Алиса в Пряничном Домике

Глава 1

Утро начиналось всегда одинаково: сосед сверху просыпался от звонка будильника, выставленного на половину седьмого. Телефон пиликал пошлую мелодию, сосед невнятно ругался, ворочался в скрипучей постели. Алиса зажмуривалась, делала вид, что не слышит, но было поздно: сон уже не возвращался. Самой ей нужно было вставать на полчаса позже. Проклятый сосед! Вообще-то он был милейшим человеком: всегда здоровался и придерживал тяжёлую подъездную дверь, галантно пропуская Алису вперёд. Но как же она ненавидела его по утрам! Алиса вздыхала, накрывала голову подушкой и натягивала сверху толстое ватное одеяло.

Соседские пятки гулко ударялись о паркет. Тяжёлой лягушачьей походкой сосед шлёпал в ванную. Гудел кран, шумела вода. За окном тарахтел мотор: кто-то прогревал машину и закуривал дешёвую, невыносимо вонючую сигарету. Дым просачивался сквозь старый пластиковый стеклопакет, неприятно щекотал ноздри.

В съёмной квартире, куда они с Кириллом переехали всего полгода назад, всё было тонко и непрочно. Чужая жизнь настырно проникала сквозь всевозможные щели и стены. Но Алиса привыкла. Почти. Она утешала себя: это всё временно. «Мы работаем над этим, — думала она. — Нужно лишь немного потерпеть, потом всё устроится».

Когда становилось совсем невмоготу, она открывала банковское приложение и любовалась на сумму, медленно, но неуклонно растущую каждый месяц. Деньги копились на светлое будущее. В том будущем они с Кириллом уже были официальной семьёй. Алиса непременно возьмёт его фамилию. Пусть обычай был и архаичный, не в ногу с современной феминистической повесткой, зато приятно щекотал воображение. К тому же банальная «Разуваева» никуда не годится. Вертинская же звучало аристократично, поэтично.

Так Алиса настраивала себя на позитивный лад. Она довольно щурилась, выбиралась из тёплой постели, стараясь не разбудить самого Вертинского, мирно сопевшего рядом. Она всегда вставала первой: шла на кухню, на скорую руку готовила завтрак. Кирилл любил понежиться в постели, и Алиса никогда не мешала. Жалко было будить: во сне мужчина был похож на большого ребёнка. Он подтыкал кулачок под щёку, капризно выпячивал нижнюю губу, причмокивал и хмурил густые чёрные брови, будто ему неизменно снилось что-то гадкое или скучное. Алисино сердце переполнялось тихой нежностью. Она аккуратно укрывала одеялом босую ногу будущего мужа, выпроставшуюся наружу. Он шевелил пальцами и недовольно мычал во сне.

Сунув ноги в розовые тапочки и закутавшись в пушистый халат — батареи едва грели, а октябрьские петербургские утра были уже по-зимнему промозглыми и неуютными, — Алиса замешивала тесто на блинчики и продолжала мечтать. Мечты её были простыми и привычными, будто любимая, но слегка заезженная пластинка.

Они поженятся. Свадьба будет скромная — может, даже без белого платья и фаты. К чему эта мишура? Купят машину — непременно семейный внедорожник, чтобы возить детей в школу и на кружки, а заодно затариваться в супермаркетах на неделю вперёд. Почему на неделю? Потому что жить они будут в собственном доме, где-нибудь в Ленинградской области. Рядом будет сосновый бор — и никаких больше чёртовых соседей над головой. Дети будут играть в саду. И ещё нужно завести собаку. И кошку. Две кошки!

«Приглашу маму в гости, — думала Алиса. — Природа здесь мрачная. Ей непременно понравится».

Стопку свежепожаренных блинчиков она накрывала салфеткой, чтобы не заветрились, и ставила в центр стола. Кирилл всё-таки был мужчиной: многие вещи он не мог найти, даже если они лежали прямо у него под носом. Алиса гордилась тем, что её парень в некотором роде был классическим пещерным человеком, как во всех тех забавных видео, что девушки постили в соцсетях. Мужики там не могли найти кетчуп в холодильнике или собственные трусы, которые мистическим образом исчезали в шкафу после стирки и сушки.

— Это неандертальские гены, — смеялась Алиса. — Был бы в холодильнике саблезубый тигр, ты бы его непременно заметил!

— Вечно ты кладёшь вещи не на свои места, — обижался Кирилл. — Если бы не ты, я бы ничего не терял.

— Тогда следующая стирка на тебе, — дулась она в ответ.

Кирилл мрачно сопел, что-то бубнил про женскую дерзость, отчего Алиса обижалась ещё сильнее. Увидев её расстроенное лицо, Кирилл, наконец, менял гнев на милость, обнимал, шептал на ушко что-то неразборчиво-примирительное. Алиса забывала обо всём в его надёжных, сильных руках. В конце концов, что значили какие-то носки и кетчупы, когда они были вместе — вдвоём против всего мира, против шумных соседей, против промозглой питерской осени?

В восемь она уже была на улице, торопясь к метро. Пока семейный паркетник ещё не был куплен, приходилось пользоваться общественным транспортом. Впрочем, Алиса не унывала: маленькие радости поджидали везде — даже в вагоне метро, переполненном унылыми, озабоченными людьми. Она надевала наушники, включала музыку и разглядывала лица попутчиков, гадая, куда они направляются.

Вот этот насупленный мужик с квадратной, выпяченной челюстью — наверное, прораб. Едет на стройку, чтобы разнести своих рабочих в пух и прах. Эта женщина с кислой миной, должно быть, бухгалтер: морщинка на лбу у неё оттого, что дебет с кредитом упрямо не сходятся. Юноша с мечтательным выражением на бледном, прыщавом лице — наверняка студент филфака. Сегодня он пишет эссе о вечной любви Петрарки, а завтра роняет слёзы на свой диплом: «Куда же пойти работать?»

Алиса чувствовала щемящую, пронзительную жалость ко всем этим людям — и к себе тоже. Почему они должны набиваться, как сардины в банку, в душный вагон и ехать навстречу проблемам, которые в сущности никак не связаны с настоящей жизнью — где-нибудь в домике с детишками, большой собакой и двумя кошками, рядом с сосновым бором? Жалко! Как много времени уходит впустую.

В офисе её ждала привычная суета: письма, звонки, коллеги с дурацкими вопросами, обед с Полиной и Олей, двумя главными сплетницами отдела дизайна. Алиса работала в крупной фирме, занимавшейся рекламой. Её должность не была ни действительно престижной, ни совсем скучной: наружный дизайн, полиграфия, иногда контент для сайта и рекламные баннеры для интернет-кампаний. Она относилась к делу добросовестно, хотя иногда мечтала о большем — хотелось стать начальницей всего отдела.

Ей бывало стыдно за эти мысли, будто она выскочка, считающая себя лучше других. Но шесть лет стажа давали ей право на маленькие амбиции: сразу после университета Алиса устроилась сюда, и до сих пор сидела за тем же столом, выполняя почти те же задачи, что и в первый день. С тех пор коллектив обновился почти полностью, только Павел, старший дизайнер, оставался неизменным. Вот его должность Алиса и хотела занять: все тонкости она давно уже изучила. Повышение приблизило бы мечту к реальности: можно было бы откладывать больше.

День прошёл в работе — огромная растяжка для фирмы ландшафтного дизайна и десяток баннеров для соцсетей. Ближе к вечеру у Алисы зарябило в глазах от всех оттенков зелёного. В висках заломило. Она расправила плечи, потянулась. «Не пойти ли сегодня в спортзал? — подумала Алиса. — А после можно побаловать себя молочным коктейлем в кофейне напротив. Моим любимым, ванильным, с крошками печенья. Только самую маленькую порцию».

Алиса считала своим долгом держать себя в форме: её парень был не каким-нибудь домашним увальнем с намечавшимся животиком, а спортивным, подтянутым красавчиком. Он-то никогда не пропускал спортзал. Пусть хоть апокалипсис случится — а трижды в неделю надо тягать железо. Широкие плечи, бицепсы, трицепсы, квадрицепсы, кубики на прессе — всё было на месте, хоть обычно и спрятанное под деловым костюмом. Алисе не хотелось, чтобы люди смотрели на Кирилла с жалостью: мол, такой мужчина и рядом — пухлая матрёшка. Все свои едва намечавшиеся бока она усердно сгоняла прыжками и приседаниями, а иногда диетами, пробуя то одну, то другую: кето, лепестковую, интервальную.

Диеты диетами, но тренировка в зале ещё и помогала перезагрузиться. Делать упражнения было нелегко: поднимать гири, толкать рукоятки тренажёров, бежать по дорожке, истекая потом и считая минуты до конца программы. Но после этого Алиса чувствовала прилив бодрости, словно её, как разряженный гаджет, воткнули в розетку, и она зарядилась питательным электричеством и теперь готова была горы свернуть.

Сегодня же усталость была другой — вязкой и густой, как несвежий кисель. Сил на спортзал совсем не осталось. Алиса закрыла ноутбук, сунула его в сумку — может, удастся немного поработать дома, после ужина. Хотела попрощаться с коллегами, но офис оказался пуст: она и не заметила, что припозднилась, и все давно разошлись.

За большим окном уже стемнело, горели редкие тусклые фонари. Холодно мерцал неон вывески напротив: «Уют. Домашнее кафе». Алиса невольно хмыкнула, как и всякий раз, когда натыкалась взглядом на эти буквы: кто додумался использовать такие цвета для «уютной» атмосферы? Выглядело скорее как вход в больничный корпус. Владельцы могли бы обратиться в их компанию — Алиса бы сделала лучше.

Накинув куртку и обмотав шею толстым шарфом, она взяла сумку и побрела к лифту. В метро её слегка укачало: гадание по лицам попутчиков наскучило, и Алиса тупо пялилась себе под ноги, считая остановки.

Квартира встретила её пустотой. Кирилл ещё не пришёл — он всегда возвращался позже и к тому же регулярно задерживался на час-другой. Его должность была ответственной: несколько раз в неделю его приглашали на совещания, и никто не знал, когда они закончатся.

Алиса толком не понимала, чем занимается жених в своей строительной компании. Он был ведущим инженером и всегда говорил о работе так, будто вместе с коллегами вершил судьбы человечества, впрочем, не вдаваясь в детали. «Ты всё равно не поймёшь», — небрежно бросал он. Алиса и не пыталась. Где она — простой дизайнер, а где он — инженер, окончивший лучший вуз страны, работающий на своей интеллектуальной работе, не покладая рук и мозгов.

Единственное, что смущало её, — зарплата Кирилла казалась как будто бы слишком скромной для такой ответственной позиции. Но Алиса решила не задавать лишних вопросов, чтобы не подрывать доверие между ними. Какие же отношения без доверия? Если мужчина говорит, что делает всё возможное для их будущего, значит, так оно и есть.

Она переоделась в домашнее, умылась, взглянула в зеркало. Лицо было непривычно бледным, даже какого-то синюшного оттенка. Под глазами залегли тёмные круги. «На панду похожа. Неудивительно, — с досадой подумала Алиса. — Даже по выходным выспаться не удаётся».

На кухне она взялась за готовку: нарезала овощи, поставила мясо тушиться. Привычные действия успокаивали. Она старалась не обращать внимания на потяжелевшие руки и ноги, ставшие будто бы ватными и неловкими. Что-то неприятно покалывало и ворочалось в животе — наверное, скоро месячные. «Девочка моя, тебе уже почти тридцать. Молодость позади», — привычная ирония на этот раз прозвучала неожиданно серьёзно и грустно. Алиса потрясла головой, отбрасывая неприятные мысли. В глазах поплыли радужные пятна, будто бензиновая плёнка в луже.

Она глубоко вдохнула: раз, два, три. Стало чуть легче. «Куплю беруши — тогда в субботу точно высплюсь», — пообещала себе Алиса.

Кирилл вернулся в девятом часу. Зазвенели ключи, хлопнула дверь, что-то упало на пол. Улыбаясь, Алиса вышла в коридор.

— Привет. Как прошёл день? — спросила она, заглядывая любимому в лицо снизу вверх.

— Как всегда. Устал как собака, — Кирилл прошлёпал на кухню, нацедил из фильтра воды и одним глотком выпил. — У тебя ужин готов?

— Почти. Ещё пару минут.

Достав с полки свои любимые тарелки с красным ободком, Алиса положила ему большую порцию дымящегося ароматного рагу, себе в два раза меньше — девочки ведь должны есть как птички. Кирилл набросился на еду так, словно целый день не брал в рот ни крошки. Подперев подбородок кулаком, Алиса с умилением смотрела на него.

— Что-то ты не очень выглядишь сегодня, — Кирилл наконец обратил на неё внимание. — Опять плохо спала? Знаешь, я думал… Может, нам стоит присмотреть другую квартиру? Эта слишком шумная.

— Но мы только недавно сюда переехали, — удивилась Алиса. — И платить больше мы не сможем. Точнее, в теории смогли бы. Но мы же откладываем…

— Ну, если я получу повышение, будет проще.

— Может, и у меня что-то получится с повышением, — пытаясь скрыть неожиданную досаду, сказала Алиса. — Сегодня Полина сказала мне по секрету, что Пашка…

— Что за Пашка? — нахмурился Кирилл.

— Мой начальник. Я же тебе рассказывала, и не раз. Так вот, он упомянул, что…

— Алиса, солнышко, — проникновенно перебил он. — Я, конечно, рад, что ты работаешь, но в нашей семье карьеру делаю я. Тебе всё равно в декрет уходить. Ты же не хочешь, чтобы наших детей воспитывала няня?

— Нет, конечно, — ответила Алиса, польщённая, как всегда, когда он упоминал их общее будущее, говорил «семья», «наши дети». — Но всё же было бы неплохо, если…

— Не заморачивайся, — Кирилл вытер лоснящиеся губы салфеткой. — Я всё улажу. Не хочу я больше жить в этой убогой хрущёвке. Ради этого, что ли, я упахиваюсь в офисе? Сегодня Вовка предложил подбросить меня до дома, а я отказался — стыдно даже адрес сказать. Паршивый район! Надо что-то менять. Но ты не забивай голову зря. Сделай лучше чаю, котик.

Алиса с готовностью подскочила с табуретки, и у неё вдруг закружилась голова — так сильно, что пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть.

— Что с тобой? — встревожился Кирилл.

Он подхватил девушку, сжал запястье, считая пульс.

— Я… Я не знаю. Мне нехорошо. Голова кружится. И слабость…

— Пойдём, приляжем, — Кирилл осторожно довёл её до постели, поддерживая под локоть. — Вот так. Лучше?

— Я не знаю… Да, немного… — пробормотала Алиса.

Испуганное Кириллово лицо поплыло перед глазами, смешно растягиваясь, будто в кривом зеркале. Разноцветные огни замелькали, то вспыхивая, то едва мерцая. В ушах заухало, загудело, тоненько запищало. Мир медленно, торжественно погас.

Глава 2

Алису разбудил запах — резкий, с примесью йода, хлорки и чего-то металлического. Она с трудом пошевелила рукой: из вены торчала игла, к капельнице тянулась прозрачная трубка. Какой-то прибор едва слышно попискивал в изголовье.

Во рту было сухо, будто в пустыне Сахара. Почему-то в памяти всплыли картинки из старых журналов «Вокруг света», которые Алисина бабушка хранила на дачном чердаке: жёлтые волны дюн, яркое солнце над горизонтом, вереница верблюдов, бредущая по песку. Алиса попыталась вдохнуть глубже — и тут же поморщилась: резкая боль пронзила низ живота.

Вошла медсестра — крепкая женщина в синем халате, с усталым лицом. Она проверила капельницу, поправила простыню.

— Проснулись? Хорошо. Всё позади, операция прошла успешно. Не волнуйтесь, отдыхайте. Скоро вас переведут в общую палату.

— Какая… Операция? — хриплым шёпотом спросила Алиса. — Что… Где?..

— У вас случился разрыв кисты яичника, — сказала медсестра равнодушно. — Внутреннее кровотечение, состояние было опасное. Вас привезли без сознания, сразу на стол отправили.

Слова не сразу дошли до сознания, словно речь шла о чём-то, что не имело к Алисе ни малейшего отношения. Алиса с усилием повернула голову, словно надеясь увидеть ту самую несчастную пациентку, с которой всё это произошло на самом деле. Но соседние койки были пусты.

— Я… Я не понимаю, — просипела Алиса, но медсестра уже исчезла за приоткрытой дверью.

Алиса осталась одна в полутёмной палате. «Разрыв… Кровотечение… Операция». Она изо всех сил зажмурилась — и перед глазами вспыхнула чёткая, будто кинематографическая картинка: она лежит, беззащитная и жалкая, на холодном столе под ослепительным светом операционных ламп. Врачи в зелёных халатах склонились над её телом, в котором что-то предательски сломалось, повредилось, отказало. Подвело хозяйку. Они орудовали непонятными блестящими инструментами, старались починить её, будто она была неисправным автомобилем, который покашлял мотором, почихал и, наконец, наотрез отказался ехать.

По вискам покатились тяжёлые, холодные слёзы обиды и отчаяния. Быстро утомившись плакать, Алиса уснула.

Ей приснился странный, но умиротворяющий сон. Она шла по знакомой тропинке к их старому дачному домику. Вместо промозглого питерского октября во сне царило яркое, сочное лето. Траву никто не скосил, и она была Алисе по колено. На одной из травинок сидел огромный, мультяшный кузнечик и косился на неё фасетчатым глазом. Когда Алиса подошла ближе, насекомое одним длинным прыжком исчезло в зарослях.

Она шагала и шагала, а тропинка всё никак не кончалась. Знакомый домик впереди манил обещанием давно забытого, но сейчас такого знакомого уюта. «Как я могла забыть всё это?!» — разозлилась на себя Алиса. Сейчас она откроет калитку, обойдёт груду дров под навесом, минует свои старые верёвочные качели и войдёт в дом.

Дома ждёт её бабуля. Чай уже заварен и разлит по кружкам. Алисина — со сколом на позолоченном ободке и причудливо изогнутой ручкой. Бабуля улыбнётся и придвинет ближе блюдечко с вишнёвым вареньем. Алиса сядет на скрипучий деревянный стул с расшатанной спинкой, улыбнётся в ответ — и всё будет так хорошо, как бывает только в детстве, в середине жаркого, безоблачного лета.

Она прибавила шагу. Домик как будто стал ближе. В траве стрекотал хор насекомых, всё громче и громче, заглушая все лишние мысли. Дверь приоткрылась, и на крыльце показалась невысокая старушка, не по погоде укутанная в серую вязаную шаль с кисточками на концах. Но это была не бабуля. Незнакомая женщина приветливо махнула рукой, приглашая Алису войти. Солнце било прямо в глаза, и Алиса никак не могла разглядеть её лица.

Кузнечики надсадно стрекотали, звук в ушах нарастал, пока не превратился в невыносимый звон. Не в силах больше терпеть назойливый шум, Алиса снова проснулась.

Теперь она была уже в другой палате, на постели у самого окна. За стеклом натужно урчал наружный блок кондиционера. «Вот и мои кузнечики», — вяло подумала Алиса, не совсем понимая, что имеет в виду.

Две другие кровати в палате были заняты: совсем молоденькая девушка, не отрываясь, скроллила ленту в телефоне; пожилая женщина дремала, тихонько посапывая. Ещё одна койка пустовала. Не зная, чем себя занять, Алиса уставилась в пожелтевший потолок.

Через бесконечно долгое время в палату вошёл врач — невысокий пожилой мужчина в голубой медицинской маске. За ним тянулась целая свита студентов, строчащих что-то в блокнотах. Алиса тщетно пыталась разглядеть выражение его лица: над маской виднелись только кустистые седые брови и серые глаза, обрамлённые сеточкой морщин. Улыбается он или хмурится, понять было невозможно.

Доктор бегло осмотрел двух других пациенток, довольно покивал. Студенты за его спиной оживлённо перешёптывались, продолжая писать. Они подошли к Алисе. Ей и самой хотелось узнать, на что похоже её тело после операции. Но она чувствовала такую огромную усталость, что не хотела лишний раз шевелиться.

Врач откинул простыню, и она осторожно покосилась вниз: из марлевой повязки на животе торчала пластиковая трубка, по которой неспешно струилась жидкость бурого цвета. Содрогнувшись, Алиса отвела глаза.

— Здесь болит? — доктор осторожно надавил рядом с повязкой.

— Немного… Скажите, что со мной случилось?

Доктор принялся объяснять про кисту, внутреннее кровоизлияние, потерю крови: счёт шёл на минуты, нам пришлось удалить — и так далее, и тому подобное. Алиса слушала, теряя терпение, потом задала самый важный вопрос:

— Я смогу иметь детей? Или я теперь… Неполноценная?

— Ох, неполноценная… — доктор пожал плечами. — Не употребляйте таких слов. Второй яичник у вас остался, хотя и с ним есть некоторые проблемы. Эндометриоз, кисты, вероятно, плохая наследственность… Уже видны изменения. Вам нужно будет проконсультироваться с вашим лечащим врачом, обсудить дальнейшие действия.

— Спасибо, — потерянно пролепетала Алиса.

— Главное, что вы остались живы, — доктор нахмурился, и его брови съехались в одну сплошную мохнатую гусеницу. — Всё могло закончиться куда хуже.

Врач со свитой удалился. Окончательно проснувшиеся соседки по палате принялись что-то обсуждать, негромко перешёптываясь и хихикая. Алиса отвернулась к окну, чтобы скрыть подступившие слёзы.

В её мечтах образовалось чёрное пятно, будто прожжённая сигаретой дыра в центре белоснежной скатерти. Там, где раньше была картинка со смеющимися детскими мордашками, теперь проявились страшные смутные образы: бесконечная вереница гинекологических кабинетов, операционных, смотровых; блистеры таблеток, резиновые перчатки и сверкающие жала шприцов. Болезнь! Уродство! Неполноценность! Разве могла она представить, что жизнь так покарает её — без вины виноватую? Что плохого она сделала? За что? Почему так?!

Картинка простой, счастливой жизни рушилась, рассыпалась в прах.

В следующие часы Алиса лежала неподвижно, глядя то в потолок, то в окно, где покачивались голые, блестящие от дождя ветви деревьев. В животе то тянуло, то кололо, но боль была не страшной. Хуже было ощущение пустоты, какой-то отупелой безнадёжности внутри.

Медсестра заглянула снова, принесла Алисин телефон, проверила давление, спросила о самочувствии. Алиса ответила, что всё хорошо. Телефон она сунула под подушку, даже не проверяя сообщения: ей не хотелось ни с кем разговаривать.

К вечеру, когда часы посещений уже заканчивались, в палату вошёл Кирилл. Он выглядел устало и как-то неопрятно: глаза красные, рубашка помята, галстук сбит набок. Кирилл подошёл к Алисиной кровати, присел на стул рядом. Соседки тактично отвернулись.

— Ты как? — с преувеличенной заботой спросил он. — Нужно что-нибудь? Сок, апельсины? Может быть, тебе из дома что-то принести? Вот твоя зарядка для телефона. Тут есть розетка? — он отвернулся, будто найти розетку было важнее всего на свете.

— У меня всё хорошо, — вымученно улыбнулась Алиса. — А ты как? Выглядишь, будто всю ночь не спал.

— Я и не спал. За тебя переживал, — Кирилл провёл рукой по взъерошенным волосам, как делал всегда, когда нервничал.

Жест этот был таким родным, таким милым, что сердце Алисы воспряло: возможно, всё не так уж и плохо. Она поправится, выйдет из больницы, вернётся домой, и они заживут, как прежде. Может, даже лучше.

— Я завтра спрошу у доктора, когда меня выпишут.

— Я завтра сам спрошу, — пообещал Кирилл.

Они замолчали. В неловкой тишине Кирилл смотрел на Алису как в первый раз, словно на незнакомку. Он медленно оглядел её с ног до головы, и Алиса невольно подтянула застиранную больничную простыню до самой шеи, пытаясь укрыться от этого чужого, испытующего взгляда.

— Я завтра приду снова и поговорю с доктором, — повторил он.

В среду он пришёл снова, принёс и сок, и апельсины, и поговорил с доктором, как и обещал. В четверг у Кирилла была назначена очень важная планёрка, потому посещение пришлось отложить, за что он очень сильно извинялся. В пятницу нагрянул из Москвы его отец, и прийти не получилось опять. В субботу отцу потребовалось куда-то съездить, и Кирилл, как примерный сын, вызвался его сопровождать.

В воскресенье Алиса уже не ждала его. Ей всё стало понятно без слов: никогда она не была настолько уж дурой.

Глава 3

Алису выписали на день раньше, чем она ожидала. Врач сказал, что держать её больше смысла нет: швы затягивались, анализы были хорошими. Алиса и сама чувствовала себя неплохо — физически. А вот образовавшуюся внутри чёрную дыру, в которую, словно в трубу пылесоса, всасывались все чувства и эмоции, она старалась не замечать вовсе.

«Берегите себя, никаких нагрузок, обязательно запишитесь к специалисту на осмотр. И постарайтесь не нервничать», — доктор, шевеля бровями-гусеницами, улыбнулся Алисе на выписке. Она кивнула в ответ, стараясь не засмеяться и не заплакать одновременно: не нервничать? Слова доктора были как подорожник, прилепленный к зияющей кровоточащей ране.

Собирая вещи, она ощущала себя чужой в собственном теле. С удивлением Алиса смотрела на свои руки с облупившимся за время в больнице маникюром. Они двигались будто сами собой, без её участия, аккуратно складывая одежду в спортивную сумку, с которой Алиса обычно ходила в спортзал. В ближайшее время тренировки ей не грозили: врач сказал, что полное заживление займёт не меньше пары месяцев. Алису это совершенно не заботило.

Из больничной тумбочки она переложила в боковой карман сумки ключ. На связке болтался потёртый пластмассовый пикачу, когда-то ярко-жёлтый, а теперь напоминавший цветом содержимое детского подгузника. Это был ключ от новой квартиры. Ключ в новую жизнь — совсем не похожую на вчерашние мечты.

В интернете Алиса нашла совсем невзрачную, но недорогую однушку — гораздо ближе к офису, чем прежнее жильё. Теперь не нужно было учитывать интересы Кирилла, который работал на другом конце города. Алиса упросила Полину посмотреть квартиру, пообщаться с риелтором, и та охотно согласилась: любопытство и желание помочь коллеге смешались в ней в идеальной пропорции. Когда Полина принесла ключ, Алиса собрала все остатки душевных сил, чтобы не выдать подробностей, которые подруга выпытывала с профессионализмом закалённого инквизитора.

— Всё хорошо, — сказала Алиса. — Просто хочу тратить меньше времени на дорогу. После операции это важно. Совсем не хочется трястись в метро лишние два часа каждый день.

— А как же твой будущий муж? — Полина наморщила нос, словно гончая, напавшая на свежий след. — Как вы поместитесь в однушке?

— По работе уезжает куда-то на Урал.

— Надолго?

— Минимум на полгода, — отчаянно врала Алиса. — Как вернётся, тогда уж и решим, как дальше быть.

— Понимаю. Тогда да, в этом есть резон, — Полина, конечно, не поверила, но отстала.

Старая квартира встретила её привычными запахами — сырости, старых обоев и восточных благовоний, которые Алиса иногда поджигала, чтобы перебить вонь жареной рыбы или чеснока, просачивавшуюся от соседей. К этому букету примешивался затхлый сигаретный дым: Кирилл, воспользовавшись её отсутствием, снова начал курить дома.

На вешалке болталось его нелюбимое, клетчатое пальто. Кроссовки и ботинки грудой валялись у обувной полки. В кухонной раковине высилась пизанская башня немытой посуды, опасно накренившаяся вбок.

Алиса вздохнула, переступила через обувную кучу, не разуваясь прошла в спальню. Открыв шкаф, достала с нижней полки чемодан: весёленький, глянцево-розовый, купленный когда-то специально для поездки в Турцию. Поездки так и не случилось — всё откладывали.

Алиса стала бросать вещи в чемодан. Платья, джинсы, футболки. Косметичку, набитую дешёвой ерундой, купленной по скидкам — на такие излишества ей всегда было жалко денег. Любимую пижамку с единорогами, скачущими по радуге. Всё, что составляло её маленькую жизнь.

Внутри было пусто. Чёрная дыра внутри работала безотказно: она пожирала не только мечты и надежды, но и любые эмоции. Она сжирала вообще всё: не осталось ни сожалений, ни сомнений, ни печали. Только ровное, тяжёлое чувство: так надо. Алиса повторяла про себя уродливую мантру: «Я сломалась. Я бракованная. Никому не нужна. Не хочу мешать. Не стану мешать. Я уйду. Просто уйду».

Звякнул ключ в замке. Алиса вздрогнула и быстро глянула на настенные часы: половина четвёртого. Кирилл не должен был вернуться так рано, в середине рабочего дня.

— Да, пап, я дома, — раздался его голос из прихожей. — Нет, только завтра должны выписать. Ну и что?! Не могу я туда каждый день ходить. Что мне там делать? Она лежит, молчит, в окно смотрит… Пап, я что, грёбаный психиатр? Нет, я так тоже не могу!

Алиса застыла, не в силах пошевелиться. Платье, которое она держала в руках, соскользнуло на пол и упало к её ногам пёстрой тряпкой с цветочным узором. Её единственное приличное платье — для редких походов в ресторан.

Они с Кириллом выбирались туда, если ему перепадали бонусы или премия. Алиса никогда не любила эти походы: ненавидела ждать заказ сорок минут и с трепетом коситься на цены в меню. За одну баранью вырезку, которую Кирилл так обожал, она могла бы купить продуктов в ближайшем супермаркете на неделю, а то и больше!

Но больше всего Алиса ненавидела официозную, леденящую кровь атмосферу мест «для приличных людей». Мрамор, хрусталь, зеркала. Разряженные в пух и прах официанты. Огромные уборные, больше её несчастной съёмной квартиры. Ах, определённо она была лишней на этом празднике жизни! Алиса ощущала себя настоящей дурнушкой, золушкой среди женщин в платьях от кутюр и мужчин в галстуках стоимостью в целую её зарплату.

Однако Кирилл любил, как он выражался, «выйти в люди, показать себя», и Алиса послушно изображала радость и счастье, нервно одёргивая подол своего скромного платьица из «Зары», стараясь не перепутать десертную вилку с вилкой для рыбы. Что ж, ничего этого больше не будет! Алиса мрачно улыбнулась.

— Понимаешь, пап, я слишком молод, чтобы связывать жизнь с девушкой, у которой такие проблемы… Ей ведь всего двадцать восемь! Или двадцать девять?.. Да, я понимаю, звучит цинично, но в чём разница между циником и реалистом?

Кирилл замолчал, прислушиваясь к отцовским аргументам. Алиса встречала будущего свёкра всего пару раз — он жил в Москве, да и был вечно чем-то занят. Но он показался ей не сухарём, а человеком неплохим, даже приятным. Видимо, и сейчас он пытался встать на её сторону.

— Ну да, пап, согласен… Нельзя вот так сразу… Да, конечно. Нет, я не совсем сволочь. Да, я всё понимаю — женские гормоны, нервы, истерики… Но и ты пойми — надо будет как-то решать…

Слова падали, как камни, и били Алису прямо в грудь. В горле поднимался тошнотворный ком — обида и недоумение вперемешку. Как он смеет говорить такое за её спиной?! За все эти годы она не закатила Кириллу ни одной истерики и даже втайне гордилась тем, что вовсе не такая, как другие: умела решать проблемы спокойными разговорами, а не криками и слезами.

Правда, эти самые проблемы улаживались в основном так: Кирилл толком не слушал и только молча кивал, будто китайский болванчик, на все Алисины жалобы. А потом, дав ей выговориться, соглашался со всем подряд. Да, дорогая, я буду уделять тебе больше времени. Конечно, котик, мы больше не пойдём к Сафоновым. Обещаю, что брошу курить.

