескалась не то тревога, не то предвкушение. И в завершение, когда няня ночью убаюкивала отчего-то проснувшуюся малютку, на пороге детской возник белый призрак — госпожа Эшлинг в одной лишь ночной сорочке и с распущенными светлыми волосами. Почти не обращая внимания на няню, госпожа отослала её, велев вернуться через час.

Няня не осмелилась перечить. Оглянувшись при выходе из комнаты, она увидела, что шторы отдёрнуты, комната залита серебряным светом полной луны, а белая фигура безмолвно склоняется над колыбелью.

В этой ситуации не было ничего страшного — мало ли, матери приснился ночной кошмар про её дитя, и она, не помня себя от беспокойства и не вполне ещё отогнав сонный морок, поспешила в детскую, забыв даже накинуть шлафрок. И всё же на душе у няни было неспокойно: так необычно госпожа Эшлинг вела себя, так пронзительно сияла луна, да и малютка Альмагия отчего-то проснулась посреди ночи, хотя всегда была тихим и крепко спящим ребёнком...

Няня не использовала дарованный ей час ни для каких личных нужд — она проникла в соседнюю комнату и села у самой стены, отделявшей комнату от детской, принялась бдительно ловить каждый звук: не призовёт ли её госпожа Эшлинг раньше оговорённого срока, не раздастся ли плач Альмагии?

Но минута утекала за минутой, весь дом был погружён в тёмный покой, и глаза няни потихоньку начали закрываться.

Звон! Далеко внизу, в гостиной на первом этаже, старинные часы пробили час пополуночи. Значит, через полчаса няне следовало вернуться к обеим своим госпожам. Только вот отчего-то ей не хотелось ждать, хотелось войти — ворваться! — в детскую немедля. Но приказ госпожи...

Борясь теперь уже не со сном, а с тревогой, няня подошла к окну взглянуть на сиявший в вышине серебряный шар. И обомлела. Внизу виднелся белый призрак — казалось, летевший над травой, а не бежавший по ней, настолько быстро он передвигался. Она. Госпожа Эшлинг. Обеими руками прижимавшая к груди какой-то свёрток...

Няня бросилась в детскую. Детская — и колыбель — были пусты.

Задохнувшаяся от ужаса няня метнулась к лестнице, скорее, вниз по ступенькам, через холл ко входной двери, во двор, в погоню!..

Няня не успела забить тревогу, не успела даже подумать об этом — нельзя было терять ни секунды. Она сама не понимала, что её так испугало: разве не могла мать просто выйти подышать освежающим ночным воздухом, заодно взяв с собой своё дитя, дабы ему лучше спалось? ...Нет. Эта — не могла.

Холодный свет луны делал чёрное ещё чернее, а белое — ещё белее. В панике озиравшаяся по сторонам няня разглядела фигуру, которая была уже далеко, но белела посреди ночного поля так, будто сама испускала свет. Хотя даже не будь она видна, найти её было бы несложно: госпожа Эшлинг направлялась туда же, куда и обычно. К реке.

Няня закричала в попытке дозваться госпожу, подхватила юбки и со всех ног бросилась в погоню.

...она опоздала. На берегу никого не было. Реку обрамляла тишь. Ни одна ветвь не колыхалась, ни одна тень не шевелилась; сам воздух замер, будто течение времени остановилось.

Но что это там, в воде, тёмное пятно посреди сияющей лунной дорожки? Небольшое, округлое, похожее на болотную кочку... или человеческую голову. Голову кого-то, кто зашёл столь далеко от берега, что ещё через пару-тройку шагов совсем скроется под водой.

Нечто погрузилось в воду. Лунная дорожка вновь разгладилась, мерцая так умиротворяюще, будто ровным счётом ничего не произошло. Однако вдруг серебряные блёстки оторвались от воды, приподнялись над ней и закружились в воздухе там, где секунду назад была голова (голова ли?), приветственно зазвенели и в своём вихре-танце сделались похожи на венец...

Няня замерла, ни жива ни мертва от страха. Она уже не знала, что видит, а что ей только чудится. Не знала, что делать. Не знала, как ей теперь возвращаться в «Тёмные Тисы» — да и сумеет ли она вернуться?

Резкий звук разрушил тихую магию ночи. Резкий, земной, человеческий — плач ребёнка.

Няня всполошилась, отыскивая источник плача, столь ей знакомого. И под сенью плакучей ивы, чья завеса спускалась почти до самой воды, обнаружила искомое — вверенную её заботам маленькую госпожу.

Альмагия плакала так, как не плакала ни разу прежде, её личико совсем сморщилось, а пелёнки оказались мокры насквозь. Не по той причине, каковая типична для младенцев, — нет, вся ткань пропиталась водой, будто младенца окунули в реку... или занесли в реку, а затем, по неведомой причине, вынесли обратно на берег и оставили лежать на земле.

Няня сорвала с себя передник и чепец, изо всех сил постаралась приспособить накрахмаленную ткань для вытирания и укутывания ребёнка, подхватила всё ещё заливавшуюся слезами Альмагию на руки и побежала назад, домой, в «Тёмные Тисы», в безопасность — помчалась так, словно за ней гнались все зримые и незримые призраки этих земель.

Путь от реки казался втрое длиннее, чем путь к оной, — и всё же не успели старинные часы в гостиной пробить без четверти два пополуночи, как обессиленная няня достигла цели. И сразу бросилась к той, оповестить которую ей стоило с самого начала, — к экономке Одан.

Грубо выдернутая из сна экономка сперва подумала было, что на няню напало умопомешательство: столь сбивчивым и бурным был её рассказ, столь громко плакала никак не унимавшаяся Альмагия. Однако мастер остаётся мастером даже в неординарных обстоятельствах. Экономка Одан решительно отобрала у няни Альмагию, взамен вручила няне свечу и велела освещать им всем путь к покоям госпожи.

Никого более из слуг осмотрительная экономка решила пока не поднимать по тревоге: если в безумном рассказе няни была хоть крупица истины, то... По крайней мере, сперва надо было обсудить всё с господином. И не дать ни тени, ни малейшему намёку на тень пасть на почтенное имя Эшлингов.

Чем ближе маленькая процессия подходила к покоям госпожи Эшлинг, тем медленнее и неувереннее становились шаги няни, она едва не запиналась. И что это за звук? Неужто зубы няни стучали от страха? Экономка строго шикнула на няню, напоминая о долге, и та, ободрённая не столько увещеванием, сколько осознанием, что она в этом страшном коридоре не одна, расправила сжавшиеся плечи и, почти не дрогнув, отворила дверь в покои госпожи.

В глаза ударил пронзительный лунный свет: все шторы были не просто отдёрнуты — они были сорваны и бесформенными тёмными грудами валялись на полу. Окна были распахнуты, и налетевший порыв ветра едва не задул свечу, перепугав не только няню, но и обычно невозмутимую экономку; последняя, впрочем, сумела скрыть свой испуг — в отличие от первой, так натерпевшейся за эту безумную ночь, что не удержалась от нервического восклицания.

Второе восклицание сорвалось с губ няни, когда она разглядела постель госпожи Эшлинг — всю измятую, разворошённую, с одеялом, сползшим до пола, и одной из подушек, валявшейся прямо на полу.

Третье восклицание — самое громкое, самое испуганное и на сей раз двойное, ибо даже строгая экономка не сумела удержаться от выражения удивления пополам с ужасом, — раздалось, когда Альмагия, внезапно успокоившаяся у опустевшего ложа своей матери, что-то загугукала и наконец распахнула до того зажмуренные от плача глаза. Глаза, посветлевшие за одну ночь, неотличимые теперь по цвету от глаз её бедной матери, ещё более светлые под холодными лучами луны — или даже сами сиявшие вместе в ней нездешним серебром.

***

К следующему вечеру у маленькой Альмагии была новая няня. Прежняя слегла с жестокой лихорадкой — нервического происхождения, как предположил призванный к Альмагии (ну и к няне заодно) доктор. Во всяком случае, никаких иных причин внезапных жара и забытья доктору отыскать не удалось; и хотя переживания (а переживать было из-за чего: все «Тёмные Тисы» облачились в траур, оплакивая безвременную кончину госпожи Эшлинг) редко приводили к столь прискорбным последствиям, какие тут ещё могли быть причины?..

Об истинных причинах знали только три человека: впавшая в болезненное забытье няня, экономка Одан и господин Эшлинг, которого экономка вопреки правилам, предписывавшим слугам охранять ночной покой своих господ, разбудила сразу после того, как собственными глазами убедилась в правдивости фантастического рассказа няни — или, по крайней мере, изрядной его части.

Большую часть произошедшего удалось сохранить в тайне. Рассудок бедной госпожи Эшлинг помутился, и она бросилась в реку, оставив дома безутешных мужа и дочь, — вот и всё, что стало известно окружающим.

Вдовец, впрочем, был не столь уж безутешен — напротив, он даже оживился, услышав ту часть истории, в которой описывалось преображение глаз дочери. Однако господина Эшлинга не замедлило постигнуть очередное разочарование: при свете дня его Альмагия выглядела как обычно (ну, насколько он её помнил — а помнил, стоило признать, весьма смутно).

После этого казуса доверие господина Эшлинга к рассказу няни, и без того невеликое, и вовсе почти испарилось. Господин Эшлинг пришёл к выводу, что разиня няня попросту заснула во время исполнения обязанностей, была замечена за этим госпожой Эшлинг и с перепугу сочинила небылицу себе в оправдание; он остался вполне доволен своей проницательностью, а верная экономка не посмела ему возразить.

Но вот угроза репутации, в отличие ото всех этих бредней, была вполне реальна. Её господин Эшлинг допустить не мог. В соответствии с его указаниями дело предстало в наиболее прозаическом и извинительном свете, а на всё, что могло хоть как-то повредить роду Эшлингов, был наброшен покров молчания.

***

Экономка Одан почтительно умолкла, завершив свой рассказ.

Альма, на всём его протяжении не издававшая ни звука, продолжала безмолвствовать.

Повисла тяжёлая тишина.

— Няня... — собственный голос показался Альме чужим, незнакомым. — Что стало с ней? Могу я её увидеть?

Экономка покачала головой:

— Мне очень жаль, госпожа.

— Что произошло?! — надежда расспросить единственного человека, видевшего все невероятные события той ночи собственными глазами, едва появилась и тут же разбилась вдребезги. — Это всё та горячка, она её погубила?

— Нет, через две недели кризис миновал, и ещё через пару недель бедняжка сумела встать на ноги... Но её больше нет в «Тёмных Тисах».

Альма непонимающе моргнула. Отец отослал няню в деревню? Или... случилось что-то ещё?

— Если её нет здесь, то где она тогда есть? Мне нужно знать!

На последних словах Альмы экономка поглядела на неё с сомнением — чего не позволяла себе никогда, считая опасно близким к неучтивости. Слово хозяина или хозяйки в доме — закон. И всё же...

Возможно, в нынешнем настроении экономка Одан вовсе не начала бы этот разговор, в соответствии с велением покойного господина скрыв от молодой госпожи всё, что могло ей повредить. Однако негоже бросать дело на полпути. Раз экономка начала рассказывать — она решила рассказать всё:

— Ваша няня покинула нас: пережитое слишком сильно повлияло на неё. Она обратилась к вашему уважаемому отцу с просьбой отпустить её поселиться при одном из святилищ Великого Неведомого, и он в своей доброте не отказал ей. Вы знаете, что это значит, госпожа.

Альма знала. Поселения при святилищах Великого Неведомого были пристанищем для тех, кто пережил больше, чем мог вынести, для тех, кому более не было места в прежнем мире. Последней надеждой для отчаявшихся, мирным убежищем для потерявших покой. Переходя под защиту Великого Неведомого, люди порывали с миром — и мир не имел права преследовать их.

Путеводная нить появилась — и сразу оборвалась. Открывшаяся правда не принесла облегчения, она принесла лишь новую тяжесть; мрачная громада «Тёмных Тисов» навалилась всем своим весом, отсекая от солнца, вышибая воздух из лёгких и едва не раздавливая.

Экономка Одан кашлянула, деликатно привлекая внимание:

— Если мне позволено будет сказать, госпожа, не стоит относиться к покойнице слишком строго: она совершила ошибку, но и заплатила за неё сполна, да утешит Великое Неведомое её душу...

Альма не стала дослушивать, резко дёрнула головой и покинула комнату. Направилась вниз, на первый этаж, в другое запертое помещение. В кабинет отца.

Бац! — ударилась об пол стойка для тростей, стукнулись набалдашники.

Шурх! — разлетелись в стороны исписанные листы бумаги.

Кр-р-рак! — треснула запущенная в стену табакерка; её крышка распахнулась, в воздух взметнулось облачко нюхательного табака. Тяжело дышавшая Альма необдуманно вдохнула — и тут же чихнула, закашлялась, затёрла глаза.

Первые выступившие слёзы были вызваны табаком. Остальные полились уже без малейшего его участия, как дождь, начинающийся с нескольких неуверенных капель, а затем превращающийся в ливень.

Задушенно всхлипывая и кусая губы в попытках сдержать стон, Альма опустилась на пол прямо где стояла, перед рабочим столом господина Эшлинга.

Стол, как и весь кабинет, выглядел так, будто хозяин отлучился только что и ненадолго: один из ящиков выдвинут, да так и оставлен, столешница в потёках свечного воска и пятнах чернил, на ней небрежно разбросанные книги вперемешку с письмами и черновиками, рядом отброшенное перо и заляпанная промокашка, на почётном месте — недочитанная газета, раскрытая на одном из последних разворотов.

Учинённый Альмой разгром лишь добавил пару штрихов к и без того царившему в кабинете беспорядку.

Несомненно, строгая экономка Одан схватилась бы за сердце (или за нюхательную соль) при одном лишь взгляде на столь неподобающее состояние одной из комнат вверенного её заботам дома. Однако её, равно как и горничных, господин Эшлинг держал на удалении от своего логова; лишь иногда он сдавался под натиском экономки и позволял навести порядок — но сам при этом оставался в кабинете и зорким коршуном следил, чтобы ничто из его сокровищ не было выброшено, убрано или хотя бы просто переставлено на другое место: он уверял, что все вещи разложены сообразно особому порядку, в коем он прекрасно ориентируется, а нелепая деятельность прислуги лишь привносит сумятицу, в которой ничто невозможно отыскать.

Нежданная смерть господина Эшлинга никак не повлияла на его кабинет: слуги слишком привыкли ничего там не касаться без хозяйского дозволения, а Альма в ответ на вопрос ожидавших её вердикта дворецкого и экономки сказала оставить всё как есть. Она собиралась сама позже прийти сюда, перебрать отцовские бумаги, отделяя нужное от ненужного, однако раз за разом откладывала намеченное дело. До тех пор пока не ворвалась в отцовский кабинет, отравленная горечью и полыхавшая гневом.

Экономка Одан посоветовала ей не сердиться на мать. Данный совет был полезен не более, чем совет не упрекать воду за то, что она мокра. Узнав о судьбе Унельмы Эшлинг, Альма как наяву увидела сломленную женщину, для которой такой исход, похоже, был единственным шансом спастись из «Тёмных Тисов». Какими бы призрачными ни были её надежды на счастье в обнищавшем поместье «Монлинн» близ Проклятых гор, после того как она связала себя узами брака с господином Эшлингом, у неё не осталось и таких. Господин Эшлинг не принёс ей счастья. Как не принёс и Альме, и самому себе. «Тёмные Тисы», невзирая на всё их внешнее благополучие, были домом одиночества и несбывшихся надежд.

Гулкий бой часов заставил Альму вздрогнуть — настолько близко он раздался, будто часы зловеще подкрались к ней со спины.

Звук подействовал отрезвляюще. Альма вспомнила уроки гувернантки — всегда безупречной, всегда благообразной госпожи Эстиминды, взяла себя в руки, поднялась с пола и шагнула к массивному столу. Она должна разобрать бумаги своего покойного отца — и она разберёт их.

А затем начнёт готовиться к приезду капитана Эшлинга — дядюшки, которого ни разу в жизни не видела. Наследника её отца. Человека, от которого будет зависеть дальнейшая судьба «Тёмных Тисов» — а может, и самой Альмы.

Глава V, в которой приезжает новый хозяин

По всей видимости, приезда капитана Эшлинга ждали не только в «Тёмных Тисах», но и чуть ли не во всей округе. Почтовые лошади быстры, однако в сравнении со слухами они подобны тихоходным улиткам.

После скоропостижной кончины отца Альма получила несколько сочувственных писем от соседей, с которыми не виделась долгие годы и от которых не ждала никакого участия к своей судьбе. Однако соседи выказали соболезнования, приличия предписывали ответить на оные, и вот возобновилась переписка, а затем и обмен визитами. И чем ближе был приезд капитана Эшлинга, тем чаще случались приглашения на обеды и музыкальные вечера, тем задушевнее беседовали с Альмой матери семейств, как бы между делом осведомляясь о её отношении к уважаемому родственнику и особенно о нём самом.

Капитан Эшлинг был холостяком. Это придавало ему в глазах местного общества почти такую же привлекательность, как право на наследование «Тёмных Тисов».

Вдобавок Альма не сочла нужным (или, по правде говоря, возможным — попробуйте-ка выдержать натиск одновременно заботливой матери и двух-трёх её незамужних дочерей!) скрывать известные ей сведения о карьере своего родственника. Капитан Эшлинг был вторым сыном моряка и по стопам отца и старшего брата сам пошёл во флот; начав юнгой на двадцативосьмипушечном фрегате, он вскоре уже был матросом, а затем и вестовым. Отважный, верный, неукоснительно следовавший уставу и приказам, он был на хорошем счету у командования и сумел продвинуться по службе чуть дальше своего брата, погибшего лейтенантом; однако на должности капитан-лейтенанта его карьера завершилась, он был отправлен в запас и обосновался в родном Морироле — портовом городе, где ему время от времени удавалось наняться капитаном на корабли торговцев, а как-то раз и искателей приключений.

На словах о приключениях глаза слушательниц загорались особенно ярко — но довелось ли капитану Эшлингу поучаствовать в чём-нибудь поистине неординарном, открыть новые земли, одолеть морское чудище или добыть сокровища, Альма не знала. Пожалуй, до сокровищ дело всё-таки не дошло — иначе её дядюшка имел бы возможность попрощаться с морем значительно раньше, не дожидаясь получения наследства.

***

Минула осень, настала зима. И в один особенно тихий снежный день в «Тёмных Тисах» случился пусть ожидаемый (можно даже сказать, долгожданный), но всё же переполох. В поместье прибыл новый хозяин.

Вышедшая ему навстречу Альма мало что сумела разглядеть сквозь белые хлопья снега и тёмные складки просторной шинели; первым и на тот момент главным впечатлением от дядюшки оказалась его военная выправка — в отличие от кряжистого, округлившегося в спине и в животе, то суматошного, то неподвижно-сосредоточенного господина Эшлинга, его кузен держался прямо, не позволял себе ни мешкать, ни суетиться. Все его движения были чёткими почти до резкости.

Резко прозвучал и его голос под сводами дома, давно привыкшего к хмурой тишине. Капитан Эшлинг приветствовал племянницу так, будто она была проштрафившимся матросом. Нет, ни единого грубого слова — напротив, дядюшка явно подбирал самые куртуазные обороты, какие только хранила его память. Однако громкость голоса и одна-две мимолётные запинки лишний раз подтвердили: отдавать приказы на борту корабля было для капитана Эшлинга куда сподручнее, чем вести светские беседы.

