Аллилуйя

Глава 1

It goes like this, the fourth, the fifth

The minor fall, the major lift

The baffled king composing «Hallelujah»…

Leonard Cohen

Hallelujah

Три.

Три этажа вниз на старом лифте, который нужно открывать вручную. Решетка страшная, темная. Кабинка на двоих, да и то, если на дворе лето. Сейчас зима и кабинка становится одноместной.

Три двери: фойе, внутренний дворик, улица.

Три ступеньки до тротуара.

Три минуты вниз по улице. По самой узкой, короткой, бесконечной, проклятой улице в сердце Праги. Три минуты — и вот, Вацлавак. Встретимся у коня. Со стороны морды.

Над всем возносится Национальный Музей. Вацлав смотрит вдаль. Где-то здесь сгорел Палах.

Из толпы смотрит он.

Раз, два, три — большими шагами, почти бегом, в восторге к нему на шею!

Ни слова не вспомнить. Декабрь оказался таким коротким тогда. И подходило Рождество.

Если идти вниз по Вацлаваку, будет ярмарка. Фонари уже зажигаются, за оградкой фыркают ослик и пара козлят с матушкой: их привезли сюда, чтобы напомнить, где родился Иисус. Дальше — коридорчик из ларёчков. Глинтвейн, ушанки и печёные каштаны. Они берут по трделнику. Он смеется и объясняет, что «trdlo» — это попросту болтун, бестолочь, дурачок. Он взял себе с шоколадом, она — с мороженым. Потом они всё-таки будут пить глинтвейн. Снега в этом году не случится. Только дождь, дождь и туман.

Вниз, вниз на Староместкую площадь. Весь вечер впереди, вся жизнь. Скоро будут бить часы на башне. Через неделю он подарит ей здесь томик стихов Коэна, подписав строчкой из переделанной на их язык песни. Сейчас еще рано для подарков. Сейчас к рукам липнут сахар и корица, на черном пальто остаются крошки и все пронзительно хорошо. Всё, кроме того, что скребется за ребрами, ближе к позвоночнику. Напиши, как доедешь до дома. Он обязательно пишет. А если вдруг забывает, то извиняется утром.

Однажды в городе случится мороз. Будет минус два. Трамвайные рельсы обмерзнут, Прага встанет. Она будет спешить пешком, быстрее, быстрее в сторону И. П. Павлова, мимо магазинчика со смешной вывеской с завитушками, где мучительно милым, наивным почерком будет выведено «У ангела». Там продаются какие-то чашечки и салфетки, а напротив тепло горят лампочки в кафе. Он застрянет по пути на работу, сходя с ума от того, что не успевает вовремя. Потом она поймет, что это их общее проклятие: потребность в контроле и нетерпимость к своим ошибкам. Их обоих это изводило, убивало изнутри. Тем более, когда они находились рядом. Вдвоем не было настоящего покоя. Нет. Был покой предсказуемого истязания, который закончился распадом для каждого из них.

Но пока все хорошо. Они гуляют по Вышеграду. Он читает лекцию о Трех Королях. Он страшный любитель лекций и исторических экскурсов. Они гуляют по ледяным катакомбам и зачем-то идут в открытое бомбоубежище. Там все сохранено так, как было десятилетия назад. Заходит спор о назначении какого-то огромного станка. Он, конечно, побеждает: во-первых, он инженер, во-вторых, он знает тайные слова для побед в спорах с ней. Маленькие радости любовей.

У него дома лежат стопки нот и покрытая пылью гитара. Почему-то он давно на ней не играет, уверяя, что это всё было глупостью. Из его окон виден сад. Там стоит кованая беседка. Теперь и она затянута туманом. Она смотрит на эту беседку, пока он поправляет узлы веревок на её руках. Потом мир потихоньку гаснет. Всякий язык теряет смысл. Остается только голос и что-то похожее на всепоглощающее тепло. А после нужно ехать домой. Она никогда не остается ночевать в чужом доме.

В Технической библиотеке будет шумно. Повсюду студенты. Он уже не студент, но часто берет здесь книги. Она потом тоже станет ходить сюда. Не ради книг, просто здесь удобно сидеть и учиться. А тогда они просто пришли вернуть то, что он брал почитать. На работе сложный проект. Что-то связанное с необходимостью увеличить мощность машины, не увеличивая объемов мотора. А может, вовсе и не мотора. Что бы она понимала в этих вопросах, тем более, на чужом языке. Взяв кофе, они бродят по парку, обсуждая музыку. Впервые узнают, что оба любят Коэна. Вечера становятся все короче, хотя — зима. Когда нужно её переспорить, он просто переходит на немецкий и спор утихает. При людях они смеются и целуются. Вдвоем — все остальное. В его квартире огромная кухня. Они варят там после прогулок суп.

Все прояснится в феврале. Проблемы с проектом, сложные переговоры, бесконечные проблемы с бумагами, тяжелые экзамены впереди. У каждого свой багаж. Тишина в телефоне. Никаких встреч. Даже попрощаться не получилось. Просто однажды вечером он сказал больше не приходить.

Снега той зимой не было. Да и зимы почти что не было. А книгу она сохранила. И ту башню, у которой они целовались, когда он ее дарил. И ту улицу. И ту беседку. И запах корицы, свежего теста и дождя. Удивительно, как много можно сохранить в душе, даже и не зная о том.

Что сохранил он? Может быть, досаду и усталость. Может быть, недовольство собой. А может, легкую грусть и какие-нибудь совершенно бессмысленные вещи, почему-то ставшие дорогими. Кто знает. С памятью никогда не угадать.

There’s a blaze of light in every word

It doesn’t matter which you heard

The holy or the broken Hallelujah

Leonard Cohen

Hallelujah