И, само собой, он продолжал пропадать на работе дотемна. Они всё равно ходили к противным Сафоновым, которым не нравилась Алиса, а они — ей. Курить Кирилл вроде бросил, но оказалось, что ненадолго.

— Возьму завтра выходной за свой счёт, — продолжал Кирилл. — Придётся ехать в больницу. Неприятно, конечно: завтра Сергей Александрович огласит итоговый отчёт, и там будет моё имя. В самом начале, разумеется. Я подготовил речь, а теперь…

Алиса пнула платье под кровать, шагнула в коридор. Кирилл стоял к ней спиной, одной рукой придерживая телефон у уха, а другой пытаясь расстегнуть последнюю пуговицу на пальто. Увидев её отражение в зеркале, он резко обернулся и густо покраснел.

Это было даже смешно: его лицо за секунду стало похоже на перезревший помидор, готовый вот-вот лопнуть и забрызгать обои соком. Алиса прикусила губу, чтобы не ухмыльнуться.

— Алиса… — он поспешно сбросил звонок. — Ты… Ты уже дома? Я думал…

Она молча смотрела на него. Кирилл захлопал губами, нервно дёрнул плечом.

— Послушай, — начал он, делая шаг к ней. — Ты всё неправильно поняла. Это… Это просто разговор с отцом. Он всегда всё драматизирует, ты же знаешь. Я устал, я не то имел в виду… Я просто…

— Ты «просто» что? — вежливо спросила Алиса. — Просто говорил о ком-то другом? Просто не помнишь, сколько мне лет? Когда мой день рождения, Кирилл?

— Алиса, — он подошёл ближе, попробовал взять её за руку.

Она выдернула ладонь.

— Так ты «просто» что? — терпеливо повторила она. — Просто я помешала тебе выступить на очередном совещании? Или, может быть, ты просто… — её голос сорвался. — Просто не хочешь связывать свою драгоценную жизнь с… Инвалидкой?! Больной, бракованной бабой?!

— Алиса… Я не…

— Просто заткнись, Вертинский. Для тебя ведь всё просто. Я не хочу ничего слышать.

— Хорошо, — неожиданно легко сдался он.

Кирилл стоял на месте и молча смотрел, как она, волоча за собой набитый розовый чемоданчик, обошла его, стараясь не задеть даже краем одежды, и вышла, мягко прикрыв за собой дверь.

«Ключи! Я не оставила ему ключи.» Можно было бросить связку в почтовый ящик на первом этаже, но Алиса, брезгливо поморщившись, разжала кулак. Ключи с глухим звоном упали на грязный придверный коврик.

Такси привезло её в новый дом — типичную панельную пятиэтажку. На первом этаже был продуктовый магазин, в доме напротив — пивнушка, возле которой уже кучковались местные выпивохи. Подъезд пах кошачьей мочой. На втором этаже за дверью раздавались душераздирающие детские вопли, перебиваемые раздражёнными женскими криками.

С трудом сдерживая слёзы, Алиса медленно переставляла увесистый чемодан с одной ступеньки на другую. Швы на животе заныли ещё на первом пролёте, но она приказала себе забыть о боли. Добравшись до третьего этажа, нащупала в кармашке побитого жизнью пикачу и открыла дерматиновую дверь.

Квартира оказалась крошечной: комната с побелёнными стенами могла похвастаться лишь старым монументальным шкафом с перекошенными дверцами да узкой кроватью без белья, зато с парой пожелтевших подушек в изголовье. На стене висел неуместно весёленький рекламный постер какой-то газировки, исчезнувшей из магазинов лет десять назад.

Алиса подкатила чемодан к шкафу, подошла к окну, провела пальцем по облупившемуся подоконнику. За окном открывался вид на тот самый дворик с разливайкой и алкашами. Помедлив, Алиса стянула куртку и уселась на незастеленную кровать.

Ребёнок снизу наконец перестал надсадно орать, и теперь через хлипкие перекрытия стал слышен мужской басовитый бубнёж. Потом включился телевизор: показывали боевик, слышались автоматные очереди и взрывы. Алиса только подивилась: в квартирке, слишком маленькой для одного-единственного жильца, как-то уместилась целая семья с ребёнком.

Слёзы хлынули внезапно, словно в голове лопнула старая проржавевшая труба, и влага нашла выход через Алисины глаза. Алиса схватила чужую, пахнущую средством для стирки подушку, уткнулась в неё лицом и дала себе волю. Она всхлипывала, подвывала, поскуливала, как бездомная собака, стараясь, однако, слишком не шуметь — стыда не оберёшься, если соседи услышат.

Она плакала не о прошлом, а о несбывшемся будущем. Не было обидно потерять Вертинского — как ни крути, он оказался обычным подонком. Не было жалко и трёх лет, потраченных на него: всё-таки Алиса была с ним счастлива, особенно поначалу, пока не выветрился романтический флёр первых свиданий. Но мучительно больно было понимать, что не будет домика в лесу, который Алиса уже нарисовала в воображении до последней мелочи — до цвета кухонных штор, до полочки в ванной. Ещё больнее было думать о своём изрезанном, искалеченном теле, непригодном для материнства, о том, что никто и никогда больше не взглянет на неё как на настоящую женщину, мать будущих детей.

Где-то на краю сознания Алиса понимала, что не всё ещё потеряно, что глупо убиваться и рыдать до окончательного вердикта врачей. Но Кирилл, нисколько не колеблясь, уже смахнул её в мусор, как отработанный материал. На что надеяться? Другие поступят так же. Алиса была так истощена, что у неё не осталось сил даже на кроху оптимизма.

Слёзы текли долго, пока совсем не иссякли. Плакать стало нечем и незачем. Алиса вытерла ладонью мокрое лицо, отложила подушку в сторону и растянулась на жёсткой кровати. «Нужно снять свитер, жарко…» — мелькнула последняя мысль.

Сон пришёл и обнял её мягкими, утешающими лапками.

Глава 4

Сон был всё тот же — во сне Алиса вспоминала, что оказывалась здесь почти каждую больничную ночь. Но стоило ей проснуться, и сновидение испарялось без следа, оставляя лишь смутное ощущение чего-то трогательного, давно утраченного, но всё ещё милого сердцу.

Впереди маячил дачный домик: выгоревшие на солнце доски, узкое крыльцо, выкрашенное в жёлтый и зелёный, кружевная занавеска в крошечном окошке. Снова Алиса пошла по бесконечной тропинке вперёд. Трава нежно щекотала колени. Насекомые скрипели и трещали во все лады, словно слетевший с катушек оркестр. В носу першило от запаха сухой глины. Когда распределяли земельные участки, дедуля не подсуетился вовремя и получил один из худших: угловой, со скудной, неплодородной почвой, на которой упрямо отказывались цвести и плодоносить капризные яблони-шафраны.

На крыльце сидела старушка в серой шали с кисточками. На ступеньке ниже развалился дымчатый кот с пушистым, будто беличьим, хвостом. Старушка погладила кота и помахала Алисе. Та сощурилась, вглядываясь против солнца, но так и не смогла разглядеть её лица.

— Лиска! — крикнула старушка. — Скорее! Заждалась я уже!

Алиса вздрогнула, споткнулась о вывороченный из тропинки ком земли. Лиской её звали только дома — мама да бабушка, пока та была жива.

Бабушка умерла, когда Алиса уехала в Петербург, в самый разгар вступительных экзаменов. Алиса собиралась бросить всё и поехать в родной город, на похороны, но мама отговорила: справится и без неё, экзамены важнее. Бабушка и сама бы не хотела, чтобы внучка из-за неё упустила университет, о котором та мечтала с девятого класса. С тех пор чувство вины корявой шипастой веткой застряло в совести; она старалась эту ветку не раскачивать и бабушку не вспоминать.

Было это нелегко. Из всех близких только бабушка действительно заботилась об Алисе и переживала за неё. Дедуля пропадал в шахматном клубе, ездил со старыми друзьями то на рыбалку, то по грибы. Мама рисовала и горевала. Потому со всеми своими бедами Алиса бежала именно к бабушке: первая школьная любовь (Саша Анурин с первой парты), первая двойка (по физкультуре), первое предательство (лучшая подруга не пришла на день рождения — пошла гулять с тем самым Сашей).

Бабушка всегда выслушивала Алису. Советов не давала, но обещала: всё пройдёт. И всё действительно проходило. Прошла и печаль, и тоска по бабуле. Алиса даже перестала плакать навзрыд, когда смотрела трогательные семейные комедии, где герои находили утешение в объятиях всепрощающей и понимающей матери — на месте матери она неизменно представляла бабушку.

Только чувство вины никуда не исчезало. Алиса отчаянно ненавидела себя за то, что ба была с ней во все самые тяжёлые моменты, а сама она оказалась так далеко в последние дни её жизни. Если бы только можно было повернуть время вспять!

Тропинка неожиданно кончилась. Алиса толкнула ладонями шершавую перекладину скрипучей калитки. Обошла груду дров под навесом, мельком взглянула на верёвочные качели у компостной кучи. Сколько лет прошло с тех пор, как она беззаботно распевала песенки из «Трёх мушкетёров», взлетая над ароматными прелыми листьями, разлетавшимися во все стороны, когда она отталкивалась ногами от земли.

Старушка похлопала по ступеньке, и Алиса осторожно присела рядом. Не заживший ещё шов на животе прострелило болью. Кот поднял умную, усатую голову и посмотрел на неё так, словно знал про Алису всё, и ей нечем было его удивить. Она робко улыбнулась коту и украдкой скосила глаза на старушку.

Лицо её было незнакомо Алисе; это было лицо женщины, прожившей долгую, интересную жизнь и теперь, как и её кот, знавшей о людях всё, что только можно узнать. Делиться этим знанием старушка, впрочем, не спешила, и оттого на лице её застыла хитроватая гримаска человека, который хранит очень интересный секрет.

Старушка улыбнулась Алисе:

— Ну что, Лиска? Позабыла дорогу домой?

— Мне нельзя сюда, — ответила она почему-то шёпотом.

— Отчего же? — старушка полюбовалась на свой аккуратный маникюр цвета свежей тыквы, и Алиса устыдилась собственных ногтей, обгрызенных в больнице до мяса.

— Я уже взрослая… У меня должен быть свой дом. Я…

— Хорошо, что взрослая, — невежливо перебила её старушка. — Взрослая, а такая глупая!

— Почему это? — обиделась Алиса.

— Была бы умная, сразу дорогу вспомнила. А ты сколько по тропинке шла? Эх, Лиска! — ласково сказала женщина.

Внутри Алисы словно лопнул шарик с тёплой водой: её окатило нежностью от этого «Лиска». Так называла её мама, в те редкие моменты, когда дочери перепадало немного внимания. Когда мама распутывала колтуны в девчачьих волосах, когда стирала слёзы с Алисиного лица уголком запачканного краской халата. Когда отвлекалась от холста и, подслеповато щурясь, просила дочь не шуметь — ещё пять минут, потом всё, обещаю. Конечно же, никакого потом не наступало — но Алиса не обижалась. Она хранила эти воспоминания в шкатулочке памяти, будто редкие сокровища. И вот незнакомая женщина будто открыла пыльную шкатулку и извлекла драгоценности на свет.

— Вот, — старушка кивнула, будто самая важная часть задачи была решена. — Не такая уж ты и дурочка. Только гордости в тебе много. Да ещё и тогда, когда не к месту.

— А когда к месту? — не поняла Алиса.

— Когда себя отдаёшь, а в ответ ничего не получаешь. Когда на тебя смотрят, а саму тебя не видят. А ты про гордость вспомнила, только когда поздно уже было, — сказала старушка и добавила уже совсем по-бабьи, озабоченно: — Пора домой, завтракать. Ты посмотри, какая бледная. Ох, беда-беда!

Алиса невольно улыбнулась: так смешно и неожиданно это прозвучало. Она хотела спросить, кто эта женщина, как её зовут, что она делает в её сне, на старой даче. Пока Алиса соображала, как половчее задать вопрос и не обидеть старушку, та неожиданно легко поднялась, поправила на плечах вязаную шаль и вошла в дом. Доска под её ногой жалобно хрустнула — и в тот же миг цветное стекло закрутилось в калейдоскопе, и сон рассыпался в мелкие осколки.

Алиса проснулась от тупой боли в животе. Кажется, ей снился сон — но хоть убей, не могла вспомнить ни единой детали. Жёлтый фонарный свет обрисовывал на стене угол шкафа: тень почему-то напоминала профиль с древнеегипетского рельефа. За окном кто-то замысловато выругался, хлопнула дверца машины. Алиса несколько минут лежала без движения, слушая, как в груди вместо отупелой пустоты шевелится и слабо попискивает что-то крохотное, нежное, как едва выклюнувшийся из скорлупы цыплёнок. «Хочу домой», — неожиданно решила она.

Дом. Не Петербург — красивый, но такой чужой, такой холодный. Дом — где мамина мастерская пахнет масляными красками и скипидаром; где в чулане прячутся старые санки, банки солёных огурцов и коробка детских книг с картинками; где соседка Людмила Петровна здоровается три раза в день и при каждом удобном случае заходит на чай.

Алиса опустила взгляд на телефон. Непрочитанных сообщений не было — Кирилл молчал. И это молчание оказалось убедительнее любых слов.

Алиса, по-старчески крякнув, медленно села, приложила ладонь к животу и мягко надавила, как делал доктор. Было неприятно, но терпимо. «Не сахарная, не растаю», — решила она. Нужно было распланировать завтрашний день.

Пойти в офис и написать заявление. Павел, конечно, будет недоволен — после больничного и сразу в отпуск. Но ни хвостов, ни срочных задач на Алисе не висело, и вряд ли кто-то ещё из коллег собирался отдыхать в октябре. Отдать Полине ключи от новой, оплаченной на три месяца вперёд квартиры — на всякий случай, если прорвёт трубу, случится пожар или, например, конец света. Купить билет на поезд. Не автобус — конечно, автобус гораздо дешевле, но тряску её шов вряд ли стерпит. Собрать сумку: документы, лекарства, одежда… Впрочем, хватит и розового чемоданчика: хорошо, что она так и не успела разобрать вещи.

Алиса открыла сайт РЖД, выбрала вечерний поезд. Верхняя полка или нижняя? Конечно, верхняя. Можно не разговаривать с попутчиками, сразу забраться наверх, завернуться в тонкое одеяло, будто в кокон, и бездумно глазеть в окно. «Спасибо за покупку», — сказал сайт, и на почту немедленно упал электронный билет. Алиса облегчённо выдохнула: теперь отступать было некуда.

Оставалось позвонить маме. И вот тут Алиса, уверенная уже во всех остальных пунктах списка, споткнулась. Мама спросит, что случилось, почему не позвонила раньше, не попросила о помощи. А Алиса привыкла не тревожить, не нагружать маму. Та столько лет жила своими переживаниями: всегда у мольберта, с кистью и палитрой в руках, с вечно отложенными «на потом» разговорами.

Так повелось с тех пор, как ушёл отец. Алисе было пять, когда мама сгрузила все заботы о ней на бабушкины плечи. Она научилась тихо расти рядом, не мешая, — самостоятельной и лёгкой в обиходе, будто какой-нибудь кухонный комбайн или миксер. Когда он нужен — его достают из недр шкафа, смахивают пыль, включают в розетку. Блюдо готово — и миксер возвращается обратно, в темноту и тишину. Так и маме Алиса была нужна лишь время от времени: то пойти вместе на открытие маминой выставки, то встретить гостей, то выслушать собственные мамины жалобы.

Иногда Алисе казалось, что она маме вовсе не дочь, а подруга — и даже не самая любимая. Она привыкла обожать маму издалека: такую умную, талантливую и бесконечно печальную, будто Царевна-Несмеяна, заточённая в сказочной башне.

И вот теперь надо было позвонить, потревожить. Признаться, что ей плохо и страшно.

Алиса решила, что это можно и отложить. «Скажу уже в дороге», — подумала она, по-детски радуясь отсрочке.

Глава 5

Вечерний зал ожидания оказался неожиданно уютным и тёплым. Народу было немного. Двое пожилых мужчин на весь зал спорили о футболе. У окошка кофейни стояла девушка в яркой шапке с ушками и читала что-то в телефоне; её ребёнок в коляске жевал баранку и, не мигая, таращился на электронное табло круглыми тёмными глазами, будто понимал, что там написано. «Какой хорошенький малыш, — подумала Алиса. — Неужели я теперь всегда буду завидовать, глядя на детей?»

В поезд она поднялась медленно, осторожно — двигаться приходилось так, чтобы не напрягать живот. Можно было попросить попутчиков о помощи, но Алиса решила не беспокоить чужих людей: в конце концов, никто ей ничем не обязан. Проводница всё же помогла пристроить чемодан в багажный отсек. В вагоне было жарко и душно; окна запотели тонкой дымкой, и пейзаж за стеклом превратился в дымчатую акварель.

Поезд тронулся, и с первым лёгким рывком в Алисе что-то будто сломалось и рассыпалось в прах — не больно, даже приятно, словно она сняла с плеча тяжёлую, давно натёршую лямку рюкзака. Петербург поплыл назад: тёмные громады привокзальных зданий, силуэты домов, огни шоссе. Начались садовые товарищества — голые деревья, скособоченные домики, скелеты парников на пустых участках.

За садовыми домиками заполосил лес — влажный, мрачный, будто из старой страшной сказки. Будто назло зловещему пейзажу в памяти Алисы мыльными пузырями всплыли самые тёплые, счастливые детские воспоминания: летние каникулы на даче у бабушки и дедушки. Дед не мог сидеть сложа руки и вечно чинил то крышу, то калитку. Бабушка резала пахучий укропный салат, собирала крыжовник для варенья, поливала грядки. Иногда приезжала мама: ставила на стол баночку с водой, коробку красок, доставала куцые беличьи кисточки, прикалывала листы бумаги прямо к столешнице. Алиса, привычно устроившись на ступеньке, зачарованно смотрела, как под кистью рождаются тени — и из теней, будто по волшебству, проступает свет.

Она вспомнила, как записалась в художественный кружок и спустя неделю принесла домой корявый натюрморт, которым страшно гордилась — яблоко и кувшин. Мама покрутила рисунок в руках, рассеянно улыбнулась: «Тень у кувшина не там — видишь? Но ты молодец, что не побоялась серого. Обычно дети в твоём возрасте любят яркие, открытые цвета». Мама пустилась в пространные объяснения о смешении оттенков, но Алиса уже не слушала — совершенно счастливая, оглушённая похвалой. Это «не побоялась серого» стало для неё дороже, чем сотня добрых слов от учителя в художке.

Вспомнился и отец — смутно, будто через закопчённое стекло. Кажется, он любил Алису: возвращаясь с работы, непременно приносил ей в кармане подтаявший кокосовый батончик. Мама обожала отца, была без ума от него: высокий, красивый, весельчак, душа компании — не мужчина, а мечта. Отец ушёл к маминой лучшей подруге, которая часто бывала у них в гостях и громче всех смеялась над папиными шутками. С тех пор мама уже никогда не была по-настоящему счастливой.

За окном одна станция сменяла другую. По платформам к поезду спешили люди: кто налегке, кто с тяжёлыми сумками, кое-кто — даже с котом в переноске. Кот будто бы напомнил Алисе о чём-то важном, но она так и не смогла сообразить, о чём именно. Она достала телефон, нашла контакт «Мама». Набрала — и тут же сбросила. «Как глупо! Алиса, не будь трусихой». Набрала снова.

— Лиска? — голос мамы был радостным и удивлённым. — Это ты? Давно тебя не слышно! Почему не звонишь?

— Я еду, — сказала Алиса. — Домой. Буду утром.

— Наконец-то, — беззаботно ответила мама. — Жаль, что ты не приехала сегодня. У меня лазанья особенно удалась. Где тебя встретить?

— Не надо, я сама. Я позвоню с вокзала, когда сяду в такси.

— Ты как, Лис? Нормально? Живая? — вдруг встрепенулась мама. — Что-то случилось?

— Живая, — сказала Алиса, криво улыбнувшись. — Расскажу потом.

Вагон мягко покачивало, как детскую колыбель. Под перестук колёс Алиса задремала — и ей ничего не приснилось.

Глава 6

Утро в родном городе пахло иначе, чем в Петербурге. Совсем недалеко от вокзала был ликёро-водочный завод — причудливое здание из красного кирпича, построенное ещё при царе. Поэтому и запах был особенный: будто кто-то нарезал торт со сладкими коньячными коржами. По платформе бродили хмурые сонные таксисты. На ларьке с газетами висело объявление о продаже домашней коптильни.

Такси довезло Алису до знакомого поворота — дальше проехать было нельзя. Алиса потащила за собой чемодан, весело подпрыгивавший на каждой кочке. Улочка вела вниз, к реке. За прошедшие годы здесь будто ничего не изменилось: та же церквушка из белого камня, отчаянно нуждавшаяся в реставрации; те же мусорные баки, возле которых сидела, кажется, всё та же самая чёрная лохматая псина, которая жила здесь десяток лет тому назад. Собака проводила Алису испытующим взглядом, но не тронулась с места.

Мамин дом тоже выглядел по-старому: выкрашенный в грязно-красный, с кованым заборчиком, ржавым почтовым ящиком у крыльца и лысыми кустами шиповника, расползшимися во все стороны. На подоконнике мастерской — привычный натюрморт: банки с кистями, пузатые бутылки и склянки, какие-то недолепленные скульптурки, которые мама начинала и почти никогда не доводила до конца. В окне шевельнулась занавеска. Алиса ощутила одновременно тоску и облегчение. Тоску — потому что возвращение означало поражение, признание проигрыша; и облегчение — потому что можно будет наконец поставить треклятый чемодан в угол, лечь, уткнуться лицом в мамины подушки и не думать больше ни о чём.

Она поднялась на крыльцо и робко постучала.

Мама открыла дверь, вытирая руки о старое полотенце. На кончике её носа красовалось зелёное пятно, на щеке — ярко-розовое. Она уронила полотенце и обняла дочь.

— Лиска, — сказала мама куда-то в Алисину шею.

Потом отстранилась и испытующе оглядела Алису с ног до головы, словно проверяя рисунок на ошибку.

— Исхудала совсем, красавица моя! Голодная?

— Очень, — ответила Алиса, несмело улыбаясь. — Мам, а моя комната свободна?

— Конечно, — мама махнула рукой. — Я там ничего и не трогала. Проходи скорее, не стой на пороге!

Алиса сняла куртку, поставила ботинки у двери и пошла вслед за мамой на кухню. Оттуда пахло чем-то жареным, соблазнительно вкусным — блинчиками или, может быть, даже пирожками.

Мама хлопотала на кухне, словно Алиса никуда вовсе и не уезжала, а просто вернулась с прогулки, промочив ноги. На столе уже стоял заварочный чайник, вазочка с малиновым вареньем, блюдо с тонкой стопкой румяных блинчиков.

— Ешь, дорогая.

Она послушно села, намазала блины вареньем. Мама устроилась напротив, придвинула к себе тарелку, свернула блин рулетиком.

— А неплохо у меня варенье вышло, а? — пробормотала она с набитым ртом.

Алиса вопросительно вскинула бровь: мама всегда была максимально далека от домашних хлопот. Закрутками и компотами, да и вообще всей готовкой, занималась бабушка. Когда её не стало, мама, вечно занятая в своей мастерской, перешла на пельмени и другую заморозку. Во время редких созвонов она порой жаловалась, что в магазине не найти такого варенья, как делала бабуля, — из свежайших ягод, со смородиновыми листьями и каким-то ещё секретным ингредиентом. Мамино варенье? Это было что-то новенькое. Но Алиса не стала задавать вопросов.

Вообще-то она ждала, когда вопросы станет задавать мать. Но их не было. Мама лишь спросила:

— Тебе удобно будет в своей комнате? Как ты позвонила, я там пыль протёрла да кровать застелила. Всё остальное оставила как было.

— Удобно, мам. Спасибо.

— Вот и славненько, — удовлетворённо кивнула мама и, улыбнувшись, добавила: — Честно сказать, я подумывала переехать в твою спальню — вид из окна гораздо лучше, чем в моей. Прямо на реку. Какая красота, когда лёд идёт! Но что-то руки не дошли, да и в своей привычнее…

В матери будто поселилась какая-то новая, незнакомая Алисе отстранённая лёгкость. Она даже говорила иначе, чем раньше, — исчезла её обычная суетливая поспешность; слова больше не наскакивали одно на другое, будто язык не поспевал за умом. Мягкая улыбка то и дело скользила по маминым губам, с самого утра уже аккуратно накрашенным мягкой матовой помадой. Мама не выглядела ни грустной, ни задумчивой — разгладилась даже вечная морщинка на лбу.

— Ты хорошо выглядишь, — осторожно сказала Алиса. — Очень хорошо.

— Спасибо, солнышко, — мама засияла пуще прежнего. — С чего бы мне выглядеть плохо? Зачем? Такой женщине, как я, это не к лицу. Слежу за собой, да и вообще… Я вот… — она запнулась, и в глазах на секунду вспыхнула искорка растерянности, тут же погасла. — Эх, Марфуша, нам ли быть в печали!

Поневоле Алиса рассмеялась.

— Мам, ты что, с кем-то познакомилась?

Мама густо покраснела и опустила глаза в стол.

— Ого, ма-а-ам! Кто он, этот счастливчик? — Алиса потянулась через стол и сжала мамину ладонь.

— Ты не будешь смеяться? — наивно, по-девчоночьи стесняясь, спросила мама.

— Клянусь! Честное пионерское! — Алиса неуклюже отсалютовала.

— Пётр Иванович его зовут… Петя. Мы в кафе познакомились… Он уговорил меня записаться в литературный клуб. Он и сам писатель. Целых две книги издал!

— И о чём же он пишет, мам? — спросила Алиса, улыбаясь.

— Психология успеха или что-то в этом духе. Коучинг. «Как стать счастливым за сто дней». А вторая… Ох, забыла, — мама хлопнула себя ладонью по лбу. — За два года две книги! Подумать только. Я-то думала, на одну книгу годы уходят…

— Выходит, ты прочитала и стала счастливой?

— Нет, — смутилась мама. — У меня не было времени читать. Работа не ждёт! Как обустроишься — заходи ко мне, посмотри. Тебе понравится.

Она поставила пустую тарелку в раковину и, озорно пританцовывая и напевая под нос, вышла с кухни.

После завтрака Алиса отправилась в свою комнату. Всё действительно было как прежде. На полке — книжки: Три мушкетёра, Виннету, Граф Монте-Кристо. На стене — аккуратно вырезанные из журналов картинки пейзажей со всего света: подростком Алиса мечтала о кругосветных путешествиях. На стуле у письменного стола, как и раньше, лежала синяя потёртая подушечка с золотистой бахромой.

Алиса закатила чемодан в угол и присела на стул с синей подушкой. Вид из окна и впрямь был бы чудесным, если бы не октябрь, окрасивший всё в коричнево-землистые тона.

— Я в магазин, Лиска, — крикнула мама из мастерской. — Тебе что-нибудь взять?

— Спасибо, мам, — откликнулась она. — Я потом сама схожу.

Когда за мамой захлопнулась дверь, Алиса несмело вошла в мастерскую. Даже в мамино отсутствие ей было здесь неловко: будто она совала нос в чужую жизнь, которую не знала и до конца не понимала.

Мастерская встретила с детства знакомым запахом масляных красок, от которого у Алисы всегда текли слюнки и хотелось съесть праздничный бутерброд с красной икрой. Но всё остальное выглядело как-то неправильно, не так, как должно было быть.

Она подошла к мольберту и застыла, не веря собственным глазам. На недописанном холсте сиял радостный пейзаж: яркое голубое небо с пухлыми облаками, зелёный луг с коровками, речка с рябью солнечных бликов. Картина совершенно точно принадлежала маминой руке — уверенные широкие мазки, любовно выписанные детали, искусный свет.

Алиса огляделась. Повсюду — такие же. Полянки с ромашками, мостики через ручьи, закаты и рассветы, освещающие виды, будто срисованные с банальнейших открыток. Техника безупречная, но сюжеты словно принадлежали легкомысленной девочке-подростку, только начинавшей работать с кистью. Мастерская напоминала сувенирную лавку при каком-нибудь затрапезном кавказском санатории.

Ощущая шероховатость застывшей краски, Алиса провела пальцем по одному из холстов — по жёлтой дорожке, ведущей к игрушечным зелёным домикам.

Прежние мамины работы не имели ничего общего с тем, что видела перед собой Алиса. Да, они тоже были пейзажами — на этом сходство и заканчивалось. Мамины картины всегда были полны загадки, таинственной дымки, мистического флёра. Лесные деревья сплетались кронами в паутину, одновременно манящую и отталкивающую. Между тёмных стволов ползли молочные щупальца тумана. Ночное озеро отражало золото звёзд и серебро одинокой луны.

Странные персонажи — лешие и водяные, духи и маленькие демоны, фавны и оборотни — таились в зарослях, жили в ветвях, дрейфовали в мутной болотной воде. Русалки украшали косы мертвенно-бледными лилиями; женщины оборачивались птицами, птицы — козерогами и тельцами. Глубокими тёмными глазами все они смотрели на зрителя с полотен так, будто спрашивали: уверен ли, что это ты реален? Что твой мир настоящий? Он же такой простой, такой скучный. В нём нет места чуду. Всё предопределено. Всё подчиняется законам физики. Счастливец, у тебя есть всё, о чём ты мечтал: учёба, дом, работа. Такой жизни ты хотел для себя, дорогой наблюдатель?

Раньше мамины работы были пронзительно грустными. В них таилась глубинная, но нескрываемая печаль, одиночество и неприкаянность — и всё же они пользовались огромным успехом. В картинах было что-то такое, что задевало самые тонкие, самые чувствительные струны души. Алиса любила мамино искусство и немного боялась того впечатления, которое оно производило на неё. Словно оно заставляло заглянуть в себя и признать: я куда проще, черствее и приземлённее, чем мама, витающая где-то в сказочных облаках, страшно далёкая от всего бытового, скучного, сиюминутного. От всего того, в чём сама Алиса давно погрязла по уши: стряпня и уборка, стирка и глажка, офисы и дизайн-проекты.

В прихожей зашуршали пакеты, что-то стеклянно брякнуло. Мама показалась в дверях и выжидательно замерла, скрестив руки на груди.

— Мам… — тихо сказала Алиса. — А где твои старые картины?

— Старые? Ах, да. Я отнесла их на чердак. Они такие мрачные! Совсем не подходят под настроение.

— Но мама…

— У меня новая жизнь. Новые краски. Лиска, ты только не придирайся, пожалуйста, — умоляюще сказала мать. — Неужели они тебе больше нравились?

— Но они же были… — Алиса запнулась. — Такими особенными… Такими настоящими! — наконец удалось подобрать верное слово. — У тебя ведь было столько выставок…

— Эти тоже настоящие, — отмахнулась мама. — Людям хочется простого счастья. Вот я и пишу простое счастье. Ты разве против? А что до выставок — новая откроется в декабре в Доме художника. Договор уже подписан. Не волнуйся, без куска хлеба не останусь!

Алиса ничего не ответила. Только внутри у неё похолодело, и по коже пробежал целый табун мурашек.

День они провели вместе: снова сходили в магазин, накупили для Алисы необходимых мелочей, приготовили ужин. Даже посмотрели старый фильм, поджарив две огромные миски попкорна в старенькой микроволновке. Мама была весела и беззаботна, рассказывала свежие сплетни про соседей, делилась планами о выставке. Её лёгкость раздражала и пугала Алису.

— Мам, — осторожно сказала она вечером. — Ты себя нормально чувствуешь? Не бывает такого, что идёшь куда-то и вдруг забываешь, зачем?