Багаж тоже вполне соответствовал сложившемуся представлению: все пожитки капитана Эшлинга уместились в один морской сундук. Не новый и не изысканный, однако добротный и притягивавший взгляд — особенно взгляд Альмы, никогда не видавшей таких сундуков прежде. Природные узоры тёмного дерева дополнялись рукотворными узорами кованого металла: массивный замок, укреплённые углы. Вдобавок от сундука почудился какой-то странный запах: не то смолянистый, не то дымный, терпкий, сладковатый; не сразу Альма вспомнила, что так пахнет дёготь.

Знакомство вышло несколько скомканным и неловким для обеих сторон. Однако за ужином им выдалась возможность получше узнать друг друга.

Даром что капитан Эшлинг и покойный господин Эшлинг были троюродными братьями, капитан оказался по возрасту ближе к Альме, чем к её отцу. Хоть и ненамного. Природа, задумав начертать его облик, вооружилась не лекалами, а линейкой: прямые тёмные брови, прямой нос, прямая линия рта. Характер капитана Эшлинга был столь же прям: дядюшка без экивоков принялся расспрашивать Альму о положении дел в «Тёмных Тисах» (не единожды поставив её в тупик: слишком привыкла она ни во что не вникать, препоручая все дела поверенным, дворецкому и экономке), о планах на будущее, о том, свободно ли её сердце. На последнем вопросе Альма даже вздрогнула, испугавшись, что ей прямо здесь и сейчас будет сделано предложение. К счастью, капитан Эшлинг, заметив её смущение, не стал торопить события.

***

Всё познаётся в сравнении. Утренний капитан Эшлинг был не то что вечерний: намедни он был усталым после долгой дороги, а теперь, в полной мере воздав должное достоинствам «Тёмных Тисов», вдосталь выспавшись и подкрепившись, предстал истинным капитаном.

А весь дом сделался его кораблём, весь штат слуг — его командой. Послушной и расторопной, спешившей выполнить любой приказ нового хозяина. Хоть и, по мнению этого хозяина, несколько изнеженной и, пожалуй, чересчур многочисленной. Кому в голову взбредёт брать на шхуну сотню матросов? Так и здесь, штат слуг запросто можно было бы сократить втрое. А лошадей на конюшне, напротив, было меньше, чем надобно; и никакой кареты, хотя бы самого простецкого фаэтона, не оказалось вовсе.

Зато количеством тисов, когда-то давших поместью его имя (в тот светлый — или наоборот, пасмурный, погодных деталей история не сохранила, — день основатель рода Эшлингов, получивший земли в награду за верную службу королю, впервые прибыл в свои владения, и взгляд его упал не на реку, не на какого-либо зверя или птицу, а именно на деревья с тёмными стволами и пышными зелёными кронами, дававшими густую тень. Сколько ценной древесины — на оружие, на строительство, на мебель! Пускай и слегка ядовитой. В честь неё и родовое гнездо назвать было не грех), капитан Эшлинг остался вполне доволен — как и его далёкий предок, он видел в этих деревьях несомненную пользу. К тому же тисовая древесина использовалась в кораблестроении, и через то зелёные деревья с кроваво-красными ягодами напоминали капитану Эшлингу о море.

Пользу в тисах видели не только основатель рода и нынешний глава оного, но и многие поколения хозяев «Тёмных Тисов», за исключением разве что отца Альмы, который не нашёл в магических книгах ни единого упоминания тисов, а потому был к ним полностью равнодушен, едва ли даже замечал их. Как результат, за минувшие века число деревьев сократилось. Однако пусть тисов осталось не много — их всё ещё было достаточно. Во всяком случае, по мнению капитана Эшлинга.

Доход от поместья, насколько он успел узнать, был даже более чем достаточным: капитан Эшлинг не привык тратить много, а почтенный род Эшлингов был настолько основательным, порой аж неповоротливым в своих делах, что, в отличие от некоторых более предприимчивых соседей, до сих пор не успел растратить фамильное состояние.

Добротный дом, обширные земли, солидный доход... В отрочестве мечтаешь о буре приключений; с возрастом начинаешь ценить тихую гавань. Или мечтать о ней, если у тебя её нет. Капитан Эшлинг и мечтать не смел: младший сын, потомок младшего сына, отставной моряк — на что он мог рассчитывать? Судьба чаще насмехалась над ним, чем улыбалась ему. И вот он — полноправный хозяин «Тёмных Тисов»! Если счастье и недостижимо, то, по крайней мере, сейчас капитан Эшлинг был к нему ближе, чем когда-либо прежде.

О чём ещё он мог мечтать? Разве что о хозяйке для своего дома. О браке с достойной девушкой. Альмагия Эшлинг была достойной девушкой: дочь почтенного господина Эшлинга, выросла в «Тёмных Тисах», имела за собой хорошее приданое, вдобавок была молода и миловидна. Правда, чересчур нерешительна и задумчива. Задумчивость — это промедление; решение нужно принимать без проволочек, иначе рискуешь пойти ко дну. Враги ждать не станут. Терпение друзей тоже не стоит испытывать на прочность. ...впрочем, в мирной жизни, да к тому же в характере женщины это не пороки, а вполне извинительные маленькие слабости. Во всём прочем малышка Альмагия отвечала чаяниям капитана Эшлинга.

Решено!

***

Когда капитан Эшлинг пригласил её на прогулку, Альма придумала благовидную отговорку прежде, чем успела задуматься, зачем вообще нужно отговариваться. Зачем добровольно отказываться от общества человека, которого ей, с какой стороны ни посмотри, следовало бы узнать поближе.

Как держать себя с дядюшками-кавалерами, госпожа Эстиминда её не учила. Вероятно, правильным было бы как-то поощрить его. Улыбнуться ему. Расспросить побольше о его морском прошлом. Что ж, за завтраком Альма затронула эту тему — и едва не утонула в морских терминах, едва не оглохла от терпкого голоса, слишком громкого даже для просторной столовой.

Входя в любое помещение, капитан Эшлинг немедля заполнял его пространство всем собой — своей высокой широкоплечей фигурой, своими зоркими взглядами из-под нахмуренных бровей, своим голосом. Становился центром внимания, осью вращения. Ценное качество для командира, но слегка обременительное для тех людей из его окружения, кто к такому не привык.

Вдвойне тяжко было становиться предметом пристального внимания капитана Эшлинга. Говорить с ним о том, что было ей неизвестно или не имело для неё значения, принимать его слегка неуклюжие ухаживания, делать шаг за шагом по направлению к неизбежному... и нежеланному. С ослепляющей ясностью Альма осознала, что не готова связать с капитаном Эшлингом свою судьбу.

Но был ли у неё выбор?

Завершившийся снегопад оставил после себя белоснежное покрывало, укутавшее дом, сад и окрестности. Снежинки искрились на солнце, морозец обещал не люто пробрать до костей, а добродушно подрумянить щёки. Кто бы отказался от такого освежающего простора в пользу душного захламлённого кабинета?

Альма.

Она отговорилась от совместной прогулки необходимостью разобрать кабинет отца. Который в прошлый раз, после открывшейся правды о жизни и смерти матери, скорее крушила, чем разбирала; но посвящать капитана Эшлинга в подобные детали было излишне.

Даже если капитан Эшлинг удивился отказу, он ничем этого не показал. И не изменил первоначальному плану, накинул шинель и шагнул за порог — он всё ещё привыкал к своим владениям, ему было интересно увидеть их в новом свете при сменившейся погоде.

А Альма сбежала от живого и настойчивого Эшлинга к мёртвому и равнодушному. Впрочем, и при жизни отец не выказывал к ней даже десятой доли того интереса, какой ныне проявлял дядюшка. Трудно было назвать такое положение дел приятным — зато оно, по крайней мере, было привычным.

Привычным было и хранимое в кабинете: вот в подставке трость из чёрного дерева с костяным набалдашником, любимая трость отца, без которой он почти никогда не выходил. Вот атлас звёздного неба, который отец велел ей вызубрить наизусть. Вот проклятый «Вестник Волшебства», превративший отца в то, чем он стал, и доведший до могилы...

Утихший, едва-едва тлевший под покровом золы гнев вспыхнул вновь. Только направлен он был уже не на господина Эшлинга, а на газету о магии. И на саму магию — один сплошной обман, одурачивший господина Эшлинга и загубивший его жизнь. Их жизни.

Несмотря на годы изучения магии, Альма так и не сумела заставить себя поверить в неё. В том, чем занимался отец, не было ничего волшебного — это было ясно как день. Глупые сказки. Суеверия и предрассудки, которыми предки объясняли то, что было для них непонятно и пугающе, и которые потомки раскопали ради развлечения.

Паршивая газетёнка!

Зашуршали страницы «Вестника Волшебства», сжимаемые и скручиваемые руками Альмы — как будто они были бельём, отжимаемым прачкой.

...Призрачный хрустальный звон.

Вещий сон.

Собственные глаза, из карих превратившиеся в серо-голубые. Если только верить живописцу Литарефни и экономке Одан. Но пусть первого ещё можно было заподозрить в художественной вольности, зато вторая была слишком честна и слишком преданна хозяевам, чтобы сказать хоть слово лжи.

Руки Альмы бессильно опустились. Листы «Вестника Волшебства» с тихим шелестом упали на пол.

На свете существовали вещи, которые даже мудрая госпожа Эстиминда навряд ли сумела бы объяснить. Что уж говорить об Альме — у неё голова шла кругом. Увы, ответы, которых она отчаянно жаждала, были унесены в недоступные ей дали: в могилу, на дно реки, в святилище Великого Неведомого.

В отчаянии решаешься на то, что нипочём бы не сделал в благостном расположении духа. Альма медленно, будто против воли, присела и подняла с пола злосчастные листы. Отнесла их к столу, встряхнула, расправила. Вчиталась. Может быть, хоть здесь она обретёт если не ответы, то хотя бы подсказку, где и как их искать?..

***

Первый удар гонга.

Альма вскинула голову, удивлённая и слегка смущённая. Неужто она так засиделась за старыми газетами, что потеряла счёт времени?

Надо было поспешить к себе и переодеться к ужину. А после трапезы — вернуться в кабинет отца, да не одной, а в сопровождении кого-нибудь из слуг: перенести стопки газет в библиотеку... нет, лучше в одну из пустовавших комнат на втором этаже.

Не всякий так печётся о фамильных драгоценностях, как покойный господин Эшлинг заботился о своих номерах «Вестника Волшебства». За долгие годы — десятки лет! — он накопил их немалое количество. И его бумажная сокровищница приносила ему несравнимо больше радости, нежели золото или драгоценные каменья. Первым удовольствием было получить очередной выпуск газеты — свежий, ещё пахший типографской краской и путешествием, не успевший ни смяться, ни выцвести, манивший новыми тайнами и вызовами. Вторым удовольствием было прочесть его — жадно, залпом, будто припав к освежающему источнику в оазисе посреди пустыни. Третьим удовольствием было перечитать его, вдумчиво, делая пометки, занося в специальный журнал-каталог заголовки статей с краткими описаниями, дабы впоследствии всегда знать, в каких номерах говорилось о защитных свойствах железа, а в каких — о пагубном влиянии ретроградной первой планеты. Четвёртым удовольствием было время от времени перечитывать избранные фрагменты в ожидании свежего номера. Даже оплата подписки оказывалась для господина Эшлинга не дорогостоящей повинностью, а очередной отрадой: никаких денег ему не было жаль на то, что он по-настоящему любил; вдобавок подписка являлась обещанием новых удовольствий.

Трудно любить то, во что не веришь. Ещё труднее, если тебя усиленно этим пичкают, принуждая поверить. Альма не любила магию и не чаяла извлечь из «Вестника Волшебства» хоть какую-нибудь пользу. И действительно, первые пару-тройку выпусков она бегло пролистала, не найдя там ничего интересного для себя и лишь с отстранённым удивлением отметив, сколь много материалов выходило из-под пера некоего господина Рондо, будто он в своей жизни только и делал, что писал для газеты.

Но вот четвёртый выпуск... он был особым. Одним из тех, где примерно раз в год печатались репортажи о чудесах, совершённых господином Уилкомби — бессменным издателем «Вестника Волшебства», председателем клуба магов «Абельвиро» и первым чародеем современности.

Альме было неведомо редакционное закулисье, иначе бы она не удивлялась тому, что имя господина Рондо столь часто попадалось ей на глаза. Темы для публикаций распределялись между приближёнными господина Уилкомби; особой честью было получить дозволение писать о самом господине Уилкомби, и господин Рондо делал всё, чтобы удостаиваться её как можно чаще.

Лишь однажды, когда господин Рондо некстати захворал, репортаж о магических опытах господина Уилкомби доверили господину Толмиросу. Тот не имел родичей в клубе магов «Абельвиро», сам вступил в клуб каких-то полдесятка лет назад и в сравнении со старожилами был почти неприлично молод, но уж очень он был деятельным, и очень лёгким было его перо — господину Толмиросу удавалось даже сухие отчёты превращать в увлекательнейшее чтиво.

Репортажи «Вестника Волшебства» о чудесах пестрели цветистыми эпитетами и восклицательными знаками. Основных целей у них было две: привлечение внимания читателей и укрепление авторитета господина Уилкомби — и без того, впрочем, несокрушимого, ибо господин Уилкомби оставался единственным (по крайней мере, из членов клуба магов «Абельвиро»), кому беспрекословно подчинялась магия.

Побочной целью, в которой господин Уилкомби с трудом признавался даже самому себе, а уж кому другому не признался бы и под пытками, было привлечение внимания господина придворного мага — могучего чародея Ирртума Блеккингара, о котором было достоверно известно лишь то, что он существует, что он стар (шутка ли — полвека на королевской службе!) и что он пользуется безграничным доверием правящего монарха. Господин придворный маг почти не покидал пределов королевской резиденции — и совсем никогда не имел сношений ни с кем из членов клуба магов «Абельвиро», к их изрядному недоумению, граничившему с досадой и порождавшему злословие.

Как матери с напускной серьёзностью пугают своих шаловливых отпрысков детьми леса, злокозненными фатаморами, которые придут и заберут их, так члены клуба магов «Абельвиро» в шутку пугали друг друга гневом господина придворного мага. Само имя его было среди них под негласным запретом — то ли с подачи господина Уилкомби, то ли просто в силу привычки. Для них господин придворный маг был чем-то средним между божеством и пугалом.

Кого-то чрезмерная восторженность отвращает. Кого-то — воодушевляет. Читатели «Вестника Волшебства» в большинстве своём были из вторых, а вот Альма едва не оказалась в числе первых: слишком уж высокопарным, слишком приторным было описание деяний господина Уилкомби, самого господина Уилкомби, ну и присутствовавших членов клуба заодно. Автор репортажа — опять господин Рондо, ну разумеется, — раздувал из мухи слона безо всяких увеличивающих заклинаний. Было бы из чего делать столько шума: господин Уилкомби всего-навсего соорудил одноразовое гадательное приспособление, умевшее делать выбор лишь между «да» и «нет»...

Погодите-ка. А вдруг это как раз то, что Альме было нужно?

Она вернулась к началу инструкции. Так-так-так, серебряное блюдо... текучая вода, как минимум одну ночь отстоявшаяся под лунным светом... венок из ветвей тиса... Да нет же, рябины.

Альма непонимающе моргнула. Ну да, рябины. Как можно было вместо «рябины» прочесть «тиса»? Эти слова ведь ничем не похожи! Вот что происходит, когда живёшь в окружении тисов в «Тёмных Тисах»: везде тисы мерещатся.

Перечитала строчку: венок из ветвей тиса... Да что ж такое-то?!

Она вперилась взглядом в слово, прочла его по слогам, беззвучно шевеля губами, почти вслух: «ря-би-ны». Чёрным по белом написано, никакой ошибки тут нет.

...но почему-то возникло ощущение, что есть. Что вот именно это слово режет глаз. Что оно — лишнее. Что вместо него должно быть другое. Обязано. Венок из ветвей рябины разрушал всю инструкцию так, как портит слаженную мелодию единственная фальшивая нота.

Да и выглядело-то слово странно, будто раздваивалось под пристальным взглядом Альмы.

Но вот поплыл перед глазами и весь остальной текст, боль иглами вонзилась под брови и куда-то в область висков, в ушах зазвенело. Альма оттолкнула от себя газету и закрыла ладонями и без того зажмуренные глаза, съёжилась в большом отцовском кресле.

Боль исчезла так же внезапно, как появилась. Перед вновь открытыми глазами больше ничто не двоилось. Разве что огонь свечей казался чрезмерно ярким.

Довольно на сегодня газет. И тисов-рябин. И вообще всей этой дурацкой магии! Надо дать себе отдых.

Последнее, впрочем, оказалось затруднительным — ведь матримониальная угроза никуда не девалась. Даже наоборот: капитан Эшлинг, за время своей одиночной прогулки имевший возможность ещё раз взвесить все «за» и «против», в полной мере этой возможностью воспользовался — и почти сразу после ужина, когда они уютно устроились перед камином в гостиной, капитан — с курительной трубкой, Альма — с вышиванием, прямо спросил, согласится ли Альма составить его счастье.

Счастье?.. Нет, она не принесёт ему счастья. Как и он ей. Если счастье вообще существует на свете, а не является сладкой ложью, призванной хоть немного скрасить жизнь.

В них текла одна кровь, и всё же они были абсолютно чужими друг другу. Альма всячески отрицала это, старалась убедить себя, что дядюшка — идеальная партия для неё, даже почти преуспела в самообмане... И вдруг прозрела. А прозрев, более не могла закрывать глаза на очевидное.

Трудно было признаться себе, что не хочет стать супругой капитана Эшлинга. Ещё сложнее было признаться ему. Однако тем же вечером всем возможностям бракосочетания двух Эшлингов был положен конец.

Глава VI, в которой звонят свадебные колокола

Капитан Эшлинг был, по единодушному мнению местного общества, средоточием различных талантов. Но проживавшие по соседству господа и особенно госпожи отнюдь не обрадовались, когда обнаружился ещё один его талант, доселе сокрытый, — способность устраивать сюрпризы.

Дело в том, что капитан Эшлинг, вопреки ожиданиям, не избрал своим предметом ни одну из местных девиц на выданье. Он исправно отвечал на приглашения, посещал танцевальные вечера и милые семейные ужины, поначалу вместе со своей племянницей Альмагией Эшлинг, а в дальнейшем, что было ещё лучше, почти всегда без неё. Он беседовал, прогуливался и танцевал с блистательнейшими из местных красавиц — томной госпожой Волюпте, весёлой госпожой Неветес, элегантной госпожой Фасантой, однако тщетно ждали они сами, их матери и отцы: капитан Эшлинг упорно не просил ничьей руки.

...и вдруг как гром среди ясного неба: объявление о помолвке капитана Эшлинга и госпожи Свартур!

Нет, не то чтобы это было невозможно или за госпожой Свартур водились какие-либо грехи, препятствовавшие браку с добропорядочным господином. Однако расцвет юности госпожи Свартур остался позади, она схоронила своего первого мужа без малого десять лет назад, к тому же имела от брака с ним сына — задиристого юнца Джорри, в котором души не чаяла, из-за чего, по мнению некоторых, разбаловала его до неприличия.

Неожиданностью грядущая свадьба стала не только для местного общества, но и для Альмы. Поначалу она сопровождала дядюшку в его визитах, вводила его в общество, представляя тем господам и госпожам, с кем была знакома сама. В дальнейшем однообразие лиц, тем и танцев ей прискучило, она начала пропускать выезды; а после того как отвергла руку капитана Эшлинга, он и вовсе стал постоянно выезжать без неё, что полностью устраивало их обоих.