— Что за ерунда! У меня всё отлично. Я ещё слишком молода, чтобы сходить с ума. А почему ты спрашиваешь? — удивилась та.

— Ну… Ты как будто изменилась, — Алиса сглотнула. — Ты раньше такой не была.

Мама озорно захихикала и погладила дочь по голове:

— Лиска, не выдумывай. Знаешь, есть вещи, которые меняют людей. Вот и всё.

— Это что за вещи, мам? Ты что, влюбилась?

Мама выразительно покраснела и мечтательным взглядом уставилась в потолок.

— Ты уверена, что он хороший человек, мамочка? Ты же всегда говорила…

— Что я говорила? — с искренним недоумением переспросила мать.

Мама всегда повторяла: «Каждый мужчина — предатель, просто он ещё сам не знает, когда предаст. Лучше быть одной, чем ждать ножа в спину». Алиса никогда не относилась к этому серьёзно — думала, мама просто однажды сделала неудачный выбор. «Уж я-то так не вляпаюсь», — успокаивала себя Алиса. Кто бы мог подумать, что мать была права…

— После той истории с отцом… После того, как он… — попыталась Алиса снова.

— А что он такого сделал? — мама закинула в рот горсть попкорна и громко захрустела.

— Ничего. Ничего, мам, — тихо ответила Алиса.

Она замолчала и уставилась на экран телевизора. Посидела ещё немного, потом поднялась с дивана и пошла в спальню. Забралась под одеяло. Шов чуть тянул — не сильно, но неприятно. Баюкая и поглаживая свой бедный живот, Алиса быстро уснула.

Ей снова приснилась старушка. Та сидела на крыльце и гладила серого кота с пушистым хвостом. Кот дерзко, вызывающе громко мурчал.

— Ну что, Лиска? — сказала старушка. — Хорошо дома?

— Чего же хорошего? — возмутилась Алиса. — Моя мама… Что с ней? Она теперь совсем другая. Даже не спросила, почему я вернулась! Её ничего не беспокоит! А её картины — они пустые, мёртвые, пошлые!

— Зато весёлые, — старушка хитро прищурилась. — И мама счастлива. Во всём надо видеть светлую сторону. Что за пессимизм, милочка? Разве счастье — не то, к чему стремится каждый?

— Но это же ненормально! Она будто потеряла себя!

— А может, нашла? — усмехнулась старуха.

Алиса хотела запротестовать, возразить, задать вопросы, но всё уже исчезло. Под ногами у Алисы весело зарябила дорожка из ярко-жёлтого кирпича, и она зашагала по ней в следующее сновидение.

Глава 7

Первые дни в родной провинции Алиса отдыхала. Казалось, что здесь даже часы тикали медленнее: время никуда не спешило.

Она вставала поздно, завтракала с матерью, болтала о том да о сём. Время от времени пыталась подловить мать на каверзных вопросах — всё ещё надеялась вычислить признаки надвигающейся деменции. Но мама не подавала и виду, что замечает Алисину настороженность: всё отшучивалась или отмалчивалась.

Однако Алиса заметила, что некоторых тем мать избегает. Стоило завести разговор об отце или о бабуле с дедулей, как мама тут же направляла разговор в другое русло:

— Помнишь соседскую девочку Катю? Вы целыми днями пропадали у реки. А помнишь, как ты принесла домой ведёрко с живыми головастиками?

Что тревожило Алису больше всего — это тень растерянности, тенью омрачавшая мамино сияющее лицо при каждом «неудобном» вопросе. О деменции Алиса знала наверняка лишь одно: человек легко забывает то, что делал вчера, но прекрасно помнит, что случилось десятки лет тому назад. У мамы же было всё не так. Значит, дело в чём-то другом. Может быть, этот её новый Пётр… Как его там… Иванович? Заморочил голову своим коучингом успешного успеха? Алиса не знала, но собиралась разобраться. Нужно будет повидать маминого ухажёра, взглянуть на него лично.

Но это потом. Пока же Алиса ходила гулять к реке. Спускалась по виляющей тропке, пролезала между гнутыми металлическими прутьями ржавого забора, поставленного посреди дороги невесть кем — должно быть, исключительно ради того, чтобы досадить прохожим. Алиса бродила по каменистому берегу и смотрела на лёд, едва припорошённый снегом. Вот бы увидеть не бездвижный лёд, а живой поток! Когда-то они с Катей бегали сюда с горбушкой чёрного в кармане, крошили хлеб в воду — и мелкие рыбёшки суетились в зеленоватой глубине, бились за каждый кусочек.

По вечерам Алиса читала старые книги. Приключения отважного индейца Виннету уже не увлекали так, как в детстве: персонажи казались примитивными, сюжетные ходы — предсказуемыми. Опасности, от которых раньше стыла кровь в жилах и страшно было перевернуть страницу, теперь стали скучнее новогоднего утренника в школьном актовом зале. Алиса вздыхала и откладывала очередной томик в сторону.

В поисках чего-то поинтереснее она обнаружила в выдвижном ящике стола пачку старых фотографий. На некоторых снимках она с трудом узнавала себя — худенькая девочка с прямыми, как сосульки, косичками. Рядом — бабушка и дед, державший спину по-военному прямо, хотя и никогда не служил в армии. Иногда попадался и отец — дурашливо улыбающийся в объектив. Мамы на снимках не было: чаще всего это именно она держала камеру.

Вот бы вернуться в беззаботное детство! Снова бегать с пластмассовым ведёрком к реке, зажигать вечером лампу, делать уроки — писать сочинение или решать задачки. Как хороша была жизнь, когда самым сложным в ней был икс, никак не желавший равняться игреку!

Алиса как раз рассматривала фотографию со школьной линейки, где едва отыскала себя — крайнюю слева, в среднем ряду, — когда в дверь громко постучали. В прихожей раздался звонкий смех, зацокали каблуки. Пришла Людмила Петровна — соседка, мамина ровесница, женщина шумная и яркая, неизменно на высоченной шпильке в любую погоду. Алиса вышла в коридор.

— Ленка, а вот и я! — Людмила сбросила свои каблучищи и ловко влезла в гостевые тапочки. — Ну что ж ты скрывала от меня такую радость? Дочка вернулась, а я последней узнаю!

— Здравствуйте, Людмила Петровна…

— Алисонька! Какая красавица выросла! — Людмила обняла её так крепко, что у Алисы хрустнули косточки. — Ну, рассказывай, как там в твоём Петербурге? Стоит ещё?

Алиса открыла было рот, чтобы ответить, но Людмила не дала ей вставить ни слова.

— А у нас тут всё тихо-тихо, — трещала она без умолку. — Никаких потрясений. Даже новости скучно читать: то у какого-то раззявы велосипед угнали, то многодетной семье квартиру дали. Тоже мне, событие! Катька моя всё зверей лечит. В другую клинику перешла — график лучше, да и платят побольше. Как таскала котят домой, так и таскает! Не дом, а питомник для обездоленных сирот. Как утром с кровати встану, так сразу в лужу наступлю, — соседка сокрушённо покачала кудрявой головой. — Доброе сердце у моей дочурки, а как пол мыть, так мамка должна!

Она хлопнула Алису по плечу и уволокла мать на кухню. Забулькал чайник, зазвенели кружки.

— Лиска, иди к нам! У нас пряники!

— Иду, мам!

Алиса только присела за стол, как в дверь деликатно поскрёблись.

— Это Катерина, — пояснила Людмила. — С работы переодевалась.

Алиса открыла дверь — и сразу узнала старую подругу. Та почти не изменилась: только детские хвостики сменились на модное косое каре, которое, впрочем, никак не шло Катиному простому, милому, щекастому лицу.

— Привет, Алиса. Можно? — Катя неуверенно переминалась у двери, словно чужая.

— Конечно, заходи, — Алиса отступила в сторону.

Они кое-как расселись на маленькой кухне, слишком тесной для четверых. Поначалу Алисе было не по себе, но говорливая Людмила быстро разрядила обстановку. Соседки расспрашивали про Петербург: про работу, про коллег, про цены и зарплаты, ну и в общем — про атмосферу большого города. Спросили и про личное. Алиса повторила выдумку про жениха, уехавшего в бессрочную командировку. Людмила покосилась понимающе, но допрашивать не стала.

Катя же жадно слушала и больше интересовалась самой городской жизнью: куда ходят развлекаться, какую еду заказывают на дом, какие звёзды приезжают с концертами, легко ли достать билеты. В её глазах горел неподдельный интерес — такой же, с каким Алиса когда-то листала списки питерских вузов.

Алиса старалась отвечать подробно. Она рассказывала о красоте набережных, о музеях и выставках, на которые у неё почти не было времени из-за вечных дедлайнов, о ледяном ветре, продувающем самую тёплую куртку насквозь. О зимнем воздухе, пахнущем не морем, а бензином и слякотью. Она не сказала ни слова об операции, о больнице, о своём разбитом сердце.

— Всё-таки, это же здорово, жить в Петербурге, — вздохнула Катя. — Петроградка, Васильевский остров… Когда-нибудь я наберусь смелости и сбегу из нашей богом забытой деревни. Хоть немного поживу в настоящем мегаполисе. Только страшно. Тут у меня дом, а там — снимать придётся. Да и работу снова искать. А вдруг не получится?

— Знаешь, — медленно сказала Алиса, — жизнь в большом городе не такая, как кажется со стороны. Много суеты, равнодушия, одиночества. Ты всё время как будто бежишь со всех ног, но остаёшься на том же самом месте. И главное — там красиво, но совсем неуютно.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Людмила, дожёвывая последний пряник.

— Жить в Петербурге — это как жить в музее. Всё огромное, красивое, одним словом — историческое. Арки, каналы, мосты, кариатиды и атланты… Они идеально подходят для того, чтобы сделать фотку для соцсетей и получить много лайков. И это ещё если повезло, и удалось зацепиться в центре. А если нет — спальные районы просто ужасны. Сотни одинаковых серых домов, один за одним. Даже из окна выглядывать не хочется.

Катя задумчиво уставилась в окно, где над застывшей рекой сгущались живописные сумерки.

— Может быть… Но всё равно хочется попробовать, — сказала она тихо. Потом оживилась: — Слушай, Алиса! Если ты соскучилась по уютным местам — у нас тут одно такое есть. Тебе понравится!

— Ты про «Пряничный домик»? — смущённо уточнила мама.

— Да, — засмеялась Людмила. — Тот самый, где ты своего Петю сразила красотой наповал. Памятное местечко!

— Мы туда часто ходим, — объяснила Катя. — Когда с Лёшей, когда с мамой, а когда и одна после работы забегу. Атмосфера там особенная, совершенно чудесная! Обожаю это место.

Алиса хотела было отказаться, но неожиданно для самой себя сказала:

— Давай. Почему бы и нет? Отличная идея.

— Сходи, милая, — подбодрила мама. — Развейся. Ты такая грустная приехала… Может, всё-таки случилось что?

— Ничего не случилось, мам, — Алиса уставилась в свою кружку с остывшим чаем.

— Вот и славно. Люда, а ты скажи-ка, где эта парикмахерская, куда вы с Катей ходите? Мне бы тоже стиль освежить…

«Мне и в самом деле нужно отвлечься, — раздражённо подумала Алиса. — А то дома и рехнуться недолго».

Глава 8

На следующий вечер Катя зашла за Алисой, которая уже было понадеялась, что подруга позабыла о походе в кафе.

— Собирайся, — деловито сказала подружка, стаскивая пуховик. — Себя покажешь, на людей посмотришь.

Катя настояла, чтобы они собрались «по-человечески». Алиса повздыхала, но в итоге поддалась: соорудила из своих длинных волос единственную причёску, которая удавалась ей действительно хорошо — скрученную на макушке баранку из кос. Чуть подкрасила глаза, прошлась помадой по губам. Из недр розового чемоданчика было извлечено жемчужно-серое платье, которое Алиса время от времени носила в офис: не слишком нарядное, но и не слишком строгое, приталенное, чуть ниже колен.

Катя, квохча, как курица-наседка, суетилась вокруг Алисы, разглаживала невидимые складки на платье, даже повязала ей шёлковый шарфик, найденный в недрах маминого шкафа.

— Ну вот, другое дело, — удовлетворённо сказала она, оглядев Алису с головы до ног. — Смотри, какая красота!

— Слишком всё это, — пробормотала Алиса. — Мы же не на свидание собираемся.

— Женщина всегда должна быть красивой! — Катя нацелилась в неё указательным пальцем, будто пистолетом. — Авось, жениха тебе подыщем!

— У меня есть жених, — буркнула Алиса. — Он просто…

— Да-да, — отмахнулась подруга. — Муж объелся груш, а жених… Объелся фиг!

— Это даже не в рифму, — прыснула Алиса.

— Так и я не Пушкина, а Сергеева, — Катя развела руками. — Впрочем, надеюсь скоро стать Ивановой!

Алиса криво улыбнулась, вспомнив, как недавно сама то и дело мысленно примеряла Кириллову фамилию. Потом решительно тряхнула головой: ни к чему портить вечер дурацкими воспоминаниями! Однако невольно бросила взгляд на тёмный экран смартфона: конечно же, Кирилл не писал и не звонил. Ну и чёрт с ним!

Они вышли на улицу и бодро зашагали вверх, к заброшенной церкви. Сразу за поворотом была конечная троллейбуса. Проехав пару остановок, девушки вышли в центре.

Алиса глазела по сторонам. Всё вокруг было пронзительно знакомым, но в то же время чужим, почти инопланетным. Улицы детства обрели какой-то кокетливый, глянцевый налёт. Почти совсем исчезла назойливая уличная реклама, зато стало куда больше призывно светящихся неоновых вывесок и стеклянных витрин.

— Помнишь, вон там был книжный? — Катя указала на угловое здание, где разместилась сетевая пиццерия. — Мы туда бегали за «Спайс-Гёрлз» и турецкой жвачкой. К ней ещё шёл значок пластмассовый, с мужиком смешным.

— Ага, точно! «Бумер» называлась. Я ещё хотела стащить одну, а потом вернулась и незаметно положила обратно.

— Могла бы и не возвращаться, — пожала плечами Катя. — Никто бы не узнал. Это всего лишь копеечная жвачка.

— Ну, знаешь ли! Не хотела становиться воровкой — мерзко это!

Разговор зашёл о детстве, о школьных проделках, о том, как зимой катались на санках с горы. Алиса вдруг поймала себя на том, что смеётся. Смех звучал странно и непривычно, будто смеялась совсем другая, незнакомая ей девушка. Но Катя хохотала так легко и заразительно, что вскоре Алиса перестала ощущать неловкость.

«Пряничный домик» оказался спрятан во дворах. Вывеска не светилась: она была деревянной, с причудливыми резными узорами, покрашенными в тёплые коричневые и золотистые тона. Да и само здание выглядело так, словно кто-то взял и переставил в центр современного города избушку из далёкой старины: бревенчатый фасад, настоящее деревенское крылечко и тяжёлая дверь, окованная железом. Разве что курьих ножек не хватало.

Внутри царил полумрак. Мягким светом горели лампы в оранжевых абажурах, украшенных бисером. Вышитые салфетки на столах, полки с книгами, диваны с разноцветными подушками — всё выглядело совершенно сказочно. Расставленные там и сям подсвечники со свечами всех форм и размеров, диковинные статуэтки, живые цветы в горшках и букеты из сухоцветов превращали кафе в хаотичный, но уютный музей случайных вещей — собранных вместе без всякой системы, но с огромной любовью к мелочам. Была там даже антикварная гадательная доска с выжжёнными буквами, на которые должен был указывать вызванный медиумом дух. А запах! Ваниль, корица, кофе и свежее тесто.

Алисин рот моментально наполнился слюной. Ей вспомнилось, как бабуля пекла куличи к Пасхе. В исполинских размеров кастрюле она замешивала тесто с изюмом и непременно давала Алисе попробовать целую столовую ложку сырого теста, нежного и сладкого. Потом грела старую духовку и пекла куличи на всю семью — на мёртвых и на живых, чтобы всем хватило. Живые ели дома, а мёртвых бабушка навещала на кладбище, оставляя на могилках крохотные куличики, из-за белых глазированных шапочек похожие на диковинные грибы.

— Вот, видишь? — Катя гордо улыбнулась, будто сама была владелицей кофейни. — Наше любимое место. Это тебе не какой-нибудь «Старбакс».

— Я буду кекс! — заявила Алиса. — И кофе.

— Я тоже, — согласилась Катя.

Они повесили куртки на рогатую вешалку, выбрали столик в центре — с полукруглым плюшевым диванчиком. Подошла дружелюбная официантка в идеально белом, сияющем фартуке, приняла заказ.

Посетителей было много: целые семьи с детьми, парочки, одинокие мужчины и женщины. Никто не сидел в телефонах — люди болтали друг с другом или читали книги. Девушка в углу что-то рисовала в большом чёрном альбоме, обложившись акварельными красками. Почти все столы были заняты, однако не было ни суеты, ни духоты, ни ощущения многолюдности — будто все здесь были давними знакомыми и договорились ни в коем случае не мешать друг другу, вполголоса переговариваясь и тихонько смеясь. Даже дети не шумели и не бегали, а послушно ковырялись в своих пирожных и потягивали молочные коктейли с воздушной пенкой.

Алиса облокотилась на мягкую спинку и ощутила, как уходит напряжение. Не болел больше живот, не болела и душа, будто разом очистилась от всех обид и печалей. Принесли заказ, и Алиса с наслаждением отхлебнула горячий коричный капучино, потом аккуратно, стараясь не обсыпаться крошками, откусила кекс. Невероятно! Тот же самый вкус, что и у бабушкиного кулича. Как такое было возможно? Алиса потрогала белую глазурную шапочку, разломила кекс пополам: из теста проглядывали изюминки.

Катя оживлённо болтала. Алиса рассеянно слушала, разглядывая незнакомые лица, погружённая в собственные мысли. Вдруг взгляд её зацепился за женщину у окна. Алиса прищурилась: ей был до боли знаком жест, которым та поправляла густые каштановые волосы, накручивала локон на палец. Когда на уроках было скучно, Алиса частенько глазела на одноклассницу, сидевшую на соседнем ряду, на парту ближе к доске; она сходила с ума по её шикарной причёске, не поддававшейся никаким расчёскам и гребням.

— Олеся? — негромко окликнула Алиса, не веря глазам.

Женщина подняла голову, и в её глазах мелькнуло узнавание.

— Алиса! Разуваева! Неужели это ты? Вот так встреча! — просияла она. — Сколько лет, сколько зим! Привет, Катюша!

— Привет! Давай к нам! Что ты там одна будешь сидеть?

Прихватив кружку и тарелку с недоеденным кусочком торта, Олеся пересела к подружкам на диван.

С разговоров о житье-бытье в северной столице тема, естественно, перескочила на школьные годы.

— Ах, — Олеся закатила глаза с ностальгическим выражением на раскрасневшемся лице. — Бросить бы всё и вернуться туда! Я так скучаю по нашей физичке, Елене… Как там было её отчество?

— Елена Васильевна.

— Точно! Помню, как она выглядела, имя помню, а отчество совершенно вылетело из головы. Мировая была тётка! После уроков с ней всё на свете можно было обсудить — и моду, и мальчишек! Она даже Бритни Спирс уважала! Вот это человечище!

— А я бы не хотела обратно в школу, — возразила Алиса, хотя ещё совсем недавно мечтала о том же. Теперь, когда нахлынули свежие воспоминания, она уже не была уверена, что ей действительно нравилось школьное время.

— Почему же? — удивилась Олеся. — Прекрасные были деньки!

В том «прекрасном» времени хватало такого, о чём Алиса предпочла бы вовсе не вспоминать. Противные уроки физкультуры, где нужно было прыгать через козла, а у Алисы ничего не выходило, и она страшно боялась упасть и переломать себе руки и ноги. Стоматолог, сверливший и дёргавший зубы безо всякой анестезии, — настоящий детский кошмар! Ненавистные уроки химии, на которых Алиса чувствовала себя самой тупой тупицей на свете: ей так и не удалось понять, как атомы складываются в молекулы — или, может, наоборот? — а потом ещё и в целые вещества. Да и дружбы с одноклассниками почти не сложилось. Некоторые из них были действительно неприятными людьми…

— А… Те девчонки? — нерешительно спросила Алиса. — Помнишь Ленку Величко и Светку Антонову? И мальчишек, которые за ними бегали, заглядывая в рот? Делали всё, что те скажут?

Олеся искренне рассмеялась:

— Конечно, помню! Мы дружили тогда, разве ты забыла? Даже сейчас иногда встречаемся, болтаем, вспоминаем былое!

Алиса чуть не поперхнулась кофе.

— Былое?! Это намазанные мелом стулья? Или как жирный Виталик высморкался в твою тетрадку, и ты потом ревела весь урок? Или как Светка с Ленкой украли твою спортивную форму и не хотели отдавать, пока ты не станцуешь?!

На Олесином лице промелькнула тень — то самое мимолётное выражение растерянности, которое Алиса уже видела у своей матери. Будто маска съехала, на секунду оголяя реальность. Алиса вздрогнула; в горле застрял неприятный, осклизлый ком.

Олеся снова улыбнулась, и маска вернулась на место.

— Алиса, не надо так. Это были детские забавы. Я уже и не помню ничего. Вот сейчас ты напомнила, и я… Честно говоря, разве…

— Как ты могла забыть?! Это же старшие классы! Тебе ведь не пять было, а пятнадцать!

— Чушь какая! Катюш, разве было такое?

Катя пожала плечами, позвенела ложечкой в кофейной чашке.

— Ну… Что-то такое припоминаю. Но ведь сколько времени прошло…

Алиса изумлённо вытаращилась на подругу:

— Ты же ненавидела этих сволочей! Презирала их от всей души!

— Что было, то было. Кто старое помянет — тому глаз вон. Ты преувеличиваешь, Алиса. Может, они и подшутили над кем пару раз, но сопли в тетрадке?!

— Но…

— Так ты говоришь, была на выставке Фриды Кало? Невероятно! Я видела о ней фильм — грустный, но такой красивый. Ты смотрела?

— Мне надо в уборную. Сейчас вернусь, — Алиса встала с диванчика, слишком уютного, слишком мягкого, словно не желавшего выпускать её из нежных объятий.

В туалете она пристально вгляделась в зеркало, даже постучала ногтем по стеклу. Не попала ли она случайно в какую-то параллельную реальность? Мама, подруга, знакомая — всех их будто бы не полностью, но подменили другими людьми. Да, счастливыми, довольными всем и вся… Но… Было в этом что-то неправильное. Жуткое.

Или это с ней, с Алисой, что-то не так? Может, что-то случилось на операционном столе, из-за наркоза? Ведь не может же быть, чтобы она одна осталась здоровой, если вокруг весь мир сошёл с ума?

У Алисы закружилась голова.

Всё вокруг выглядело вполне настоящим — и даже весьма привлекательным. Маленькую чистую комнатку освещали лишь настенные светильники в форме уличных фонарей, и в густом полумраке Алисино лицо в зеркале казалось загадочным и таинственным: мягко мерцали серые глаза, кожа будто светилась изнутри, и вся она была такой хорошенькой, словно прекрасная принцесса из какого-нибудь захудалого, но самого что ни на есть сказочного замка на окраине волшебного королевства. Давно уже Алиса не любовалась своим отражением в зеркале так беззастенчиво. «Жаль только, что принц объелся фиг», — подумала она почти равнодушно.

Алиса вернулась к столику. Катя уже болтала с официанткой, заказывая пирожки и второй кофе. Олеся увлечённо листала меню. Алиса присела, расправила на коленях юбку, оглядела зал ещё раз — и вдруг заметила мужчину за дальним столиком.

Он сидел один, с книгой в руках. На вид ему было около тридцати. Тёмные длинные волосы, перехваченные резинкой, густые нахмуренные брови, жёсткая линия сомкнутых узких губ, изящные скулы — он вполне мог бы служить моделью для испанского художника золотого века. Светлая рубашка, расстёгнутая на одну пуговицу у горла, спокойный взгляд карих глаз. Он был так сосредоточен, будто в книге было написано нечто настолько важное, что могло изменить мир, и он не хотел упустить ни единого слова.

Мужчина поднял взгляд от книжных страниц и в переполненном зале безошибочно отыскал любопытные Алисины глаза. Улыбнулся неожиданно открыто и просто, словно старой знакомой. Алиса смутилась и отвернулась, чувствуя, как в груди, словно испуганная птичка, быстро-быстро забилось сердце.

— Ну как тебе кафе? Полный отпад, да? — Катя толкнула её локтем в бок. — Придём сюда ещё?

— Обязательно, — ответила Алиса.

Глава 9

Алиса всё чаще наведывалась в «Пряничный домик». Каждый раз она придумывала новый повод прогуляться, подышать свежим воздухом — и заодно заглянуть в эту кафешку, непритязательную снаружи, но невероятно уютную внутри. Её тянуло туда, как мотылька на свет.

Она забивалась в уголок, заказывала любимый кофе. Официантки уже спрашивали: «Как обычно?» — и, коротко кивая, приносили высокую кружку капучино с карамельной крошкой и крохотной печенькой на ободке. Алиса, смущённо оглядываясь, макала печенье в пышную пенку и, жмурясь от удовольствия, открывала новую книгу.

Читала она быстро, поглощая истории с такой же жадностью, с какой обжора уплетает деликатесы на званом ужине. Неважно, что попадалось под руку — политическая сатира, любовный роман или фэнтезийная история о параллельных мирах, Алиса ныряла в сюжет с головой. Она возвращалась в реальность лишь тогда, когда заканчивался кофе, который она нарочно растягивала, отпивая мелкими глоточками. Тогда Алиса заказывала ещё чашку чая и, прикрываясь книгой, словно придворная дама веером, разглядывала лица посетителей. Алисе не хватало её маленькой игры, что скрашивала поездки в питерском метро по дороге на работу.

Однако здесь, в «Пряничном домике», игра теряла всякий азарт. Все посетители выглядели так, будто сошли с одного из новых маминых холстов: весёлые, счастливые, безмятежные. Нечего было угадывать — лица не таили загадок. Даже если кто-то входил нахмуренный и усталый (маленький колокольчик на двери неизменно бодро звякал, одинаково радушно приветствуя каждого), не успевал новый посетитель дойти до столика, как морщинки на его лбу разглаживались, губы трогала мягкая улыбка, а в глазах вспыхивала мечтательная искорка. «Как же все любят это место», — с рассеянным удивлением думала Алиса.

Она и сама чувствовала себя здесь как дома. Если честно, то гораздо лучше: она уже не знала, где её настоящий дом. Там, где остался Кирилл? Но он и не планировал дальнейшей жизни с ней, так что уйти пришлось бы в любом случае. В новой съёмной квартире, убогой и жалкой? Там она едва провела пару дней, прежде чем купить билет в родные края. У мамы, в своей старой девичьей спаленке? Но в отчем доме Алиса ощущала себя лишней: мать наверняка привыкла приглашать к себе своего этого Петю и теперь была этой возможности лишена. Алиса была везде лишней и везде ненужной.

Только в этой провинциальной кафешке она могла выдохнуть, расслабить вечно ноющие от напряжения шею и плечи, обмякнуть в удобном кресле. Непривычное, даже иррациональное спокойствие окутывало Алису. Она вдыхала невероятные запахи ванили и свежей выпечки (ах, бабушкины куличи!) и не думала ни о чём плохом. Всё, что случилось с ней прежде, будто бы отступало на второй план. Словно неинтересный фильм, увиденный краем глаза: что-то неприятное приключилось с героиней, но скучный сюжет уже выветрился из памяти.

Впрочем, Алиса больше не строила и планов на будущее. Здесь и сейчас всё было просто, понятно и приятно: кофе, печенька, книжка, серый кот, нагло занявший один из стульев, будто настоящий посетитель. Уют обволакивал, как кокон из сахарной ваты. Не хотелось никуда уходить; хотелось только смотреть в окно, где медленно, не торопясь упасть на землю, вальсировали пушистые снежинки.

Алиса бездумно водила пальцем по вышитой салфетке, разглядывая чужие лица, когда взгляд зацепился за знакомый силуэт. Мужчина с длинными тёмными волосами, перехваченными резинкой, сидел двумя столиками дальше, вполоборота к ней. Он снова что-то читал, слегка наклонившись к книге, будто прислушивался к шёпоту возлюбленной.

Алису кольнуло незнакомое чувство. Она ревновала! Ревновала незнакомого мужчину — и, что было до смешного нелепо, к книге. «Вот бы с таким вниманием кто-то выслушал меня, — подумала она, тщетно сражаясь с новым странным ощущением внутри. — Раз в жизни, только раз. Разве я о многом мечтаю?»

Будто почувствовав что-то, мужчина обернулся. Алиса не успела отвести глаз. Со всей смелостью, на какую только была способна, она встретила его взгляд и, отчаянно краснея, улыбнулась.

Незнакомец не ограничился одной лишь улыбкой. Он встал, подхватил кофе и книгу и подошёл к её столику.

— Простите, — сказал он негромко, — Вы не против, если я составлю вам компанию? Как раз с этого места открывается лучшая панорама, — он сверкнул белоснежной улыбкой, словно из рекламы зубной пасты.

Алиса молча кивнула. Сердце её бешено колотилось, пока он двигал стул и устраивался напротив. В последний раз кто-то пытался познакомиться с ней вот так, открыто и безо всякого повода, ещё на первом курсе университета: какой-то парнишка, ужасно смущаясь, спросил номер её телефона — и так никогда и не написал.

— Денис, — представился рекламный красавчик. — Вообще-то Дениз, но в паспорте — «с» на конце.

— Меня зовут Алиса. А почему Дениз?

— Мама родом из Турции, — дружелюбно пояснил он. — Но папа хотел, чтобы имя звучало по-русски.

— Ох, я должна была догадаться, что вы не… Ой, простите, это так грубо! — смутилась Алиса.

Денис тихо рассмеялся.

— Нет, что ты… Давай на «ты», хорошо?

— Давай.

Он и вправду выглядел слегка экзотично: смуглая кожа, изящный нос с небольшой горбинкой, карие глаза, на самом дне которых Алиса уловила что-то… печальное? Или это разыгралось воображение, выдавая желаемое за действительное? Ей хотелось, чтобы он не оказался типичным беспечным ловеласом или поверхностным весельчаком, каким был её отец. Чтобы за смазливой внешностью скрывалось нечто большее, загадочное и таинственное, будто молчаливые рыбы под поверхностью замёрзшего на зиму пруда.

Разговор пошёл неожиданно легко. Алиса рассказывала, что недавно вернулась из большого города и что родные места вдруг показались совсем не такими, какими она их помнила. Денис слушал внимательно, потом сказал:

— Знаешь, мне это знакомо. Когда покидаешь любимый город, скучаешь, видишь во сне улицы и дворы. А спустя годы возвращаешься — и вдруг понимаешь: ты больше не принадлежишь этому городу, а он — тебе. Ты теперь чужак, лишённый корней. Перекати-поле. Вот и ушла любовь… Знакомо звучит?

— Очень, — вздохнула Алиса.

— Я раньше много путешествовал, — продолжил он, — А в последние годы здесь осел. Нашёл своё место.

— Своё место?.. — с недоумением покачала головой Алиса. — Но здесь ведь совсем нечего делать.

— Мне всегда есть чем заняться, — пожал плечами Денис. — Работаю удалённо, не привязан к конкретному месту. Я переводчик.

— И сколько языков ты знаешь?

— На трёх говорю свободно. Первый — мамин, турецкий. Потом русский — язык отца и мой родной. Я ведь здесь родился и вырос. Ну и английский, конечно. Куда уж без него. Ещё немного французский, но я давно не практиковался, маленько подзабыл.

— Ничего себе! — искренне восхитилась Алиса. — Я только английский немного знаю, и то лишь что к работе относится. Лэйаут там, драфт, компресс зе имидж.

— Дизайнер или фотограф?

— Дизайнер. — Алиса улыбнулась. — Так почему же ты зацепился именно здесь? С твоими навыками мог бы поселиться где угодно, только пальцем в глобус ткни.

— Да вот как-то заскочил сюда по случаю. Турецкие партнёры прощупывали почву для бизнеса. Нужен был синхронный перевод для презентации товаров — ну и чтобы мосты международной дружбы навести. И там, на банкете после официальной части, я познакомился… Я встретил… Меня познакомили с… — Денисова белозубая улыбка вдруг на секунду некрасиво обмякла, перекосилась; губы дрогнули, глаза метнулись в сторону. — Не помню. Забыл. Неважно. А потом коллеги рассказали, какой это прекрасный город! Будто маленький Петербург. Вторая русская Венеция. Я сперва не поверил, но потом…

Денис ещё что-то говорил, не умолкая. Алиса, не вслушиваясь в слова, неотрывно смотрела на его руку. Пальцы нервно теребили салфетку, потом мужчина будто успокоился, и его ладонь мягко легла на поверхность стола. Алиса испытующе заглянула новому знакомому прямо в глаза и спросила:

— Как давно ты здесь живёшь?

Денис задумчиво потёр бровь.

— Хмм… около трёх лет. Да, уже четвёртый год пошёл.

— Тогда как ты мог забыть то, что случилось на том банкете? Три года — это совсем не срок.

— Алиса, это совершенно неважно, — ладонь его скользнула по столу и коснулась её пальцев. — Это лишь прошлое. Прошлое не определяет ни наше будущее, ни нас самих. Главное — то, что происходит прямо здесь сейчас, — он ослепительно улыбнулся какой-то особенно тёплой, совершенно обезоруживающей улыбкой, и Алиса растаяла, словно пломбир на жаре.

Внутри неё словно вышло из-за туч и засияло крошечное солнышко, и Алиса не стала прятаться от его лучей. Ещё недавно она плакала одна, в холодной и чужой комнате, не зная, как и зачем жить дальше. А сегодня невероятно симпатичный молодой человек хотел взять её за руку — её, Алису, которая никогда не считала себя ни красавицей, ни сколько-нибудь примечательной личностью. И он слушал её, кивал, когда нужно, задавал вопросы, интересовался её жизнью!

Она была одной из тех девочек, кого на школьных дискотеках никогда не приглашали на медленный танец. Той, кого университетские подруги таскали за компанию на парные свидания, где второй юноша всегда находил повод — больная мать, невыгулянная собака — чтобы улизнуть пораньше и не провожать её домой. Той, на кого мужчины никогда не бросали второго взгляда: и первого хватало, чтобы понять, что она лишь обыкновенная серая мышь, ждущая чуда. С ней никогда не флиртовали коллеги, никто не писал в соцсетях «Давай познакомимся», несмотря на то, что на аватарке стояла самая удачная из её фотографий.

Алиса не то чтобы считала себя Золушкой — она прекрасно знала, что не существует ни волшебных фей, ни тыквенных карет, — но трезво оценивала свои шансы. Потому, когда Кирилл заскочил в их офис, чтобы лично обсудить дизайн каких-то там визиток, заказанных его конторой, и пригласил её на кофе, она не стала раздумывать долго. Всё закрутилось, завертелось: Кирилл был напорист, оптимистичен и бодр — и, как он постоянно жаловался, очень одинок. Некому приготовить завтрак, некому повязать галстук, не с кем заказать пиццу и посмотреть новый супергеройский боевик. Алиса почувствовала, что может быть полезной. Может быть нужной. Может быть любимой.

Это был её шанс. И, кроме всего прочего, ей повезло ещё и вот с чем: жених в целом не слишком-то интересовался любовными приключениями. «Иначе, — думала Алиса, — он бы быстренько подыскал кого-то посимпатичнее. Какую-нибудь знойную брюнетку с ногами от ушей. С его-то внешностью — раз плюнуть». Но его женщиной номер один была работа. Алиса оставалась номером два. «А потом и номером ноль», — с горечью подумала она.

Но так ли это было важно? Может, Денис и в самом деле прав? Какой смысл задаваться лишними вопросами, если за окном метёт красивая метель, кофе в кружке пахнет пряно и сладко, а мужчина напротив — ну просто сногсшибательный, да ещё и смотрит на тебя с неподдельным интересом.

Алисин взгляд упал на томик, который Денис положил перед собой лицевой стороной вниз.

— Что за книга?

— «Голем и Джинн».

— О чём она?

— О, это очень интересная история. Юноша с горячей восточной кровью встречает девушку, холодную и скромную. Она такая грустная, чуткая… И очень, очень красивая, — Денис подмигнул Алисе, и та густо покраснела. — Конечно же, между ними пробегает искра… Тебе нравятся такие книги?

— Мне многое нравится, — выпалила Алиса, не зная, куда деваться от смущения.

— А сейчас что читаешь?

Алиса продемонстрировала свою книгу — «Сказки народов мира».

— Какое совпадение! Тоже что-то магическое. Ты веришь в чудеса, Алиса?

— Кхм… Скажем, я агностик. Если со мной случится чудо — непременно поверю. Но пока ничего такого не было. Скорее, наоборот: совсем никаких чудес, хотя очень хотелось бы...

— Мы это исправим, — пообещал Денис, и Алисе очень захотелось ему поверить.

Что-то коснулось её ноги под столом, и она вздрогнула. Но это был не Денис, решивший опередить события. Из тени на Алису уставилась пара кошачьих глаз. В зрачках мягким отблеском мерцал жёлтый свет — должно быть, отражение лампы, низко нависавшей над столиком. Кот подмигнул Алисе, мазнул по щиколотке пушистым хвостом.

Совсем уже стемнело, и Алисе пора было домой. Они обменялись телефонами. Денис предложил проводить Алису, но она наотрез отказалась: хотелось побыть наедине с собой.

Алиса вышла из «Пряничного домика» захмелевшая безо всякого вина: предвкушение чего-то нового, радостного и неизведанного пенилось в груди, будто пузырьки шампанского. Где-то глубоко, под этим восхитительным чувством, что-то беспокоило — словно обломанный ноготь, цепляющийся за нейлон колготок. Она решила не замечать это неприятное скребущее ощущение.

Дома она застала маму на кухне: та с невиданным рвением шинковала салат, ссыпая варёную морковку в огромную миску. Неожиданно для самой себя Алиса попросила:

— Мам, запиши меня, пожалуйста, к хорошему гинекологу.

— Конечно, Лиска. Завтра позвоню Евгении Геннадьевне — может, у неё найдётся окошко.

Глава 10

Алиса шла из клиники домой, прижимая к груди тонкую папку. Один за другим загорались уличные фонари, будто освещая путь специально для неё. В голове всё ещё звучали слова врача, и она никак не могла до конца осознать, какой смысл в них скрывался, и как уместить этот смысл в её, Алисину, жизнь.

Евгения Геннадьевна оказалась необычайно мягкой, приветливой и терпеливой женщиной. Она медленно, простыми словами объяснила, что произошло тогда с Алисой: киста яичника лопнула, вызвав внутреннее кровотечение, и удаление оказалось единственным способом спасти ей жизнь. Удивительно, что Алиса почти не почувствовала боли. Врач пояснила: крайне редко случается, что женщина ощущает лишь лёгкие спазмы, которые можно перепутать с желудочной коликой, а потом постепенно слабеет и теряет сознание.

— Вам повезло, что вы оказались не одна, — сказала гинеколог. — Ваш жених спас вас.

— Я очень благодарна ему за это, — слабо улыбнулась Алиса.

Она и правда была благодарна: как бы подло Кирилл ни поступил потом, без него её сейчас могло бы вовсе не быть. Алиса даже подумала написать или позвонить ему, сказать пару тёплых слов и огромное спасибо, но быстро отмела эту мысль. Зачем навязываться? Он получил, чего хотел — избавился от неё. Молчание будет лучшим решением.

Итак, один яичник больше не существовал. К счастью, оставался ещё второй. Но и с ним всё было непросто.

— У вас выраженный поликистоз, — с искренним сочувствием произнесла врач. — На левом яичнике уже заметны несколько мелких кистозных образований. Вот, посмотрите, — она ткнула в серые пятна на расплывчатом снимке УЗИ. Алиса ничего не разобрала, но с умным видом кивнула. — Они пока небольшие, но склонны к росту, особенно если ничего не предпринимать. Это хроническое состояние, связанное с гормональными нарушениями. Обычно сопровождается нерегулярным циклом, болями, проблемами с зачатием. У вас болезненные месячные?

— Да. Всегда очень болит живот. А это… Можно вылечить? — спросила Алиса тоненьким несчастным голоском.

— Мы не говорим о «вылечить» раз и навсегда, — мягко поправила доктор. — Но контролировать — да, это возможно. Есть гормональная терапия, есть лапароскопические операции, если кисты будут расти. Главное — наблюдаться у врача, не пускать дело на самотёк.

— Хорошо, — послушно сказала Алиса.

— Если планируете детей, не отчаивайтесь: иногда удаётся забеременеть, — продолжила Евгения Геннадьевна таким тоном, будто речь шла не о трагедии, разыгравшейся в Алисином организме, а о чём-то совершенно обыденном, например, о погоде. — Некоторые женщины с поликистозом беременеют и вынашивают без особых проблем. Другим требуется лечение и постоянное наблюдение. Бывает и так, что беременность наступает, но её трудно сохранить. Всё очень индивидуально. Я не стану вас обманывать: прогноз осторожный.

— Я поняла. Спасибо вам… В больнице мне никто ничего так толком и не объяснил.

— В неотложке хирургам не до того. Они свою работу сделали, — пожала плечами врач. — Сейчас для вас главное — каждые несколько месяцев приходить на приём, следить за гормонами, делать УЗИ. Поддерживать организм, беречь себя. Начнём пока с анализов и витаминов…

Теперь Алиса сжимала в руках направления и рецепт с длинным списком препаратов. Хотела сразу заглянуть в аптеку, но всё уже было закрыто. Искать дежурную смысла не было — ничего срочного. Всё это может подождать до завтра. И пусть подождёт!

Действительно, и отчего это она так расстроилась? Доктор ведь ясно сказала: она такая не одна. Другие женщины живут с тем же диагнозом — и даже рожают детей. То есть живут полной жизнью!

Откуда-то из глубины Алисиной души поднимался странный, самоуверенный и бодрый оптимизм. Внутренний голос шептал тихо, но отчётливо: «Всё непременно будет хорошо. Даже если всё будет плохо — это не имеет значения. Как-нибудь всё образуется. Наладится».

Алиса полной грудью вдохнула морозный октябрьский воздух и широко улыбнулась тёмному беззвёздному небу.

Глава 11

Дома Алису ждал сюрприз. Столовую было не узнать: в центре комнаты мама поставила стол, обычно задвинутый в угол и заваленный рисовательными принадлежностями. Банки с кистями и мастихинами куда-то исчезли, и вместо них на нарядной праздничной скатерти красовались блюда с салатами и закусками. Из эмалированной кастрюльки торчали румяные куриные ноги.

Центром композиции служил изящный подсвечник на три свечи, с которым Алиса в детстве играла, воображая себя гладиатором-ретиарием. О гладиаторе она прочла в старом журнале: ретиарий вооружался трезубцем и чем-то вроде рыболовной сети, каковой для Алисы служила бабушкина авоська для походов в магазин. Она прыгала, перекатывалась и делала отчаянные выпады, как самый настоящий боец Колизея. Мама выходила из мастерской на шум, хмурилась, недовольно качала головой. Бабушка только посмеивалась… Она говорила… Она всегда шутила… Что же она тогда говорила?

Мамин голос вернул Алису в реальность.

— Алиса, знакомься, — мама сияла. — Это Пётр Иванович.

Алиса моментально догадалась, для чего и для кого мама вчера прилежно строгала салаты. Виновник торжества встал с дивана и, явно смущаясь, протянул ей руку. Его ладонь оказалась холодной и влажной. «Переволновался, бедолага», — с безжалостным сарказмом подумала Алиса.

— Очень приятно, — затряс Пётр лысоватой головой. — Наконец-то встретился с вами вживую. Леночка столько о вас рассказывала.

«Леночка», — с неприязнью отметила Алиса и как могла дружелюбно улыбнулась Петру Ивановичу.

Они сели за стол. Мама раскладывала нарезку по тарелкам, наливала вино в высокие фужеры, которые обычно пылились в серванте в ожидании гостей. Пётр каким-то образом умудрялся одновременно есть и непрерывно болтать: с ходу начал травить какие-то нелепые байки. Мама смеялась, а Алиса слушала вполуха, украдкой разглядывая маминого ухажёра, чтобы это не выглядело слишком невежливо.

Пётр Иванович Алисе не понравился. Он выглядел потрёпанным, побитым и разочарованным жизнью. В её представлении писатель книг о счастье и успехе должен был выглядеть куда как оптимистичнее. Костюм, который он напялил, чтобы произвести впечатление делового человека, сидел плохо, был ему великоват. Слишком коротко подстриженные рыжеватые усики на узком мышином лице производили впечатление одновременно комичное и отталкивающее.

С недоумением Алиса перевела взгляд на мать. Никто бы не дал ей больше сорока пяти, хотя она давно перевалила за пятый десяток. Всегда ухоженная и аккуратная — в причудливых, но со вкусом подобранных бохо-платьях и цветастых свитерах, с волной рыжеватых непослушных кудрей на гордо посаженной голове — мама будто унаследовала осанку от дедули, и даже годы за мольбертом не заставили её ссутулиться, как многих других художников. Она напоминала Хелену Бонэм Картер в её лучших киновоплощениях — и чертами лица, и внутренней энергией. По мнению Алисы, мама могла разбить ещё не одно мужское сердце. Потому она решительно не понимала, почему та выбрала именно это сердце и его обладателя — такого неприглядного и скучного на вид.

Может, было в Петре Ивановиче что-то такое, чего Алиса не заметила с первого взгляда, а вот мама смогла разглядеть? Богатый внутренний мир? Добрая душа? Может быть, он любил животных и помогал сиротам?

Мама вышла на кухню за тортом. Алиса повернулась к Петеньке, который, с усилием сглотнув, отложил недоеденный куриный окорочок на тарелку.

— Кем вы работаете, Пётр Иванович? Вы ведь коуч, да? — спросила Алиса. — И к тому же писатель?

— Всё верно, — важно кивнул Пётр. — Работаю с людьми, пишу книги о том, как стать успешным и обрести счастье. Я помог уже многим и не собираюсь останавливаться. В этом мире ещё столько всего, что можно улучшить!

— Значит, вы улучшаете людей? Своих… Кхм… Клиентов? — Алиса подпёрла подбородок кулаком.

— Именно так. Взял на себя смелость издать книгу. В ней я сакку… укка… мулиро… собрал собственный опыт. Всё самое ценное, что пережил сам.

— Должно быть, вам пришлось пройти через многое, — сказала Алиса, стараясь не задерживать взгляд на потёртых рукавах его пиджака.

— Да, это так, — охотно подтвердил Пётр Иванович. — Но я нашёл в жизни смысл. Узнал, как достигнуть… Достичь счастья. Помогать людям — уже само по себе награда. Быть светочем во тьме, путеводным маяком. Как писал мой великий коллега Маяковский: «Сгорая сам, свети другим!»

— Он же был поэт.

— Перо и бумага… Словесное ремесло объединяет, — туманно ответил Петенька и отпил из бокала, макая усы в красное.

Алиса вгляделась в его лицо. Он, похоже, и правда верил во всё, что говорил. В глазах — полное спокойствие. Абсолютная безмятежность гуру, познавшего истину. Но как-то ведь удалось ему издать свои книги?..

— Вы продолжаете писать? — осторожно спросила Алиса.

— Конечно. Я не могу иначе, такая уж моя натура! — с готовностью откликнулся Пётр. — Хотя последний мой труд московское издательство отклонило. Прислали оскорбительное письмо: ваша рукопись, мол, бессодержательна, лишена глубины, смысла и коммерческого потенциала. — Он рассмеялся и пожал худыми плечами.

— Так и написали? — удивилась Алиса. — Звучит довольно грубо.

— Нет, сперва просто отказали… Но я писал им снова и снова, требовал объяснить причины — и добился-таки своего! Понятно, что причины были надуманные, но я заслуживал хоть какого-то ответа. Столько труда вложено в книгу! Впрочем, меня это не задело. Идиоты! Ничего не понимают в литературе, в издательском деле! — всё больше распалялся Пётр Иванович. — Всех умных, небось, уволили и понабрали дураков по объявлению! Предыдущие-то книги ведь приняли!

Мама вернулась с нарезанным тортом, и Петенька, успокоившись, вновь засиял улыбкой. — Пётр, скажите, а сколько времени уходит на книгу? — спросила Алиса. — Ну, например, ту, что так и не напечатали.

— Хм… — Пётр наморщил лоб. — Год назад писать начал, прошлой осенью. А закончил этим летом. Два или три месяца писал письма в Москву… Уроды! — снова завёлся он.

— Петенька, ну зачем ты, — мама положила руку на его ладонь. — Не стоит тратить нервы.

— И вправду, Леночка, — выдохнул Пётр. — Плевать я на них хотел. Сам не понимаю, чего так разошёлся.

Они заворковали, не в силах отвести друг от друга глаз, будто парочка влюблённых подростков. Алиса ковырнула ложкой кусок торта, повернулась к матери:

— Мамуль, а когда ты убрала свои старые холсты на чердак?

— Зачем тебе, Лиска? — нахмурилась мама. — Уже и не помню. Наверное, тогда же, когда Петя сел за книгу. Я хотела попросить его помочь, но он был так занят, так вдохновлён, всё переписывал первые главы. Решила не отвлекать.

— Ты понимаешь меня, как никто другой, — промурчал счастливый, перемазанный сливками Петя: свой кусок торта он уже прикончил.

— И что же, Пётр Иванович, вам нравится новый мамин стиль? — уже не скрывая раздражения, спросила Алиса.

— Я в восторге! — горячо откликнулся Петя. — Сколько ярких красок, сколько красоты в её работах! Вот оно, настоящее искусство! То самое, что я хочу донести до людей: жить моментом, не оглядываться назад! Жизнь удивительна и прекрасна!

Алиса встала из-за стола, начала собирать посуду. На кухне она уже наполовину загрузила посудомойку, когда из прихожей донёсся мамин голос:

— Мы поехали к Пете! Не скучай!

— Не буду, мам, — машинально ответила Алиса.

Хлопнула входная дверь. Она осталась одна. В столовой пахло свечным парафином и Петиным одеколоном — приторно-сладким, как и сам Петя. Алиса распахнула окно, побродила по комнатам, остановилась в мастерской у маминых картин. Может быть, они и правда не так уж плохи?..

«Может, зря я придираюсь? — подумала Алиса. — Как бы то ни было, мама счастлива. Что в этом плохого?»

Ночью Алисе снова приснилась старушка. Она сидела на крыльце дачи и гладила серого кота, уютно устроившегося у неё на коленях. Во сне уже наступила осень: листья на яблонях поблёкли и порыжели, а на грядке у смородиновых кустов распустились мохнатыми звёздами мамины любимые фиолетовые астры. Там и сям из пожухлой ботвы проглядывали пухлые ярко-оранжевые тыквы, которых Алиса отродясь не помнила в семейном саду.

— Что с тобой, милая? — спросила старуха. — Морщинка на лбу, прямо как у твоей мамы. Чего тревожишься? Разве так не лучше? Все счастливы. И тебе достался шанс. Не упусти! Подарочек мой пришёлся тебе по душе?

— Какой ещё подарочек?

— Ну этот…Как его там у вас зовут… Денис. Я проверила: его карта судьбы тебе подходит почти идеально. Сатурн в Стрельце, Рыцарь Кубков, руна Райдо… Вечный путешественник, который рядом с тобой найдёт пристанище. А ты найдёшь свой дом. Всё как по нотам, Лиска.

— Так это всё вы?! Ты?! — Алиса не узнала собственный голос, звучавший надтреснуто и хрипло. — Это ты заставила его подойти ко мне? Я думала, что…

— Может, он и сам бы тебя заметил, — старушка потеребила уголок шали. — А может, и нет. Теперь мы этого уже не узнаем. Я только кое-что упростила.

— Кто ты такая?! Гипнотизёр? Гадалка? Колдунья? Ведьма?!

— Что ты, девочка, — старуха захихикала. — Ведьм всех давным-давно сожгли на кострах. А ты неблагодарная, ох, неблагодарная… Я ведь всё для тебя устроила, а ты нос воротишь!

— Но я тебя об этом не просила! Никто тебя об этом не просил!

Женщина отвернулась. Рука её, до того непрестанно ласкавшая кота, замерла. Кот недовольно заворчал, завозился. Когда старуха снова взглянула на Алису, в её глазах таилась такая глубокая печаль, такая горькая тоска, что Алиса в безотчётном порыве потянулась к ней, чтобы обнять, утешить — и проснулась.

В комнате было холодно: наверное, окно в гостиной осталось открытым. Одеяло сползло на пол, кровать остыла и напоминала ледяную надмогильную плиту. Стуча зубами, Алиса встала, включила свет. Босиком прошлёпала на кухню, налила стакан воды. Задумчиво посмотрела на пустую коробку из-под тортика, перевязанную розовой лентой. Кажется, ей снилось что-то приятное… Вроде бы про подарки.

«Растяпа, весь дом застудила! — ругнула себя она. — А ведь так хорошо спалось…»

Глава 12

Мама вернулась рано, зашумела, загремела посудой. Кухонная возня и холодный солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в занавесках, разбудили Алису. Она потянулась, потёрла опухшие со сна глаза и поплелась в ванную, умываться. Пока чистила зубы, придирчиво разглядывала себя в зеркале.

То ли из-за слишком яркой, холодной лампы в маминой ванной, то ли просто от недосыпа — себе Алиса понравилась куда меньше, чем несколько дней назад в зеркале кофейни. Ко всему хотелось придраться. Волосы — какого-то непонятного, мышиного оттенка: не благородного медного, как у мамы, а соломенного, как у отца. Невыразительный мелкий носик, слишком тонкие, на Алисин вкус, губы. Разве что глаза можно было назвать красивыми — большие, почти кукольные, мамины. А вот ресницы и брови снова отцовские — полупрозрачные, бледные.

Всё это, конечно, можно было бы исправить в салоне красоты, но Алиса упрямо не желала связываться со стилистами и косметологами. Что есть, то есть — ни к чему это художественное враньё на собственном лице. Она выплюнула зубную пасту и презрительно фыркнула своему отражению в зеркале.

На завтрак были сырники с мёдом и сливками. Мама сидела за столом, пила чай и листала журнал с дерзко ухмылявшейся красоткой на обложке. Красотка сияла напомаженными губами и выглядела так, будто весь мир принадлежал ей одной. «Вот бы мне такой быть», — с завистью подумала Алиса и вонзила вилку в сырник. Сколько калорий в одной только порции, и это не считая мёда! «Надо бы записаться в спортзал. Выбрать ближайший к дому, взять годовой абонемент», — пришло ей в голову.

«Но ведь это значит, что ты решила остаться, — возразил другой, серьёзный и рассудительный внутренний голос. — Тогда придётся найти работу здесь. Съехать от мамы — нехорошо сидеть у неё на шее, ты уже не маленькая девочка. Искать жильё, обустраивать быт. Ты к этому готова?» Алиса не знала. Почему бы и нет? Зачем возвращаться в Петербург? Здесь была мама, подруга, любимое кафе с книгами. А в кафе — Денис. Конечно, один-единственный разговор ещё ничего не значил. Он даже не позвонил, не написал…

Экран телефона засветился входящим, будто желая развеять её сомнения.

«Привет! Приглашаю тебя на ужин! До ужина планируется культурная программа. Ты готова?» — писал Денис.

Алиса помедлила с минуту, чтобы не выглядело так, будто она только и ждала его сообщения, затем спросила:

«Что за культурная программа?»

«Соглашайся и узнаешь.»

«Заинтригована! Хорошо, я согласна», — подумала и добавила подмигивающий смайлик.

«Если ты не против, я заеду за тобой. Только не знаю, где ты живёшь».

Залившись краской от смущения, Алиса всё же написала адрес.

Не слишком ли быстро развивались события? Он уже звал её на свидание. Или это вовсе не свидание? С Кириллом она когда-то тоже слишком поспешила, без раздумий принимая все его приглашения. Не повторяет ли она ту же ошибку? Может, стоит быть гордой и неприступной? Дольше думать, отказывать, говорить, что занята?

— Кто это? — спросила мама, откладывая журнал.

— Никто, мам, — Алиса смутилась ещё сильнее.

— Я так и поняла, — хихикнула та. — То-то ты раскраснелась, как после бани. И что же этот «никто» тебе пишет?

— Ничего особенного. Мам! Не смотри так!

— Хорошо, не буду, — легко согласилась мама и оставила её в покое.

Денис заехал ближе к вечеру. До этого Алиса совсем измучилась, решая, стоит ли краситься и что надеть. В конце концов решила: никакое это не свидание. Всего лишь вторая встреча двух взрослых людей, которые ещё толком не знают друг друга. Поэтому она выбрала из своего скромного гардероба самое нейтральное — джинсы и любимый оверсайз-свитер из мягкой пряжи. После минутного раздумья подкрасила ресницы, накинула куртку и вышла на улицу.

Денис уже ждал её на повороте у церкви. Он вышел из машины и галантно распахнул дверь.

— Привет, — сказала Алиса, садясь на переднее сиденье и отряхивая налипший на сапоги снег. — Я боялась, ты не найдёшь нашу улицу. Тут, на окраине, всё такое запутанное.

— Ничего сложного, — улыбнулся Денис. — Просто забил адрес в навигатор. Но ты права, тут и правда как лабиринт.

— Так куда мы едем?

— Сейчас узнаешь. Пристегнись.

— Это обязательно? Мы же в городе… — Алиса пыталась нащупать ремень, но он всё выскальзывал из пальцев.

— Да, — Денис вдруг посерьёзнел и нахмурился. — Безопасность очень важна. Мои пассажиры всегда должны быть пристёгнуты. Даже на заднем сиденье.

— Конечно. Извини, — его лицо было таким мрачным, что Алисе стало не по себе.

— Это ты извини. Было грубовато. Правда, прости, пожалуйста, — снова потеплел Денис. — Я просто забочусь о тех, кто рядом со мной.

— Я поняла…

Попетляв по узким улочкам, они выехали к Музею космонавтики.

— Давно тут живу, а главную достопримечательность так и не посетил, — пояснил Денис. — Ты не против?

— Я только за! Сто лет тут не бывала!

Приветливая пожилая дама протянула им пару билетов из окошка кассы. Они были единственными посетителями — музей уже собирался закрываться. Неяркий свет освещал свисавшие с потолка спутники с раскрытыми, будто лепестки ромашки, металлическими лопастями — то ли батарей, то ли отражателей: Алиса ничего не смыслила в ракетостроении. С огромной, во всю стену, мозаики смальтой блестели суровые лица учёных и покорителей космоса в круглых шлемах. Настоящие скафандры стояли здесь же, за прозрачными стеклянными перегородками. Алиса с трепетом заглянула в один — словно боялась увидеть там живое человеческое лицо. Но, конечно, шлем был пуст.

— Представь, каково это, — тихо сказал Денис, глядя на ракету «Восток», белевшую в сумерках за панорамным окном. — Лететь туда, где никто ещё не был. В пустоту. И верить, что обязательно вернёшься.

— Я бы не смогла, — призналась Алиса. — Слишком страшно. Я трусиха, да?

— Ты не похожа на трусиху, — он серьёзно посмотрел ей в глаза. — Разве ты не поехала одна открывать Петербург? Без друзей, без поддержки.

— Это другое. Питер гораздо ближе, чем космос.

— Разве расстояние имеет значение? Конечно, это был маленький шаг для человечества… Но серьёзный шаг для тебя.

— Наверное, ты прав, — согласилась Алиса. — В первое время я и чувствовала себя там как в космосе. Всё такое яркое, красивое, сияющее… И ужасно далёкое. А я одна… В своей маленькой капсуле. Только я надеялась, что никогда не вернусь. Покорю космос. И вот снова здесь, — она опустила взгляд.

— Возвращение не равняется поражению, Алиса, — задумчиво сказал Денис. — Я много раз уезжал и много раз возвращался. Это не дорога в один конец, это путешествие, и оно ведёт в разные места. Иногда возвращает домой. Путешествие — это естественный процесс. Как вращение Земли вокруг Солнца. Сейчас зима, но это значит, что за ней обязательно наступит лето.

— Ты оптимист, да? — утвердительно спросила Алиса. — Наверное, во мне недостаёт чего-то важного, чтобы быть оптимисткой.

— Может быть, небольшой веры в чудо?

Алиса тихонько рассмеялась.

— Забавно — говорить о чудесах в месте, где всё посвящено науке.

— Здесь нет противоречия, — покачал головой Денис. — Наука и чудеса всегда идут рука об руку. Всего пару сотен лет назад люди считали электричество чем-то сродни магии. Я уверен: то, что сегодня кажется нам волшебным, просто ещё не изобретено.

— Например, телепортация? Трансфигурация? Полёты на метле? Что там ещё в Хогвартсе проходили? — прыснула Алиса.

Денис, однако, оставался серьёзен.

— Да, почему бы и нет, — он сдул с лица выбившуюся из хвоста прядь волос. — Может, какой-нибудь гений прямо сейчас изобретает машину времени. Или, ещё лучше, портал в параллельную вселенную. Наши потомки будут ходить туда на экскурсии. Покупать волшебные палочки по акции. Две по цене одной! Ахалай-махалай! — он скорчил смешную гримасу и взмахнул руками в воздухе, изображая волшебника.

Алиса не могла понять, шутит он или нет. Кирилл всегда был серьёзен, будто от его серьёзности зависел мировой порядок: стоило бы ему рассмеяться над глупой шуткой — и случилось бы что-то ужасное. Постепенно Алиса перестала шутить и дурачиться рядом с Кириллом, чувствуя себя неуклюжим подростком перед профессором математики. Денис же не стеснялся ребячества — ему было всё равно, выглядел он глупо или нет. Он просто был собой, и Алисе это нравилось.

— Пойдём поедим, — предложил Денис. — У меня уже живот к позвоночнику прилип.

— Пойдём скорее, — захихикала Алиса, представив совершенно плоского Дениса. — Не хочу, чтобы ты умер от голода.

— Рад, что не хочешь!

Ресторанчик был небольшим и приятным, но до атмосферы «Пряничного домика» ему было далеко. Да, всё было как положено: складчатые скатерти, бархатные кресла, вазы с цветами, крохотные свечи на столах. Но чувствовалось, что это всё-таки публичное место, где люди были посетителями, клиентами, кем угодно — только не гостями. Ты просто закажешь еду, немного посидишь, держа спину ровно и стараясь выглядеть прилично, не хуже других, а потом уйдёшь домой. И всем будет безразлично, придёшь ли ты ещё раз.

В «Домик» же хотелось возвращаться снова и снова — будто кофейня ждала именно тебя, скучала, звала. Там твой любимый уголок никогда не оказывался занят, а недочитанная книга стояла на краю полки и словно сама просилась в руки…

Алиса стряхнула наваждение и открыла меню.

— Здесь очень неплохая паста с креветками. Любишь морепродукты?

— Я всё люблю, — смущённо призналась Алиса. — Хотя это неприлично.

— Почему неприлично?

— Женщина должна любить салатики. Из шпината и свекольной ботвы. С лимонным соком.

— Глупости! — фыркнул Денис. — У женщины должен быть отличный аппетит. Больше она никому ничего не должна.

— Мне нравится эта философия, — сказала Алиса.

— А мне нравишься ты, — просто ответил Денис.