Госпожа Свартур тоже была домоседкой и предпочитала принимать гостей в своём имении (точнее, в имении сына: именно Джорри был наследником поместья «Свартурхус» и состояния своего покойного отца, а его матери полагались лишь вдовье содержание да оставленные по завещанию ценности. Однако этим «лишь», на самом деле вполне щедрым, и должностью своеобразного регента при юном наследнике она была вполне довольна), а не наносить визиты. Тем более что местные госпожи отчего-то редко включали её в число приглашённых, как будто не желая лишний раз с ней встречаться; зато местные господа, напротив, были не прочь видеть милую вдовушку как можно чаще и ради этого охотно покидали уют семейного очага.

В результате Альма и госпожа Свартур, пусть и знали о существовании друг друга, даже не были друг другу формально представлены! Следовательно, Альма не имела ни малейшего понятия, какова собой невеста её дядюшки. Её будущая тётушка. Будущая хозяйка «Тёмных Тисов».

При наконец состоявшемся знакомстве, когда госпожа Свартур, пока без Джорри, впервые приехала в «Тёмные Тисы» и под руку с капитаном Эшлингом прошествовала по своим будущим владениям, оказалось, что она более всего похожа на кошку. Даже на кошечку. Нежную, ласково мурлыкающую, создающую уют одним своим присутствием. Даже «Тёмные Тисы», приняв под свою сень госпожу Свартур, стали как будто менее мрачными.

А как она умела слушать! Даже если вы поначалу вовсе не собирались ничего ей говорить. Альма планировала ограничиться приличествовавшими случаю приветствиями и поздравлениями, но когда после трапезы они с госпожой Свартур удалились наедине выпить кофе и полакомиться сладостями, уже на второй чашке терпкого напитка Альма неожиданно обнаружила себя рассказывающей о том, что вычитала в «Вестнике Волшебства», и вынуждена была прикусить язык, пока не сболтнула что-нибудь уж совсем сокровенное. Никогда прежде Альма не была болтуньей, госпоже Эстиминде порой приходилось силком вытягивать из неё слова (особенно когда те были частью недостаточно хорошо выученного урока), да и во время визитов она предпочитала скорее слушать, чем говорить. Однако в присутствии госпожи Свартур, казалось, разговорился бы и камень: её глаза лучились неподдельным доброжелательным интересом, она всегда к месту вставляла вопросы или остроумные ремарки, причём никогда не перетягивая тему на себя, собеседник будто становился для неё центром всего мироздания.

Альма обеспокоенно попыталась вспомнить, не читала ли в «Вестнике Волшебства» о каких-нибудь развязывающих язык заклинаниях. Но в следующую секунду мысленно сама себя обозвала скудоумной: везде-то она теперь готова была искать магию, почти как её бедный отец. Незачем подозревать магию или иной подвох там, где есть прирождённый талант. А госпожа Свартур была, несомненно, одарена от природы.

Не всякий дар завоёвывает своему обладателю славу в веках или несметные богатства — но оттого он не перестаёт быть даром. Чем-то особенным, чем наделены не все, что отличает его обладателя от прочих и в чём-то да улучшает его жизнь, а если повезёт, то и жизни его близких.

В обществе госпожи Свартур даже капитан Эшлинг, прямой и твёрдый, как мачта, смягчался. Когда он смотрел на свою невесту, его строгий взгляд теплел, голос начинал звучать менее отрывисто и громогласно.

Словом, всё указывало на то, что капитану Эшлингу посчастливилось найти женщину, которую он искал. И которая, в свою очередь, искала его.

Медлить со свадьбой никто не видел резона, и едва были совершены необходимые приготовления, жених с невестой стали мужем и женой. День их свадьбы был зимним, холодным, и вместо подброшенных ввысь праздничных семян в волосах новобрачных белели снежинки — а они не обращали ни на снег, ни на холод никакого внимания, смотрели только друг на друга и были абсолютно счастливы.

***

Это была первая свадьба, в которой Альме довелось принять непосредственное участие, пусть и не в роли невесты. Альма была аколитом — свадебным спутником-помощником — своего дядюшки, равно как юный Джорри Свартур был аколитом своей матери. Но если Джорри со свойственной его возрасту несносностью казался недоволен и доставшейся ему ролью, и обстановкой святилища, и самим бракосочетанием, то Альма украдкой глазела по сторонам с искренним интересом, подпитываемым новизной и редкостью ситуации.

Когда-то народ Бонегии, подобно народу соседней Сидрии, исповедовал веру в Двуединого, и святилища оного являлись главным украшением любого города, пышностью убранства и монументальностью архитектуры соперничая с дворцами местной знати и чуть не дворцом самого короля. Однако около семи веков назад тогдашний монарх неожиданно объявил о переходе в новое вероисповедание и на смену Двуединому привёл Великое Неведомое.

Впрочем, как «на смену»? Великое Неведомое не отрицало возможности существования Двуединого. И других богов. И магии. Оно вообще было религией не отрицания, а вопроса. Вместо догматов были духовные поиски, и каждый найденный ответ признавался возможным и ценным.

Вероятно, именно благодаря мягкости новой религии удалось избежать крупных раздоров внутри страны. Зато южная соседка Сидрия была недовольна и, ревностно сохраняя у себя культ Двуединого, едва не обвинила Бонегию в ереси, что положило бы начало международной распре, и хорошо если не религиозной войне. Однако каким-то чудом конфликт удалось погасить.

Возможно, чудом вполне буквальным: летописей и иных свидетельств тех времён почти не сохранилось, будто они были планомерно сокрыты или уничтожены, но за последние десятилетия всё большую силу (не в последнюю очередь благодаря поддержке клуба магов «Абельвиро») набирала гипотеза, что именно на тот период пришёлся расцвет бонегийской магии. И что магия в целом оказала на историю Бонегии больше влияния, чем можно было отследить по уцелевшим источникам. Однако гипотеза на то и гипотеза, чтобы быть лишь предположением, а не достоверной истиной.

Так или иначе, святилище Великого Неведомого, в котором проходило бракосочетание капитана Эшлинга и госпожи Свартур, было скорее скромным и строгим, чем роскошным и нарядным, и вовсе не провинциальность была тому причиной.

Но кое-что от прежней религии святилища Великого Неведомого всё же сохранили, в том числе традицию отмечать праздники и скорби колокольным звоном. И когда все напутствия были даны, все обеты были принесены и скреплены нежным поцелуем, в вышине раздался торжественный колокольный звон, возвещавший появление новой семьи.

***

Госпожа Маоми Свартур была умна и знала себе цену. Потому даже не думала примыкать к местным девицам в охоте за новым трофеем — морурольским капитаном, унаследовавшим «Тёмные Тисы». Очевидно же было, что он сделает предложение своей племяннице.

И он, судя по донёсшимся слухам, взаправду сделал. А она — вот это уже было неожиданностью! — отказала.

Что ж, возможно, игра всё-таки стоила свеч.

Первый брак госпожи Свартур был устроен без её ведома, когда она была совсем юна — моложе, чем Альмагия Эшлинг ныне. Уготованный ей супруг оказался состоятелен, но в летах — старше её чуть ли не втрое; к тому же он обладал скверной привычкой вымещать дурное настроение (а дурным оно у него было почти всегда) на окружающих — и на слугах, и на собственной жене. Правда, стоило отдать ему должное, он любезно освободил её от своего общества всего через несколько лет после свадьбы — грудная жаба вконец его доконала. К тому же господин Свартур обеспечил госпоже Свартур безбедную жизнь — а главное, дал ей сына, прелестного ненаглядного Джорри, которого она полюбила всем сердцем.

Второй брак госпожи Свартур она решила устроить сама.

Однако она не собиралась лишиться обретённой свободы ради кого-нибудь из местных вдовцов — пожилых, грузных, ленивых и телом, и духом. Нет уж, избавьте. Да и не была уверена, что её милый Джорри хорошо воспримет появление отчима.

С другой стороны, выслушивая очередные — третьи за месяц! — жалобы на сына от его гувернёра и от кухарки, опять обидевшейся на Джорри из-за невинного розыгрыша, госпожа Свартур со вздохом призналась себе, что Джорри, возможно, не помешал бы достойный образец для подражания. А ей самой не помешал бы достойный супруг. Только где ж отыскать такого?..

И вдруг — свободный, статный, состоятельный и славный капитан Эшлинг.

Господа Свартур умела замечать шансы, отличать призрачные от реальных и, наконец, ловить их. Этот шанс был хорош во всех отношениях, и она его не упустила.

Капитан Эшлинг полностью оправдал её ожидания и даже надежды, так что их союз, изначально порождённый умом, согрел и сердце.

Хотя «Тёмные Тисы» тоже внесли немалый вклад в привлекательность капитана Эшлинга. Новоиспечённая госпожа Эшлинг была крайне довольна своим новым домом: «Тёмные Тисы» были более старинным, более просторным, более богатым поместьем, чем «Свартурхус». И хотя Альмагия Эшлинг в беседах упоминала гнетущее впечатление, производимое на неё «Тёмными Тисами», госпожа Эшлинг находила дом весьма приятным. И намеревалась сделать его ещё приятнее.

***

«Тёмные Тисы» изменились, будто очнувшись от долгой дрёмы.

Для начала, в доме стало вдвое больше господ: вместе с новоявленной госпожой Эшлинг сюда переселился её сын Джорри. И большой дом перестал казаться таким безлюдным, одиноким, угасшим, он наполнился жизнью.

В первую очередь это было заслугой именно Джорри, рьяно исследовавшего новую территорию, бегавшего, вопреки увещеваниям своего гувернёра Охара, по коридорам и лестницам с громкими топотом и возгласами, взрывавшегося смехом в случае очередного удачного розыгрыша или при виде чего-либо забавного. А забавным ему казалось многое: Джорри смотрел на мир с озорной усмешкой.

Его матушка, напротив, являла собой образец хороших манер, была приветливой, но требовательной госпожой. Она умела поощрять и умела приказывать; умела ценить старое и умела привносить новое; умела собирать гостей и умела провожать их, оставляя обитателей «Тёмных Тисов» наслаждаться тихим отдыхом в семейном кругу. Словом, она была настоящей хозяйкой.

Даже то, что она, с полного одобрения своего супруга и при его деятельном участии, перевезла с собой из «Свартурхуса» камеристку и кухарку и дала расчёт едва ли не трети слуг «Тёмных Тисов», ничуть не повредило ей ни в чьих глазах. Каждый из слуг почёл бы за честь шанс немедля броситься исполнять любой приказ госпожи Эшлинг.

Каждый... кроме экономки Одан. Её вассальная преданность была незыблема, экономка верно служила каждому, кто носил фамилию Эшлинг, однако за десятилетия службы у неё сложились собственные представления о том, как следует вести хозяйство в «Тёмных Тисах». А у госпожи Эшлинг имелись свои представления, и не во всём они совпадали. Под одной крышей очутились две женщины, которые привыкли управлять домом — но привыкли это делать по-разному.

Но одна из них была хозяйкой «Тёмных Тисов», а другая — нет, и в конце концов экономка Одан полностью покорилась твёрдой руке, укрытой нежной перчаткой.

***

— Что это тут у вас, сестрица? — Джорри высунулся из чулана (чем он только там занимался? Неужто опять готовил какую-нибудь каверзу?) и с любопытством уставился на то, что было в руках Альмы: рябиновые и тисовые ветви, за долгую зиму успевшие пострадать от ветров и снегопадов, но всё ещё сохранившие на себе по несколько ярко-красных ягод.

— Охапка веток, как видишь.

— Для магии? — глаза Джорри лукаво заблестели.

— Для натюрморта, — Альма почти не запнулась и кивком подозвала к себе горничную, чтобы та отнесла ветви в комнату.

— Давайте я сам отнесу!

— Погоди-ка, — понадобилось не очень-то куртуазно схватить его за шиворот, чтобы хоть ненадолго угомонить этот вихрь в человеческом обличье. И не дать ему проникнуть в её тайны. — Сперва скажи, чем ты был занят в чулане.

— Повторением сидрийских неправильных глаголов, — он одарил её кротким взглядом, всем своим видом являя безгрешную добродетель. И лишь в глубине его глаз на мгновение вспыхнула смешинка.

Ну что за несносный мальчишка!

— Молодец, — в тон ему ответила Альма. И, ухватив Джорри покрепче, повлекла за собой в классную комнату. — Давай же посмотрим, как далеко ты продвинулся в своём уроке.

Если это и не согласовывалось с его планами, то он приноровился мгновенно, перехватил инициативу и Альмину руку и теперь сам вёл её в классную комнату. Подальше от чулана.

— Как скажете, сестрица!

Разумеется, никакой сестрицей она ему не была: Альма приходилась Джорри троюродной племянницей его отчима. Ни капли общей крови. Однако Джорри решил называть её именно так — то ли чтобы поддразнить, то ли потому что ему, единственному сыну, взаправду не хватало сестёр и братьев; и его мать, а поначалу и сама Альма, были лишь довольны, что двум младшим членам семьи удалось поладить.

Не возражала Альма, и когда госпожа Эшлинг обратилась к ней с просьбой дать Джорри несколько уроков сидрийского: дескать, сын так тянется к знаниям, но в изложении гувернёра сидрийский ему всё никак не даётся...

Слово «несколько» оказалось весьма растяжимым понятием, и теперь Альма была для Джорри не только сестрицей, но и кем-то вроде полугувернантки: прибегнув к книгам, оставленным ей госпожой Эстиминдой, а также к собственным старым тетрадкам и воспоминаниям, Альма уже который месяц обучала Джорри языку Сидрии. Не будучи, впрочем, уверена, что когда-либо Джорри, да и ей самой удастся объясниться хоть с одним взаправдашним сидрийцем так, чтобы тот их понял.

Джорри, стоило отдать ему должное, на её уроках даже старался. Насколько это было в его силах. По крайней мере, он не сбегал и не устраивал переполох, как не единожды бывало на уроках с гувернёром. Однако быстро терял терпение, начинал вертеться, сажать кляксы, изукрашивать свободное пространство на бумаге рисунками — преимущественно карикатурами, причём, что было вдвойне досадно, весьма узнаваемыми.

Джорри был таким шумным, смешливым, изобретательным, шаловливым, будто родился не благородным господином, а каким-то бродячим лицедеем. Его неугомонная натура обещала либо блестящую, либо прискорбную будущность. Если только на него не подействует сдерживающе мрачная атмосфера «Тёмных Тисов». Впрочем, у оной было мало шансов против него, и пока Джорри неизменно выходил победителем, наполняя старый дом так давно не гостившим здесь весельем.

Иногда Альма была готова дни считать до отъезда юного сорванца; иногда с неохотой признавалась себе, что будет скучать по нему. Но независимо от её желаний через пару лет Джорри так или иначе должен был покинуть «Тёмные Тисы».

Госпожа Эшлинг не любила говорить о его отъезде, как будто одна лишь мысль о том, что придётся отпустить сына от себя, разбивала её материнское сердце. Потому не отослала Джорри ни в одну из школ, постановив обойтись услугами гувернёра и, впоследствии, специально приглашённых учителей, должных подготовить её сына к поступлению в университет. Она даже всерьёз подумывала отдать Джорри учиться не в более престижный, но и более далёкий Атарф, а в расположенный на три дня пути ближе Оньдрейхед.

Зато сам Джорри ждал зачисления в университет — хоть Атарф, хоть Оньдрейхед, всё равно — с нетерпением: не ради учёбы, которую он если и любил, то весьма избирательно, а ради возможности выпорхнуть из гнезда, пусть уютного, но тесноватого для его неуёмной натуры.

Юный Джорри Свартур хотел повидать мир, завязать интересные знакомства, а если повезёт, то и принять участие во взаправдашнем приключении. Некоторое время назад он, под впечатлением от морских рассказов капитана Эшлинга, огорошил всех сообщением о том, что хочет уехать в портовый город Морирол и наняться юнгой на корабль. Рассказы капитана Эшлинга немедля приняли менее ностальгический и более обыденно-натуралистический тон, с особым упором на жёсткую дисциплину, авралы и в целом не блещущий удобствами корабельный быт. Госпожа Эшлинг, постановив, что запрещать что-либо сыну бесполезно (запрет лишь подбросит дров в пламя его энтузиазма), предложила ему сперва обучиться править лодкой на реке и проверить, нет ли у него морской болезни. И лишь Альма ничего не сказала.

Она, разумеется, беспокоилась за Джорри, успев к нему привязаться и иногда, когда пауза в каверзах вдруг затягивалась, даже считая его милым. Однако его скороспелый план по становлению моряком вовсе не казался ей чем-то абсурдным и ужасным. Альма почти не сомневалась, что приложи Джорри к осуществлению этой мечты все свои бурлящие силы — и он вполне мог бы со временем превзойти капитана Эшлинга.

Если бы, конечно, присущая ему хаотичность не подтолкнула его к дурной компании: шансы Джорри стать блестящим офицером морского флота были примерно равны шансам стать лихим пиратом. А то и уступали им.

Но студентом ли, офицером ли, пиратом ли — так или иначе, Джорри ждало интересное будущее. Ему были открыты многие пути — выбирай любой!

Самой Альме были недоступны ни университет, ни море. А что было?

По крайней мере, благодаря приобретённому в занятиях с Джорри кой-какому учительскому опыту она окончательно уверилась, что с госпожой Эстиминдой ей не тягаться, хорошей гувернанткой не стать — да и не хотелось становиться.

А кем она хотела стать? Почтенной матерью семейства? Однако история с капитаном Эшлингом заставляла усомниться в таком исходе: если даже столь прекрасная во всех отношениях партия не побудила Альму вступить в брак, едва ли она в принципе готова становиться чьей-либо женой, да и вряд ли найдёт жениха лучше.

К тому же имея возможность ежедневно видеть супругу капитана — госпожу Эшлинг, Альма не могла не заметить различий между ней и собой, причём не в свою пользу: сама она не умела ни вести дом, ни создавать уют, ни быть очаровательной.

Госпожа Эшлинг была безупречной хозяйкой «Тёмных Тисов». Нежной супругой, любящей матерью, душой компании. Для каждого она умела найти ласковое слово, не делая исключения и для Альмы — несостоявшейся невесты своего мужа и бывшей почти-хозяйки своего нового дома. Более того, окружала Альму заботой, будто та была её ближайшей подругой.

Альма высоко ценила доброе отношение госпожи Эшлинг. Но всё-таки иногда мечтала высвободиться из мягкого кокона её заботы. Особенно когда дело касалось гостей.

— Сегодня к ужину обещал быть полковник Хуграккур, — обронила госпожа Эшлинг как будто между прочим. — Бывший сослуживец моего бедного кузена Федайля — помнишь, я рассказывала? Он в здешних местах проездом по делам своего драгунского полка, готовящегося к учениям, и я, разумеется, не могла его не пригласить. Полагаю, милому капитану Эшлингу будет о чём перекинуться с ним словечком; да и для дам общество полковника Хуграккура всегда было преприятным — он, знаешь ли, чудесный рассказчик, а уж как галантен!..

Альма, не поднимая глаз от вышивания, которым они обе занимались после завтрака, поблагодарила госпожу Эшлинг и сказала, что будет очень рада познакомиться с тем самым полковником Хуграккуром. А мысленно предположила, что место полковника за столом по чудесному стечению обстоятельств окажется рядом с её собственным, что госпожа Эшлинг вновь примется расхваливать таланты всех присутствующих, особенно полковника и Альмы, что под конец вечера Альму попросят сыграть что-нибудь на фортепьяно, а полковник любезно вызовется переворачивать ей ноты...

И не ошиблась.