В который раз за день Алиса густо покраснела. Она не нашлась с ответом, и её спас официант, подошедший принять заказ. Когда тот отошёл от столика, Денис словно озвучил её собственные мысли:

— Я люблю здесь ужинать. Никакого официоза, меню хорошее. Хотя, конечно, здесь не так уютно, как там, где мы познакомились.

— Любишь уютные места?

— Конечно. Гораздо больше, чем пафосные.

— Где, по-твоему, уютнее всего?

Алиса ожидала, что он заговорит о кофейне. Но Денис без колебаний сказал:

— Дома. Дома уютнее всего.

— У тебя дома? Или вообще?

— Дом — это там, где тебя ждут, — медленно произнёс Денис. — Когда я был ребёнком, это был родительский дом. Мама, которая вечером приготовит ужин. Перед сном прочитает сказку. Папа, который, хоть и устал после работы, всё равно поиграет с тобой в шахматы. По выходным — в футбол во дворе… Иногда мы ездили в Турцию, к маминым родителям, и если бы ты только видела тот двор! Гранаты и сливы, шелковица и крошечные персики… Мы ели их зелёными, и потом у всех болел живот… — он мечтательно закатил глаза. — Я так скучаю по бабушкиному дому. Он до сих пор снится мне. Глупо, да?

— Нет, вовсе не глупо, — запротестовала Алиса. — Мне тоже что-то такое снится… Наверное.

— А что для тебя уют, Алиса?

— Уже и не знаю, — грустно призналась она. — Раньше думала, что это то, что можно создать своими руками. Яблочный пирог, который я пеку. Тёплый плед поверх одеяла, когда холодно. Когда в аптечке всегда есть аспирин и порошок от простуды, и не нужно ночью бежать в дежурную. Всё это оказалось неважным. Вот что действительно было глупо, — расстроилась Алиса.

— Почему? Можно я попробую угадать?

— Попробуй.

— Рядом был тот, кто всего этого не ценил? Может, даже не замечал? Прости, если задел.

— Может, и задел, но ты совершенно прав, — вздохнула Алиса. — Давай забудем. Не хочу портить вечер дурацкими жалобами.

— Ты ничего не портишь, — мягко сказал Денис. — Я хочу знать о тебе всё, что ты хочешь рассказать сама. И я не какой-нибудь там сопливый дурак, чтобы ревновать к прошлому.

Алиса едва выдавила из себя первые фразы, но потом слова сами хлынули, будто прорвало плотину: она рассказала, как они с Кириллом только начали встречаться, и он был внимателен и обходителен. Как они съехались, и поначалу он благодарил её за каждую мелочь. Как постепенно благодарность исчезла, а забота стала восприниматься им как должное. Как она глупо и наивно строила планы: домик, машина, дети, шторы на окнах и подушки на диване.

Собственная наивность жгла её изнутри, словно кислота. Алиса подняла глаза на Дениса — и не увидела ни насмешки, ни осуждения. Только искреннее внимание и ненавязчивое, совсем не обидное сочувствие.

Он бережно взял её ладонь в свою и сказал:

— Мне нравятся твои мечты. Они такие… Простые и понятные. А я всегда хотел другого: быть вечным странником, вроде средневекового паломника. Вот это самомнение, да? Мечтал повидать мир, всё время двигаться вперёд, ни к чему не привязываться… Но…

— Тогда как вышло, что ты остался здесь? — Алиса задалась тем же вопросом, что и в день их знакомства.

Официант принёс заказ: пасту с креветками для неё и огромный стейк для него. Денис тут же схватился за приборы и принялся сосредоточенно распиливать кусок мяса пополам.

— Послушай, я не хочу лезть не в своё дело, — Алиса отодвинула тарелку. — Но мне правда интересно. Я столько болтала о себе, и теперь чувствую себя слишком откровенной, а ты…

— Я бы и рад рассказать больше, честно, — Денис смотрел на растерзанный стейк. — Но нечего рассказывать. Не помню, как решил остаться. Может, я и не решал — просто так вышло. Само собой. Наверное, устал от бесконечных переездов.

— А помнишь, ты говорил, что познакомился с кем-то на этой… Как её… Бизнес-конференции? — вспомнила Алиса. — С кем-то подружился? Или?..

Лицо Дениса на миг стало отсутствующим, будто он силился ухватить ускользающую мысль. Он повёл плечом, безмятежно улыбнулся и сказал:

— Не помню. Говядина просто обалденная! А твоя паста как?

— Пахнет очень вкусно, — Алиса потыкала в розовый креветочный бок зубцом вилки.

— Ешь, пока не остыло, — заботливо посоветовал Денис. — Приятного аппетита!

Глава 13

Вечером Алиса вернулась домой с огромным букетом бледно-сливочных роз. Денис, смачно хлопнув себя по лбу, зарулил к круглосуточному цветочному и вышел с охапкой цветов:

— Совсем не подумал! Как пацан на первом свидании. Прости, Алиса, я забыл, как быть джентльменом… Ты достойна лучшего!

Алиса только обняла букет и спрятала пылающее лицо в цветочные лепестки.

— Ах, Лиска! — всплеснула руками мама. — Вот какой «никто» молодец! Где-то у меня была подходящая ваза…

Будто почётный трофей, Алиса водрузила цветы на письменный стол, поближе к кровати. Даже не верилось, что всё это произошло с ней: красивое свидание, ужин в ресторане, лёгкий разговор, который никак не хотелось заканчивать — они ещё полчаса просидели в машине у церкви, взахлёб перебивая друг друга какими-то древними историями из школьных времён.

Алиса была совершенно, абсолютно неприлично счастлива. Её не тревожило даже странное нежелание Дениса говорить о жизни в их провинциальном городишке. «Мало ли у кого какие причуды, — беспечно думала она, засыпая. — Может, был неудачный роман, который он хочет забыть. Захочет — сам расскажет. Не стоит давить на человека… Ведь он же не давил на меня…»

Во сне её сердечно приветствовала старая знакомая.

— Почему тебе так интересно прошлое, Лиска, глупышка? — спросила она. — Впрочем, дело твоё. Смотри. Сама напросилась.

Старуха распахнула дверь в дом, и Алиса переступила порог. Внутри была не её старая дача, а совсем незнакомая комната — детская спальня. Маленькая кроватка, на полу россыпь игрушек: машинки, разноцветные кубики конструктора, зубастый пластмассовый динозавр. Смуглая красавица-брюнетка укладывала сына — такого же темноволосого, необычайно серьёзного мальчишку с нахмуренными бровями. Она читала вслух книгу с картинками на незнакомом, мягком и убаюкивающем языке. Веки Алисы отяжелели. Она только раз моргнула — и, когда открыла глаза, уже стояла под низким серым небом города, где она никогда не бывала.

Накрапывал мелкий дождь. Алиса протянула руку, чтобы поймать капли, но они проходили сквозь кожу, оставляя ладонь сухой. Она огляделась по сторонам и увидела его. Юноша с увесистым рюкзаком за плечами сидел на бордюре и сосредоточенно листал бумажную карту — Алиса уже и забыла, что сама когда-то пользовалась такими, приехав в Петербург. Найдя нужное, молодой человек аккуратно сложил карту, сунул её в задний карман джинсов, встал и поднял лицо к тучам. Высокий лоб, изящный нос с горбинкой, плотно сжатые губы — Алиса узнала его профиль. Юноша решительно встряхнул копной длинных непослушных волос и зашагал по мокрой мостовой.

Свет фонаря ударил в глаза, Алиса моргнула — и снова оказалась в совершенно других декорациях. Уютная квартира: книжные полки, статуэтки и безделушки, пушистый узорчатый ковёр, на журнальном столике — ваза с бледными розами. В низком кресле сидела миловидная блондинка с толстой косой, перекинутой через плечо. Она заливисто смеялась, поглаживая едва заметный животик лёгким, заботливым жестом, полным любви. Алиса резко обернулась, чтобы увидеть того, кто её рассмешил — и всё исчезло в чёрном водовороте.

У Алисы закружилась голова, её замутило; она зажала рот ладонями, пытаясь то ли сдержать рвотный спазм, то ли подавить крик.

Перед её глазами пронеслись разрозненные кадры, будто осенние листья, подхваченные ветром. Мерцающий входящим звонком экран телефона. Газетная заметка с короткой колонкой текста и чёрно-белой женской фотографией. Пустая бутылка дорогого виски на прикроватном столике. Разбитый бокал на полу, блестящая лужица пролитого алкоголя. Блистер с таблетками — одной не хватает. Денис в чёрном строгом костюме прижимает к груди букет цветов — точно такой же, какой он подарил ей. Щеки его блестят — то ли от пота, то ли от слёз. Лицо окаменелое, непроницаемое. В глазах — ничего, кроме боли. Тьма — густая, всепоглощающая, вопила немым криком, неслышимым, но разрывающим барабанные перепонки.

— Зачем вы мне это показываете? Зачем?! — вместе с тьмой завизжала Алиса чужим, незнакомым голосом.

Она очнулась, задыхаясь: сладкий, приторный аромат цветов змеёй заполз в ноздри, душил, застрял в горле мерзким комом, который невозможно было проглотить.

Алиса бросилась к окну, распахнула створки и долго стояла, вглядываясь в ночную мглу. Она не ощущала осеннего холода, пробиравшего до костей: внутри и без того было холодно и гадко. Кошмар напугал её до чёртиков — и стёрся из памяти в тот самый миг, как она открыла глаза.

Глава 14

Королевство Азамар, Южные Эмираты. 1037 год после Великого Коллапса

Детство Кари было счастливым, лишённым тревог и потрясений. Оно прошло в прекрасном особняке на берегу реки Нария-Шель, издавна славившейся засильем русалок. По вечерам их нестройное хоровое пение было столь громким, что заглушало и кваканье лягушек в прудах, и гортанные вопли белок-тавинок в лесу. Иногда Кари, прихватив младшего брата, сбегала из дому и играла на берегу шумной реки, почти у самого водопада. Тогда русалки сплывались на шум, выбирались на песок и молча наблюдали за детскими забавами своими круглыми, как десертные блюдца, безучастными глазами, не выражавшими ни единой мысли — русалки официально считались неразумными существами и были занесены в Чёрные Свитки как ещё не исчезающий, но уже довольно редкий вид животных.

Гореш, любимый и единственный братишка Кари, всюду следовал за сестрой. Хотя Кари была старше почти на шесть лет, она нисколько не тяготилась его обществом — во многом потому, что брат смотрел на неё снизу вверх с таким обожанием, что сердце её таяло.

— Кари, зачем таскаешь его за собой? Пусть останется дома! — капризничали подружки.

— Хотите дружить со мной — придётся терпеть и его, — отвечала Кари, косясь на довольного Гореша.

Дружить с Кари хотели многие. А кто не хотел — те просто завидовали её талантам. По крайней мере, так думала она сама. От излишней скромности Кари не страдала: она всегда знала, что лучше других. На то имелись веские основания.

Она родилась в семье известного во всём Азамаре придворного мага, советника самого короля. Говорили, монарх настолько доверял своему другу детства, что не принимал без него ни единого решения. Дамир-Джаду прославился многими деяниями. К примеру, именно он превратил все медресе в Южных Эмиратах в школы для начинающих колдунов — туда брали не за громкое имя и не за звонкую монету, а за одни лишь природные способности.

— Магия — двигатель прогресса, — любил наставлять отец за вечерним чаем, поглаживая свою чёрную бороду, заплетённую в замысловатые косички и украшенную серебряными и стеклянными бусинами. — Магия важнее всего: и веры в древних богов, и набитых кошельков, и амбиций старых родов. Чем мы станем без притока свежей крови юных магов в Академии? Третьесортным королевством, зависящим от милости соседей? Должны ли мы ждать случайного благословения какого-нибудь захудалого божка, заглянувшего в наш мир на выходные? Нет! Наша сила — в другом…

Отец мог разглагольствовать часами — пока на ночном небе не восходила третья луна, озаряя землю тусклым синеватым светом. Кари, впрочем, редко вслушивалась в его речи: она едва ли понимала половину. Всё её внимание было сосредоточено на куда более интересных вещах.

На семейное чаепитие девочка прихватывала то комнатный цветок-мухоловку с багровыми ротиками, плотоядно щёлкавшими острыми зубами, то фонарь с джинни-светляками — примитивными существами, годившимися лишь для того, чтобы освещать виллы и деревенские дома, куда ещё не дотянулось новомодное электричество. Кари водила ладонями над своей очередной жертвой, повторяя магические пассы из учебника для первокурсников, подаренного отцом на прошлый день рождения. Гореш сидел у её ног и со всей серьёзностью наблюдал за движениями рук сестры, ожидая очередного чуда.

Талант мага-форматора у Кари проявился необычайно рано и ярко. Ещё в колыбели она наколдовывала погремушкам лапки и крылышки, и игрушки расползались и разлетались по дому, словно диковинные зверьки. Будучи всего трёх лет от роду, не желая идти в постель, она зачаровала колокольчик для прислуги так, что он наслал на домочадцев Неспящие Чары, и все маялись бессонницей целую неделю. Дамир строго отругал Кари, но не стал наказывать — слишком заметно было, что за показной суровостью скрывалась отцовская гордость.

Будущее Кари казалось предрешённым: Академия Арканум ждала способную ученицу с распростёртыми объятиями. Девочка была уверена, что сможет сразу перескочить подготовительное отделение и даже первый курс — она уже умела всё то, над чем студенты бились в первые учебные годы, а некоторые бедолаги так и не осваивали до конца.

Она с нетерпением ждала своего пятнадцатого дня рождения: в этот день Кари станет совершеннолетней и сможет отправиться в столицу учиться. Как же ей повезло родиться именно сейчас, а не двадцать лет назад! Ещё мамино поколение женщин Южных Эмиратов не владело собственной судьбой. Её выдали бы замуж за какого-нибудь знатного прыща-соседа, и никакой талант мага не помог бы — без практики сила скоро покинула бы Кари, словно вода, уходящая в песок. Она рожала бы детей одного за другим, управляла бы домом, покрикивала на слуг… И хорошо ещё, если муж оказался бы образованным и современным человеком, как её отец, — не стал бы заводить гарем и делать её старшей женой, обязанной учить младших уму-разуму. Бррр! Старые порядки казались Кари ужасно гадкими. Это уж точно не для неё!

О чём она действительно мечтала – так это посвятить жизнь науке. Постигать суть простых вещей, раскрывать и усиливать их свойства с помощью магии. Каждая вещь таила в себе секрет, и каждый предмет мог стать лучше, полезнее. Помогать людям. Делать мир лучше. Кари трепетала от одной только мысли о силе, что таилась в её руках, — силе ещё неуклюжей, неогранённой, но обещавшей великие свершения.

Сейчас она уже могла превратить комнатную мухоловку в верного стража, охранявшего спальню от москитов и противных огнедышащих ящерок-бегунков. После небольшого магического вмешательства растение научилось выбираться из горшка и всю ночь расхаживало по подоконнику, шелестя кривыми зелёными лапками. Стоило комару зазудеть под потолком, как мухоловка, будто обученный пёс, взлетала и бросалась на несчастное насекомое. А какие фокусы можно было проделать с самым обыкновенным светляковым фонарём! Нужно было лишь отпустить свою магию, вглядеться в самое нутро. Кари сразу видела: фонарь — это на самом деле никакой не фонарь, а настоящий излучатель Прозрачных чар. Подумать только — посветишь на нянино платье и увидишь, что там под ним! Наверняка смешные длинные панталоны, какие няня каждое утро натягивала на саму Кари — только в три раза больше. Вот умора!

Что же Кари будет делать потом, когда окончит Академию? Она непременно отыщет предмет, в котором спрятано лекарство от всех болезней. От чумы, от болотной лихорадки, от гнилой хвори! Объедет весь мир, но не остановится, пока не найдёт подходящее оружие — меч или посох, — из которого высвободит несокрушимую силу. И тогда враги больше не осмелятся нападать на их границы.

Или, ещё лучше, она разыщет книгу, полную мудрых и спокойных слов. И заставит её суть сиять так ярко, что люди всего континента больше не захотят войны. Все будут жить в мире: возделывать поля, сажать деревья, пасти овец и коз, разводить лошадей — и никогда даже не подумают обидеть ближнего своего. Вот это будет трюк!

Король Эдмар непременно вручит ей орден и пожалует земли. Может, даже по соседству с отчим домом. На берегу Нария-Шель Старший Архитектор возведёт красивый дом, где всё будет устроено по её, Кари, разумению. И, конечно же, жить она там будет одна — никаких прыщавых мужей. Пусть только мама, папа и Гореш иногда приезжают погостить…

Дамир-Джаду искренне гордился дочерью и пророчил ей большое будущее. Сына он любил не меньше, но втайне был разочарован мальчишкой. Одна кровь — а какой разный результат. Как жаль! Гореш ещё не проявлял никаких магических способностей. Это было естественно, нормально; но после одарённой Кари отцовские ожидания были высоки, и мальчик их не оправдывал. Иной раз отец невольно сравнивал детей и видел: сын не станет ни воином, ни учёным, ни сколько-нибудь выдающимся человеком, несмотря на громкую фамилию.

Гореш был робок, наивен, пуглив. Кари уже смотрела на мир свысока, будто точно знала, что однажды засияет, как звезда. А сын лишь глядел с любопытством, наивным детским интересом — но не обладал ни настойчивостью, ни смелостью. В любой момент он был готов отступить, спрятаться за мамину юбку или, ещё лучше, за спину старшей сестры. «В одном гнезде да разные птенцы, — вздыхал Дамир, натянуто улыбаясь Горешу. — Ничего, дочь не даст славе нашего имени угаснуть».

Никто не мог представить, что имя их угаснет совсем скоро. И не просто угаснет, а со страшным грохотом рухнет, похоронив под обломками всю их семью — и все надежды, и все чаяния Кари о безоблачном будущем.

Глава 15

Алиса понимала, что влюбляется, и ничего не могла с собой поделать. В Денисе ей нравилось всё без исключения. Его манера держать себя — обманчиво небрежная, но в то же время полная внутреннего достоинства. То, как он, по привычке профессионального переводчика, чётко и внятно выговаривал слова и вслушивался в ответ, чуть склонив голову набок. Взгляд тёмных, задумчивых глаз: всякий раз, когда они останавливались на Алисе, в них вспыхивала тёплая искорка неподдельного интереса. И ещё кое-что — радость человека, вернувшегося домой после трудного бесконечного дня и вдруг обнаружившего, что ужин готов, чай заварен и чьи-то руки ждут, чтобы обнять и приласкать его.

Ничего подобного она не помнила в Кирилле. Конечно, он обнимал её, спрашивал, как прошёл день. Но Алиса всегда чувствовала: он делает это не потому, что хочет, не потому, что ему приятно, а потому, что так положено. Да, Кирилл говорил красивые слова любви, но всегда смотрел на неё чуть свысока — будто на забавную, хоть и милую зверушку. Алиса предпочитала не замечать этого, списывала на природную Кириллову холодность. Впрочем, холодность эта никак не проявлялась, когда он заводил речь о работе: обсуждал коллег, гадал, удастся ли устроить приятеля на свободное место в соседнем отделе, надеялся на очередную премию, гордился похвалой начальника.Тогда его глаза горели, в голосе звучали нотки азарта, настоящая страсть — которой Алисе так не хватало между ними.

С запоздалой горечью она сообразила: в планах Кирилла никогда не было места её мечтам. Он строил своё будущее, но оно не имело точек соприкосновения с её наивными, теперь такими смешными надеждами. Он мечтал о том, как утрёт нос Коле из проектного отдела, как выйдет на сцену новогоднего корпоратива, и зал зааплодирует стоя. Как станет зарабатывать больше отца, и папа наконец будет гордиться им не меньше, чем сам начальник архитектурного бюро. А Алиса почему-то считала, что тихий дом за городом, детская с двумя кроватками, яблочный пирог в духовке и подушки на диване подразумеваются сами собой. Но сколько ни напрягала память, она не могла вспомнить ни единого раза, чтобы Кирилл говорил о чём-то подобном.

«Глупая!» — корила себя Алиса за слепоту. В её розовых очках были толстые, пуленепробиваемые стёкла. Она решила не повторять старых ошибок: теперь Алиса очень внимательно слушала всё, о чём говорил Денис, стараясь не упустить ни единого слова. Ей не хотелось предстать перед ним нелепой клушей, которая слышит только саму себя.

Этим вечером они гуляли в парке Культуры — в этот раз не было сомнения, что он пригласил её на свидание. Алиса мысленно пнула себя: только что решила быть сосредоточенной — и снова пропустила всё, что рассказывал Денис, мимо ушей. Сколько можно сожалеть о прошлом! «Не будь дурочкой, Алиса. Живи моментом!»

— …Поэтому я и не любил свою бабку, — закончил Денис. — Но я всё равно выбирался из комнаты, где она меня запирала. Пытливый ум обойдёт все преграды!

— О, и как же ты это проворачивал? — стыдясь собственной невнимательности, спросила Алиса.

— Элементарно, Ватсон! Под окном была крыша веранды. Достаточно было повиснуть на руках и спрыгнуть вниз.

— Ты был прямо-таки сорвиголовой!

— Не то чтобы всегда, — смутился Денис. — Я просто терпеть не мог любых запретов. Стоило сказать мне, что нельзя обрывать соседскую сливу, и я тут же ни о чём другом и думать не мог. Хотя до того мне эти сливы и даром не сдались. Это всё равно что не думать о белом медведе…

Он вдруг остановился:

— У тебя шарфик развязался.

Денис наклонился к Алисе, поправил распустившийся шарф и застегнул верхнюю пуговицу её куртки. Лицо его оказалось совсем близко. Алиса замерла. А вдруг он сейчас поцелует? А вдруг у неё плохо пахнет изо рта? Вдруг она выглядит ужасно — красный от мороза нос, слезящиеся на ветру глаза?..

Денис улыбнулся и легко тронул кончик её носа.

— Бип! Может, ты хочешь посидеть где-нибудь? Кофе, ужин? Ты голодна? Замёрзла? Нос как ледышка.

— Давай ещё немного пройдёмся, — попросила она. — До смотровой площадки. А потом куда-нибудь зайдём.

— В нашу кофейню? — подмигнул Денис.

— Почему бы и нет!

Они немного посмотрели на реку, укрытую коркой зимнего серого льда. С прибрежных деревьев с шумом сорвалась стая чёрных птиц, закружилась над рекой. Алиса поёжилась: будто какое-то дурное предзнаменование. Но думать о плохом не хотелось — всё ведь было прекрасно, почти как в сказке.

— Пойдём отсюда, — она потянула его за руку. — Мне тут наскучило.

Они направились к выходу из парка. Было безлюдно — мало кто отваживался гулять в такую неприветливую погоду. Детские аттракционы не работали: не сезон. Алиса задержала взгляд на карусели. Лошадки, ослики и тигры, припорошённые тонким октябрьским снежком, выглядели такими печальными, такими заброшенными, что у неё защемило сердце.

— Когда-то я ходила сюда с бабушкой и дедушкой, — сказала Алиса. — Они покупали мне билет, а сами шли за сахарной ватой. Чтобы, когда я прокачусь, меня ждал сюрприз.

— Жаль, что сейчас сахарной ваты не достать, — посетовал Денис. — Хотел бы порадовать тебя так же, как в твоём детстве.

— Ничего страшного. Может, летом ларёк снова откроется — тогда наедимся вволю, — ответила Алиса, замирая от собственной дерзости: прозвучало так, будто они уже не отдельные, сами по себе, Алиса и Денис, а самые настоящие «мы», будто впереди у них и зима, и весна, и даже целое лето.

Но он только обрадовался:

— Отличная мысль! И обязательно покатаемся на аттракционах. Для карусели мы, пожалуй, уже староваты… А вот качели в самый раз.

— Я и качели любила… — оживилась Алиса. — Тут раньше были качели-лодочки. Помнишь такие?

— Не-а.

— Бабушка не любила, когда я на них каталась. Считала, что это опасно. Если хорошенько раскачаться, можно было почти сделать солнышко… Она так тревожилась за меня, что не уходила за сладостями, а ждала внизу, возле кабинки оператора. Думаю, в случае чего она готова была ворваться в будку и сама дёрнуть тормоз, — Алиса рассмеялась.

— Бабушка тебя очень любила, — тепло произнёс Денис. — И ты её тоже.

— Да. Я обожала бабулю. Хоть она и переживала за меня, но всегда держала от мамы в секрете все мои проделки. Ей можно было доверить всё, что угодно. Я уже страшно скучала по ней, когда собиралась в Петербург… Заранее, ещё до отъезда.

— Она приезжала к тебе в гости?

— Нет, — замялась Алиса. — Она тогда… Она…

— Она — что? — спросил Денис нетерпеливо.

— Кажется, не смогла. У неё были дела. Я приглашала её… Наверное. Как-то всё в голове спуталось, — призналась Алиса. — У меня были вступительные экзамены, потом первый курс. Я волновалась, готовилась… И бабуля… Она тогда…

Алисе неожиданно захотелось заплакать, но она сдержала подступившие слёзы. Она и вправду не могла вспомнить, почему бабушка так и не навестила её на новом месте, и почему сама Алиса ни разу не приехала домой на каникулы. В памяти будто возникла непроницаемая, глухая завеса: как Алиса ни пыталась, пробиться сквозь неё было невозможно. Алиса смутно осознавала, что, должно быть, произошло что-то нехорошее — но будто бы её это вовсе не касалось. Будто всё это случилось с кем-то другим — с чужой бабушкой, с другой девушкой, в семье, к которой она не имела никакого отношения. И зачем возвращаться к этим воспоминаниям? Чужие истории её не касаются — у самой забот по горло.

— Знаешь, это неважно, — сказала Алиса, взглянув на Дениса и снова поразившись тому, какой же он красивый, и с какой нежностью смотрит на неё.

— Ты права, — Денис повёл плечами и крепче сжал её ладонь. — Многие вещи кажутся важными, а потом выясняется, что они ни на что не влияют… Пойдём-ка, нас кофе уже заждался.

Они припарковались в тёмном дворе напротив «Пряничного домика». Денис помог Алисе выйти из машины: фонари не горели, и не было видно ни зги. Лишь окна кофейни мягко сияли зовущим жёлтым светом, обещая уют и покой, словно оазис тепла в зябкой пустыне зимнего города.

Глава 16

Королевство Азамар, Южные Эмираты. 1039 год после Великого Коллапса

Это был последний день её привычной, счастливой жизни — но Кари об этом и не догадывалась. Всё было просто чудесно: утро выдалось ясным и солнечным, ни намёка на дождь. К тому же мама разрешила ей встретиться с подругами. Сперва Кари хотела взять с собой братишку, но тому запретили — хотя он очень просился.

— Гореш приболел. Ему лучше остаться дома и полежать в постели, — мама потрогала его лоб и недовольно покачала головой.

— Мамочка, я вовсе не болен! Я отлично себя чувствую! Ну ма-а-м! — заныл мальчишка.

— Нет, дорогой. Не капризничай. Зара! — позвала мама няню. — Позаботься о Гореше!

— Кари, ну хоть ты скажи… — всхлипнул он, и крупные слёзы горохом покатились по круглым щекам.

Кари промолчала. Конечно, ей было жалко брата — он выглядел таким трогательным и жалким в своём горе, что она едва не вступилась за него. Но вовремя вспомнила: у неё был секрет.

Вернее, секрет был не её. Оленна, одна из её подружек, накануне поделилась с девочками ошеломляющей новостью, прежде заставив их поклясться хранить тайну. На званом ужине, где они сидели за отдельным «детским» столом рядом со взрослыми, говорить об этом было невозможно. А вставать, пока родители не закончат трапезу, строго-настрого запрещалось. Поэтому девочки договорились встретиться на следующий день и вдали от родительских ушей всласть обсудить подробности: нельзя было упустить ни единой мелочи.

Оленна стала первой из них, кого угораздило влюбиться. Она была старшей в компании. Всем было по двенадцать-тринадцать лет, а дочери маркиза восточных земель скоро исполнялось четырнадцать. Недавно переехав в южные края, она быстро влилась в дружный круг — девочки тепло приняли новенькую.

Кари не понимала подругу — лично её противоположный пол нисколько не занимал. На балах, ужинах и прочих торжественных вечерах она и головы не поворачивала в ту сторону, где кучковались мальчишки. Гораздо интереснее были книги и магические опыты, от которых регулярно страдали то отцовская библиотека, то домашняя мебель, то бедные ящерки-огневички, пойманные в парке особняка. Мальчишки же казались Кари примитивными и недалёкими созданиями. Подумать только! Вместо того чтобы готовиться к будущему, упражняться и практиковаться, чтобы не посрамить семью в Академии, они предпочитали найти в кустах палку, похожую на меч, и устроить нелепый дуэльный турнир. Глупее и придумать было нельзя.

И, как ни крути, её брат тоже относился к мужской породе. Хоть он и оставался совсем малышом, ему было не место на девичьих посиделках. Потому Кари не заступилась за братца и отправилась в условленное место одна.

Через полчаса подружки уже сидели в беседке, спрятанной в самом укромном уголке сада родителей Алии. Девочки внимали исповеди Оленны, стараясь не упустить ни слова.

Правда, рассказ вышел куда менее захватывающим, чем ожидала Кари. Оленне приглянулся Фади, соседский сын. Она томно закатывала глаза, прикладывала к лицу надушенный платочек и сокрушалась о его холодности:

— И представьте себе, он совершенно — нет, совершенно! — не смотрит в мою сторону! Я уж и не знаю, что придумать. Даже выпросила у маминой швеи новое платье — по последней столичной моде…

— Что за платье? — тут же оживилась Зайне, заядлая модница, которая не пропускала ни одного номера модных городских журналов и даже пыталась рисовать новые фасоны в специальном альбоме.

— Ну, такое, с открытыми плечами. Рукава-фонарики уже не носят. А чтобы не выглядело слишком откровенно, сверху лучше накинуть шаль. Только не вышитую — это чересчур провинциально. Однотонная подойдёт, можно с кисточками или бахромой…

— Не отвлекайся, Оленна! — шикнула на неё Ширин. Она и сама уже мечтала о любовных страстях, но не находила никого, достойного первой любви — ей требовался по меньшей мере сын герцога, а не какого-нибудь местного аристократишки средней руки.

Оленна провела платком по сухим глазам и воскликнула:

— Я даже написала Фади письмо! Конечно, ничего не сказала прямо — только намекнула. Посоветовала прочесть «Песнь Изабель». Там ведь героиня умирает от неразделённой любви. Как можно выразиться яснее?

— И что же он ответил? — Алия подалась вперёд, ожидая пикантных подробностей.

— Во-первых, почтовый ворон прилетел только через два дня, а не сразу! Видно, он решил меня помучить! — всхлипнула Оленна. — А ещё он написал, что отец запрещает отвлекаться на книги, пока он не выучит какой-то финт с саблей. Фади сказал, что военное ремесло для мужчины важнее всего! Военная чепуха, девочки! А не моя искренняя, самоотверженная, беззаветная любовь! О, я так страдаю!

— Так и не страдай, — посоветовала Кари, которой уже сделалось скучно. — Выбрось этого Фади из головы. Он того не стоит!

Ширин больно пихнула её локтем.

— Ты чего? — удивилась Кари.

— Зачем так грубо? Разве не видишь, как ей тяжело?

Кари снова посмотрела на Оленну. Та закрыла лицо ладонями и жалобно заскулила.

— Ладно, — примирительно сказала Кари. — Прости. Я в этом ничего не смыслю. Просто когда у меня не выходят чары, я не плачу, а…

Оленна тут же перестала изображать умирающую нимфу и радостно пискнула:

— Точно! Чары!

Девчонки оживились, загомонили, перебивая друг друга:

— Да, Кари, помоги ей!

— Пожалуйста, милая, дорогая Кари, для тебя это пустяк!

— Именно! Ты же такая талантливая, у тебя всё всегда получается!