Что ж, по крайней мере, на сей раз гость был всего один — нередко госпожа Эшлинг приглашала целую ватагу гостей. Пусть она была домоседкой и редко выезжала, в её нежных цепких руках скопилось множество нитей-связей, она вела обширную переписку, и поблизости всегда находились какие-нибудь приятели, знакомые знакомых или, на худой конец, сослуживцы родственников. А это означало утренние визиты, званые обеды, танцевальные вечера...

Благодаря последним Альма наконец освоила приличествующее количество танцев и научилась приветливо держаться с кавалерами — драгунами и гусарами, землевладельцами и чиновниками. Однако по правде говоря, уж лучше б она танцевала Джорри — хотя бы его госпожа Эшлинг не прочила ей в женихи.

Каким образом обеспеченная замужняя женщина может наиболее успешно облагодетельствовать свою не устроенную в жизни родственницу? Подыскать ей хорошего мужа. С такой точки зрения госпожа Эшлинг была лучшей благодетельницей, о какой только можно мечтать.

Но несмотря на это (а может, как раз отчасти из-за этого), никогда ещё Альма не чувствовала себя такой потерянной, такой чужой в родном доме. Если она выйдет замуж, то должна будет покинуть «Тёмные Тисы». Вот только ни один из пёстрой вереницы гостей не затронул её сердце; ей некуда и не к кому было ехать.

Будущее было туманным. Тогда Альма решила взять в свои руки настоящее.

Выбираться на излюбленные прогулки стало сложнее: то какие-либо совместные дела или гости требовали её присутствия дома, то, напротив, кто-либо вызывался составить ей компанию и тем самым нарушал её уединение.

К счастью, иногда всё же удавалось ускользнуть без помех. И во время одной такой прогулки, под небом пасмурным, как её мысли, Альма придумала, что надо сделать.

Помимо троюродного дядюшки — капитана Эшлинга — у неё был более близкий дядюшка — господин Мон, родной брат её покойной матери. Более близкий по крови, но не по расстоянию: насколько Альме было известно, господин Мон жил где-то на севере страны. Ни разу в жизни она не видела его и даже не писала ему, ведь всякое общение между Эшлингами и Моном прервалось, ещё когда Альма была младенцем. И всё же, возможно, удастся восстановить оборванное?

Альма обратилась к господину Бенго, ведавшему делами семьи Эшлингов, с просьбой навести справки о господине Моне.

Однако её надежды расцвели лишь для того, чтобы быть растоптанными: как удалось выяснить поверенному, вскорости после гибели своей сестры, весть о которой пусть с запозданием, но достигла «Монлинна», господин Мон... пропал. И ни единожды не объявлялся с тех пор. В своём обстоятельном письме господин Бенго предполагал, что причиной тому было бедственное положение обнищавшего рода Монов, не позволявшее господину Мону далее содержать семейное поместье. Также поверенный добросовестно, хоть и суховато упоминал слухи, распространившиеся в связи с исчезновением последнего из Монов: кто-то утверждал, что в деле была замешана женщина; кто-то пенял на подозрительных странников, объявившихся поблизости от «Монлинна» незадолго до исчезновения его хозяина; кто-то готов был поклясться, что видел господина Мона (или господина, очень на него похожего. Насколько два человека могут быть похожи издалека и со спины) на пути к Проклятым горам.

Так или иначе, господин Мон бесследно исчез, не взяв с собой ничего ценного — в основном потому что ничего ценного в «Монлинне» уже не осталось — и никак не давая о себе знать.

Дочитав письмо господина Бенго, Альма обессиленно оперлась о стол. Ей не привелось лично знать господина Мона — но её сердце сжалось от тревоги за него: что случилось с дядюшкой, куда он пропал?.. Сами собой в ушах зазвучали отзвуки рассказа экономки Одан о том, как пропала — сбежала, погибла — мать Альмы.

Да это просто семейное проклятье какое-то! Почему Монам предначертано исчезать одному за другим?!

Но всё же господин Мон, в отличие от своей бедной сестры, не оказался с корнем вырван из родной земли и отдан в чужой дом. Не был несчастлив в браке — господин Бенго ни словом не упомянул никаких жён и детей, а уж на старого поверенного можно было положиться, он нипочём не пропустил бы в своём письме-отчёте столь важные подробности.

Альма не могла — не хотела, наотрез отказывалась — поверить, что её дядюшка погиб. Какое-то чутьё — или утешающий самообман? — нашёптывало ей, что эта часть её семьи, её прошлого не уничтожена, а лишь сокрыта. И, возможно, однажды откроется вновь...

Но не сейчас.

Сейчас Альма никак не могла обратиться к иным родственникам. Тогда она решилась обратиться к последней надежде — к магии.

Глава VII, в которой проводится магический эксперимент

Альмагия Эшлинг была не только дочерью своей матери, но и дочерью своего отца. Интерес к магии, поначалу отрицаемый, нежеланный, будящий слишком много горьких воспоминаний, постепенно овладел ею. Не молниеносно, пламенно, страстно, как господином Эшлингом в своё время, а исподволь, подобно цепкому плющу, обвивающему ствол дерева.

Для неё магия была шансом найти ответы.

Времена, когда хозяин дома радушно выходил встречать на пороге своего любимого гостя — свежий номер «Вестника Волшебства», остались в прошлом. Но газета продолжала приходить: срок подписки покойного господина Эшлинга ещё не истёк.

И в «Тёмных Тисах» вновь появился человек, нетерпеливо ждавший встреч с «Вестником Волшебства».

Точнее, даже два человека. Джорри, охочий до всего нового и необычного, сначала упрашивал поделиться с ним хотя бы каким-нибудь из старых выпусков, а затем вовсе перехватил «Вестник Волшебства» на подступах: сцапал газету с подноса дворецкого Одана, из-под носа у Альмы, да ещё состроил насмешливую гримасу.

В тот день Альма, позабыв о приличиях, выкинув из головы все уроки госпожи Эстиминды, носилась за маленьким паршивцем по всему дому, а Джорри, частенько оборачиваясь через плечо и взрываясь хохотом, то вроде уставал и почти позволял настигнуть себя, то вновь припускал галопом. По парадной лестнице вверх, направо, мимо испуганно ойкнувшей горничной, мимо ниши с огромной вазой, к чёрной лестнице, вниз, налево, обогнуть лакея, сделать большой круг по зале, и снова вверх, через резко распахнутую дверь, в комнату, и!..

Альма повалила наконец пойманного Джорри и лишь после этого спохватилась, что делает и где находится. Находилась она, как ни удивительно, в собственной спальне. На собственной кровати. С собственным сыном-жены-троюродного-дядюшки, схваченным за плечи и вдавленным в пышную перину.

Альма вскочила как ошпаренная, срывающимся голосом гневно отчитала Джорри, велела ему немедленно убираться из её спальни и не сметь входить туда впредь. И возвратить украденную газету!

— Так что сначала: убираться или возвратить? — Джорри попытался привычно пошутить, но это получилось у него менее ловко, чем всегда.

Он вообще будто был не в своей тарелке — раскрасневшийся, с растрепавшимися кудрями и лихорадочно блестевшими глазами. Видимо, погоня всё-таки далась ему не так легко, как он силился показать, а Альма была не таким уж плохим бегуном.

— Сначала возвратить, затем убираться, — отчеканила она.

Джорри лишь развёл руками:

— И рад бы, да только у меня газеты нет...

Сдержав порыв лично проверить у него за пазухой, Альма вспомнила-таки, что она молодая госпожа из почтенного рода Эшлингов. Ей не пристало так терять лицо и дурачиться, даже если бы она играла с ребёнком; а Джорри ребёнком уже не был.

Воскресив в памяти самый суровый взгляд из арсенала госпожи Эстиминды и сдвинув брови, Альма потребовала у Джорри объяснений. А он то ли действительно притомился от погони, то ли устал от затянувшейся шутки — так или иначе, без дальнейших экивоков признался, что успел на бегу бросить «Вестник Волшебства» в камин. К счастью, без огня — по словам Джорри, камин не был затоплен.

Но что если за время их нелепой беготни какая-нибудь из горничных разожгла там огонь?! Была ранняя весна, и «Тёмным Тисам» постоянно требовался обогрев...

Увидев неподдельный ужас в глазах Альмы, Джорри совсем сник, неуклюже поправил сбившийся шейный платок и, глядя Альме не в глаза, а куда-то в область правого уха, отрывисто сказал:

— Я сейчас же принесу, — и прежде чем она вызвалась пойти с ним, был таков.

Альма успела лишь выйти из комнаты и сделать несколько шагов по коридору в том направлении, куда умчался Джорри (не мальчишка, а метеор! А она-то ещё думала, будто он устал. И когда он только успел на бегу избавиться от газеты?.. Воистину, он станет либо гордостью своей семьи, либо её позором), как быстрый перестук каблуков по начищенным полам возвестил о возвращении гонца. Джорри мчался прямо на Альму и замедлился лишь в считаных шагах от неё.

— Вот, — он протянул ей чуть помятую, однако в остальном вполне целую газету. — Я не знал, что это так важно для вас... сестрица? — последнее слово прозвучало то ли как сомнение, то ли как сожаление.

Разумеется, это растерянное раскаяние могло быть такой же маской, как та напускная невинность, которая появлялась во всём облике Джорри, когда его в чём-либо подозревали (почти всегда небезосновательно). И всё же...

Альма воистину была никудышной гувернанткой: ей не удавалось сохранять строгость и назначать справедливое наказание. Возможно, она сейчас портила и без того небезупречный нрав Джорри ещё сильнее, спуская юнцу с рук его каверзу. Но после того как она его отчитала — тогда, ещё в комнате, её гнев пошёл на убыль, а когда Джорри вернулся к ней с похищенным «Вестником Волшебства» и покаянием, угасли последние всполохи недовольства. На Джорри было трудно сердиться. Да Альма и не хотела.

К тому же она сама опрометчиво раззадорила его любопытство, из опасений не давая ему читать «Вестник Волшебства». Хотя ей давно следовало бы уяснить: чем запретнее, тем желаннее.

Альма тяжело вздохнула:

— Не делай так больше, — и, окончательно ставя на своих наставнических обязанностях крест, прибавила: — Если тебе так любопытно, я отдам тебе этот выпуск. Но сперва дождись, пока прочту сама.

Данный казус произошёл в начале весны. Ему предшествовали некоторые события конца зимы, вполне объяснявшие повышенный интерес обитателей «Тёмных Тисов» к «Вестнику Волшебства».

***

Девушке неприлично вести переписку с мужчинами, если только это не кто-то из родственников, друзей семьи либо её наречённый. Однако учитывая, сколько лет «Вестник Волшебства» исправно посещал «Тёмные Тисы», он вполне мог бы считаться другом семьи Эшлингов (или всё же врагом?).

И Альме было что ему написать. О-о-о, теперь ей было. Прямо-таки руки чесались уличить газету в случайной ошибке или намеренном искажении фактов — тем более что в последующих выпусках редакция не дала никакого опровержения, не принесла извинений за допущенную неточность: Альма внимательно прочла те выпуски от первой до последней страницы, даже самые крохотные примечания, и ни нашла там ни слова о том, что вместо рябины должен был быть тис.

Да, тот самый репортаж о магическом деянии господина Уилкомби, за который зацепился, а затем чуть ли не поранился взгляд Альмы, грешил вопиющей неточностью. Чтобы узнать это, ей пришлось колдовать.

...или, как выразился бы покойный господин Эшлинг, усвоивший терминологию современных магов, Альма «занялась практической магией». Подготовила эксперимент, чтобы понять, стоят ли инструкции «Вестника Волшебства» хоть чего-нибудь.

Стоит ли её видение (или обман зрения?) хоть чего-нибудь.

Она добросовестно прочла все выпуски «Вестника Волшебства», накопленные её отцом за долгие годы. Даже завела собственный каталог, куда выписывала детали, казавшиеся ей небесполезными или — изредка, мимолётно — ведшие себя так же, как инструкция из достопамятного репортажа, то бишь неординарно и необъяснимо. При их прочтении странное ощущение, волной накатившее на Альму в кабинете покойного господина Эшлинга, повторялось: какое-нибудь слово или целая строка казались неуместными, двойственными, расплывались перед глазами и снова собирались во что-то иное. И вызывали мгновенные уколы боли — как булавка в висок! — в тех случаях, когда Альма пыталась сосредоточить на словах-оборотнях всё своё внимание и прочесть их единственно правильным образом.

Разумеется, иные новости и заботы то и дело требовали её внимания. Однако Альма ни на единый день ни забывала о своём замысле, не отказывалась от него — и неизменно возвращалась к «Вестнику Волшебства».

Она исписала почти всю тетрадь. Особые, «булавочные» строки занимали там лишь пару страниц, но пусть выбор был невелик, он всё же имелся.

В итоге выбор оказался сделан ещё до того, как появился: первое зачастую становится главным, и Альма решила начать с того, что взволновало её первее всех и сильнее всех. С той самой инструкции по созданию одноразового гадательного приспособления, для которого нужны были не то рябина (по версии «Вестника Волшебства»), не то тис (по версии чудившего зрения Альмы).

Приготовления тоже потребовали времени: нужны были и идеально безоблачный день, и полнолунная ночь, и середина месяца, и текучая вода... Кстати, что это? Любая вода, которая может течь, то бишь не лёд и не пар? Или вода, которая течёт откуда-то куда-то в момент набирания, как ручей или река? Или ещё что-либо, особый термин, смысл которого доступен лишь посвящённым? Любое ли серебряное блюдо пригодно для ритуала? Ничего, если оно будет старым, потемневшим от времени, покрытым затейливой вязью узоров — или лучше новое и простое? А каким должен быть по виду, форме, густоте венок из рябины (или всё-таки тиса)?

Спросить было не у кого. Оставалось лишь пробовать, полагаться на здравый смысл и на предчувствие. И на удачу.

Не единожды Альма чувствовала себя преглупо — особенно когда у её нелепых приготовлений, в которые она сама-то не вполне верила, появлялись случайные свидетели. Как Джорри, заставший её с ветвями рябины и тиса в руках.

Альма, как могла, старалась удерживать Джорри подальше от своей затеи. И от магии в целом, смутно опасаясь, что магия сломает ему жизнь — так же, как сломала жизнь её отцу. Потому когда Джорри, прознав о хранившихся у неё стопках «Вестника Волшебства», попросил почитать хотя бы выпуск-другой, ответила ему решительным отказом.

За собственную жизнь Альма не боялась: почти нечего было ломать.

Дабы в случае неудачи (а та казалась практически неминуемой) не тратить время на долгий и хлопотный повтор приготовлений, Альма постановила сразу испробовать как можно больше вариантов. Обратилась к экономке Одан за тремя различными серебряными блюдами; не удовольствовалась водой из колодца и самолично сходила с ведёрком на реку, пусть ещё скованную льдом, но темневшую полыньями там, где били ключи; нарвала ветвей рябины и тиса — и крепких, и совсем тонких-гибких, и нижних, и высоких настолько, насколько она сумела дотянуться.

Столько треволнений — ради такого безыскусного, практически бесполезного чародейства!

Но важна была не польза от гадательного устройства — важно было, сработают чары или нет. Оживёт ли магия в руках Альмы, окажется ли правдой, откроет ли ей новый путь — или так и останется увеселительным чтивом, «бабушкиными сказками», модной ложью.

— Что с вами, сестрица? — Джорри отвлёкся от чтения, но на сей раз казался не выискивавшим предлог увильнуть от урока, а искренне обеспокоенным. — Вам дурно? Позвать кого-нибудь из слуг?

— Нет, нет, — Альма рассеянно махнула рукой, вынырнула из размышлений, вновь сосредоточилась на ученике, слегка улыбнулась ему. — Всё в порядке. Ты уже готов пересказать басню про птенца и мышонка?

Всё действительно было в порядке — настолько, насколько могло быть. Всё было готово. После всех изучений, поисков, сборов наконец пришло время провести магический ритуал.

«Вестник Волшебства» и в этой инструкции, и неоднократно прежде упоминал, что наилучшее время для занятий практической магией — полдень или полночь. Срединное, переходное время — граница между утром и днём или между «сегодня» и «завтра». Между двумя мирами.

Полдень Альма по зрелому размышлению отмела: слишком велик был риск, что кто-нибудь отвлечёт, помешает, пусть даже ненароком. Значит, оставалась глухая ночь.

Нервно заплясало пламя затепленной свечи — единственной, ведь каждый источник света был помехой, пламя грозило сжечь хрупкие чары. Безопасны — и даже полезны — для магии были лишь особые свечи да зачарованные масляные лампы; однако как ни искала Альма секреты их изготовления, ей удалось найти лишь упоминания таких свечей и ламп, не более. Вероятно, секреты были ведомы членам клуба магов «Абельвиро» — но Альма не входила в их круг.

Поначалу мелькнула мысль вовсе обойтись без света — однако ночь была так черна, так густа, что Альма с трудом различала даже белизну своей ночной сорочки, не говоря уж о мелких красных ягодах рябины и тиса. А именно в них была суть.

Жёсткие ветки царапнули кожу, запутались в волосах. Альма надела на голову — волосы распущены, разделены на прямой пробор, каштановыми волнами свободно ниспадают на спину и плечи — венок из рябины. Левой рукой зачерпнула горсть измельчённых сушёных листьев, единым плавным движением рассыпала их на столе перед собой в закольцованную линию. Правой рукой подхватила кувшин, плеснула речную воду в серебряное блюдо — почти до краёв, но не через край. Сняла с головы венок и положила его перед собой, поверх лиственного круга. Обеими руками взялась за наполненное водой блюдо — теперь медленно, осторожно... Ещё сложнее, чем класть неровное на ровное — укрепить ровное на неровном. Блюдо на венке. Чтобы оно не упало, не накренилось, ни в коем случае не пролило ни капли воды.

Получилось!

Конструкция выглядела шатко, но всё же была несомненно устойчива. Так, теперь последнее — и главное. Сорвать ссохшуюся ягоду с венка, не потревожив ни блюдо, ни воду. Покатать её на ладони, задать вопрос — лишь один, другого шанса не будет! — и бросить ягоду прямо в центр блюда.

Альма замерла, даже дышать перестала, провожая взглядом тонувшую ягоду.

Та колыхнулась на дне, успокоилась и тоже замерла. Разгладились последние круги на воде. Ни единого движения.

Секунда утекала за секундой, однако уже было ясно, и далее становилось лишь очевиднее: провал. Никакого результата, ни капельки магии. Все приготовления, все старания — всё было зря.

Но... После неудачи с рябиной ещё оставался тис.

Второй венок опустился на голову мягче — вечнозелёная упругая хвоя. Снова сушёные листья, снова серебряное блюдо (уже другое, старее, глубже), снова звон речной воды, снова выравнивание венка на листьях, блюда на венке, воды в блюде... Даже не оторвать красную ягоду, а перетереть ногтем удерживавший её черенок, так дольше, зато аккуратнее, меньше риска потревожить венок, блюдо и воду, испортить всё одним неловким движением.

Покатать ягоду на ладони — так, чтобы она не упала, но и не останавливалась, всё время пребывала в движении. И вместе с тем задать вопрос.

«Вестник Волшебства» не уточнял, как следует спрашивать: мысленно ли, или вслух шёпотом, или в полный голос. Альма собиралась спросить что-нибудь простое, как и в первый раз, но её губы сами собой прошептали то, о чём она боялась спрашивать даже саму себя:

— Суждено ли мне покинуть «Тёмные Тисы»?

Ни тис, ни студёная вода почти ничем не пахнут. И всё же откуда-то донёсся свежий запах реки, и терпковато-прохладный запах лесных деревьев, и топкий запах мха, и дурманящий запах согретого ягодного сока... или крови?

Пламя свечи вздрогнуло, колыхнулось, будто мимо него пролетело что-то невидимое.

Альма даже не бросила ягоду в блюдо — она выронила её. Пара брызг, ледяная капля на руке. Ягода, покачивавшаяся на дне блюда, ещё не успокоившись после падения... Или из-за чего-то иного?

Красная ягода тиса так и не успокоилась — наоборот, стала раскачиваться сильнее, будто вода в блюде не была неподвижна, а подталкивала её течением. Дрогнула раз, другой. Перевернулась. Перевернулась ещё раз. И сперва медленно, а затем всё быстрее покатилась по дну, вычерчивая круг. Слева направо, по часовой стрелке. Не против часовой. Это значило «да»!

...и это значило, что Альма сумела призвать магию.

Что магия существует.

Дрожащими руками, не отрывая взгляд от давно замершей ягоды тиса, Альма схватила клочок бумаги, перо, чернильницу. Схватила чересчур поспешно, заляпала пальцы чернилами — и даже не заметила этого. Заскрипела пером, водя им практически вслепую, всё так же не смея, не желая оторваться от венка, блюда и ягоды. От уже никогда более не способного ожить — но ещё совсем недавно жившего, работавшего, колдовавшего! — одноразового гадательного приспособления.

Это гадательное приспособление мало на что было способно — лишь прокрутить древесную ягоду по часовой стрелке (тем выказывая согласие) или против часовой (отрицание). И всё же это была магия. Слабая, неказистая — но настоящая.

Строчка за строчкой, торопливые, неровные, наезжавшие друг на друга. Быстрее записать! По ходу дела вспоминались новые подробности, словам на бумаге становилось совсем уж тесно от втискивавшихся уточнений, клякса срывалась за кляксой (что бы при виде такого грязнописания сказала госпожа Эстиминда?!), чернила были уже не только на руках, но и на лице — Альма неосознанно потёрла нывший висок испачканными пальцами.

Едва закончив с изложением эксперимента, перечитав несколько раз, внеся ещё ряд правок и наконец удовлетворённо хмыкнув, она сразу потянулась за следующим листом бумаги. И принялась за письмо в редакцию «Вестника Волшебства».

Уже пол-листа было исписано обычно изящным, а сейчас торопливо-небрежным почерком. Но всё не то! Альма скомкала неудачный черновик, отбросила его в сторону, взялась за следующий лист...

К рассвету её стол был покрыт светлыми комками бумаги обильнее, чем её кожа была покрыта тёмными пятнами чернил. За одну ночь Альма написала столько, сколько не писала за целый год. Однако письмо в газету пока так и не было готово.

Она широко зевнула, потёрла глаза. В конце концов, к чему такая судорожная спешка? Можно докончить письмо утром, после пробуждения, на свежую голову. А пока нужно хоть немного поспать.

Но стоило ей смежить веки, как перед глазами снова встали танец огня, блеск воды и серебра, движение красной ягоды. Магия!

Взбудораженная, охваченная страхами и надеждами, Альма сумела погрузиться в дрёму, лишь когда солнце уже поднялось над горизонтом.

***

Все свои утренние планы Альма проспала. И рисковала бы даже опоздать к завтраку, кабы не верная Джулс.

Также Джулс первой из домочадцев заметила, что с молодой госпожой что-то неладно, не как обычно. Закончив собирать её волосы в причёску и секунду-другую поколебавшись, камеристка позволила себе спросить:

— Могу я помочь вам чем-нибудь ещё, госпожа? Подать вам нюхательную соль? Или, может, принести чашечку крепкого чаю?

Альме потребовалось сосредоточиться, дабы понять, что Джулс от неё хочет. Или, скорее, для неё.

Отражение в зеркале глядело на Альму как-то непривычно, в лице что-то неуловимо изменилось. Хотя она, при помощи всё той же Джулс, уже благополучно оттёрла с висков и щёк пятна чернил. Возможно, мнимая непривычность была вызвана нервным напряжением и нехваткой сна...

— Ничего не надо — у меня просто приключилась бессонница, после завтрака всё пройдёт само собой, — Альма попыталась успокоить камеристку.

Судя по взгляду Джулс и особенно по озабоченной складочке на её переносице, она осталась не вполне удовлетворена объяснением. Но более ничего не сказала.

Ну же, надо взять себя в руки. Благородная госпожа не позволяет себе нервических выходок — она спускается к завтраку бодрой, изящной и с улыбкой на устах.

Увы, притворство не входило в число талантов Альмы. И если одного лишь капитана Эшлинга ей, быть может, и удалось бы обвести вокруг пальца показной бодростью, то от его супруги — и, неожиданно, пасынка — не укрылось её состояние.

Джорри, в кои-то веки блюдя приличия, ограничился взглядами, бросаемыми на Альму чаще, чем обычно; его подвижное лицо этим утром не сменяло выражение за выражением с тем проворством, с каким фокусник тасует карты, а замерло в некой вопросительной задумчивости.

А его мать, когда десерт был съеден и стали дозволительны более личные темы для беседы, спросила прямо:

— Милая, ты сегодня бледна. Дурной сон?

— Скорее, недостаток сна: со мной приключилась бессонница, — Альма повторила то же объяснение, какое дала Джулс. Но с чуть большим успехом: госпожа Эшлинг вполне удовлетворилась такой отговоркой. Или притворилась удовлетворённой.

Альма тем временем продолжала обеспокоенно размышлять, как довести до сведения редакции «Вестника Волшебства» результаты своего магического опыта — и уличить газету в ошибке! Женщины не занимаются магией, это всем известно; да и сама по себе отправка письма грозила выйти за рамки приличий, ведь Альма была мало того что женщиной, так вдобавок благородной, молодой и незамужней. Не просить же капитана Эшлинга — или, ещё опрометчивее, Джорри — написать письмо от его имени. Капитан был добр и наверняка с готовностью исполнил бы маленькую просьбу племянницы, но... дело было слишком личным. Оно должно было остаться только между ними — между «Вестником Волшебства» и Альмагией Эшлинг.

А что если?.. Её отец всегда подписывал послания в редакцию «Вестника Волшебства» просто инициалами. И инициалы у них — Атанаса Эшлинга и Альмагии Эшлинг — совпадали. Быть может, и своё послание подписать именно так — и не отдавать лакею, а попросить милую славную Джулс отправить его втайне? Неплохая идея!

Но так или иначе, сперва то самое послание надо было написать.

***

Промучившись весь день и немалую часть последовавшей ночи, Альма всё же сумела сочинить письмо, которое хотя бы наполовину отвечало её замыслу. И вскорости привела в исполнение план по отправке письма с помощью верной камеристки.

После этого оставалось лишь ждать: ответного письма, а может, даже публикации на страницах «Вестника Волшебства» — или хотя бы признания газетой своей ошибки.

Альма не дождалась ничего.

Она с удвоенным вниманием читала свежие номера газеты, время от времени проводила новые эксперименты, отправляла новые письма... Ни-че-го. И это при том что её эксперименты были успешны!

Следуя заведённым ею же самой правилам, Альма всегда проводила по два эксперимента за раз: первый в точности так, как описывалось в «Вестнике Волшебства», а второй — с тем изменением, какое подсказывали ей чутьё, причуды зрения, которым она постепенно начала доверять.

Ни один из первых ей не удался. Ни один из вторых не дал осечки.

...ну ладно, вместо описываемого газетой «светозарного шара, подобного спустившемуся с небес солнцу и обращающему ночь в день» в сложенных лодочкой ладонях Альмы трепетал крохотный огонёк немногим ярче светлячка. А от плавящих чар оловянная ложка не то что не растеклась — она едва-едва нагрелась.

И всё же малый результат был несравнимо большим, нежели отсутствие всякого результата. Да и в конце концов, её бедный отец не отступал перед трудностями, он отправил в редакцию «Вестника Волшебства» десятки, если не сотни писем, хотя ему практическая магия вообще ни разу не удалась!

Так Альма старалась подбодрить себя. Однако упорства своего отца она не унаследовала. И, не дерзая усомниться в непоколебимом авторитете господина Уилкомби и всего клуба магов «Абельвиро» (это ведь именно они вернули в мир магию! И уже полвека оставались уникальным источником знаний. С такими опытом, одарённостью, влиятельностью разве могли они ошибаться?), усомнилась в себе.

Что вообще она, юная самоучка, могла понимать в магии? Вдруг она с самого начала пошла по неверному пути? Проще — не значит правильнее; при обучении музыке надо ставить руку, и пусть поначалу это может казаться неудобным, впоследствии это становится единственно возможным, без правильной основы не достичь подлинного мастерства. Быть может, господин Уилкомби был настолько сильнее, что ему подчинялись не удававшиеся Альме способы. Быть может, Альма не только отыскивала более простые пути, но и совершала непоправимую ошибку, дилетантски вмешиваясь в неведомые тонкие материи. Да и откуда вообще взялось это чутьё, этот внутренний голос, который нашёптывал ей идеи, до которых она сама нипочём не догадалась бы?

Вот тут Альме стало не только непонятно и обидно, но и страшно. В памяти всплыли небылицы про сглазы, про фатаморские одурманивания... и история её несчастной матери.

Страшнее внешней опасности может быть лишь внутренняя.

Последнее из полудюжины адресованных редакции «Вестница волшебства» писем Альма сочиняла уже кое-как. Если все предыдущие были тщательно выверены по оборотам и формулировкам, изящно написаны и безукоризненно вежливы, то в последнем она даже позволила себе колкость. Всё равно не собиралась более продолжать эту одностороннюю переписку. И эксперименты с магией. Да вдобавок мрачно подозревала, что её письма попросту никто не читает.

Она ошибалась.

Глава VIII, в которой Альма отказывается от магии

Огромные часы пробили два пополудни. Их гулкий звон разлился над ратушей, надо всей центральной площадью, захлестнул близлежащие кварталы. И достиг ушей господина Рондо, который только что отобедал превосходным густым супом, запечённой свиной ногой с клёцками, квашено-жареной капустой и кисло-сладким соусом, парой тарталеток в качестве лёгкого десерта, а теперь, вернувшись к делам, лениво приступил к разбору накопившейся корреспонденции.

Писем, получаемых редакцией «Вестника Волшебства» за один месяц, хватило бы, чтобы туго набить целый мешок, да и то они грозили бы прорваться наружу через неплотно затянутую завязку или недостаточно крепко пришитую заплату. Подавляющее большинство таких писем не стоило бумаги, на которой они были написаны. Меньшинство — годилось для разгромного разбора на страницах газеты или для высмеивания в дружеском кругу магов — настоящих магов, членов прославленного клуба «Абельвиро», а не тех провинциальных выскочек-дилетантов, возомнивших о себе невесть что.

Некоторых особо упорных выскочек господин Рондо уже выучил по именам, пусть и вовсе того не желал. Взять, к примеру, госпожу Прорицательницу (да-да, она подписывалась именно так!), которая исправно раз в месяц присылала результаты раскладов пасьянсов, а заодно, кажется, делала намёки, которые не должна бы позволять себе добропорядочная госпожа в переписке с мужчинами, сколько бы лет ей ни было — хоть семнадцать, хоть семьдесят.

Или господина Итинна из «Зелёных холмов» близ Оннилона, к северу от Денлена, в трёх днях пути от столицы (зачем он каждый раз подробнейшим образом указывал своё место жительства — неужто тешил себя надеждой, будто кто-нибудь вздумает его навестить?), дотошно задававшего по вопросу к каждому тексту очередного номера. Серьёзно: если в номере было пять статей, два эссе, два отчёта о заседаниях, один репортаж, одна биография какого-либо члена клуба и десяток мелких заметок, то из «Зелёных холмов» тут же прилетал двадцать один вопрос, ни единым меньше, ни единым больше. И все отменно глупые: «Каким конкретно пальцем чертить указанные символы?», «Можно ли заменить шишки хмеля на шишки ели?», «А что по поводу магических свойств яблок думает господин придворный маг?»

Или некоего господина А.Э. из окрестностей Грумблона, который буквоедской назойливостью мог бы соперничать с господином Итинном и единственным достоинством которого было то, что он вот уже четыре десятка лет кряду платил звонкой монетой за подписку на «Вестник Волшебства». Помнится, одну особо невежественную эпистолу господина А.Э. наряду с ещё охапкой подобных господин Рондо даже раскритиковал в своей статье... На удивление, после этого острого и меткого, как хорошая шпага, критического разбора поток писем от господина А.Э. не иссяк — даже как будто наоборот, усилился, словно грумблонский господин изо всех сил тщился доказать редакции свою значимость. Однако так и не преуспел. Единственное, чего он добился, — его запомнили. Хоть и не в том качестве, в каком ему, вероятно, хотелось бы.

О! Лёгок на помине...

Господин Рондо со вздохом повертел в холёных руках сложенный конвертиком лист бумаги — очередное письмо от А.Э. из окрестностей Грумблона. Что ж, чем скорее он разделается с этой неприятной обязанностью, тем лучше.

Господин Рондо небрежно пробежал глазами первые строки, готовясь уже отбросить письмо в кучу подобных, находивших себе применение в качестве растопки для каминов. Но не отбросил. Напротив, его пальцы сжали бумажный лист крепче.

Письмо касалось репортажа, написанного самолично господином Рондо. И магического ритуала, проведённого великолепным господином Уилкомби.

Господин Рондо, в полной мере воспользовавшийся протекцией своего уважаемого дядюшки, члена изначального состава клуба магов «Абельвиро», удостоившийся места в клубе, а затем и в редакции «Вестника Волшебства» и даже ставший — абсолютно заслуженно! — одним из доверенных лиц господина Уилкомби, лучше многих знал, что реальность и её отображение на страницах газеты не всегда в точности совпадали друг с другом. Знали об этом и господин Уилкомби, и верные ему люди из особого круга посвящённых, в который имел честь входить господин Рондо. Но в который не входил — и не мог входить! — нелепый господин А.Э. из окрестностей провинциального городишки. И всё же по случайности ли, по наитию ли, или благодаря добытой откуда-то информации (не завёлся ли в их кругу предатель?! Новички клуба — особенно дерзкий господин Толмирос и его похожий на снулую рыбу приятель-барон — порой вели себя подозрительно, как будто готовясь мутить воду) этот А.Э. сделал то, чего сделать никак не мог: повторил магическое деяние господина Уилкомби.

Сей факт следовало довести до сведения господина Уилкомби. Несомненно. Немедленно.

И в конце концов письмо, вместо того чтобы отправиться на растопку, попало к издателю «Вестника Волшебства» и по совместительству председателю клуба магов «Абельвиро» — могущественному господину Уилкомби.

***

Плюх!

Вода разбилась тысячей брызг у ног Альмы, забрызгав подол её платья.

У нежданной атаки могла быть лишь одна причина, и Альма, чуть сдвинув шляпку назад, завертела головой, отыскивая источник неприятностей. Ах, да вон же он! Забрался на раскидистый дуб и даже был бы почти незаметен в пышной кроне — кабы не сотрясался от беззвучного хохота.

— Джорри, — произнесла Альма нежным голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Да, сестрица? — нахальный юнец тут же взял себя в руки и одарил её умильным взглядом, будто был совершенно, абсолютнейше ни при чём.

— Мы с твоей матушкой собрались ехать в Грумблон, и я как раз шла узнать, не захочешь ли ты присоединиться к нам... но теперь вижу, что ты занят более важными вещами.

— Сестрица! — в одно-единственное слово Джорри умудрился вместить целую гамму чувств. Но тем не ограничился и, спохватившись, затараторил извинения: — Прошу простить мне мою неудачную шутку, милая сестрица. Я лишь хотел испытать в деле сконструированный мною механизм и вовсе не думал причинять вам вред — вообще-то, я думал, что первым по этой тропинке пройдёт садовник или старина Охар...

— Новый механизм? Ты теперь увлекаешься механикой? А как же твой интерес к магии? — поддела его Альма, догадываясь, что насмешка над объектом симпатии охлаждает к нему интерес гораздо действеннее, чем запрет на него.

— А, — Джорри отмахнулся с деланым безразличием. — Вы были правы, этот «Вестник Волшебства» напыщенный и бесполезный. К тому же я предпочитаю полагаться не на что-то чуждое, а на свои собственные силы, на то, что могу в полной мере понимать и контролировать!

Похоже, в юном Джорри было больше здравого смысла, чем в опережавшей его летами Альме. Он ёмко выразил то, что ей стоило бы понять — и принять — давным-давно. Она ухватилась за магию из-за собственного бессилия, понадеявшись, что та каким-то неведомым чудом исправит её нескладную жизнь. Пора было отказаться от опасных иллюзий и взять свою судьбу в свои руки.

— Так что, сестрица? — Джорри успел с удивительной ловкостью спуститься с дерева и галантно протянул Альме руку, предлагая опереться. — Поскольку я, к счастью, совершенно свободен, вы ведь возьмёте меня в Грумблон?

Альма закатила глаза и вздохнула, а затем всё-таки не удержалась от улыбки. Джорри был воистину несносен — но он был одним из редких людей, способных поднимать ей настроение.

Она потянулась к его растрёпанным кудрям и выпутала из них пожелтевший листок:

— Сначала сходи причешись и приведи одежду в порядок. Да и мне бы, — она опустила взгляд на свой намоченный подол и слегка нахмурилась, — не помешало сменить платье.

— Я всегда говорил, что вы просто прелесть, сестрица! — просиявший Джорри послал ей воздушный поцелуй и умчался выполнять указания, не в силах сдерживать бурлившую в нём энергию (или опасаясь, что Альма вдруг передумает).

Ну а ей самой ничего не оставалось, кроме как последовать за ним в дом и сменить более-менее новое платье на старое.

В принципе, это не было проблемой: всё равно они с госпожой Эшлинг собирались в Грумблон как раз к модистке, пошить новые платья и плащи — во-первых, госпоже Эшлинг пора было обновить гардероб в связи с переменами в её жизни; во-вторых, мода стремительно менялась, госпожа Эшлинг не собиралась отставать от неё ни на шаг и заодно подгоняла Альму: нельзя же незамужней девушке рядиться как бабушка!

Не то чтобы Альме доставляли удовольствие модные журналы, выбор тканей, бесконечные примерки — но раз госпожа Эшлинг твёрдо вознамерилась её облагодетельствовать, пусть будет так. К тому же поездка в Грумблон, да ещё в компании неунывающего Джорри была шансом отвлечься от грустных мыслей. И от магии.

***

Новая мода оказалась... непривычной. Таково было самое нейтральное определение, какое Альма сумела подобрать к пошитым для неё нарядам.

Означенную моду привнесла в Бонегию молодая супруга кронпринца, уроженка тёплой Сидрии. Не то чтобы она велела всем переодеться, желая видеть вокруг себя привычные ей одеяния, нет. Она просто продолжала носить в Бонегии свои сидрийские платья, привезла с собой тюки воздушных тканей, сундуки невесомых туфель, шкатулки туманно-прозрачных кружев и морских жемчугов — а также парочку самых искусных швей, собиравших из этих разрозненных богатств цельные произведения портновского искусства.

А дальше уж как повелось: придворные дамы стремились перенять моду у кронпринцессы, богатые горожанки — у придворных дам... Наконец сидрийская мода добралась и до провинциального Грумблона.

Никаких больше жёстких корсажей, объёмных кринолинов, плотных плоёных воротников — на смену им пришли лёгкость и нежность. И открытость. Короткие рукава, овальное декольте — и это не для бального платья, а для скромного утреннего! Подобную легкомысленность прежде даже не каждая ночная сорочка осмеливалась себе позволить.