— Не кричите все разом! — взмолилась Кари. — Чего вы от меня хотите?

— Заколдуй для меня какую-нибудь вещь! — выпалила Оленна. — Чтобы Фади только и думал, что обо мне. Чтобы тоже влюбился! Я ему отправлю посылку — прядь волос, портрет, перчатку… Что угодно. Он будет носить мой талисман с собой или хотя бы хранить в спальне. Твоя магия так умеет?

— Нет, — отрезала Кари.

— Но… Может, как-то по-другому? Объясни! Должны же быть способы…

— Нет. Я не буду этого делать, — Кари была оскорблена в лучших чувствах — как могла подруга усомниться в её мастерстве? — Извлечь такие чары — раз плюнуть! Но я просто-напросто не стану.

— Почему? — разочарованно протянула Алия: ей уже не терпелось стать свидетельницей любовного приворота.

— Потому что это гнусно!

Оленна капризно выпятила нижнюю губу:

— А не отвечать на мои чувства — это не гнусно?

— Он же живой человек, Оли, — назидательно сказала Кари. — Подло заставлять его чувствовать то, чего он не чувствует. Или делать то, что ему не по душе. Да и вообще, такое запрещено магу-новичку без лицензии. Узнают — мне конец.

— Трусиха, — фыркнула Оленна.

— Пфф! Я ничего не боюсь, — Кари задрала нос. — Но считаю это мерзостью. Представь, если бы кто-то провернул такое с тобой!

— Да я бы даже и не узнала! Подумаешь!

— Вот именно! — разгорячилась Кари. — Что может быть хуже? Кто-то влезет в твою голову и всё там перестроит по своему вкусу. Захочет — сделает тебя дурочкой, и ты сразу поглупеешь. Захочет — влюбишься в какого-нибудь сопливого недоумка и уже без него не сможешь жить! Что может быть ужаснее, чем потерять саму себя? Это почти как умереть!

— Ну ты и сравнила! — в сердцах вскрикнула Оленна. — Жить без любви куда хуже, чем умереть! Вот вырастешь — поймёшь, малявка!

— Ах, теперь я малявка? Тогда ты дура! Круглая дура!

— Девочки, не ссорьтесь! — вмешалась Ширин.

— Я ухожу, — Кари вскочила, резким движением опрокинув тяжёлый деревянный табурет. — А вы сидите здесь и слушайте весь этот бред. Я помогать отказываюсь!

— Тогда ты мне больше не подруга! — процедила Оленна. — И скатертью дорожка!

— Мне такие друзья и даром не нужны, — пробормотала Кари, едва сдерживая злые слёзы.

— Девочки, пожалуйста, — умоляюще сказала Алия, но её никто не услышал.

Кари зашагала домой. Песчаная тропинка тянулась меж высоких сосен: между виллой Алии и особняком Кари раскинулся почти настоящий лес — небольшой, совсем безопасный. Здесь не водилось ни хитроумных фавнов, которые могли заманить путника в берлогу и заставить служить им до скончания веков, ни злобных леших — хотя те и считались, подобно русалкам, неразумными, но пакостили похлеще любой другой нечисти.

Кари бездумно пинала липкую сосновую шишку, пачкая новые туфельки рыжей смолой. Возвращаться домой не хотелось. Мама непременно начнёт расспрашивать, как прошло время с подружками. И что ей отвечать? Хоть она и кипела от злости на Оленну, выдать чужой секрет Кари не могла — это было низко, недостойно дочери Дамир-Джаду. Но и сочинять удобную ложь тоже не хотелось: врать родителям казалось ещё хуже, чем трепать языком. Что же тогда сказать?

Поломав голову над этим неразрешимым вопросом, Кари решительно свернула с тропинки и сквозь редеющий лес направилась к реке. Она только немного посидит на берегу. Может, найдёт красивую раковину или камешек, в котором скрыта хотя бы крошечная магия — пусть и не больше способности зависать в дюйме над землёй или случайным образом менять цвет.

Нария-Шель была необычно тиха: воды её, обычно игривые и шумные, словно замедлили свой бег. Даже скрытый за излучиной водопад едва шелестел ленивыми каскадами. Кари села на горячий песок, прислонилась к огромному валуну и задумалась: сумела бы она и впрямь извлечь из локона волос что-то вроде чар приворота? Или подобные заклятия всё ещё слишком сложны для неё?..

Одно дело — раскрыть в предмете Неистребимый Голод или Болиголову. Такое колдовство несложно: его воздействие на человека просто и незамысловато. Заставить кого-нибудь страдать от головной боли — нехитрый фокус. Однако вторгнуться в самые тонкие, интимные материи живой души — это уже искусство. Вызвать любовь. Разжечь ненависть. Пробудить жалость или восторг. Научить преданности. Стереть сомнения, сделать равнодушным к собственным желаниям. Это уже не фокусы, а великое мастерство, которым овладевают не годами — десятилетиями.

Кари знала: подобная магия строго запрещена для всех, кто не получил особое королевское разрешение. В столице едва ли насчитывалось два десятка чародеев, умеющих создавать такие артефакты. Приворотные чары, Лепестки Забвения, Ветер Перемен — волшебные вещицы с подобными эффектами требовали знаний и сил, несоизмеримых с её детскими экспериментами. Пожалуй, она просто блефовала перед подругами, не желая ударить в грязь лицом. Несмотря на все таланты, ей отчаянно не хватало опыта… И, конечно же, королевской лицензии.

Размышляя, как можно было поостроумнее ответить на грубость Оленны, Кари не заметила, как глаза её закрылись. Убаюканная тихой музыкой волн, девочка уснула.

Разбудил её пронзительный крик какой-то птицы, пролетевшей прямо над головой. Уже смеркалось.

«О нет! Сегодня нельзя опаздывать!» — сердце Кари ухнуло вниз, прямо в желудок. Был пятый день недели: тот самый вечер, когда отец возвращался из дворца, чтобы провести два драгоценных праздных дня с семьёй. Как бы он ни был измотан и устал, отец всегда находил время для домашнего чаепития. Мама собственноручно выносила на террасу самовар, и они пили чай, вели неторопливые разговоры и внимали отцовской мудрости. Этот ритуал оставался неизменным столько, сколько Кари помнила себя. Опоздать к нему было немыслимо, непозволительно!

Не жалея ног, запинаясь о корни и камни на тёмной тропе, Кари понеслась домой. Она не взбежала — взлетела на парадное крыльцо, тяжело дыша, и дёрнула колокольчик. Никто не открывал.

Она снова потянула плетёный шнур. Звон разнёсся по дому, но никто не шёл на звук. Кари толкнула дверь. Та поддалась — было не заперто. В холле царила темнота: светильники не горели, домочадцев видно не было.

— Эй! — несмело позвала она, чувствуя, как страх ледяными коготками царапает нутро. — Умар? Зара?.. Где все?..

Тишина.

Кари торопливо засеменила по тёмному коридору. С террасы послышался шум, нестройный гомон голосов. Она отодвинула занавеску — и наконец увидела домашних. Мама надсадно, истерически рыдала, уронив растрёпанную голову на стол. Гореш сидел рядом, бледный и необычно тихий; его круглые глаза были полны панического ужаса, словно у зверька, застигнутого хищником. Нянечка рассеянно гладила мать по плечу, безуспешно стараясь успокоить её. За их спинами столпились все остальные: привратник, управляющий, охрана, служанки. Даже поварёнок в замызганном фартуке был среди прочих. Ковыряясь веточкой в зубах, он выглядывал из-за спин взрослых, пытаясь понять, что происходит.

— Мама?.. — прошептала Кари, затем произнесла громче: — Мама, что стряслось? Где отец?

Ответила няня:

— Его нет.

— Где он?

— Во дворце… Завтра будет суд. Выдвинуты обвинения… Всё это клевета… Мы не верим! Хозяин не мог такого совершить…

— Совершить чего, Зара?! — в ужасе пролепетала Кари.

— Говорят, он пытался устроить переворот…

— Не может быть!

— Конечно, не может. Они непременно во всём разберутся и отпустят уважаемого господина. Но пока он не может вернуться домой, милая.

Никто не мог знать, что Дамир-Джаду больше никогда не переступит порог собственного дома.

Глава 17

Едва Алиса переступила порог «Пряничного домика», как сразу заметила маму за столиком в центре зала. Она была не одна: напротив неё сидел Петя. К счастью, в этот раз он вырядился не в свой позорный костюм, а всего лишь в полосатый свитер и джинсы.

Алиса замешкалась, не зная, как поступить. Стоило ли устроиться где-нибудь в уголке и оттуда кивнуть маме с её ухажёром? Или подойти, поздороваться, представить Дениса?

Мама положила конец её сомнениям: заметив дочь, застывшую в дверях, она с этнузиазмом замахала рукой, приглашая к столику.

— Это моя мама, — прошептала Алиса уголком губ, пробираясь среди лабиринта стульев и диванчиков. — Я не знала, что она здесь.

— Что ты сказала? — в гуле голосов не расслышал Денис.

Объяснять было уже поздно. Мама встала и крепко обняла Алису.

— Лиска! Как рада тебя видеть! А кто этот симпатичный молодой человек?

— Это… — Алиса смутилась, не зная, как лучше ответить.

Мой парень? — слишком по-детски. Мой бойфренд? — глупо. Мой друг? — они кто угодно, но только не друзья…

Неловкость развеял сам Денис:

— Меня зовут Денис, — с улыбкой он протянул руку. — А вы, должно быть, мама Алисы? Она много о вас рассказывала!

— А вас держала в секрете, хоть я и умирала от любопытства, — захихикала мама. — Зато точно знаю: вы умеете ухаживать! У нас дома уже вазы кончились. Один ваш букет я даже вписала в натюрморт: цветы на деревенском окне, такие живые, нежные… А за окном — свет, много света…

Улыбка её вдруг стала кривоватой, и она оборвала себя:

— А это Пётр Иванович Вишенка. Может быть, вам знакомо это имя…

Петя затряс Денисову руку с такой энергией, будто от этого рукопожатия зависела его жизнь.

— Нет, не слышал. Извините, — Денис улыбнулся ещё шире. — Вы тоже художник? К сожалению, я ничего не смыслю в искусстве…

— Присаживайтесь, не стойте, — царственным жестом Петя указал на свободные стулья. — Нет, я писатель. Довольно известный. Мои книги можно найти в любом книжном магазине нашего города. И не только нашего.

— Я редко захожу в книжные, — пожал плечами Денис. — Всё, что мне нужно, читаю онлайн. Вашу фамилию я бы запомнил. Она звучит… Необычно.

— Да, фамилия редкая, — приосанился Петенька, поглаживая усики. — Наследие славных предков. И зря вы так, молодой человек! Оч-чень зря! Осуждаю!

— Что именно вы осуждаете? — заинтересовался Денис.

— Чтение онлайн! Разве можно постичь дух книги, если не держишь в руках настоящее издание? Не чувствуешь запаха типографской краски, не слышишь шелеста страниц? Книга… Она как живой организм, в ней есть душа! — Петя воздел к потолку указательный палец. — Когда вы читаете с экрана, вы лишаете себя исключительного удовольствия. Даже не представляете, сколько теряете!

— И что же вы пишете? — с самым искренним любопытством спросил Денис.

— Моё самое популярное издание — «Как стать счастливым за сто дней». Бестселлер позапрошлого лета. Удивительно, что вы ничего об этом не слышали, — разочарованно протянул Пётр Иванович.

— Да, и вправду. Крайне удивительно, — Денис прикрыл рот рукой; в глазах его искрился смех. — Хочу задать вам один вопрос. Не думаете ли вы, что…

— Что-нибудь хотите заказать? Сегодня у нас в меню кое-что новенькое. Шоколадные брауни, свежайшие, с пылу с жару, пальчики оближешь!

Наблюдая за литературной дискуссией, Алиса не сразу заметила, как к их столику подошла… Официантка? У женщины не было белого фартука, блокнотика для заказов или бейджика с именем. На вид она была чуть старше Алисы — уже за тридцать, но точно моложе сорока.

Бросалась в глаза её необыкновенная причёска: множество тонких косичек были сплетены в одну толстую косу, змеёй спускавшуюся на плечо хозяйки. В волосах поблёскивали крупные стеклянные бусины, кое-где — серебряные колечки и цепочки.

«Какая красота, — изумилась Алиса. — Как же она спит со всеми этими побрякушками на голове? Наверное, это больно!»

Рот раскрылся сам собой, и Алиса вдруг выпалила:

— Это ваши настоящие волосы?! — и тут же испугалась собственной наглости. — Простите! Я такая грубиянка. Просто… Это выглядит потрясающе!

— Да что вы! — женщина мелодично рассмеялась. — Меня часто об этом спрашивают. Да, всё моё, всё настоящее. Так что вы будете заказывать?

— Я возьму американо, — вмешался Денис. — И ваши новые брауни, раз вы так их хвалите. Две порции, пожалуйста!

— Конечно. А вы чего желаете? — женщина перевела взгляд на Алису, раскрасневшуюся от стыда за свой дурацкий вопрос.

Алиса заглянула в её глаза — и вздрогнула. По коже пробежали мурашки, волоски поднялись дыбом. Она не понимала, что стало причиной этого внезапного чувства, но взгляд показался ей таким знакомым! Слишком серьёзный, слишком глубокий, чтобы принадлежать молодой, приветливой женщине. В этих удивительных, невозможных глазах можно было утонуть, захлебнуться, никогда уже не выплыть на поверхность. Казалось, они видят её насквозь. Видят и знают о ней всё, что только можно знать: сомнения, страхи, маленькие радости и смешные надежды.

Они видели маленькую Алису, мечтавшую о материнской ласке, но не решавшуюся даже поскрестись в закрытую дверь мастерской, откуда доносились мамины сдавленные рыдания. Видели Алису, дрожащую крупной дрожью перед первым университетским экзаменом, убеждённую, что все знания испарились и она не сможет ответить ни на один билет. Видели Алису на питерской кухне: она торопливо чистит луковицу, поглядывает на часы — скоро придёт Кирилл, а ужин ещё не готов. Ей кажется, что она плохая, никчёмная хозяйка. Ей хочется заслужить одобрение, быть удобной, подходящей, хорошей — чего бы это ни стоило. Лезвие соскальзывает с округлого бока луковицы, и с пальца стекает ярко-алая капля, падает в раковину. Кап-кап…

Женщина моргнула — и наваждение рассеялось. Да, у неё были красивые, действительно необычные глаза, но вовсе не пара рентгеновских лучей, как показалось сначала.

«Почудится же такое. Не знала, что у меня такое богатое воображение!»

— Я буду кекс. И капучино, — наконец решилась Алиса.

— Конечно, — просияла женщина. — Вы же наш завсегдатай. Я должна была вспомнить ваш обычный заказ.

— Вы здесь работаете? Я не помню, чтобы вас видела…

— Да. Можно и так сказать. Я открыла «Домик» пару лет назад — и ни разу не пожалела! Хотя проект был крайне рискованный, — она подмигнула. — Кстати, меня зовут Кира.

— Алиса. Очень приятно. Это Денис, это Елена, моя мама, — спохватилась она. — И Пётр Иванович.

— Рада знакомству с постоянными гостями! И очень рада, что вы возвращаетесь снова и снова, — лучилась улыбкой Кира.

— Это моё любимое место в городе, — вмешалась мама. — Здесь действительно уютно… И хорошо. Будто дома. И кофе очень вкусный. Спасибо вам!

— Это вам спасибо. Сердце радуется, когда мои гости счастливы, — Кира кивнула, и колечки в её косе легонько зазвенели. — Не буду отнимать ваше время, займусь заказом. Приятного вечера!

— Какая необычная дама, — задумчиво сказал Пётр Иванович, когда Кира скрылась за стойкой. — Эффектная.

— У такой кофейни и владелец должен быть особенный, — мама огляделась. — Смотрите, с каким вкусом всё подобрано. Свечи, книги, фигурки… Будто лавка древностей! А местный котик — хранитель. У него даже на мордочке написано, что он знает какой-то секрет.

Кот сидел у окна и задумчиво глядел в ночную мглу, свесив пушистый хвост с широкого подоконника. Рядом красовались два тыквенных фонарика — Хэллоуин был уже не за горами. Все магазины и кафешки спешили щегольнуть зловещими декорациями. Алисе показалось, что вырезанные на миниатюрных тыквах лица, мерцающие мягким свечным светом, смотрят на неё с издевательской усмешкой.

Официантка принесла кофе и десерты. За столиком завязался разговор. Сначала мама пытала Дениса: кем работает, где живёт, кто его родители. Узнав, что он наполовину турок, она тут же засыпала его вопросами про турецкую кухню — в последнее время кулинария волновала её, кажется, сильнее, чем живопись. Денис в красках расписывал прелести пахлавы, сладких слоёных пирогов и даже каких-то совершенно немыслимых пудингов из куриной грудки, пока Пётр Иванович не устал от гастрономической темы и не перевёл разговор на себя — решил похвастаться, что он не только известный писатель, но и психолог, целитель душ человеческих.

Пока он пел дифирамбы самому себе, Денис тихонько шепнул Алисе на ухо:

— А поехали ко мне?

— У тебя что, есть пахлава? — смутившись, хихикнула Алиса.

— Нет. У меня есть сливовый пирог.

— Кажется, на сегодня с меня уже достаточно сладостей, — она отодвинула тарелку с крошками от кекса; та жалобно брякнула о кружку с почти допитым кофе.

— Я понимаю. Я, наверное, слишком тороплюсь, — грустно сказал Денис. — Но я бы хотел, чтобы ты посмотрела, как я живу. И ещё больше хотел бы… Провести с тобой больше времени. Только с тобой.

Кот отвернулся от окна и посмотрел на Алису со слегка презрительным выражением на круглой усатой морде, словно говорил: чего ты боишься, трусишка?

В голове её пронеслось: «Эй, Алиса! Он хороший человек, не какой-то дикий людоед. И он тебе нравится. Действительно нравится. Разве твоё сердце не бьётся чаще, когда он берёт тебя за руку? В конце концов, ты и вправду ведь можешь просто посмотреть, как он живёт и какие книги читает».

— Хорошо, — решилась Алиса. — Поедем.

Глава 18

— Ого, как у тебя здесь здорово! — восхитилась Алиса, оглядываясь по сторонам.

— Устраивайся. Я заварю чай, — Денис скрылся в кухне; зазвенела посуда, щёлкнула кнопка чайника.

В гостиной было по-настоящему уютно: мягкий, приглушённый свет ламп с причудливыми абажурами, современная, но совсем не скучная мебель. Небольшой диван с пухлыми квадратными подушками был самого классического кофейно-сливочного цвета, зато низкое кресло рядом радовало глаз жизнерадостной бирюзой. Стены выкрашены в бледно-жёлтый устричный оттенок, зато оконная ниша — в оливково-зелёный. Как интересно! Алиса чуть не захлопала в ладоши: она обожала эклектику в интерьере. Самой ей на съёмных квартирах приходилось довольствоваться тем, что есть. А здесь, у Дениса, всё выглядело точь-в-точь, как в её фантазиях о домике в лесу: та же лёгкость, граничащая с легкомыслием, те же детали, кажущиеся несочетаемыми, однако удивительно гармоничные.

С тайной завистью Алиса посмотрела на стеллаж с разноцветными корешками книг. На полках там и сям виднелись сувениры и памятные вещицы, которые Кирилл всегда с презрением обзывал «пылесборниками». Она подошла ближе, чтобы изучить целую коллекцию фарфоровых кактусов всех форм и оттенков глазури. Невероятно мило!

За кактусовым семейством обнаружился диплом в рамке под стеклом. Текст гласил что-то непонятное на незнакомом Алисе языке — видимо, на турецком. Посередине — надпись на латинице: Denis Tropinin.

— Это за окончание курсов переводчиков, — пояснил незаметно подкравшийся владелец диплома. — Без такого документа тяжело найти нормальную работу в Турции.

— Без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек, — назидательно произнесла Алиса; почему-то это рассмешило Дениса. — А это что висит у окна? Ловец снов?

— «Глаз дьявола». У мамы на родине он называется nazar boncuğu. Это она подарила. Я всегда брал его с собой в рабочие поездки и путешествия. Считается, что это амулет от дурного глаза. Защищает от зависти и злобы.

Подвеска медленно вращалась на плетёном шнуре. Алиса уставилась на голубое стекло — и вдруг ей почудилось, что глаз блеснул и подмигнул. Она невольно вздрогнула.

— Что случилось? — встревожился Денис.

— Ничего. Просто показалось. Название у этой штуковины жутковатое. Дьявольский глаз… Брр.

— На русском и правда страшно звучит, согласен. А теперь давай пить чай, пока горячий.

Они устроились на диване так близко, что их колени соприкасались. Но вместо неловкости Алиса чувствовала лишь тепло — и необъяснимую уверенность, что ничего плохого не случится, пока Денис рядом. Будто он сам был оберегом от всего зла, что существовало на свете.

Она отпила из тонкого стакана, стараясь не обжечься, и снова оглядела гостиную. Как же здесь хорошо! Почти как в их любимом кафе, только ещё лучше: никаких посторонних людей вокруг. Никого, кто…

В который раз за вечер Алиса замерла от странного, пугающего чувства. Ей показалось, что она уже бывала здесь прежде. Не в первый раз ощущала под босыми ногами этот мягкий ковёр с замысловатым восточным орнаментом. И точно уже видела это бирюзовое кресло с торшером позади — и в нём кто-то сидел? Не Денис, а совсем другой, незнакомый Алисе человек. Женщина?.. Алисе сделалось холодно, несмотря на горячий чай.

— Давай кино посмотрим, — предложила она, пытаясь отогнать наваждение.

— Что будем смотреть? — Денис клацнул пультом.

— Вот этот… У Джима Керри здесь такая серьёзная роль, можно сказать, трагическая. И Кейт Уинслет мне очень нравится.

— А давай. Я уже видел этот фильм, но совсем забыл сюжет, — Денис нежно провёл ладонью по её запястью. — Принести плед? У тебя мурашки.

— Да. Спасибо большое.

Они укутались в пушистый плед. Алисе сразу стало лучше. Чувство безопасности вернулось, и в груди потеплело, будто раскрыл прозрачные лепестки хрупкий экзотический цветок. Она блаженно зажмурилась, не желая упустить ни одной крохи своего робкого счастья — кто знает, что случится завтра! Или даже через пять минут! Всё это может исчезнуть, испариться во мгновение ока.

Денис коснулся её губ своими. В его дыхании были корица и шоколад, горячий, сладкий, топлёный шоколад. Алиса ответила на поцелуй.

На экране шёл фильм. Герои лежали на застывшей поверхности зимней реки, не замечая трещины во льду, похожей на зловещего мохнолапого паука.

— Прости… Я не могу, — прошептала Алиса.

— Что-то не так? — Денис отстранился и всмотрелся в её глаза.

— Всё так… Ты мне действительно очень нравишься… И я хочу… Просто… Ох! — в отчаянии Алиса закрыла лицо ладонями.

— Скажи мне, — тихо попросил Денис. — Что бы это ни было, я уверен, что это не смертельно. Не смертельно же?

Она замялась, немного помолчала. Телевизор мерцал синим и фиолетовым, превращая их лица в призрачные маски. Денис терпеливо ждал. Когда молчать уже было невозможно, Алиса наконец выдохнула:

— После операции… У меня шрам. Я не чувствую себя комфортно. Я стесняюсь. И… Я чувствую себя неполноценной.

— Я понял, — сказал Денис. — Никаких проблем. Я сколько угодно могу ждать. Пока ты не выбросишь из головы эту дрянь — что ты «неправильная».

— А если я не могу иметь детей? — вырвалось у Алисы. — Если я женщина… Только наполовину? Разве это правильно?!

— Это не важно, — сказал он так мягко, словно говорил с капризным ребёнком.

— А что тогда важно? — горько спросила Алиса. — Неужели тебе всё равно? Наплевать на мои переживания? Мои чувства? Вот мне это важно! Я не могу просто прыгнуть в омут с головой, зная, что…

— Нет, мне не наплевать. Но я уверен: наши травмы, наша боль не определяют нас. Мы проживаем всё плохое, что выпадает на нашу долю, и двигаемся вперёд. А не зарываем голову в наши беды, как страусы в песок. Так всё хорошее пройдёт мимо. Понимаешь, Алиса? Мне жаль, что с тобой это случилось. Я здесь, с тобой. Я готов слушать, хочу знать, хочу помочь. Расскажи всё, чем готова поделиться — и давай оставим это позади.

— Так что же тогда важно? Ты так и не ответил, Денис. Просто не думать ни о чём? Делать вид, что всё в порядке?

— Важно найти человека, с которым просто хочется быть, — ответил он. — Мне жаль, что тебя никто никогда не принимал такой, какая ты есть. Люди часто бывают слепы. А я вижу перед собой настоящее сокровище. С тобой я могу говорить о чём угодно, быть самим собой. Не играть роли, не носить маски — а просто жить. Ты чудесная, Алиса, — он убрал локон растрепавшихся волос с её лба. — Ты умная. Ты интересная. Ты живая! С тобой время летит незаметно. Каждый раз, как только ты уходишь, я уже скучаю. По твоему запаху, твоей улыбке… И знаешь, что?

— Что? — хрипло спросила Алиса.

— Жизнь задолжала тебе счастья. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы это исправить.

Алиса улыбнулась сквозь слёзы. Его слова были такими красивыми, и она видела, что он говорил искренне. Ей так хотелось верить, что всё это реально… Но сердце точил беспокойный червячок.

— Ты говоришь, что готов слушать. Но я тоже хочу многое узнать, — она замялась. — Раз ты можешь быть самим собой рядом со мной… Может, откроешь свой секрет? Ты как будто что-то скрываешь. Я знаю так много о твоей жизни — но почти ничего о том времени, которое ты прожил здесь. С тобой что-то случилось? Что-то плохое?

Денис тяжело вздохнул, отвернулся, взял в руки стакан с недопитым чаем.

— Я не скрываю. Я… Не помню. Всё забыл. Помню последние полгода, может быть, год. Остальное будто стёрли ластиком.

— Как такое возможно? — испугалась Алиса. — А к врачу ты обращался? Это может быть… Может быть…

Она не решилась произнести вслух страшные слова, но в голове вспыхнули красными неоновыми буквами ужасные диагнозы. Опухоли. Глио… Блио… Что-то там. Рак. Она читала в интернете такие истории. Ей не хотелось знать подробностей, не хотелось погружаться в чужое горе — но будто кто-то заставлял дочитывать всё до последнего предложения. Это было не любопытство, а тревожное, суеверное чувство: если узнать чужую беду, с тобой и близкими такого не случится.

— Конечно, обращался, — кивнул Денис. — Ходил к разным врачам, делал МРТ, даже к психиатру записывался — всё в норме. Абсолютно здоров.

— И что, совсем ничегошеньки не помнишь? Ни единой мелочи?

Денис помялся, затем тихо сказал:

— Иногда мелькают разные образы. Обрывками — прямо как в фильмах показывают потерю памяти. Например: сижу в кабинете, работаю, перевожу какую-нибудь статью. Разумеется, дома я один. И вдруг чувствую: кто-то на кухне готовит. Сковородки гремят, пахнет чем-то вкусным. Запах такой знакомый… И тут же всё исчезает. Будто дежавю. Или галлюцинация. Но я не псих, Алиса, клянусь! Могу ещё раз пойти к врачу, если не веришь…

— Я верю, Денис, — прошептала Алиса.

Но он не слушал и продолжал.

— Чем больше я пытался вспомнить, тем хуже становилось. Я прокручивал эти кадры в воображении раз за разом. Ложился спать, надеялся, что они сложатся в единую картину хотя бы во сне... Но у меня начинала болеть голова. Сначала было терпимо. Потом — что-то вроде мигрени: боль адская, никакие таблетки не помогали. Я чувствовал, будто раскалываюсь на части, разваливаюсь на ходу. Не мог работать, потерял аппетит…

— И что же было дальше?

— А дальше я просто забил. Чем меньше думал об этом, тем лучше себя чувствовал. Ну, наверное, это знак: не стоит зацикливаться на прошлом, подумал я. И перестал.

— Значит, и не надо вспоминать, — медленно сказала Алиса. — Раз на тебя это так действует.

— Не такой уж я слабак, чтобы меня победили какие-то жалкие провалы в памяти и головная боль, — с напускной бодростью заявил Денис.

Они замолчали. Досмотрели фильм, прижавшись друг к другу. Когда пошли титры, Алиса задремала в кольце Денисовых рук, умиротворённая и разнеженная, словно кошка. Ей не хотелось думать о плохом — и она решила, как Скарлетт О’Хара, отложить всё на завтра.

Проснулась она утром, бережно укрытая пледом, со всех сторон обложенная мягкими подушками. Дениса рядом не было. Его голос доносился из другой комнаты — должно быть, у него был рабочий созвон или он записывал какое-то аудио. Он быстро и уверенно декламировал что-то на другом языке, вроде бы на английском. Из-за плотно закрытой двери разобрать слова было невозможно. Алиса отыскала свою сумочку, тихонько вышла в прихожую и вызвала такси.

По дороге домой она ломала голову, как объяснить маме своё отсутствие. В общем-то было кристально ясно, где она провела эту ночь. Оставалось только решить, отвечать ли серьёзно и откровенно… или отшутиться и мягко дать понять, что делиться подробностями она не намерена. Алиса не знала, хочет ли вообще обсуждать с мамой такие вещи: раньше та никогда не проявляла особого интереса к её личной жизни. Но в последнее время мама сильно изменилась…

Все сомнения были забыты, как только Алиса вошла в дом и услышала знакомый звук, который заставил сердце болезненно сжаться. Из мастерской доносились едва слышные всхлипывания. Мама снова плакала за закрытой дверью.

Глава 19

Королевство Азамар, Южные Эмираты. 1039 год после Великого Коллапса

Ворон принёс стопку утренних газет. Кари набросилась на них, пытаясь прочитать всё разом. Передовицы кричали об одном — позоре и предательстве Дамира-Джаду, первого советника короля. Заголовки гремели: «Тень измены нависла над троном», «Беда пришла, откуда не ждали», «Дворцовый заговор: нож в спину». Самый язвительный вопрошал: «Кому служит советник: королю или собственному кошельку?»

Отца Кари обвиняли не только в заговоре и попытке переворота, но и в хищении, растрате, подлоге, взяточничестве — словом, во всех мыслимых грехах. Кари не сдержала горького смеха, перелистывая страницы. Какой дурак мог поверить, что все эти преступления совершил один человек? Тем более человек, честно служивший короне всю жизнь и известный только благими делами.

Разве не её отец дал детям бедняков шанс на образование? Не он ли жертвовал собственные деньги на сиротские дома? Кто, если не он, настаивал на объединённых факультетах, чтобы девочки изучали настоящие науки, а не только домоводство и бытовую магию? Как могли эти грязные газетчики писать о нём такое?

«Двуличный предатель». «Высокопоставленный вор». «Лживая пиявка»! Вот бы Кари могла заткнуть им поганые рты! Но хуже всего было то, что обвинения звучали как приговор. Будто бы газетчики знали: Дамир-Джаду не спасётся. Не начался ещё процесс, не было суда, клятвы на Книге Правды не принесены — а всё уже предрешено. Нет, папа ещё будет бороться! Несправедливость не может восторжествовать…

Два дня мать лежала в горячке, в полубреду. Плакала, стонала, металась, сминая простыни. Ежечасно в спальню заходили служанки: то со свёртком льда в хлопковой тряпице, то с мисочкой бульона на подносе — но бульон всегда оставался нетронутым. Кари лишь изредка заходила проведать её: мамин вид не на шутку пугал. Втайне Кари злилась — будто мать заболела, потому что сразу же поверила в эту немыслимую грязь и встала на сторону клеветников. Сдалась. Как она смеет предаваться отчаянию? Нужно ехать в столицу, просить аудиенции у короля, доказывать, объяснять, умолять… А она лежит тут, беспомощная и жалкая! Если бы Кари могла сама… Ах, если бы только она была взрослой!