Впрочем, на удивление жаркое по бонегийским меркам лето изрядно помогало примириться с нововведениями. В столь воздушном платье было приятно гулять даже в часы полуденного зноя — особенно вдоль реки, держась тени и дополнительно защищаясь от жгучих лучей кружевным зонтиком.

К тому же от этих нарядов веяло самой Сидрией — солнечной страной, наполненной негой, трелями ярких птиц, ароматами причудливых цветов... В сидрийском платье женщина была подобна беломраморной статуе, украшающей сад прибрежной виллы и задумчиво глядящей из своего укрытия на лазурное море.

Словом, Альма постепенно смирилась с новыми платьями — а госпожа Эшлинг и вовсе сразу полюбила их всем сердцем, они были гораздо удобнее в её положении.

Вот только даже обновы были не в силах надолго захватить внимание Альмы, помочь ей перенаправить ход мыслей в сторону нарядов, украшений, балов и прочих вещей, наиболее ей сейчас приличествовавших. Идя по залитому солнцем лугу, Альма ощущала не приятную шелковистость ткани и даже не обжигавший зной, а летнее буйство разнотравья, пик цветения, почти слышимую песнь торжествующей природы — и магии.

Казалось, магия примешивается к аромату цветов, вплетается в жужжание пчёл и пение птиц, так и ластится к рукам — ну же, бери! Не надо никаких блюд, зеркал, свечей и прочих глупых людских приспособлений — вдыхай волшебство полной грудью, слушай чужую песню и пой свою, и неведомые силы обовьют тебя, поделятся с тобой...

...или заберут тебя.

Альма не знала, что с ней происходило, и отчаянно старалась забыть то, с чем ей довелось соприкоснуться. Или хотя бы отвлечься, не думать о нём.

Безуспешно.

***

— Мой друг, не кажется ли вам, что ваша племянница в последнее время сделалась печальней обычного? — спросила госпожа Эшлинг так тихо, что шуршание гравия садовой дорожки, по которой прогуливалась чета, почти заглушило её слова.

— Альмагия? — удивился капитан Эшлинг своим обычным тоном; но затем, догадавшись, что супруга хотела оставить беседу приватной, совладал с громкостью голоса. — По правде говоря, не заметил. Хотя теперь, когда вы об этом заговорили...

В извинение капитану Эшлингу можно сказать, что он не столько утратил свою морскую зоркость в безмятежном бытии «Тёмных Тисов», сколько сосредоточил всё внимание на госпоже Эшлинг — возлюбленная супруга стала для него центром целого мира.

Сама же госпожа Эшлинг отнюдь не утратила ни внимательности, ни проницательности. И пусть изрядную долю её наблюдений и помыслов занимали капитан Эшлинг и милый Джорри, госпожа Эшлинг не собиралась упускать из виду ничего происходившего в её доме. Ей даже не обязательно было покидать пределы гостиной: госпожа Эшлинг сидела в сердце «Тёмных Тисов», а со всех сторон к ней стекалась информация, слуги были её глазами и ушами.

Госпожа Эшлинг была наслышана о причудах покойного хозяина «Тёмных Тисов» — отца Альмагии Эшлинг. И поначалу вовсе не видела проблемы в том, что дочь пошла по стопам отца, заинтересовалась магией. В конце концов, магия была модным и прогрессивным увлечением; и пусть не каждый согласился бы с тем, что подобное увлечение полезно для юной девушки, госпожа Эшлинг смотрела на вещи шире и не собиралась ограничивать Альмагию Эшлинг в способах проведения её досуга.

...до тех пор пока это никому не вредило: ни репутации семейства Эшлингов, ни самой Альмагии. Ни Джорри.

От внимания госпожи Эшлинг не укрылось и то, что её ненаглядный сын вслед за Альмагией Эшлинг (уж не под её ли влиянием?) проявил интерес к магии. С одной стороны, после некоторых его предыдущих интересов этот был безобиднейшим и, возможно, даже полезным. С другой стороны, госпожа Эшлинг ощутила лёгкий укол беспокойства. Да, магия давно завоевала блестящие позиции в обществе, даже сам король держал придворного мага — это что-то да значило! Но из всех известных госпоже Эшлинг людей всерьёз увлекался магией лишь покойный господин Эшлинг — и поговаривали, именно из-за неё он умер раньше, чем мог бы.

К тому же магия была заповедным таинством, которое Альмагия Эшлинг и Джорри могли бы разделить на двоих, оставив всех остальных — и даже госпожу Эшлинг! — за пределами, без шанса проникнуть внутрь. Это уж совсем никуда не годилось.

С неудовольствием госпожа Эшлинг узнала и о переписке Альмагии Эшлинг — вдвойне насторожившись из-за того, что переписка держалась в секрете, словно нечто постыдное. При помощи изо всех сил старавшегося ей угодить лакея Никса госпожа Эшлинг узнала, что письма Альмагии Эшлинг неизменно адресовались редакции «Вестника Волшебства». Что ж, это объясняло напущенную таинственность. Но не вполне извиняло её.

Когда Альмагия Эшлинг перестала исчезать то посреди дня, то на пороге ночи и возвращаться домой с какими-то странными приобретениями — то ветками, то букетами, то набранной водой, то ничем не примечательными камнями, а также прервала переписку с «Вестником Волшебства», у госпожи Эшлинг отлегло от сердца. А когда Джорри тоже выкинул из головы волшебные фокусы и неожиданно заинтересовался устройством механизмов, материнское сердце госпожи Эшлинг и вовсе запело от радости!

...но свежее увлечение будто не приносило Джорри достаточно удовлетворения — всё чаще госпожа Эшлинг заставала своего непоседливого сына в несвойственной ему задумчивости. Он даже позабыл излюбленную забаву подшучиваний над прислугой, да и поток жалоб от его гувернёра Охара почти иссяк — что могло бы показаться переменой к лучшему, да только вот отчего-то не казалось.

А Альмагия Эшлинг и вовсе постоянно выглядела отрешённой, обессилевшей — будто кто-то задул огонь её души.

Госпожа Эшлинг не была уверена, что два этих наблюдения не связаны меж собой.

Увы, все её попытки как-то развеять неожиданную меланхолию Джорри и Альмагии Эшлинг, а прежде того — выведать причины оной не увенчались успехом.

И как будто мало госпоже Эшлинг было забот, беспокойства добавляло её положение...

Единственным, за кого она была полностью спокойна и в ком была всецело уверена, был её супруг — крепкий и надёжный, подобно утёсу в бушующем море. Госпожа Эшлинг с нежностью поглядела на капитана Эшлинга. Он действительно был всем тем, что она только могла желать от мужчины и мужа.

Именно поэтому она решилась заговорить с ним о ситуации в «Тёмных Тисах» и, не вдаваясь в подробности, намекнуть, что обитатели поместья отчего-то заскучали, затосковали. Исподволь навести на мысль.

— А что если нам всем выехать на зимний сезон в Денлен, развеяться? Если такое путешествие не будет для вас слишком утомительным, — капитан Эшлинг с грубовато-смущённой нежностью поглядел на жену и на её заметно округлившийся живот.

— Чудесная идея, дорогой! — воодушевлённо подхватила госпожа Эшлинг. — Думаю, к тому времени я буду вполне в состоянии без особых затруднений перенести дорогу. А уж как, должно быть, обрадуются ваша племянница и мой Джорри! К тому же им обоим полезно будет выйти в свет, завязать перспективные знакомства, вы понимаете...

Иное провинциальное общество по осени редеет, подобно листве на деревьях: состоятельные господа и блистательные госпожи устремляются в Денлен — ведь зимовать в столице несравнимо приятнее. Весь цвет аристократии, постоянные увеселения вроде театров, балов, а то и, если очень-очень повезёт быть допущенными и представленными, королевских маскарадов!.. Кто в здравом уме предпочтёт вместо этого оказаться отрезанным от мира непогодой и коротать тёмные дни сугубо в компании домочадцев, ложиться спать почти сразу после ужина, ибо всё равно решительно нечем себя занять, а за величайшее благо почитать ледяной ветер, разгоняющий снег так, что появляется робкая надежда нанести визит хотя бы ближайшим соседям? Разве что тот, у кого не хватает средств — или полезных связей, зачастую способных заменить звонкую монету.

Общество Грумблона и его окрестностей с приходом холодов оставалось неизменным — или даже делалось чуть многолюднее, ведь сравнительно лёгкие на подъём счастливчики возвращались из летних путешествий на озёра или осенних на море, запоздалых, как приезд в театр последи заключительного действа, но всё ещё не лишённых остаточной приятности. Покойный господин Эшлинг, равно как и прочие, навряд ли сумел бы позволить себе полноценное зимовье в столице — разве что весеннюю поездку на пару-тройку недель. Однако он не покидал «Тёмные Тисы» ни весной, ни зимой, ни когда-либо ещё.

И вот теперь его наследник с подачи своей супруги всерьёз задумался о том, чтобы провести зиму в Денлене: объединённого дохода Эшлингов и Свартуров (а также части состояния, накопленного и нерастраченного покойным господином Эшлингом, который не питал склонности ни к путешествиям, ни к устроению балов, ни к регулярным обновлениям гардероба и обстановки, ни к дорогостоящим покупкам вроде племенных жеребцов или свор борзых — словом, не тратился почти ни на что, кроме дома и магии) должно было хватить на покрытие расходов, а польза от такого путешествия была несомненной — по крайней мере, госпожа Эшлинг не сомневалась в ней ни на миг.

В итоге решение было принято, и чета Эшлингов, полностью довольная собой и друг другом, направилась через цветник обратно к дому — сообщить младшим членам семьи приятную весть.

***

Джорри и впрямь едва не завопил от счастья, едва заслышав о родительских планах. Подумать только, Денлен! Джорри ещё ни разу не бывал в столице — но страстно хотел побывать. Наверняка там веселее, многолюднее, ярче, и живёт король, и палят пушки, и трудится гильдия алхимиков, и орудуют взаправдашние грабители, и трубит в зверинце невиданный заморский зверь, у которого нос подобен руке, а уши подобны зонтам, и продаются сидрийские сладости, и наверняка есть просто умопомрачительный магазин игрушек, и!..

Альма скорее удивилась, чем обрадовалась. Денлен?.. Для неё это в первую очередь был город, где находился клуб магов «Абельвиро». Куда её отцу так отчаянно мечталось — но не суждено было — попасть. Куда она сама посылала свои глупые письма. Сложно было поверить, что через каких-то три-четыре месяца Альма окажется в Денлене.

...и этого действительно не произошло.

Тот день последнего месяца лета начинался абсолютно как обычно: медовый свет солнца, жизнерадостное щебетание птиц, утренние умывание-причёсывание-переодевание, лёгкий завтрак, сервированный в садовом павильоне, столь же лёгкая застольная беседа, металлический скрежет и сразу последовавший за ним вопль садовника откуда-то из цветника, скорее огорчённое, чем укоризненное «Джорри?..», обращённое госпожой Эшлинг к её опять набедокурившему сыну, текуче-быстро приближающийся к столу дворецкий Одан со сверкающим подносом, на котором белела утренняя корреспонденция...

А вот что было необычно, так это то, что отнюдь не все письма оказались предназначены госпоже Эшлинг. Выделялось среди них одно — не легкомысленно сложенный листок, какой в ходу между добрыми знакомыми, а почти свёрток, плотная конструкция из дорогой бумаги, скреплённая сургучом с приложенной к нему незнакомой печатью. Это письмо было адресовано многоуважаемому господину А.Э. из поместья «Тёмные Тисы» близ Грумблона. А в оттиске печати угадывались чаша и молния. Эмблема клуба магов «Абельвиро».

Глава IX, в которой наводит страху водяница

Джорри вскочил с места, напрочь забыв о недопитом шоколаде и едва не опрокинув свой стул, и вот он уже заглядывает Альме через плечо, дышит в её ухо, барабанит пальцами по спинке её стула — воплощённое любопытство.

Госпожа Эшлинг, в отличие от сына, не позабыла о приличиях, но тоже не осталась равнодушной, она выразила свои чувства изгибом брови.

Капитан Эшлинг, разглядев надпись на конверте, нахмурился:

— Опоздавшее письмо для уважаемого кузена?

Руки Альмы, до того подрагивавшие от обуревавших её эмоций, застыли. Что если письмо и впрямь предназначено не ей, а покойному отцу? Да нет же, не может быть, господин Эшлинг скончался почти год назад, а Альма отправляла свои письма в редакцию «Вестника Волшебства» совсем недавно. Или всё-таки?..

Далее терпеть неизвестность было невыносимо. Хрустнула ломаемая печать, зашуршала расправляемая бумага.

Пальцы Джорри перестали выбивать ритм по спинке стула; его кудри мазнули по шее Альмы, когда он наклонился ещё ниже, чтобы разобрать написанное.

В павильоне повисла пронзительная тишина. Её нарушил лишь глубокий вдох Альмы, когда она наконец решилась прочесть витиеватые строки:

«Сервил Рондо — господину А.Э.

Денлен, клуб магов „Абельвиро“

3 августа

Милостивый господин А.Э.!

От лица членов клуба магов „Абельвиро“ позвольте засвидетельствовать Вам почтение и выразить глубокую заинтересованность изложенными Вами результатами опытов практической магии. Если Вам будет благоугодно выступить с докладом и принять участие в экспертной дискуссии, мы будем рады видеть Вас в числе гостей клуба на заседании, которое состоится 14 сентября по адресу: Денлен, Мартчестен, площадь Мальюна, 3.

Бесконечно преданный Вам,

Сервил Рондо»

Приглашение на заседание клуба магов! ...это ведь приглашение, да? То самое, о котором как о величайшей почести грезил её покойный отец? И вот наконец клуб магов «Абельвиро» обратил взор на «Тёмные Тисы»! Она сумела то, что не удалось отцу, её ждут в Денлене!

Хотя нет.

Улыбка, осветившая лицо Альмы, потускнела. А затем совсем угасла.

В клубе магов «Абельвиро» ждут — или, как дипломатично выразился господин Рондо, «будут рады видеть» — господина А.Э., своего постоянного читателя и восторженного поклонника, многие десятилетия посвятившего изучению магии. А не Альмагию Эшлинг, полного профана. И вдобавок девушку.

Среди господ магов не было ни единой госпожи — это Альма помнила наверняка, благодаря тому что отец велел ей заучивать списки и биографии членов клуба. Её попросту не пустят на порог.

— Что с вами, сестрица? — забеспокоился Джорри.

Госпожа Эшлинг метнула в её сторону проницательный взгляд, и даже от капитана Эшлинга не укрылась перемена в настроении Альмы:

— Чего они от вас хотят? — губы капитана Эшлинга сжались в жёсткую линию; он не потерпел бы обиды для племянницы ни от кого, даже будь то целая толпа могучих колдунов, швыряющихся заклятьями во все стороны.

— Ничего... — сглотнула Альма. — Ничего особенного. Это приглашение на заседание клуба магов. Я не ожидала его получить и слегка растерялась.

— Ты не обязана ехать, если не хочешь, — поспешила ей на помощь госпожа Эшлинг.

У Альмы защипало в глазах. Конечно же, лучшим решением будет отказаться, прямо сейчас написать ответ с извинениями, она не должна ехать на заседание...

Но она хотела!

И в то же время страшилась самой мысли об этом. Как будто посещение клуба было бы величайшей дерзостью, как будто она — преступник, который совершил подлог и вот-вот будет с позором уличён.

Утро, начавшееся обычно и благостно, бесповоротно омрачилось.

***

Альма, как и собиралась, написала вежливый ответ, в котором благодарила клуб магов «Абельвиро» и лично господина Рондо за оказанную честь, а также приносила извинения за то, что не сможет воспользоваться столь лестным предложением, ибо обстоятельства не позволяют отлучиться из дома ни на день.

Перечитала. Изящно сложила лист бумаги. А затем сжала его в кулаке — и отбросила прочь, словно ядовитую тварь.

В тот день она так и не отправила никакого письма.

И на следующий день.

И на послеследующий.

А затем наконец отправила. И начала собирать вещи.

Да, после долгих размышлений, бессонных ночей, даже разговора по душам с госпожой Эшлинг и совещания с капитаном Эшлингом она решилась-таки поймать выпавший ей уникальный шанс. Или, по меньшей мере, отправиться в погоню за ним.

Да и чего было бояться? В худшем случае её просто не пустят в клуб...

Правда, могут пойти слухи. Приличная девушка из хорошей семьи — и вдруг поездки в столицу, посещение мужских клубов, влезание в магические дела.

Конечно, никто прямо не воспрещал женщинам заниматься магией — но никто и не дозволял. Это не было принято. Альма рисковала запятнать и собственную репутацию, и репутацию своих близких.

Тем не менее, вопреки перечисленным доводам рассудка, всё семейство Эшлингов и Свартуров решило пойти на риск.

Джорри беспокоился за «сестрицу»; госпожа Эшлинг беспокоилась за своего сына и за племянницу мужа; капитан Эшлинг беспокоился за жену, за племянницу и за пасынка. Никто не хотел, чтобы угнездившееся было в «Тёмных Тисах» тихое счастье вдруг взмахнуло крыльями и улетело, как испуганная птица. А что отказ Альмы от приглашения в клуб магов не только ударит по ней самой, но и как волны, разошедшиеся от брошенного в воду камня, так или иначе затронет всех, было очевидно.

Разговор между людьми — что может быть проще? Особенно если они не чужие друг другу. И всё же для некоторых людей разговор оборачивается непреодолимой, нежеланной, бессмысленной сложностью. Воистину, трудно разговаривать с тем, кто не хочет ни говорить, ни слушать, ни видеть. Подчас нелегко разговаривать даже с тем, кто хочет.

Альме посчастливилось: её услышали. Причём ещё до того как она сама услышала себя. Прежде она и не подозревала, как страстно хочет попасть в клуб магов, — не подозревала до тех пор, пока не получила приглашение. И вдвойне ярко разгорелось в ней это желание, когда она решила от него отказаться.

Но вот уже дядюшка даёт ей дозволение ехать — таким тоном, строгим, немного торжественным, немного снисходительным, каким, наверное, отпускал счастливых матросов в увольнительную. Вот госпожа Эшлинг предлагает взять экипаж — но нет, как можно, экипаж гораздо нужнее здесь, в «Тёмных Тисах», к тому же Альме любопытно ощутить всю полноту путешествия, и она, поблагодарив госпожу Эшлинг, уверяет её, что экипажа вовсе не нужно, ведь в Грумблоне можно так удобно сесть на дилижанс. Вот Джорри вклинивается в разговор и заявляет, что он тоже хочет в Грумблон — проводить сестрицу. Вот все вроде бы приходят к согласию касаемо того, что Альма одолжит экипаж на день: вместе с Джорри, его гувернёром и своей камеристкой доедет до Грумблона, переночует на постоялом дворе, а с первыми лучами солнца сядет в отправляющийся до Денлена дилижанс.

И все события ускоряются, день улетает за днём, как пожелтевшие листья с деревьев под порывами ветра.

А ведь столько ещё нужно успеть! Приобрести билеты, и в переписке с друзьями семьи узнать, где в Денлене не зазорно остановиться незамужней благородной девушке (желательно ещё, в Мартчестене или поближе к нему — дабы не пришлось добираться через полгорода. Но вдруг выясняется, что Мартчестен — район дворцов, богатых зимних квартир и мужских клубов, и подходящей гостиницы там не сыскать...), и посоветоваться с поверенным господином Бенго, и сменить наконец рессору на экипаже, и велеть конюху Перксу, чтобы к нужному дню подготовил лошадей в идеальном состоянии, и пошить ещё хотя бы одно платье, и купить новую шляпку — непременно самую модную, чтобы Альмагия Эшлинг не казалась простушкой-провинциалкой на фоне столичных жительниц, и строго-настрого запретить гувернёру Охару поддаваться на уговоры Джорри тоже переночевать в Грумблоне, и снабдить Альмагию необходимыми средствами, и проверить компетентность её чересчур юной камеристки, и...

К счастью, большую часть приготовлений взяла на себя госпожа Эшлинг — это была её стихия, и она оживлённо раздавала команды, как взаправдашний капитан «Тёмных Тисов».

Сама Альма в бестолковом беспокойстве хваталась то за выпуски «Вестника Волшебства», то за книги госпожи Эстиминды, в отчаянии осознавала, что уже не успеет выучить всё сочтённое необходимым, в расстроенных чувствах убегала к реке, дабы её прохлада и тихая успокаивающая песня помогли остудить суету мыслей. Однажды Альма задумалась настолько глубоко, что по невниманию едва не угодила в очередную ловушку Джорри. Собственно, неизбежно угодила бы, если бы сам Джорри не метнулся ей наперерез и не принял атаку ловушки на себя.

Камеристке Джулс было ничуть не легче, чем её хозяйке. И дело было даже не в тщательной инспекции, более напоминавшей допрос, которую учинила ей жена хозяина дома. Дело было в том, что бедолага Джулс никогда не доезжала и до Грумблона, что уж говорить о более отдалённых городах: вся её жизнь прошла в «Тёмных Тисах», всю свою будущность она связывала с этим домом, готовая служить роду Эшлингов до самой смерти. А если повезёт, то здесь же продолжить свой собственный род. И она даже нашла молодого человека, которому рада была бы отдать свою руку и давно уже отдала своё сердце... но вот теперь надо уехать от него! Да к тому же он пока и не просил её руки. Ох уж этот красавчик Никс! Порой, когда никто из господ и других слуг не мог их видеть, он предерзостно ловил Джулс в объятья и похищал её поцелуи. Не подумайте дурного, ничего кроме этого Джулс ему не разрешала — она, слава Великому Неведомому, была приличной девушкой и ни одному мужчине, будь он хоть каким душкой, не позволила бы переступить черту. Даже если ей самой порой отчаянно хотелось ту перепрыгнуть. Так или иначе, милый Никс, хоть и благополучно избегнул попадания в число получивших расчёт после появления новой хозяйки (недаром же он был сыном дворецкого Одана), не спешил воспользоваться преимуществами своего укрепившегося положения и осчастливить Джулс предложением. Зато он продолжал осчастливливать младшую кухарку, чересчур добродушно воспринимая её нелепое кокетство и даже как будто не стараясь его отвергать. Но ведь он шептал слова нежности Джулс! И она, камеристка молодой госпожи, была несравнимо лучшей партией для него, чем какая-то младшая кухарка! Ох, до чего ж всё сложно. Ну и как, скажите на милость, уезжать в таких обстоятельствах?!

***

И всё же через пару недель все необходимые обновы были приобретены, багаж был собран, напутствия были даны. Пришла пора прощаться с «Тёмными Тисами».

Альма сердечно расцеловалась с госпожой Эшлинг, почтительно присела в реверансе перед капитаном Эшлингом, обменялась с родственниками отрывистыми и неловкими обещаниями: в момент отъезда вдруг хочется сказать так много, а времени так мало! И поздно уже что-либо начинать, и фразы повисают в воздухе недосказанными, и остаётся лишь в последний момент высунуться из экипажа и махать, махать рукой всё отдаляющимся фигурам...

В Грумблон экипаж Эшлингов, как и планировалось, прибыл в середине дня — можно было спокойно обустроиться в нумере постоялого двора (пусть всего на одну ночь, но даже столь краткий срок требует кой-какой распаковки запакованного и извлечения увязанного, чтобы самые необходимые вещи были под рукой), пообедать, прогуляться до магазина игрушек, посмотреть, как Джорри презрительно отворачивается от шеренги оловянных солдатиков: «Пф-ф, я давно вырос из таких забав», — и тут же прилипает к витрине, за которой красуются куклы, самые разные: и маленькие скромницы, которых можно усадить себе на ладонь, и великолепные дамы в ореоле кружев, перьев, лент, по росту не уступающие двухлетнему ребёнку.

Альма и гувернёр Охар даже слегка растерялись из-за внезапного интереса Джорри к куклам. А их подопечный прекратил впечатываться носом в витринное стекло — и принялся тыкать в него пальцем:

— Глядите-ка, водяница! — Джорри весело фыркнул. — Та, которая вот-вот придёт и утопит меня.

Холод змеёй скользнул под дорожную накидку — хотя вокруг по-прежнему был погожий сентябрьский день, один из тех, когда даже ранним утром и поздним вечером в воздухе ещё не ощущается приближение промозглых дождей и колючего снега.

Альма перевела взгляд туда, куда указывал Джорри.

В витрине на совсем скромной подставке, оттеснённая с авансцены более дорогими игрушками, сидела, слегка заваливаясь на левый бок, тряпичная кукла с распущенными волосами из светлых ниток, со стеклянными голубыми глазами и в простом белом платье, неуловимо напоминавшем старомодную ночную сорочку.

...следующим, что осознала Альма, были боль и белизна. Цепко державшие её за плечи руки гувернёра Охара, уберегавшие от падения, и батистовый платок, которым обеспокоенный Джорри обмахивал её лицо.

— Госпожа Эшлинг, велите позвать помощь?

— Что с вами, сестрица?

Два вопроса вонзились ей в уши с разных сторон. Альма чуть поморщилась, передёрнула плечами, освобождаясь от поддержки, сконфуженно кашлянула:

— Всё в порядке, ничего не нужно. Просто рано встала и взволновалась из-за поездки...

— Так Денлен отменяется? Возвращаемся в «Тёмные Тисы»? — перебил её Джорри почему-то не с разочарованием, а чуть ли не с надеждой.

Глубокий вздох сорвался с губ Альмы: как Джорри будет входить в светское общество, с такими-то манерами?..

Однако сейчас иное было несравнимо важнее:

— Разумеется, нет. И я не успела дослушать: что ты там говорил насчёт некоей водяницы?..

Джорри моргнул:

— Ну, водяница. Что-то вроде утопленницы-топительницы, насколько я понял. Наша кухарка, когда мои шут... кхм, когда мы с ней расходимся во мнениях, вечно бурчит мне в спину что-нибудь то про подкидышей, то вот про водяницу. Припугнуть пытается — но я не боюсь! — он подбоченился, нелепо гордый собой, как молодой петушок.

— Джорри... — с чувством начала Альма — но не нашлась, как продолжить. Коротко глянула на гувернёра, как бы ища поддержки.

— Молодому господину не пристало пересказывать бабьи сплетни, — занудно вступил тот.

— В первую очередь, молодому господину не пристало изводить своими «шутками» бедную кухарку. И садовника. И горничных. И мальчика-посыльного! — возмутилась Альма.

Джорри покаянно опустил голову — и оставалось лишь гадать, какое выражение лица он от них прятал.

Зато происшествие с куклой и водяницей было забыто.

...или не было. Альма упорно старалась не думать о кухаркиных страшилках — но светловолосая утопленница не шла у неё из головы. Слишком много воспоминаний всколыхнуло неосторожно оброненное слово — и те поднялись, взбаламутились, как ил с речного дна.

Прощаясь с Джорри (лошади отдохнули, господа отобедали и прогулялись, юный сорванец получил свою порцию и упрёков, и прощальных даров, и экипажу семьи Эшлингов пора было пуститься в обратный путь к «Тёмным Тисам»), решившаяся Альма крепко сжала его ладони в своих, подчёркивая важность момента и призывая к серьёзности:

— Ты ведь знаешь, как выглядит рябина и где её найти, верно?

Джорри поглядел на неё с недоумением:

— Сестрица, я хоть и помладше вас, но не вчера выбрался из пелёнок. Конечно, знаю! Два дерева растут за цветником, и ещё одно у чёрного хода, и сколько-то на пути к лугу...

— Хорошо! — теперь уже сама Альма поступилась приличиями и перебила говорящего. — Вижу, знаешь. Молодец. Так вот, можешь пообещать мне кое-что?

Блестящие глаза Джорри расширились, он лишь кивнул.

— Очень тебя прошу, — в голос Альмы вплелась мольба, — пока меня не будет, каждый день после полудня, но непременно до заката срывай хотя бы по одной веточке рябины, приноси в «Тёмные Тисы» и оставляй у порога, ладно? Дворецкому и экономке скажи, чтобы никто эти ветки не убирал, что это мой приказ, — спохватившись, добавила она, вспомнив неукоснительное стремление четы Оданов к порядку.

— Это... это магия? — юный поклонник механики позабыл о своей разочарованности в «Вестнике Волшебства» и прочих волшебных штуках и весь подался вперёд, любопытный и воодушевлённый.

— Н-нет. Просто хорошая примета, — ответила Альма со всей безмятежностью, на какую только была способна. — Мне было бы спокойнее уезжать, если бы я знала, что в «Тёмных Тисах» всегда будет лежать веточка рябины. Сделаешь это для меня?

— Если таково ваше желание, сестрица... — с лёгким удивлением кивнул Джорри.

Несомненно, попроси она его подложить серебряную монету в поднимающееся тесто, или заплести всем коням гривы в дурацкие косицы, или насыпать гороха под перины, это вызвало бы у него гораздо больше воодушевления — потому что было бы понятнее или веселее, похоже на его обычное времяпрепровождение. А однообразно обрывать рябину... Ладно бы всю целиком за раз! Это хоть сгодилось бы за шалость. А так каждый день по одной веточке — никакой неожиданности, никакого остроумия, сплошная унылая рутина. Обитатели «Тёмных Тисов» могут подумать, будто у него совсем иссякла фантазия! Но уж если сестрице так хочется...

Альма удовлетворилась этим удивлённым согласием — едва ли можно было рассчитывать на большее. К тому же Джорри почти никогда не поступал ей наперекор, и сейчас в глубине его глаз не плясали озорные огоньки — был шанс, что он воспринял её слова всерьёз и последует им.

Для закрепления эффекта Альма вновь сжала его руки на прощанье — и приготовилась отпустить. Всё важное было сказано, далее их пути расходились.

Но теперь уже сам Джорри удержал их рукопожатие:

— Милая сестрица, вы ведь вернётесь к празднику урожая? — он с грустной надеждой всматривался в её лицо. — Вы говорили, мы вместе поедем глядеть на сельское веселье!

Бедный, как же скучно ему, наверное, в «Тёмных Тисах»... Особенно теперь, когда его мать в положении, и почти все помыслы старших Эшлингов посвящены этому и друг другу, а Джорри скоро перестанет быть младшим членом семьи, должен будет привыкать к накладывающей определённые обязательства роли старшего брата. Да и вообще ко взрослости — он ведь будущий хозяин «Свартурхуса»! А тут вдобавок его родственница-приятельница уезжает. Есть отчего приуныть. Вон как неуклюже нахохлился, словно искупавшийся в луже воробей.

— Почти наверняка, — ободряюще улыбнулась ему Альма. — Смотри сам: чуть меньше двух недель суммарно на дорогу туда и обратно, пара дней там... Едва ли что-то может меня задержать.

Джорри вновь повеселел; если хорошее расположение духа изредка и покидало его, то ненадолго — не дольше, чем каплет дождь при сияющем солнце.

— Рад слышать! И не забывайте писать мне обо всём-всём-всём!

Альма рассмеялась, переняв его бодрость. Холодок, угнездившийся под сердцем после разговора о водянице, истаял.

Гувернёр Охар кашлянул, намекая воспитаннику, что тот подзадержался. Джорри отмахнулся от гувернёра, отвесил Альме галантно-шутовской поклон — и внезапно вновь схватил её ладонь, мимолётно прижал к своим губам.

Ну что за паяц!

Альма в отместку взлохматила ему шевелюру и легонько подтолкнула проказника к экипажу — езжай уже!

Джорри, отвернувшись от неё, ловко вскочил на своё место, скрылся в тени кузова. Дождался, пока гувернёр взберётся следом, окликнул кучера; раздались зычная команда лошадям, свист кнута, скрип колёс — и экипаж лениво тронулся с места. Уехал.

Альма, стоявшая с приподнятой рукой, чтобы ещё разок помахать на прощанье, медленно опустила руку. И направилась обратно на постоялый двор — надо было отдать распоряжения Джулс, заказать ужин и приготовиться к начинающемуся путешествию.

Глава X, которая приводит к новым знакомствам, приятным и не очень

Обеденная зала наполнилась возбуждающими аппетит ароматами, людскими голосами, звоном кружек, огнями свечей. Хозяйка и её дочь проворно сновали между столами, принимая заказы и разнося пышущие жаром кушанья.

Альма остановила свой выбор на запечённой лососине; Джулс — на телячьих котлетах. И поставленные перед ними блюда не обманули их ожиданий.

Однако Альма смотрела не только себе в тарелку, но и украдкой по сторонам — стараясь угадать, кто из ужинающих окажется их завтрашними попутчиками. Кто будет сидеть рядом в дилижансе, с кем доведётся вступить в беседу, кто сойдёт в тот же день, а кто проделает с ними весь шестидневный путь до Денлена?..

Через считаные часы, когда ещё не успел рассеяться утренний туман, солнце было большим оранжевым шаром, а не маленьким белым шариком, и грумблонские дома дремали в тишине, прикрыв ставнями окна, как спящие люди смеживают веки, Альма получила ответы на свои вопросы. По крайней мере, на часть из них.

Проведя беспокойную ночь, ворочаясь на непривычно жёсткой и узкой кровати, вслушиваясь в далёкий бой часов (не пора ли вставать и собираться? Не уедет ли дилижанс без них?), она задремала лишь незадолго до рассвета — и едва не подскочила, услышав громко хлопнувшую поблизости дверь. После этого решила уже не пытаться уснуть, распахнула ставни, вгляделась в посветлевшее небо — и принялась будить Джулс. В итоге они не только не опоздали, но и сошли вниз в числе первых.

Но не самыми первыми — некий господин уже вышел на крыльцо, поглядывал на циферблат карманных часов, нетерпеливо постукивал тростью по полу. Похоже, вот он, один из их попутчиков. Как ни странно, вчера за ужином его не было — или они разминулись.

Заслышав их шаги, господин обернулся, церемонно приподнял шляпу и отдал долг прочим требованиям хорошего тона:

— Похоже, погода нынче обещает быть славной — почти безоблачно. Айдас Карнау, к вашим услугам.

— Действительно, и ветра почти нет. Альмагия Эшлинг, рада знакомству.

Фамилия Эшлингов была хорошо известна в Грумблоне и его окрестностях; однако господин Карнау никоим образом не показал узнавания, не постарался припомнить общих знакомых. Он вообще, казалось, не был расположен к продолжению беседы: ещё раз поклонился — и отвернулся, спустился с крыльца, подошёл к конюшне, откуда как раз выводили лошадей, обратился к конюху с каким-то вопросом. Возможно, он был не местным.

Альма, впрочем, и сама была рада оказаться избавленной от необходимости поддерживать светскую беседу спозаранку, когда так и хочется то потереть закрывающиеся глаза, а то и вовсе некуртуазно зевнуть. Разумеется, ничего подобного она себе не позволяла — однако это требовало нешуточной борьбы с собственным телом.

Джулс, хоть и привыкла вставать раньше своей хозяйки, чтобы прислуживать ей, сегодня тоже поднялась раньше обычного срока — и теперь, подобно Альме, щурясь глядела на солнце, слегка обрамлённое кисеёй облаков, и старалась скрыть свою сонливость от чужих глаз. А также покрепче держать в руках вверенный ей узел со шкатулкой драгоценностей.

Хоть супругой хозяина «Тёмных Тисов» и законной обладательницей фамильных драгоценностей стала не Альма, а госпожа Свартур, ныне Эшлинг, последняя сочла бессердечным и попросту неприличным оставить племянницу своего мужа без украшений — особенно при поездке в Денлен, пышную богатую столицу, где блистают самые изящные красавицы и где, куда ни глянь, прогуливаются или скачут верхом самые завидные женихи. Госпожа Эшлинг самолично выбрала для Альмы колье-фермуар с камеей, жемчужное ожерелье, жемчужный браслет, кольцо с аквамарином в окружении россыпи мелких бриллиантов. А также два изящных букетика, призванных украшать причёску: стебли и листья в них были сделаны из серебра, а цветы — из разноцветных каменьев.

Велела Альме примерить, одобрительно кивнула — но как будто осталась не до конца удовлетворена увиденным. Задумчиво поцокала языком, склонила голову набок... И велела подать другой ларец, её собственный. Откуда извлекла удлинённые серьги с камеями и миниатюрный, но очень элегантный бриллиантовый кулон на золотой цепочке.

Теперь все эти подаренные и одолженные сокровища были бережно уложены в шкатулку, которую Джулс берегла как зеницу ока. И на которую Альма нет-нет да и бросала взгляды: не потому что беспокоилась об их сохранности, а потому что ей не терпелось открыть шкатулку, вновь насладиться игрой света на гладких и гранёных камнях, шелковистым сиянием жемчуга, ажурностью крохотных листьев, которым никогда не суждено опасть...

Возможно — даже наверняка — они были дорогими; но куда важнее то, что они были красивыми. И «взрослыми»: такие украшения носит не девочка, с которой хватит и медальона да простых гладких серёг, а расцветшая девушка, для которой вращаться в обществе так же привычно и легко, как дышать.

Втайне даже от самой себя Альма надеялась, что новые наряды и старинные драгоценности придадут ей значимости, когда ей будет суждено переступить порог клуба магов «Абельвиро», что они помогут ей как не-волшебные амулеты, как красивая маска. Что ими она подчеркнёт свой статус — и за ними скроет свой страх.

Кстати, об украшениях: что это за странный декор на той крыше, неровный такой, тёмный, угловатый?

«Декор» вдруг пошевелился и оказался живой птицей. Живой и большой — вороном? Сорокой?

Закончив чиститься, птица нахохлилась, оглядела окрестности полководческим взором, расправила чёрно-белые крылья и взлетела с таким звуком, будто она вовсе не птица, а обросшая перьями трещотка. Ну точно, сорока.

Приметы существовали чуть ли не на все случаи жизни; сейчас Альме показалось, что какая-то — или аж несколько — были связаны именно с сороками. Но деталей она не то что не помнила — никогда их не знала: даже заинтересовавшись «Вестником Волшебства», она всё ещё не верила в «бабушкины сказки» про приносящих удачу чёрных кошек и белых кроликов, а потому не стремилась их вызнавать и тем более им следовать.

Но вот в кое-что другое она верила — или очень хотела верить. В ридикюле Альмы была спрятана её главная драгоценность — сломанный и поцарапанный хрустальный колокольчик, реликвия семьи Монов. Колокольчик, чей невозможный призрачный звон она когда-то слышала во сне... Или ей привиделось? Как бы то ни было, ни «Вестник Волшебства», ни записи покойного господина Эшлинга, ни приметы ничего не говорили о магических свойствах старых хрустальных колокольчиков. Так что Альма решила взять хрупкую реликвию с собой в Денлен, в клуб магов — вдруг кто-нибудь из них сумеет ей помочь?

Пока Альма предавалась размышлениям, Джулс усиленно старалась не клевать носом, а господин Карнау, всё больше хмурясь, выспрашивал что-то у конюха, постоялый двор — и весь Грумблон — становились бодрее и шумнее: вот хлопнули ставни, вот потянулся дым из труб, вот раздался деревянный перестук башмаков, вот прокатилась тележка зеленщика...