В бессильной ярости она сжимала кулаки так, что ногти оставляли красные лунки на ладонях. Упражнения были заброшены: Кари не могла ни на чём сосредоточиться. Даже простейшие предметы не поддавались, словно она утратила все свои способности. Камень в её руках оставался мёртвым обломком мрамора — того же цвета, той же формы. Всё, что оставалось Кари, — заботиться о братишке.

Гореш был уже достаточно большим, чтобы понимать, что происходит. Но ещё слишком мал, чтобы осознать, чем всё это грозит. Неприкаянной тенью он слонялся по дому и не переставая хныкал:

— Когда папа вернётся? Я хочу, чтобы папа вернулся!

— Скоро, Гореш. Скоро, — Кари гладила его вихрастую голову.

— Правда? — он с надеждой заглядывал ей в глаза, размазывая слёзы и сопли рукавом. Рубашка была ужасно грязной — прислуга будто забыла об их существовании, заботясь только о хозяйке.

— Правда, дорогой. Я обещаю — всё будет хорошо, — Кари пыталась убедить и его, и саму себя. — А теперь пойдём в прачечную. От тебя плохо пахнет.

Так прошли ещё несколько дней, похожих друг на друга, как близнецы. Кари решила не брать в руки газет: стоило лишь взглянуть на эти гадкие чёрно-белые листки, как хотелось проклясть писак самой страшной Запретной Карой. Их счастье, что она ещё не доросла до серьёзной магии!

Потому, когда в дверь особняка постучали, она радостно бросилась в прихожую. Наконец-то папа вернулся!

Но на пороге стояли два рослых стражника в форме королевской гвардии — красно-чёрные камзолы, расшитые золотом. За их спинами прятался согнутый в три погибели невзрачный старикашка, с до смешного нелепым крючковатым носом. Кари поражённо уставилась на него: он был похож на злого колдуна из детской книжки с картинками. На носу у него красовались целых три бородавки — и почему-то именно это показалось Кари особенно важным.

— Где папа?! — выпалила она.

— Твой папа там, где ему и полагается быть, дорогуша, — произнёс старик неожиданно приятным, глубоким голосом.

— Ему полагается быть дома! — отчаянно взвизгнула девочка.

Старик рассмеялся.

— Вы знаете, что делать, — махнул он стражникам.

Те, не спрашивая разрешения, прошли мимо перепуганной Кари в дом. В холле уже столпились слуги.

— Где она? — спросил бородавчатый старик.

— Кто? — недоумённо переспросила няня. В руку Зары крепко вцепился Гореш, тараща на стражу круглые, будто у лягушки, глаза.

— Мариам Ардашт. В девичестве… — старик размотал свиток и поводил пальцем по строкам. — Кхм… Мариам Парвани. Красивое имя, не так ли?

— А вы кто такой? Извольте представиться! — няня храбро шагнула вперёд.

— Герхарт Блюткнехт, королевский экзекутор, — он учтиво кивнул, отточенным жестом продемонстрировал раскрытую ладонь, как и полагалось по этикету. — Сказал бы, что приятно познакомиться… Но обстоятельства, боюсь, не вполне подходящие. Итак, где она? Не испытывайте моего терпения.

— Нет! — крикнула Кари. — Не говори им!

Зара, склонив голову, тихо произнесла:

— Следуйте за мной.

Вся процессия скрылась в коридоре, а Кари застыла в дверях, ошеломлённо глядя им вслед. Она понимала, что сейчас произойдёт, но не могла поверить — пока собственными глазами не увидела, как стража ведёт под руки её маму.

Мама выглядела ужасно: под глазами залегли глубокие чёрные тени, лицо бледное, будто у самого Белого Жнеца. Роскошная грива волос превратилась в спутанный сальный колтун. Она едва могла передвигать ногами — впрочем, ей и не нужно было идти самой: кто-то, вероятно, сам экзекутор, накинул простое заклятие левитации, и ступни её не касались земли.

— Мама… Мамочка… Она же ничего не сделала… За что?! — в отчаянии прохрипела Кари, но старик услышал.

— Что ж, юная леди, с удовольствием готов вас просветить, — он вновь обратился к свитку. — Мариам Ардашт, в девичестве… проживающая… Ага, вот оно. Обвиняется в тяжких деяниях против короны: в сношениях с изменником, в укрывательстве лица, уличённого в коварном умысле, а также в умолчании о готовящемся злодеянии. Чем вышеупомянутая Мариам нанесла ущерб безопасности престола… — Он поднял глаза на Кари. — Ну что, хоть слово поняла, маленькая ханым?

— Поняла! Я всё поняла! Что вы — мерзавцы! Негодяи! Сволочи!

— Потише, деточка, — Блюткнехт погрозил пальцем. — Я вообще-то при исполнении.

Кари разрыдалась.

Экзекутор извлёк из кармана серебряные часы на длинной цепочке. Даже сквозь слёзы Кари разглядела силу, таившуюся внутри артефакта. Он завёл часы, приложил к уху, удовлетворённо кивнул и щёлкнул крышечкой. Перед ним с тихим хлопком раскрылся портал. В голубоватой дымке появились тёмные, мрачные своды — кирпичные стены, покрытые слизью и обросшие старым мхом. Из портала пахнуло плесенью и безысходностью. Кари зажмурилась. Когда она открыла глаза, стражники и противный старик уже исчезли, и мама вместе с ними.

Прислуга разошлась, оживлённо перешёптываясь. Зара куда-то увела истерически рыдавшего Гореша. Кари осталась одна. Немного поколебавшись, она пошла в мамину спальню, прямо в туфельках с головой забралась под одеяло. Постель ещё хранила тепло маминого тела, её запах. Кари обняла подушку и дала волю слезам. А когда глаза высохли и не могли пролить больше ни капли солёной влаги, она уснула — и увидела странный сон.

Во сне она шла по улице странного города. Был как будто поздний вечер, но улица не тонула во тьме. Всё вокруг сверкало и искрилось: тротуар освещали электрические фонари, из окон домов лился тот же неестественно яркий искусственный свет. Даже вывески горели и переливались всеми цветами радуги. Казалось, в таком городе могут жить только самые богатые люди — но почему же они обитают в столь уродливых домах?

Этажи налеплены друг на друга, словно соты в пчелином улье. Потолки низкие, стены серые, и никаких украшений. Ни балкончиков, ни изящных арок, ни резьбы по камню. Никаких кованых решёток с узорами, что напоминали бы кружева. Не было ни витражей, преломляющих яркий свет, ни искусно выложенных красочных мозаик. Даже самых простых фонарей с цветными стёклами, какие должны стоять у каждого крыльца, не было — совсем ничего.

Кари проводила взглядом самодвижущуюся гудящую повозку. «Могли бы сделать и лучше, — презрительно подумала она. — Только маги-новички способны состряпать такой шумный артефакт Безлошадных Чар». Пожав плечами, она свернула в первый попавшийся дворик.

Во дворе было темно — здесь фонари уже не горели. «Дороговато, наверное, выходит — освещать каждый уголок», — скептически отметила Кари. Заброшенное здание с заколоченными фанерой окнами привлекло её внимание. Она попыталась разобрать надпись над входом: «Бюро технической инвентаризации». Странные буквы складывались в слова, но звучали пусто и бессмысленно. Что такое «бюро»? Инвен… Венти… Впрочем, неважно.

Домик выглядел… Одиноким. Словно бездомный пёс, он терпеливо ждал хозяина. Или хозяйку? В нём было что-то неуловимо притягательное: Кари хотелось толкнуть запертую дверь, переступить порог, осмотреться внутри. Она сделала несколько шагов вперёд — и вдруг заметила, что топчется на месте. Она ускорилась, зашагала быстрее — и всё равно осталась там, где и была. Что это за колдовство? О таком Кари не слышала. Тогда она побежала что было сил — и дверь словно чуть приблизилась…

Кари проснулась в маминой постели. Первые секунды после пробуждения она судорожно пыталась удержать ускользающий сон: что-то необычное, странное, незнакомое… Какое-то любопытное место. Но вместо сновидения ей вспомнилось лишь, как она очутилась в родительской спальне, — и Кари снова разрыдалась.

Глава 20

Алиса с минуту постояла в дверях, колеблясь. Наконец, собралась с духом и сделала то, на что никогда не решалась в детстве: не постучала, а просто открыла дверь мастерской и шагнула внутрь.

Мама сидела у мольберта и плакала — некрасиво, отчаянно, совсем по-детски. Нос у неё покраснел, лицо сморщилось в жалобной гримасе. Алиса сразу заметила странное: мать зачем-то надела белые перчатки.

— Мамочка? Что случилось? — Алиса бросилась к ней, опустилась на колени, взяла за руки — и тут же поняла, что на её руках не было никаких перчаток — а был густой слой чего-то белого и липкого. — Что это, мам?

Мама опустила взгляд на свои руки, удивлённо посмотрела на Алису — то ли не ожидала увидеть дочь, то ли сама не знала, что произошло. Ничего не ответила, только принялась медленно вытирать перепачканные руки о подол рабочего халатика.

Алиса огляделась. Её внимание привлекло открытое ведёрко с надписью «Грунт акриловый художественный». Рядом, прислонённая к ножке стола, на полу стояла картина. Вернее, то, что от неё осталось: почти весь холст был замазан белым. Было ясно, что мама даже не пользовалась кистью: среди жирных акриловых разводов виднелись следы пальцев, а в самой серёдке отпечаталась целая ладонь. Алиса узнала работу — одну из старых маминых картин. В правом нижнем углу уцелел фрагмент: кусочек пруда с тщательно выписанными камышами, из которых хитро выглядывала лисичка с человеческими глазами.

— Мама! — вскрикнула ошеломлённая Алиса. — Зачем ты это сделала?!

— Я только начала, — неожиданно спокойно сказала мать. — Я уничтожу их все. Загрунтую. Закрашу. А сверху будет настоящее искусство. Моё новое искусство. Знаешь, сколько сейчас стоят чистые холсты?

— Нет… — растерянно пробормотала Алиса.

— А я знаю, — выдохнула Елена. — Слишком дорого. Теперь я не могу себе этого позволить. Потому что всё. Это конец.

— Что ты имеешь в виду? Ты можешь, в конце концов, объяснить?!

Мама задумчиво сковырнула с кончика пальца акриловый лоскуток, шмыгнула носом и сказала:

— Утром приходила Наталья Николаевна… Ты же помнишь Наташу? Воронцова её фамилия.

— Прости, мам. Честно говоря, не знаю, о ком ты говоришь.

— Она всем заправляет в нашей галерее. Я её давно знаю, мы вроде как подруги… Были, — зло сказала мама. — Наташа всегда помогала с выставками, куратором была, организовывала всё. Вот она и решила утром заглянуть на чай, отобрать работы перед развеской…

— И что же она сказала?

— А то и сказала, — мать вытерла слёзы, пачкая щёки белым. — Что не будет никакой выставки.

Алиса уже знала ответ, но всё равно спросила:

— Почему?

— Потому что… — Елена запнулась, потом выпалила: — Она сказала, что все мои работы не на том уровне, что раньше. Галерея, да и лично Наташа, рассчитывали на совсем другое. Выставка была согласована только потому, что от меня ждали картин в старом стиле! — последние слова она выплюнула с такой ядовитой ненавистью, что Алисе стало не по себе.

— Мама… Я и сама хотела спросить. Почему твои картины так сильно изменились? — нерешительно произнесла Алиса.

— Потому что я не могу топтаться на месте! — вспыхнула мать. — Моя жизнь меняется, и я вместе с ней! И живопись тоже! Я склонна считать, — Елена упрямо вздёрнула подбородок, — что это к лучшему! Сколько можно мешать серую грязь на палитре? Зачем снова и снова возвращаться к этой тоске, этой боли?! Нужно же рано или поздно эволюционировать!

— Если хочешь, я поделюсь своим мнением, мам. Но я не навязываюсь.

— Ну и? — раздражённо буркнула мать. — Ты тоже заодно с Наташкой?

— Что за детский сад, ма. Я ни с кем не заодно. Я её даже не знаю. Но я любила твои картины. Я гордилась тем, что я — дочь художницы. Как ты думаешь, почему я на дизайн мечтала поступить?

— Потому что дизайн — это почти живопись. Наверное, ты не хотела усложнять себе жизнь, — нерешительно предположила Елена. — Может, решила, что так проще пробиться, проще продать свой труд. Так ведь, Лиска?

— Нет, не так, мама, — Алиса грустно покачала головой. — Да, нас там учили рисовать, это вроде как искусство… Почти. Но на самом деле я всегда знала, что мне никогда не стать лучше тебя. Я могла чему-то научиться, поставить руку, освоить техники… Но на этом всё. Потому что я — это просто я. А ты — художник. Настоящий. С талантом, с даром! Твои картины до самого сердца достают. Доставали…

Мамины глаза вновь наполнились слезами.

— Прости меня, Лиска. Я не знала… Даже не думала об этом. Видно, я была плохая мать? — спросила она упавшим голосом.

Алиса совершенно растерялась:

— Нет. Не говори так. Ты просто всегда была не от мира сего, мам. Так же, как и все твои зверьки и сказочные чащи. А теперь…

— А теперь… — эхом повторила мать. — А теперь я не помню, как писать, как раньше. Не помню, понимаешь? Да и не хочу этого помнить. Мне нравится то, что у меня выходит сейчас. Почему Наташа решила, что люди это не полюбят? Разве она имеет право заранее решать за всех?!

— Что значит «не помню», мам?

— То и значит. Я пробовала… Давно, с полгода назад. Пробовала писать, как раньше. И поняла, что не знаю, не умею больше. Раньше стоило только взять кисть — и будто история сама ложилась на холст. А тогда… Пусто стало в голове. Будто дверь какая-то закрылась. И я не могу её открыть. Не могу! Понимаешь?! — в отчаянии мама прикусила губу.

— Понимаю, мам. А теперь пойдём умоемся. Я тебе чаю заварю, ромашкового. А потом приляжешь. Тебе нужно отдохнуть.

Мама послушно пошла за Алисой — сначала в ванную, потом на кухню. Там она опустилась на краешек стула и всё то время, пока Алиса возилась с чайником и кружками, безучастно смотрела в окно. Там на землю торжественно падали хлопья снега — белого, как акриловый грунт.

Алиса отвела маму в спальню, помогла снять грязный халат, укрыла одеялом, заботливо подоткнула края и поцеловала в горячий лоб. Мама устало улыбнулась, закрыла опухшие от слёз глаза и почти сразу же тихонько засопела.

В своей комнате Алиса плотно прикрыла дверь, поставила кружку с чаем на письменный стол и села на стул с синей подушечкой. Немного подумав, она нашла нужный контакт в адресной книге и нажала кнопку вызова:

— Алло, Поля? Как поживаешь? Не отвлекаю?

— Привет, дорогая! Нет, конечно. У нас же обед сейчас, — на заднем плане смеялись люди, пиликала музыка. — Ну что, скоро возвращаешься? Мы заждались уже.

— Я потому и звоню. Хотела сказать, что не вернусь. Пашке я сама потом напишу, а тебя хотела попросить уладить кое-какие дела с квартирой. Вещей моих там не осталось, но так всё равно некрасиво поступать, поэтому…

— В смысле — не вернёшься? — изумилась Полина. — Ты что, к жениху уезжаешь? На Урал? Или в Москву?

— К жениху? А, да… — Алиса замешкалась на секунду, не сразу поняв, кого коллега имеет в виду. — Да, конечно. К нему самому. К кому же ещё.

— Ох, счастливица! Небось, и работать теперь не будешь! А нам тут пахать, как лошадям, — захихикала Полина.

— В общем, насчёт квартиры…

— Да поняла я, не волнуйся. Разберусь. Ключи же надо вернуть, так?

— Ага. С меня шоколадка, — зачем-то пообещала Алиса, заранее зная, что вряд ли когда-то увидит Полину. В Петербург она возвращаться не собиралась. Потому решила скинуть подруге на карту немного денег за хлопоты, чтобы не создавать кармических долгов. Пусть сама купит себе эту шоколадку…

Алиса покопалась в ящике стола и нашла именно то, что искала: старую тетрадку — то ли по алгебре, то ли по химии. Почти все листы были вырваны, но и оставшихся хватало. Ручка не нашлась, зато в маминой мастерской отыскалась целая россыпь карандашей, на любой вкус и цвет. Поёрзав на стуле, Алиса послюнявила кончик карандаша и вывела:

1. У меня был жених. Его звали Кирилл, и он меня не любил.

Она помедлила и приписала: Я его тоже.

2. Бабушка. Она умерла? Когда? Как? Почему я не помню?

3. Мама забыла, как рисовать.

4. Денис забыл свою жизнь — после того, как переехал к нам, в К. Целых три года!

Алиса жирно подчеркнула три года, потом подчеркнула и Денис.

Она подняла голову от тетради и мечтательно улыбнулась, глядя куда-то в потолок. Одного лишь его имени хватало, чтобы в груди начинал звучать симфонический оркестр, игравший красивую, трогательную мелодию, словно из старого романтического фильма. На миг ей захотелось забыть обо всех этих странностях, что настойчиво вторгались в её жизнь и не давали покоя.

Зачем всё усложнять? Можно ведь просто позвонить ему: «Пойдём сегодня в кино?» И, конечно же, он скажет «Да!». И тогда снова можно будет насладиться этим удивительным чувством — не похожим ни на что другое в её жизни.

Денис излучал тепло и уют, ощущение дома и надёжности. Беззаботного счастья. Когда он брал её за руку, над ними будто раскрывался невидимый зонтик, защищавший от всех тревог. Всё будет хорошо. Они будут счастливы. И будут жить долго-долго. И ещё у них обязательно будут…

Нечеловеческим усилием воли Алиса вырвала себя из сладких фантазий. Ей даже захотелось стукнуть себя по голове — опять она наступает в тот же капкан! Довольно! Конечно, нельзя жить прошлым. Но и будущим жить глупо. Нужно быть здесь и сейчас. А в настоящем хватало нерешённых загадок, будто бы остававшихся невидимыми для всех, кроме неё одной. Так кто же, если не она, во всём этом разберётся?!

К списку прибавился номер пять. Алиса написала: «Петя — проблемы с издательством. Неудачная книга». Рядом с Петиным именем она пририсовала мультяшного таракашку. Тогда Петя что-то ныл, что его не поняли, не оценили… Это болезненно перекликалось с маминой бедой.

Наморщив лоб, Алиса вспомнила ещё и Олесю — одноклассницу, с которой случайно столкнулась в кафе. Она вывела: «6. Олеся не помнит школьное время — девчонки обижали и т.д. (???)» Три вопросительных знака означали Алисино сомнение. Что, если это простое совпадение? Все остальные имена были так или иначе тесно связаны с Алисой. Даже таракан Петя — если подумать, при самом неудачном раскладе он мог стать её отчимом. Фу! Но бывшая подруга не входила в близкий круг.

Без неё всё происходящее скорее напоминало… Что? Заразную болезнь? Кто же тогда нулевой пациент? Массовое помешательство — но ведь Денис ходил к врачу? Гипноз? Глупо. Вредоносные бактерии? Чушь собачья. Радиация? Тогда почему они все ещё живы? Нет, это всё бред какой-то… Логического объяснения у неё не было. Тогда это какая-то мистика: семейное проклятие? Порча или сглаз? Алиса криво усмехнулась: скорее уж поверит, что соседи облучают их микроволновкой.

И тут ей в голову пришла блестящая идея. Схватив тетрадку и огрызок карандаша, она торопливо натянула куртку, сунула ноги в мамины растоптанные валенки с галошами — для работы в саду — и выскочила за дверь.

Глава 21

— Здравствуйте, Людмила Петровна. А Катя дома?

— Заходи, Алисонька. Нет, но скоро придёт, — соседка приглашающе поманила её внутрь. — И не одна, а с Алёшей. Вы уже знакомы?

— Не-а.

— Ну вот и познакомитесь.

Они целый час просидели на кухне, гоняя чаи. Алиса изнывала от нетерпения: тетрадка, кое-как втиснутая в задний карман, будто жгла кожу сквозь плотную джинсовую ткань. Наконец в замочной скважине заскрёб ключ. Алиса сорвалась с места и вылетела в прихожую.

Катя действительно пришла не одна, а со своим женихом, о котором прожужжала Алисе все уши. В её воображении он почему-то рисовался молодой версией Петеньки — субтильным сморчком с реденькими усиками. Но Леша оказался весьма симпатичным молодым человеком с приятным, гладко выбритым лицом — ни усов, ни бороды.

— Алиса? — удивилась Катя. — Ты к маме пришла?

— Нет, я тебя жду, — торопливо сказала Алиса. — Нам нужно поговорить. Срочно.

Катя вопросительно посмотрела на Лёшу, и тот пожал плечами.

— Тогда пойдём в мою комнату. Это что-то секретное?

— Да… Нет… Не знаю! Пойдём скорее!

Катя с женихом уселись на аккуратно заправленную кровать, а Алиса плюхнулась прямо на пол. Не дожидаясь вопросов, она раскрыла тетрадь и начала сбивчиво рассказывать.

Историю с Кириллом она намеренно обошла стороной: было всё ещё слишком обидно и стыдно за случившееся. Что именно произошло, Алиса помнила хорошо — шрам на животе служил надёжным напоминанием. Но лицо Кирилла, его голос, каким он был, как они проводили время вместе… Всё подёрнулось мутной ряской, будто это случилось в другой жизни, сто или двести лет назад. Обо всём остальном Алиса говорила так подробно, как только могла.

Ей было боязно, что подруга вот-вот поднимет её на смех. Произнесённые вслух, её догадки звучали безумно. Но Катя слушала внимательно и не перебивала. Лёша тоже молчал.

— …И, кроме всего прочего, мама ни за что бы не стала возиться с этим недо… Петей! Мало того, что она в принципе считала весь мужской пол теми ещё уродами — прости, Лёша! — так ещё и выбрать из всех именно этого?! Любовь зла, но это уже чересчур…

— По-моему, ты просто придираешься, Алиса. Ну понравился ей мужик и понравился. Может, ты просто ревнуешь?

— Нет, — немного подумав, серьёзно ответила Алиса. — Если бы дело было только в нём! Но её творчество…. Это не то же самое, что вчера любить, например, окрошку на квасе, а сегодня — кефирную. Это глубоко внутри. В самой основе личности. Представь, что ты вдруг возненавидела животных! Вот прямо терпеть их не можешь! Разве такое может случиться?

— Ну… Нет, конечно. Есть в этом здравое зерно… А ты что думаешь? — Катя повернулась к жениху.

Лёша пожал плечами. Это выходило у него мастерски: одним простым жестом он мог выразить любую мысль — и сейчас изобразил недоверчивое согласие.

— И что тогда? — заинтригованно спросила Катя. — Это же фантастика какая-то. Но честно говоря, я тоже удивилась, когда Олеся сказала, что дружит с теми гадюками. Я помню, что они вытворяли, хоть и не всё — но тогда не хотела портить Олесе настроение. Раз уж они теперь друзья… Так что, у тебя есть теории?

— Пока нет. По крайней мере, ничего конкретного. Я к тебе потому и пришла — хотела задать несколько вопросов.

— Ну, валяй, — настороженно сказала подруга.

— Во-первых, — Алиса глубоко вдохнула. — Ты сама не замечала, что забываешь разные вещи? Может, что-то из детства? Или из последних лет?

— А как я пойму, что забыла, если я это уже забыла? — нервно хихикнула Катя.

— Ну я же поняла. Воспоминания не исчезают насовсем — в памяти как будто заноза остаётся. Она болит, зудит — а ты всё чувствуешь, только не помнишь, где поранилась.

Катя глубоко задумалась. В комнате воцарилась тишина; слышно было только, как на кухне Людмила Петровна, ужасно фальшивя, напевает «Ветер с моря дул» и гремит посудой.

— Кхе-кхе, — прочистил горло Лёша. — Мне тут кое-что на ум пришло.

Девушки молча уставились на него. Он почесал кончик носа и спросил у Кати:

— Помнишь, как мы отмечали твою новую работу? У меня потом ещё весь вечер голова раскалывалась — ужас просто.

— Помню, — неуверенно ответила та. — И что?

— Так вот, ты тогда в ночную смену на такси уехала, а я остался. Хотел ещё посидеть, да и домой идти не хотелось — одному скучно… В общем, неважно. Так вот, я кое-кого встретил.

— Это кого же? — подозрительно сощурилась Катя. — Первую любовь? Бывшую одноклассницу?

— Ну почти, — Лёша словно не заметил нависшей над ним угрозы. — Одногруппника.

Звали его Серёжа, фамилия — Есенин. Как и его именитый тёзка, он прославился тем, что страшно любил выпить. Был душой любой компании, заводилой на каждой студенческой вечеринке, куда умудрялся просачиваться безо всякого приглашения — будто у него, как у охотничьей собаки, было тончайшее чутьё, только не на дичь, а на запах спиртного.

Пил он всё, что попадалось под руку, и часто являлся на лекции совершенно невменяемым, залившись под самый воротничок с самого раннего утра. Каким-то чудом Есенину всё сходило с рук — он ни разу не прокололся. Но бесконечно так продолжаться не могло.

После третьего курса Серёжа пробкой вылетел из университета: оброс хвостами и завалил сессию. Восстановиться то ли не смог, то ли не захотел; в армию его по какой-то причине не взяли. Он устроился в автосервис на должность «принеси-подай» и спускал свои скудные заработки в самых дешёвых кабаках города, став наглядным примером того, как можно угробить собственную жизнь. Быстро растерял друзей — кому нужен пропащий алкоголик, для которого бутылка дороже всего на свете…

— Короче, Лёша, — Катя легонько пихнула его локтем в бок. — Ближе к делу.

— Ну так вот. Подсел он тем вечером ко мне за столик, — продолжал Лёша. — Совершенно нормальный, приличный человек. Даже галстук носит. Сказал, работает менеджером на автомобильном заводе, в отделе продаж.

— Ну и что? Может, завязал? С кем не бывает? Исправился, осознал…

— Да мне самому интересно стало, как так вышло. Я и спросил — мол, лечился ли, кодировался, может, в рехабе лежал… А он сделал вид, что не понимает, о чём речь. Глазами захлопал, — Лёша состроил нарочито невинное лицо: — «Да я в жизни к алкоголю не притрагивался! Да не было такого! Да что ты говоришь…» А я ведь своими глазами видел, как он в общежитии на четвереньках до комнаты ползал! — возмутился он. — Я был свидетелем, как он на спор сразу из двух стаканов пил, через трубочку, а потом упал и отрубился — мы думали, он помер!

— Так ты с ними тоже бухал, да, Лёш? — насупилась Катя. — А я думала, ты не такой…

— Типун тебе на язык! — передёрнулся Лёша. — Никогда я не пил и не буду. Мне здоровье дороже.

— А отчего у тебя тогда болела голова? — рассеянно спросила Алиса. — Ну, когда вы отмечали. Я уж подумала, вы вина перепили или вроде того…

— Нет, я и вправду совсем не по этой части, — он пожал плечами, на этот раз подчеркивая искреннее отвращение к спиртному. — Да и Кате на работу надо было. Я просто слишком много кофе выпил тогда. Наверное, давление подскочило. Больше трёх кружек — уже опасно…

— Погоди, — медленно произнесла Алиса. — А где вы кофе пили? Не помнишь, случайно?

— Конечно, помню. Где и всегда. В «Пряничном домике».

Алиса вскочила, сунула помятую тетрадку обратно в карман.

— Спасибо большое, ребят, вы мне очень помогли. Приятно было познакомиться, Лёша…

— Даже на чай не останешься? — разочарованно протянула Катя.

— Не лезет уже чай, спасибо, Катюш. Да и пора мне уже. Дома мама одна… Она неважно себя чувствует. Я побежала! Увидимся!

— Ну, как знаешь.

Алиса поспешила домой, боясь запнуться и разбить себе нос в этих нелепых, не по размеру огромных валенках. Нужно было немедленно проверить догадку — такую ясную, почти очевидную. Как именно это сделать, Алиса ещё не придумала. Лучше всего — поговорить с хозяйкой. Но что сказать? «Неважно, соображу на ходу. Главное — начать разговор. И ещё важнее — ничего не забыть…»

Глава 22

Королевство Азамар, Южные Эмираты. 1040 год после Великого Коллапса

Кари дождалась, пока все уснут и в узкой щели между полом и дверью погаснет свет. Наконец дежурная воспитательница потушила фонарь. Напряжённо прислушиваясь к удаляющимся шагам, Кари выскользнула из-под тонкого покрывала, на цыпочках прокралась к двери и коснулась замка, высвобождая крохотный, точно отмеренный импульс силы. Замок немного помедлил и послушно шевельнулся под её пальцами, будто ручной зверёк. Дверь бесшумно приоткрылась.

Стараясь не шуметь, Кари мягко зашагала по тёмному коридору. Это было несложно: за последний год, проведённый в этом унылом, забытом богами месте, она выучила наизусть каждый поворот и каждую скрипучую половицу — и точно знала, как пройти, не издав ни звука.

Спальня мальчиков находилась на том же этаже, рядом с гимнастическим залом. Зал этот, впрочем, давно не использовался по назначению и служил хранилищем для овощей и ненужного хлама — вроде трёхногих столов и не поддающихся починке учебных артефактов. Оттого в мальчишеской спальне всегда пахло гниловатой картошкой и вековой пылью. Ужасное, совсем не подходящее для Гореша место! Да и для Кари тоже — разве сиротский дом был подобающим пристанищем для детей из приличной семьи? Кари собиралась как можно скорее исправить это возмутительное недоразумение.

Проделав тот же нехитрый трюк с замком, она прокралась внутрь. Глаза уже привыкли к темноте, и Кари без труда нашла кровать брата — крайнюю в среднем ряду. Она дотронулась до его лба, горячего, покрытого испариной. Гореш снова видел плохие сны. Неудивительно. Бедный малыш! Он так и не оправился после случившегося.

Кари легонько потормошила его, и тот молча открыл свои большие совиные глаза, блеснувшие в лунном свете. Он больше не пугался и не пищал испуганно, как потерявшийся котёнок — привык к её ночным визитам. Кари потянула его за руку, и он выбрался из постели и послушно поплёлся следом.

В гимнастическом зале Кари отыскала привычную тропинку. Попетляв между мешками с морковкой и пирамидами капустных голов, они пролезли в узкую щель у стены и забрались под древний обеденный стол, всё ещё укрытый поеденной молью скатертью. Это укрытие Кари считала достаточно безопасным. Она зажгла масляную лампу, масло в которой кончилось, должно быть, столетия назад — но лампа всё ещё хотела светить, и потому Кари без труда пробудила скрытую в вещи силу.

— Ты как? — ласково спросила она всё ещё молчавшего братишку.

— Кари, — Гореш доверчиво взглянул на неё. — Когда папа придёт за нами? Где наша мама?

Кари тяжело вздохнула. Поначалу она пыталась втолковать ему, что мама и папа никогда не вернутся. Но всё было без толку. Гореш, будто совсем маленький, неразумный ребёнок, наотрез отказывался понимать очевидное. Всякий раз он упрямо задавал всё те же вопросы, будто надеялся получить совсем другой ответ. Это разбивало и без того израненное сердце Кари. Она сдалась и больше не убеждала брата, что ждать не стоит — только гладила его по вечно взъерошенным вихрам, едва сдерживая слёзы жалости.

Чтобы принять ужасную новую реальность, ей и самой понадобилось несколько дней, которые она провела, запершись в своей спальне, без сна, без еды, и, кажется, даже без воды. Кари только плакала и раз за разом перечитывала газетную заметку.