Уже и крыльцо было отнюдь не тихим, к Альме с Джулс присоединялись другие постояльцы. Увы, не все они были столь же вежливы, как господин Карнау:

— Где эта треклятая колымага, за что я плачу деньги, а? Уберите от меня это, я же сказал, не хочу!.. — резкий голос разбил остатки утренней тишины.

Своё недовольство выказывал господин почтенных лет, ещё не старый, но с седыми и всклоченными бакенбардами, заметнее которых на его лице были лишь столь же кустистые брови, нависавшие над недобрыми глазами, и длинный нос с гневно раздувавшимися ноздрями.

При виде означенного господина Альма невольно содрогнулась: вот его она как раз прекрасно помнила по вчерашнему ужину! Его и его несчастную жену. А также скандал, который господин закатил из-за пережаренного мяса и недостаточно крепкого эля. Если этот брюзга окажется их попутчиком...

А он, судя по всему, именно им и был. По крайней мере, к Альме и Джулс он направился весьма решительно. Альма успела лишь понадеяться, что он хочет отрекомендоваться, а не возмутиться ещё чем-нибудь.

— Вы из семьи Эшлингов, как я слышал? — начал он без предисловий.

— Вы слышали верно. Моё имя — Альмагия Эшлинг, — чужое пренебрежение правилами приличия было не поводом самой забывать о них.

— Хм-хм. Из богатого поместья — «Красные Тисы» или навроде того?

— Дорогой... — прошелестел шёпот его супруги; она пристыженно глянула на Альму, безмолвно прося прощения.

— Ах да, меня зовут Бёрнджил Грюнсамлехт, — нехотя представился господин, раздосадованный тем, что его расспросы оказались прерваны. — Так что, вы из тех самых Эшлингов?

«Потеря лица ведёт к потере чести» — вспомнила Альма присказку госпожи Эстиминды. Наставница любила повторять, что благородная госпожа всегда должна быть идеально вежлива — и тогда никакая чужая грязь не запятнает её. Потому Альма не решилась оборвать начавший докучать ей разговор, отвернуться и, подобно господину Карнау, уйти пообщаться с конюхом — или, ещё лучше, с его длинногривыми подопечными. И лошади, и конюх наверняка составили бы ей несравнимо более приятную компанию, чем господин Грюнсамлехт, но увы.

— Хозяин «Тёмных Тисов» — капитан Эшлинг, мой троюродный дядюшка, — ответила она вместо этого.

— Не отец?.. — протянул господин Грюнсамлехт, как ей показалось, разочарованно.

По счастью, тут пассажиров пригласили занимать места, и Альма избегла продолжения беседы.

С лёгкой опаской и сильным предвкушением она подошла к выведенному из сарая дилижансу — тёмному, почти чёрному, но с выкрашенными оранжево-жёлтой краской дверьми, рамами окошек, колёсными спицами и ободами. На боку его было крупно намалёвано «Грумблон — Денлен». Каждое окошко было вдобавок украшено цветами — скромные, но милые букеты были заткнуты за переплёты, распространяя по купе лёгкий сладко-свежий аромат. Само купе оказалось обтянуто кожей и тканью. В целом дилижанс напоминал две поставленные одна за одной и спаянные кареты: он был длинным, состоял из двух отдельных купе, в каждом из которых могли бы свободно расположиться по четыре пассажира. Однако сиденья были не только внутри, но и снаружи — на крыше, под открытым небом; этот своеобразный второй этаж именовался империалом.

Напротив Альмы с Джулс в купе сели — вот удача! — господин Карнау и благообразная женщина средних лет, чем-то напоминавшая госпожу Эстиминду. Чета Грюнсамлехтов разместилась во втором купе, вместе с пока не знакомыми Альме молодым офицером и убелённым сединами господином, по возрасту примерно равным господину Грюнсамлехту, но не производившим столь отталкивающего впечатления. Даже наоборот: его седина была скорее пушистой, чем всклоченной, и сам он слегка напоминал добродушного льва.

Вновь начали бить башенные часы, дилижансу пришла пора отправляться — но вдруг раздались окрик, топот каблуков по мостовой, краткий обмен репликами с кондуктором, скрип винтовой лесенки, ведшей на крышу дилижанса. Похоже, в последний момент подоспел ещё один пассажир, для которого не осталось другого места, кроме как на империале.

И вот, наконец, отбытие!

Лошади тронули мелкой рысцой, поначалу дилижанс двигался едва ли быстрее бредущего старика. Однако вскоре сделался быстрее бегущего мальчишки — запряжённая четвёркой лошадей махина разогналась, и уже не выскочишь оттуда на ходу, не отменишь всё, не вернёшься в «Тёмные Тисы». Не то чтобы Альме хотелось это сделать — но на краткий мир её кольнуло сожалением, будто она покидала родные края навсегда, а не на каких-то пару недель.

Джулс рядом тоже была напряжена — и при взгляде на неё Альма отметила, что камеристка побледнела, веснушки на её вздёрнутом носу стали заметнее. И этот же самый нос она время от времени забавно морщила — борясь не то с насморком, не то с подступавшими слезами.

Ни Альма, ни Джулс ранее не покидали «Тёмные Тисы» ради путешествий — и Джулс, по всей видимости, отнюдь не хотела покидать. Даже на столь короткий срок, даже ради блистательного Денлена, который для неё, не вздумай её хозяйка отправиться в путь, был бы абсолютно недосягаем, как прекрасная невозможная мечта.

Но что если Джулс никогда и не мечтала о Денлене? Что если её чаяния не простирались далее «Тёмных Тисов» — а теперь она оказалась с корнем вырвана из родной земли, из привычного окружения?

«Мы скоро возвратимся, — подумала Альма, стараясь заглушить непрошеный упрёк совести и нежданное беспокойство. — Через пару недель мы снова будем в „Тёмных Тисах“, и всё вернётся на круги своя».

Однако пусть Альма искренне так считала, уверенность отчего-то изменила ей.

Да ради Великого Неведомого, что могло случиться?! Почтовые тракты Бонегии считались безопасными, и пусть путешествие двух девушек без мужского сопровождения с консервативной точки зрения выглядело слегка экстравагантно, всё же в нём не было — не должно было быть — ничего по-настоящему рискованного или предосудительного.

За пребывание в Денлене тоже можно было не тревожиться: госпожа Эшлинг при помощи своей обширной переписки подыскала-таки для Альмы три вполне приличных варианта постоя, один из отелей и вовсе располагался столь близко от клуба магов «Абельвиро», что не будь наём экипажа правилом хорошего тона, до клуба можно было бы без труда дойти пешком.

Клуб магов «Абельвиро»... Знаменитый, влиятельный, вожделенный — но что ждало её там, Альма никак не могла предсказать.

Она глянула на попутчиков — не склонен ли кто-нибудь из них завязать беседу? Но господин Карнау, не изменяя своей молчаливости, упорно смотрел в окно, а незнакомая госпожа смежила веки и, похоже, намеревалась подремать, добирая оборванный ранним подъёмом сон.

Так что Альме не с кем оказалось говорить — оставалось лишь слушать. Шелест ветвей, свист порывов ветра, цокот копыт лошадей, трескотню сороки.... Интересно: той же самой — или её товарки?

Временами дилижанс — и пассажиров вместе с ним — встряхивало на очередной кочке или ухабе, и тогда в убаюкивающие звуки вклинивался скрип рессор. Однако в целом утро было приятным и спокойным.

...до тех пор пока дилижанс не остановился, чтобы сменить лошадей, и вновь не послышался голос господина Грюнсамлехта, за что-то распекавшего то ли кучера, то ли кондуктора.

Альма избегла соседства этого неприятного господина — однако не могла избегнуть его присутствия. И вынуждена была познакомиться с новым для себя ощущением — бессильным раздражением.

Прежде она, единственное дитя хозяина поместья, была окружена почтительностью слуг или свободой уединённых прогулок — и не задерживалась там и с теми, где и с кем не хотела быть. Однако из временной, но по неволе сближенной группы попутчиков так просто не сбежишь — не укроешься даже в собственных мыслях, поскольку резкий голос господина Грюнсамлехта мешал думать о ком-либо, кроме него.

Если таково было Альме, то каково же было молодому офицеру и почтенному господину, вынужденным делить с четой Грюнсамлехтов одно купе?

Уже на третьей станции, где стоянка была более долгой, чтобы пассажиры могли перекусить и прогуляться, а похожая на госпожу Эстиминду госпожа и вовсе сошла, достигнув своего пункта назначения, стало ясно: соседям господина Грюнсамлехта пришлось несладко. Настолько, что даже учтивость оказалась задвинута в сторону: когда пришла пора отъезда, офицер, переговорив с кондуктором, полез на империал, обустроился там, извлёк портсигар и, прикрыв глаза, блаженно закурил.

Курить в пути дозволялось сугубо на империале, так что перемещение офицера легко можно было бы объяснить тягой к табаку. Однако не покидало ощущение, что эта причина была отнюдь не главной — предлог, не более.

Пожилой господин, похожий на льва, но теперь уже вовсе не добродушного, остался наедине с четой Грюнсамлехтов.

А господину Грюнсамлехту как будто только того и надо было: он заговорил ещё громче и почти не смолкал, односложные ответы собеседника его ни капельки не обескураживали. Казалось, он чего-то добивался от господина-«льва», но пока не сообщил, чего именно.

Когда дилижанс въехал в городок Нолн и вновь остановился для смены лошадей, в составе пассажиров произошли очередные перемены. Пополнением стали две пассажирки преклонных лет — судя по их наружности и по манере обращения друг с другом, сёстры или иные близкие родственницы.

В каждом купе было лишь по одному свободному месту (молодой офицер, поднявшийся на империал, решил там и остаться), но господин-«лев» позаботился о том, чтобы не разлучать новых пассажирок: любезно — и коварно, о чём они на тот момент ещё не знали, — уступил второй из них своё место в купе с четой Грюнсамлехтов, а сам перебрался к Альме, Джулс и господину Карнау.

Настроение его от свершившейся пересадки стремительно улучшилось, и он отрекомендовался новым соседям с неподдельной сердечностью:

— Приветствую, мои юные друзья! Моё имя Гасдаг Дункендур, и я счастлив буду составить вам компанию аж до самого Денлена — если вы, конечно, тоже направляетесь в столицу.

Господин Карнау представился ему так же лаконично, как и Альме минувшим утром.

Сама Альма, вдохновлённая дружелюбием господина Дункендура (и, по правде говоря, слегка заинтригованная: чем столь примечателен этот господин, что господин Грюнсамлехт вцепился в него как клещ?), была чуть многословнее.

— Как, мои уши меня не обманывают? — господин Дункендур округлил глаза в весёлом изумлении. — Дочь «тисового» Эшлинга (упокой Великое Неведомое его душу)? Уж не он ли был в родстве с грумблонскими Хэндлями?

— Действительно... — в памяти всплыли слова поверенного о её родне помимо исчезнувшего господина Мона, — ...госпожа Хэндль приходилась мне двоюродной бабкой.

— Чудесная была женщина, — закивал господин Дункендур. — Как и её почтенный супруг. Даром что однажды знатно оттаскал меня за уши, — не удержался он от смешка.

— Как, вы их знали? — настала очередь Альмы удивляться.

До чего ж тесен мир! Впрочем, учитывая, что господин Дункендур присоединился к их путешествию ещё в Грумблоне, а сам Грумблон был отнюдь не исполинским городом...

— С самого детства! Мы с их сыном Артусом были друзья не разлей вода, а впоследствии я сделался младшим партнёром в унаследованном им торговом деле — до того как открыл собственное. Да-а-а, славные были деньки... — глаза господина Дункендура затуманились воспоминаниями.

Вот так получилось, что Альма оказалась путешествующей практически с другом семьи — пусть никогда не слыхала о нём ранее, да и с тётушкой своего отца отродясь не была знакома.

А господину Дункендуру обнаружившегося пересечения оказалось более чем достаточно для того, чтобы немедля взять Альму и Джулс под крыло, будто он был им родным дядюшкой. Он занимал их необременительной — и даже по-настоящему увлекательной, ведь по своим торговым делам он в молодости немало путешествовал, да и сейчас, как он выразился, был не прочь «тряхнуть стариной» и самостоятельно «довести до ума какую-нибудь интересную сделку», — беседой, угостил их ужином, отметя все робкие возражения, пообещал подсобить с обустройством в Денлене. А также держал их на расстоянии от господина Грюнсамлехта — и сам держался вместе с ними, ловко избегая попыток господина Грюнсамлехта присоединиться к их компании.

Словом, Альма начала получать от поездки истинное удовольствие. И даже Джулс, казалось, приободрилась от добродушия господина Дункендура, её побледневшие было щёки вновь налились румянцем, нос больше не морщился от огорчения, и глаза блестели вовсе не от подступавших слёз.

Альма не отсылала Джулс от себя и держалась с ней скорее как с компаньонкой, чем как с камеристкой, потому они обе после ужина воздали должное историям из жизни господина Дункендура, в которых приключения обильно перемежались шутками.

И всё было хорошо... Аккурат до следующего утра. Потерянная и совершенно несчастная госпожа Грюнсамлехт, впервые увиденная ими без своего супруга, обыкновенно не отпускавшего её от себя далее, чем хозяин отпускает от себя моську на поводке, бросилась наперерез господину Дункендуру, когда он галантно пропустил Альму с Джулс вперёд и готовился последовать за ними в дилижанс.

— Доброго утречка, — раздался из тишины купе знакомый голос.

Слишком хорошо знакомый — и никого не обрадовавший. Каким образом господин Грюнсамлехт оказался поджидавшим их в купе, если дилижанс только-только вывели из сарая?! Правда, припомнила Альма, чета Грюнсамлехтов отсутствовала за завтраком...

— Моя голубушка притомилась от вчерашней назойливой трескотни, а отбрить этих болтуний постеснялась — такая уж она у меня, застенчивая. Вы не против, если сегодня она — и я — составим вам компанию в этом купе?

Альма была против. И ни на миг не поверила господину Грюнсамлехту, прежде брюзгливому, а теперь старавшемуся подольститься, отчего его голос звучал ещё гаже: действительно, две новые пассажирки намедни переговаривались между собой и по временам старались вовлечь в беседу госпожу Грюнсамлехт, в ответ на что та лишь еле слышно бормотала слово-другое. Однако чтобы госпожа Грюнсамлехт из-за этого решилась согнать своего супруга с насиженного места и сменить купе? Немыслимо.

В дверной проём меж тем просунулась пушисто-седая голова нахмурившегося господина Дункендура, от которого всё никак не отставала госпожа Грюнсамлехт:

— Кхм... Моя дорогая госпожа Эшлинг, у нас тут, по-видимому, обстоятельства непреодолимой силы; вы позволите вас покинуть?

И вновь Альма была против. И вновь ничем этого не показала. Вежливо отпустила господина Дункендура, столь же вежливо ответила господину Грюнсамлехту, что будет рада видеть его и его милую супругу своими соседями.

Слово за словом, как бусины на нитку, красивые блестящие бусины, любезные слова, приличествующие благородной госпоже... Как же хотелось порвать эту проклятую нитку, подобную удавке!

«Что за капризы? — мысленно спросила Альма сама себя; её воображаемый голос отчего-то звучал с интонациями госпожи Эстиминды. — Уместно ли так переживать из-за подобной ерунды — неприятный попутчик, всего-навсего! И негоже в самом начале путешествия терять лицо — впереди ждут испытания посерьёзнее».

Однако как ни старалась Альма настроить себя на оптимистичный лад, общество господина Грюнсамлехта оказалось именно таким, как она опасалась, — отвратительным. Господин Грюнсамлехт продолжал держаться притворно-приторно, но это отнюдь не сглаживало бесцеремонности его расспросов — наоборот, подчёркивало её. Всё-то ему хотелось знать: и какой образ жизни вёл покойный господин Эшлинг, и в каком состоянии (и с каким состоянием) прибыл в «Тёмные Тисы» капитан Эшлинг, и правда ли его брак принёс ему богатое приданое, и как в завещании отца была упомянута Альма...

Истинную беспомощность ощущаешь от чужой безнаказанности. Особенно если та недостаточно беспардонна, чтобы гневно её оборвать или брезгливо избегнуть.

Единственной отрадой в эти часы, тянувшиеся бесконечно долго, стал для Альмы лес, куда нырнул почтовый тракт. Быть может, лесная прохлада охладит пыл господина Грюнсамлехта, который всё закидывал Альму вопросами, не обращая внимания на лаконичность ответов, — так же, как вчера вёл себя с господином Дункендуром?.. Или хотя бы охладит голову Альмы, уже начавшую слегка кружиться от шершавого голоса собеседника, от подпрыгиваний дилижанса на кочках, от яркого света, который почти по-летнему жаркое солнце лило с безоблачного неба. Глазам тоже не помешало бы дать отдых, а то какое-то странное ощущение...

Что это?! Там, за деревьями. Показалось, или мелькнула тень? Большая, косматая. Нечеловеческая.

Господин Грюнсамлехт раздражённо повторил свой вопрос, который Альма пропустила мимо ушей. А она совсем невежливо отмахнулась от него, изо всех сил вглядываясь в лесную зелень — насколько позволяли мутноватые стёкла дилижанса и его резвый ход.

Недоумённое беспокойство Альмы было таким явным, что верная Джулс заметила его:

— Госпожа, вы что-то увидели?

Тут уж и господин Грюнсамлехт понял, что ситуация переменилась:

— Что там? — отрывисто воскликнул он, в свою очередь прильнув к окошку, но тут же от него отпрянув, будто чего-то перепугавшись. — Засада? Разбойники?! О, неужели мои враги нашли меня?!.

Госпожа Грюнсамлехт, бросив испуганный взгляд на Альму, принялась успокаивать супруга.

Альма удивлённо моргнула — и чары развеялись, лес перестал казаться таинственным и вновь сделался вполне обыкновенным, безо всяких косматых теней.

Однако господин Грюнсамлехт всё не унимался, отталкивал от себя заботливую жену, заламывал руки, пучил глаза, сипло повторял, как много в этом прогнившем мире у него врагов.

Тут бы Альме проявить участие, присоединиться к испуганной госпоже Грюнсамлехт в попытках успокоить господина Грюнсамлехта, предложить лавандовую воду, сочувственно осведомиться, какие же бессердечные люди способны желать зла столь достойному человеку. Но то, что происходило внутри дилижанса, волновало её гораздо меньше, чем то, что происходило снаружи.

Впрочем, помилуйте, происходило ли? Не грезила ли она наяву, утомлённая несмолкающим господином Грюнсамлехтом и готовая искать спасения от него где угодно — пусть даже в чём-то устрашающем? Не от жары ли будто слегка двоилось в глазах и колкая боль впивалась в виски? Если бы Альма только могла спокойно всмотреться, вслушаться в душу леса...

— Надо сообщить кондуктору! — взвизгнула госпожа Грюнсамлехт.

— Да будет вам, вовсе это ни к чему, — проворчал господин Грюнсамлехт, взяв-таки себя руки. — Госпожа Эшлинг не говорила ни о каких разбойниках. Что вы там увидели? — вопрос адресовался уже Альме.

— Мне показалось, что на нас движется гигантский лось, — ответила она, опустив глаза.

— Ха! Лось! — господин Грюнсамлехт, окончательно переставший обмирать от страха, презрительно фыркнул. — В этих-то чахлых лесочках! Вот на севере — ещё может быть...

— Дорогой, не желаете ли взять мой платок? — раболепно засуетилась его супруга.

Господин Грюнсамлехт лишь презрительно отмахнулся от неё и сменил тему, вернувшись обратно и во времени, и в пространстве — опять к «Тёмным Тисам» и их благосостоянию.

Альма отвечала ему рассеянно и не поднимая глаз.