Новость, которая должна была стать сенсацией, в прессе почти не освещалась. Лучше поздно, чем никогда — король Эдмар решил смилостивиться над памятью старого друга и строго запретил поносить его имя. Шакалы-журналисты ограничились лишь скупыми строками в официально-беспристрастном стиле. Они врезались в память Кари — каждое слово, каждая буква.

«…сегодня на рассвете приведён в исполнение приговор по делу бывшего первого советника Его Величества…»

«…был признан виновным в государственной измене, злоупотреблении доверием монарха и крупных хищениях из казны…»

«…имущество Ардашта, включая земельные владения в Южных Эмиратах, городскую резиденцию и личные ценности, подлежит полной конфискации в пользу короны…»

«…супруге Дамира-Джаду, Мариам Ардашт, первоначально назначено пожизненное заключение, однако по величайшей милости монарха приговор смягчён…»

«…место заключения заменено ссылкой в обитель отшельниц Святой Агнеллы, где осуждённая проведёт остаток своих дней в молитвах и трудах праведных…»

«…присутствующие отмечали исключительное достоинство, с которым бывший советник встретил свою участь…»

«…тем самым завершено громкое дело, всколыхнувшее всё Королевство Азамар. Его Величество выразил уверенность, что справедливость восторжествовала…»

Кари знала, что никогда больше не поверит в красивое, но пустое и бессмысленное слово «справедливость». Ничего справедливого не было в том, что суд длился каких-то несколько дней, тогда как менее важные процессы порой тянулись месяцами. Несправедливо и то, что никакого следствия проведено не было — будто нескольких высокопоставленных свидетелей оказалось достаточно, чтобы король поверил им больше, чем старому другу.

Нечестно было и то, что клятвы отца на Книге Правды не были приняты: суд решил, что сила колдуна так велика, что он способен обмануть даже могущественный артефакт. Всё решилось в несколько мгновений.

Раз — и голова отца покатилась по плахе под улюлюканье толпы, жаждавшей то ли мифической справедливости, то ли просто жестоких зрелищ.

Два — одним днём все друзья отвернулись от Кари, сколько бы она ни стучала в двери прежде гостеприимных домов. Ни ласковая Алия, ни милая и улыбчивая Ширин — никто не пожелал даже увидеть Кари, не то что говорить с дочерью презренного изменника, тем самым пятная свою репутацию. Лишь Оленна вышла на порог — только для того, чтобы расхохотаться ей в лицо.

— Так тебе и надо, — задрав нос, сказала Оленна. — Яблочко от яблони недалеко падает…

Кари плюнула ей в лицо, но промахнулась и попала в обложенное дорогущим оранским кружевом декольте, призванное подчёркивать девичьи прелести. Пока Оленна, совсем не по-аристократически ругаясь, вытирала свою плоскую, будто доска, грудь рукавом платья, Кари уже со всех ног удирала по садовой тропинке, спасаясь от разъярённого привратника.

Три — и слуги одним днём разбежались из поместья. Кое-кто прихватил с собой и хозяйские ценности — в счёт оплаты труда, разумеется. Разве это можно было назвать воровством или мародёрством? Кари равнодушно смотрела, как охранник суёт в карманы серебряные ложки и вилки, а поварёнок заталкивает в мешок пакетики редких приправ и специй. Последней ушла няня. Из окна Кари видела, как Зара грустно махала рукой, прощаясь с местом, где провела без малого пятнадцать лет своей жизни.

И, наконец, четыре — в тот же день за ними явился сиротский надзор. Они нашли Кари и Гореша на террасе, за пустым столом, у холодного самовара. Укрывшись одним покрывалом на двоих, дети сидели на лавке и пили воду из тонких стеклянных стаканчиков — Кари не знала, как заваривать чай, а сил обратиться к магии у неё тогда совсем не было.

Только через несколько месяцев в приюте, когда шок и горе притупились, дар снова пробудился. На прогулке в саду Кари сумела почувствовала суть вещей — задумавшись, она невольно заставила ветвь засохшего куста зазеленеть и покрыться свежей листвой. Не на шутку испугавшись, она отломила ветку и затоптала молодые побеги в грязь — лучше было держать свои таланты в строжайшей тайне.

Перед тем как попасть в сиротский дом, Кари провалила рутинную проверку с магическим магнитом — прибор не показал ни малейшей искры силы в её теле и разуме. Она сообразила, что так даже лучше — пусть никто ни о чём не догадывается.

О поступлении в Академию теперь можно было забыть: дочери предателя там не место. Не только студенты, но и преподаватели превратили бы её жизнь в кромешный ад. Да и трудиться на благо королевства и короны Кари не собиралась. К чёрту корону, к чёрту короля! Всё, что они заслуживают, — это её ненависть и презрение. Гори всё огнём! В этом мире не осталось ничего, ради чего Кари стоило бы шевельнуть мизинцем. К счастью, были и другие миры, кроме этого.

— Гореш, милый, — сказала она так убедительно, как только могла. — Мы скоро выберемся отсюда. Сестрёнка тебя спасёт.

— Я больше не хочу ходить на уроки. Они учат меня глупым вещам. Гореш не хочет знать глупые вещи, — он сунул большой палец в рот, как делал, когда был совсем маленьким.

— Я тоже не хочу, Гореш, — призналась Кари.

Она толком не знала, чему обучали мальчишек — брат то ли не мог, то ли не хотел ничего объяснить. Но Кари и так могла представить, что это было: простой физический труд, не имевший ничего общего с настоящим образованием, которое им предназначалось. Кари — Академия, Горешу — Кадетский Корпус или Благословенное Медресе: отец так и не успел определиться с будущим сына.

Саму Кари воспитатели учили стряпне, шитью, обращению с примитивными артефактами, помогающими в быту — одним словом, недостойной ерунде. Всё, что требовалось, чтобы стать горничной или простой служанкой. Какая нелепость — учиться дикарским, варварским вещам в наши дни! Будто бы не существовало Скатерти-Самобранки или лоханок для стирки белья, какие мог зачаровать любой маг-бытовик средней руки!

Кари отлынивала от занятий, как могла, за что то и дело лишалась то прогулки, то еженедельной библиотечной книги. Ну и пусть — всё равно в саду скучно, а все эти детские сказки она перечитала, как только выучила грамоту.

— Когда мы можем отсюда уйти? — задал Гореш свой второй любимый вопрос.

— Скоро, миленький. Совсем скоро.

За год в сиротском доме, лишённая других способов практиковаться, Кари почти овладела основами искусства Сноходцев. Это было нелегко — без учебников, без трактатов, без наставника. Она действовала интуитивно, наобум. Ей легко удавалось переносить мелкие предметы из реального мира в тот, что ей снился: ленту для волос, яблочный огрызок, осколок зеркала, подобранный в душевой. Загвоздка была лишь в живых существах.

Первый жук, пойманный Кари в саду и спрятанный в коробочку из-под печенья, умер. Она нашла его, лежащим кверху лапками на дне коробки, и от ужаса у неё скрутило желудок. Как же она собиралась взять с собой Гореша? Он ведь гораздо сложнее, чем какое-то насекомое…

Сам сноходец был надёжно защищён собственной магией. Но всё, что колдун переносил в свои сновидения, касаясь предмета перед сном, оставалось уязвимым. Кари ясно осознала это, глядя на неподвижное жучиное тельце. Нужно было тренироваться больше… Гораздо больше.

После месяцев бесплодных попыток старания Кари увенчались успехом. Оказавшись в своём привычном сновидении, на знакомой уже улице чужого города, она заглянула в коробочку и увидела: паучок выжил. Кари выпустила его, посадив на ствол уличного дерева. Паук побежал по коре вверх, шустро перебирая тонкими лапками. Кари, не сдержав восторга, рассмеялась и захлопала в ладоши. Одинокий прохожий недоумённо обернулся и наградил её осуждающим взглядом.

Успех удалось повторить. Выживали и ящерки-огневички, которых Кари ловила в столовой, и даже приютская кошка, прикормленная ею, — та как-то раз неосмотрительно уснула у Кари в ногах. Девочка с умилением смотрела, как перепуганная кошка, поджимая хвост, со всех ног несётся по шумной улице. Что с ней случится в чужом мире дальше, Кари думать не стала. Какая разница! Главное — теперь она на шаг ближе к побегу из ненавистного приюта.

— Совсем чуть-чуть осталось подождать, — прошептала Кари и обняла брата.

Лёгкое, почти невесомое тельце обмякло в её руках. Гореш доверчиво прижался к сестре, и она решила — пора. Должно получиться… Он такой маленький, совсем ненамного больше кошки. Да и влияет ли размер на путешествие во сны? Кари не знала.

Бедный братик! Он так исхудал. Всё ещё не переносит приютскую еду: капустный суп, грубое, жилистое мясо, картошку на вонючем рапсовом масле. Ему скоро исполнится девять, а выглядит он будто шестилетка. Другие мальчишки дразнят его, шпыняют, обижают… Нет, так продолжаться не должно. Кари спасёт их обоих. Всё должно сработать.

Глава 23

Алису жгло глупое, ребяческое нетерпение. Она будто была героиней шпионской истории и отправлялась на задание, чтобы разоблачить злодея — или даже целую шайку. Ей остро хотелось нацепить тёмные очки, чтобы полностью войти в роль. Останавливала только мысль, что она будет выглядеть ужасно нелепо — в солнцезащитных очках в конце октября.

Да и кого она собиралась выслеживать? И главное — как? У неё не было ни плана, ни подозреваемого, ни сколько-нибудь ясной идеи о самом преступлении. Да и было ли это преступление вообще? Всё, что имелось у Алисы, — помятая школьная тетрадь с сумбурными записями и смутные подозрения, что всё идёт не так, как должно. Пойди она с этим в полицию — её поднимут на смех, а может, и в психушку отправят. А вдруг ей там самое место? Вдруг она действительно сошла с ума — и, как любой настоящий безумец, просто не осознаёт этого?

Алиса отогнала мрачные мысли. Дважды два всё ещё равнялось четырём, розовые летающие слоны и говорящие грибы ей не чудились. Она была в здравом уме — и готова была поспорить с любым, кто заподозрил бы обратное. Сделав глубокий вдох, Алиса перешагнула порог «Пряничного домика». Чистой ноткой звякнул дверной колокольчик.

Она схватила с полки первую попавшуюся книгу. Читать она не собиралась — просто, всё ещё пребывая в шпионском настроении, хотела прикрыть лицо и незаметно осмотреть окрестности. Алиса раскрыла томик и принялась разглядывать кофейню, будто оказалась здесь впервые.

Всё было таким же, как и всегда. Зал был почти полон; разговоры гостей сливались в убаюкивающий неразборчивый гул. Из невидимых динамиков лилась ненавязчивая восточная мелодия — ангельский, неземной голос певицы мягко ласкал слух. Разве что прибавилось праздничных тыкв: изо всех уголков на Алису смотрели улыбчивые оранжевые мордашки, подсвеченные изнутри огоньками свечей. Пахло бабушкиным тестом: ваниль и изюм, терпкий привкус подслащённого сухого молока. В Алисиной душе колючим ежом шевельнулось неприятное: будто она была в чём-то виновата, виновата так глубоко, что не могла простить сама себя. Но в чём?..

В сумочке тихонько пиликнул телефон. Сердце ёкнуло в счастливом предвкушении — и не ошиблось: писал Денис.

«Я заеду за тобой сегодня?»

«Конечно. А что мы будем делать?» — торопливо набрала Алиса в ответ.

«Всё, что пожелаешь. Я твой волшебный джинн — исполню любые три желания.»

Алиса задумалась, потом быстро напечатала:

«Тогда я хочу: 1) увидеть тебя; 2) чашку кофе с молоком; 3) какой там пирог был у тебя дома?»

Последнюю фразу она сперва стёрла, потом, помедлив, написала снова.

«Слушаю и повинуюсь, госпожа. Пирог был сливовый. Годится? Другой испечь не успею, но могу купить какой захочешь. Заеду через час, окей?»

«Обожаю сливовые пироги. Заезжай в нашу кофейню, я тебя жду.»

Плевать на глупые шпионские планы! Все тревоги отступали, стоило ей подумать о Денисе. А как волнительно было ждать его! Никогда в жизни Алиса так не трепетала в ожидании — ни когда собиралась на школьную дискотеку, надеясь, что сегодня ей не придётся подпирать стену, глядя, как другие танцуют, ни когда ходила на свидания с Кириллом в его излюбленные «приличные места».

Ах, этот Кирилл… Что-то неприятное было связано с его именем — но что? Они ведь просто поняли, что не подходят друг другу, разбежались легко, без ссор… Ведь так? Впрочем, совсем-совсем неважно.

Официантка в белом переднике подошла к столику.

— Здравствуйте. Вам как обычно? — вежливо улыбнулась она.

— Да. Капучино и кексик с изюмом, пожалуйста.

— Конечно.

Коротая время, Алиса принялась листать книгу. Конечно же, законы случайностей и вероятностей не работали в этом чудесном кафе — и ей попалась одна из тех книг, которые она уже начинала читать прежде.

«Когда дети подошли ближе, то увидели, что домик был сделан весь из пряников и пирогов, а окна в нём — из прозрачного леденцового сахара, сверкавшего на солнце, точно драгоценные камни.

— Я так проголодался, сестрёнка. Давай поедим, — сказал Гензель. — Я отломлю кусочек крыши, а ты, Гретель, возьми немного от окна.

Только они откусили по кусочку, как тихонько отворилась дверь. Старуха, древняя, как само время, опираясь на костыль, вышла им навстречу.

— Ах, какие славные детки! — сказала она ласково. — Заходите, мои хорошие, не бойтесь… Внутри вас ждёт угощение и тёплый огонь в очаге.»

Какое-то крохотное колёсико провернулось в Алисиной голове, будто в часовом механизме, и со щелчком встало на единственно верное место. Ей всё ещё не хватало смелости, чтобы окончательно понять и принять идею, загоревшуюся в сознании назойливым свечным огоньком.

А что, если… Но ведь такого быть не может… Неужели даже само название этого места — прямой намёк?

Нет. Бред. Несуразица какая-то. Такого не бывает в реальной жизни… Но та женщина…

На стол перед Алисой опустилось блюдечко со свежайшим, только что из печи кексом. Белая глазурь, казалось, всё ещё неспешно плавилась от жара, стекая по бокам. Алиса подняла глаза.

Сверху вниз на неё смотрела, улыбаясь, та самая особа, о которой она в панике думала секунду назад: Кира, хозяйка «Пряничного Домика». В руках у неё был поднос с весёленькой розовой кружкой капучино — и ещё одной, поменьше. Кира бережно поставила поднос на стол и кокетливо спросила:

— Я присяду?

— Ко… Конечно, — выдавила Алиса и тут же отругала себя: нельзя быть такой мямлей!

Ни в коем случае нельзя выдавать свой испуг! Если эта женщина и правда была тем, кем подсказывала Алисина разыгравшаяся не на шутку фантазия — нужно было оставаться спокойной и хладнокровной. Только что она воображала себя почти что Агентом 007 на задании — и уже готова провалить. операцию. Соберись, Алиса!

— Не бойся, Алиса, — Кира будто прочитала её мысли. — Я только хотела поговорить.

— О чём же? — спросила Алиса резче, чем собиралась.

— Думаю, ты знаешь о чём. Только говорить мы будем не здесь. Не хочу показаться безумной. А этот мир ошибок не прощает, не так ли?

— Этот… Мир?

— Да. А ты разве знаешь какой-то другой? — мелодично рассмеялась женщина, блеснув белоснежными зубами.

— Нет…

— Какая жалость. Ничего, это можно исправить. Но для этого я попрошу тебя сделать одну вещь. Маленькую, незначительную — не пугайся, ничего серьёзного.

— Хорошо, — сказала окончательно сбитая с толку Алиса. — А какую?

— Возьми вот это, — Кира покопалась в кармашке передника, извлекла оттуда крупную стеклянную бусину и протянула Алисе.

— И что мне с ней делать? — недоумённо спросила та.

— Ничего особенного… Просто положи под подушку перед сном.

Алиса смущённо хихикнула и вопросительно взглянула на Киру. Та невозмутимо отхлебнула чёрный кофе, чуть скривив красивые губы — слишком горячо.

— Это что, волшебство какое-то? Привороты, заговоры… Вы это вообще серьёзно?

— Нет, что ты, дорогая. Никаких заговоров — чистая сила магической науки, — озорно подмигнула Кира. — Сделаешь это — узнаешь ответы на все свои вопросы.

— А откуда вы знаете, что у меня есть вопросы?

— У тебя это на лбу написано, Лиска, — Кира постучала себе по лбу пальцем с безупречным маникюром тыквенного, сочно-оранжевого цвета. — А читать я умею очень хорошо.

Алиса ошеломлённо покивала. Кира серьёзно кивнула в ответ, отчего в её косах тихо звякнули серебряные безделушки.

— Вот и славно. Скоро увидимся!

Хозяйка кофейни изящно выскользнула из-за столика, оставив Алису наедине с недопитым кофе. Алиса не стала смотреть ей вслед — она изучала бусину на раскрытой ладони. Обычная бусина, ничего особенного. Она поднесла её к лампе и, сощурившись, разглядела на просвет: самое простое стекло, с пузырьками воздуха внутри и маленькой царапиной на боку.

«Даже если она чокнутая… Совершенно чокнутая, как мартовский заяц… Она вроде бы безобидная. Если я сделаю, как она просит, большой беды не случится. Это всего лишь стекляшка. Никакой магии не существует… Так ведь?» — спросила себя Алиса и не нашла, что ответить. Всё это было так странно, что она уже ни в чём не была уверена.

— Почему такая грустная? — спросил Денис, садясь на то самое место, где только что сидела загадочная Кира.

Алиса вздрогнула от неожиданности, потом просияла:

— Ой, ты уже приехал! Так рано! Ты же сказал, через час!

— Не мог больше ждать, — Денис потянулся через стол и погладил её руку, в которой она всё ещё сжимала бусину. — Время тянется так медленно, когда тебя рядом нет.

— Я тоже тебя ждала, — негромко сказала Алиса.

— Итак, первые два желания исполнены. Я уже здесь, а с кофе ты справилась сама. Что насчёт третьего?

— Давай пока просто посидим и поболтаем, — покраснела она. — Здесь сегодня так уютно.

— Здесь всегда уютно, — согласился Денис.

Глава 24

Они сидели и говорили, говорили без умолку. Сперва в кофейне — пока одна за другой не начали гаснуть лампы под бисерными абажурами. Тогда они поехали к Денису и продолжили уже там, на мягком диванчике в гостиной, за чаем со сливовым пирогом.

Алисе казалось, что она знает о нём всё, с самого начала: имена первых друзей, детские проказы и шалости, бабушкины секретные рецепты, папины наставления, университетские влюблённости и далёкие путешествия, куда он уезжал налегке — лишь бросив в чемодан ноутбук, пару футболок и непременный мамин амулет от сглаза.

Денис ничего не скрывал, отвечал на любые вопросы. Он рассказывал обо всём одинаково охотно, расписывая малейшие детали, превращая самые обыкновенные случаи в яркие истории. Но оба они теперь избегали упоминания о последних годах, что он провёл в Алисином родном городе, будто это была какая-то стыдная тайна. Алисе не хотелось его расстраивать, а ему — пугать Алису, напоминая, что он забыл целый кусок своей жизни. Они будто бы негласно решили, что ничего этого не было. А если и было — то понарошку, не всерьёз.

Алиса тоже была откровенна — так, как и сама от себя не ожидала. Но рядом с Денисом её жизнь казалась скучной, даже блеклой. Что ей было рассказать? Например, что особенного было в её детстве? Ничего.

Она проводила целые недели на дачном чердаке с кипой старых журналов, подглядывала, как мама в мастерской создаёт очередной шедевр, бегала на речку с подругой. Один раз подралась с соседским мальчишкой, который сказал, что у неё глупое имя и уродские волосы — стерпеть такое было невозможно. Что ещё? Ещё Алиса играла в куклы, солдатиков и машинки, строила домики из старого советского конструктора — почти всегда одна. Ей никогда не было скучно наедине с собой, но вслух это звучало так, будто она жаловалась — и она трижды подчеркнула, что было очень здорово и интересно, и жалеть её вовсе не нужно.

В том же возрасте Денис с оравой турецких мальчишек-ровесников устраивал набеги на соседские сады, а потом ловко сбегал из бабкиного чулана, куда его запирали за эти подвиги. Строил шалаши на деревьях, падал и ломал ноги — сперва правую, потом левую, потом снова правую, теперь уже в двух местах — и мать рыдала от злости, думая, что сын не доживёт и до десяти лет. Он ночевал в лесу один, взбирался на горы и с трудом спускался вниз, терял дорогу домой и находил снова — за это уже и отец всыпал ему заслуженного ремня. Денис отплывал на крохотной лодчонке к острову в открытом море и оставался там на ночь — с одним лишь подмокшим бутербродом в кармане и неуёмной жаждой приключений в душе. Он нырял с гарпуном, ловил крабов, любовался медузами — вот это была жизнь! Не то что в провинциальном городе К.!

— Как же тебе повезло! У тебя было море, — с мечтательной завистью в голосе сказала Алиса. — У нас только река, и та вся грязная.

— Не такая уж она и грязная, — заступился за местную природу Денис. — Но море, конечно, лучше. Я любил море. Меня ведь назвали в его честь… Сколько себя помню, всегда умел плавать, как рыба. А ты умеешь?

— Не очень хорошо, — призналась она. — Училась в пресной воде и так и не смогла перестать бояться глубины. Вода кажется такой ненадёжной! Стоит только подумать, что под ногами нет твёрдой почвы, — и я сразу начинаю паниковать…

— Я тебя научу, — пообещал Денис. — Мы обязательно поедем туда, где я вырос. Там чудесный пляж, и волн почти нет — очень тихое место. Тебе понравится. Могу даже покатать тебя на спине. Как дельфин русалку.

— Один раз мама возила меня на море, — задумчиво прошептала Алиса. — Правда, я была маленькая и плохо помню…

Между ними повисла тишина, но неловкости в ней не было. Молчать с Денисом было так же уютно, как и делиться всеми своими невеликими секретами: он слушал с тем же вниманием и сосредоточенностью, как в тот вечер, когда она впервые увидела его за столиком в кафе и приревновала к книге. Так просто и естественно было сидеть рядом с ним и ни о чём не думать. Не жалеть, не сравнивать, не беспокоиться, ничего не планировать, никуда не спешить. И так же просто и естественно Денис притянул её к себе, провёл пальцами по щеке, заправил прядь непослушных волос за ухо.

Алиса утонула в его глазах — пусть и не похожих цветом на морские волны, но таких же глубоких и безмятежных, как водная гладь.

Вдруг ей наконец вспомнилось, как она, совсем ещё маленькая девочка Лиска, в смешном купальнике в горошек, впервые вошла в морскую воду. Как всегда, она приготовилась беспомощно барахтаться, в очередной раз потерпеть неудачу — и вода вдруг обняла её, ласково подхватила тёплой, солёной ладонью. Алиса, больше не боясь, оттолкнулась от песчаного дна и легко-легко, как рыбка, поплыла вдоль берега.

— Мама, мама! Смотри! У меня получается!

И мама махала ей с пляжного лежака ярко-жёлтой панамкой, довольно щурясь на солнце.

Алиса закрыла глаза и всем телом, каждой клеточкой вспомнила — и снова почувствовала то самое, чудесное: уверенность, что не утонешь, потому что кто-то большой и сильный, огромный, как океан, обнимает такую маленькую, неуклюжую, беззащитную тебя. Да и от чего было защищаться?

Она отбросила все страхи и сомнения и шагнула в море, и море по имени Денис целовало её всю — сперва бережно и нежно, словно она была хрупкой статуэткой из китайского фарфора, а потом с неуёмной, суматошной страстью, горячо, торопливо, будто само время утекало сквозь пальцы.

Волны накрыли их с головой, но Алиса больше не боялась утонуть.

Глава 25

Денис уже спал. Даже во сне он не отпускал её — обнимал надёжно и крепко. Алиса медленно погружалась в зыбкую дрёму, убаюканная его размеренным, глубоким дыханием. Но что-то не давало ей расслабиться. Что-то, маячившее на краю сознания, вспыхивавшее красным тревожным огоньком сквозь пушистые облачка, дрейфовавшие в голове.

И тут её осенило. Стараясь не потревожить мирно сопевшего Дениса, она выскользнула из его объятий. Он нахмурился и что-то невнятно пробормотал, не открывая глаз. Алиса вернулась в гостиную, наощупь отыскала свою сумочку. В кармашке она нашла то, что что ей было нужно, — холодный и гладкий кусочек стекла. Бусину, которую дала ей Кира.

Алиса вернулась в спальню, забралась обратно под одеяло, вдохнула чистый, цветочно-медовый запах свежих простыней. Ей стало не по себе — будто она собиралась обмануть ничего не подозревающего Дениса, сделать что-то плохое, недостойное. Он пустил её в свою жизнь, в свой дом — в конце концов, в свою постель! И первое, что она собиралась сделать, было секретом, которым она и не подумала с ним поделиться.

«Только потому, что это самая глупая вещь, которую я делала в своей жизни, — оправдалась Алиса перед голосом совести. — Просто я не хочу выглядеть круглой дурой».

Она сунула бусинку под подушку, подкатилась поближе к Денису, уткнулась носом в его обнажённую спину. Гладкая кожа пахла грецким орехом, горьким шоколадом и чем-то ещё, что Алиса никак не могла распознать. Чем-то умилительно-невинным, давно знакомым… Неужели он пользуется детским мылом? Или тем самым шампунем, который «не режет глазки»?..

Алиса решила, что не станет засыпать, пока не вспомнит, что это за аромат, — и моментально отключилась, словно кто-то задул её разум, как свечное пламя. Крохотный огонёк, колеблющийся, танцующий на ветру…

Она открыла глаза. Сотни, нет — тысячи! — тысячи свечных огоньков окружали Алису, выстилаясь диковинным ковром под её ногами. Поле у бабулиной дачи было усеяно тыквенными фонариками. Каждая оранжевая голова таращилась на Алису, каждая скалилась горящим зубастым ртом. Должно было это выглядеть жутко, но Алиса вовсе не испугалась. Она даже присела на корточки и погладила одну — особенно безобразную, с глазками-щёлками и широкой жабьей пастью. Свеча внутри разгорелась ярче, будто тыквенному уродцу пришлась по душе Алисина ласка.

Алиса смело зашагала к знакомому деревянному домику. Старухи было не видать — только серый кот сидел на крыльце и равнодушно вылизывал пушистую переднюю лапку. Алиса поднялась по скрипучим ступенькам, стараясь не наступать на вездесущие тыквы, и громко постучала в дверь.

— Лиска, я здесь! — позвал женский голос откуда-то из сада.

Старуха сидела под яблоней, кутаясь в неизменную шаль с бахромой. Алиса спустилась с крыльца и подошла поближе. Теперь она могла разглядеть, что ведьма позаимствовала любимое дедово кресло — то самое, что он смастерил собственными руками, когда очередным жарким летом маялся от скуки в своём сарайчике, где держал инструменты на все случаи жизни.

— Не смотри так, — рассмеялась та. — Я не ведьма. И кресло дедушке уже не пригодится… Не так ли?

— Тогда кто ты? Если не ведьма… И не воровка? Это мой дом! И это был мой дедушка! Это его, а не твоё!

— Знаешь, милая, — протянула старуха, — Я считаю, что главный человеческий порок — это неблагодарность. Ты со мной согласна?

— О чём ты говоришь?!

— Я дала тебе всё, чтобы ты была счастлива. Всё сделала для тебя… И для твоих близких. Вот этими вот самыми руками, — она всплеснула тонкими морщинистыми лапками, изображая то ли дирижёрские, то ли колдовские пассы. — И что я получаю в ответ вместо «большое спасибо»? Оскорбления? Грубости? Возмутительно! У тебя вообще совесть есть, Алиса? Слышала когда-нибудь такое слово?

— Так это всё ты… — ошарашенно произнесла Алиса.

— Да, я. Долго думаешь, дорогуша, — рассмеялась старая женщина. — Впрочем, это не твоя вина. Если бы ты могла помнить путь в сновидения, то соображала бы шустрее. Но ты не можешь — в тебе нет ни капли дара. Ты пустая, как барабан…

Алиса не понимала, о каком даре говорит противная ведьма, но звучало это оскорбительно и очень обидно.

— Не нужен мне твой дар, — прошипела Алиса. — Жила без него столько лет — обойдусь!

— Ничего подобного я тебе и не предлагала, — кажется, старуха тоже не на шутку разозлилась. — Ты здесь не для этого, дурёха!

— А для чего же?

— А для того, — ведьма неожиданно легко поднялась из кресла, потянулась к яблоневой ветке и сорвала ярко-красное, сочное яблоко, — чтобы получить предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Конечно, если не будешь рубить с плеча и сперва немного пораскинешь своими красивыми мозгами.

— Спасибо за комплимент, — ядовито ответила Алиса. — Внимательно слушаю.

— Я ухожу, — сухо сказала старуха. — Сейчас самое подходящее время: оболочки миров тонки как никогда. В Самайн всё смещается, двигается, истончается… Не нужно даже искать дорогу во сне, — она подняла седую голову и посмотрела в вечернее небо. — Даже звёзды выстроились как надо — вон, смотри… Хотя ты же ничего в этом не смыслишь.

— Не смыслю, — подтвердила Алиса. — Я только одно поняла: ты натворила дел и теперь хочешь сбежать.

— Не перебивай, Лиска. Мне бежать не от кого. Никто обо мне и знать не знал. Это я тебя позвала, а не ты меня нашла. Хотела бы я скрываться — ты бы ничего и не заподозрила.

— Сомневаюсь, — ухмыльнулась Алиса. — Ну, так что ты там хотела предложить?

— Работёнку. Совсем непыльную. Ты же всё равно уволилась, не так ли?

— Так, — созналась Алиса.

— Ничего особенного делать не нужно — я давно уже всё сделала. Всё налажено, настроено, работает как часы. Собственно, потому я и хочу уйти: вся творческая часть завершена, и мне скучно. Смертельно скучно, Алиса, — старуха бросила на неё цепкий взгляд, блеснув каре-зелёными, орехового оттенка глазами. — Не с кем поболтать. Не с кем посмеяться. Некому душу раскрыть. Даже посплетничать, перемыть каким-нибудь бедолагам косточки — и то не с кем. Уж ты-то должна знать, каково это.

Алиса молча кивнула.

— Хочу, чтобы ты стала хозяйкой кофейни, — продолжила женщина. — Хочешь иметь свой собственный Пряничный домик, Алиса?

— Что?!

— Не переживай, это наука нехитрая. Нужно только каждое утро зажигать огонь.

— Какой огонь? Волшебный?

— Нет, волшебный — не огонь. Волшебный — чайник на огне. Строго говоря, он не волшебный, а магически изменённый артефакт примитивной структуры второго порядка… Ну да неважно. Важно вот что: каждое утро ты должна насыпать в чайник заварки — совершенно любой, на твой вкус. Пить этот чай тоже не обязательно. Главное, чтобы чайник был горячим. Это поддерживает в вещи жизнь, не даёт искре погаснуть. Каждый предмет хочет существовать, хочет служить, быть полезным, Алиса…

— И для чего же служит этот чайник?

— Мне показалось, что ты уже всё поняла, девочка. Попробуй догадаться.

— Ну… — замялась Алиса. — Наверное… — она наморщила лоб, приложила ладони к вискам. — Пока горит огонь и заваривается чай, твоя кофейня… Работает как сумасшедший дом! Превращает людей в идиотов! Они приходят туда, ловятся на удочку твоих этих уютных штучек и вкусных пирожков — и чем чаще возвращаются, тем глупее становятся. Теряют себя по частям… Сперва память, потом и всю личность… Всё верно! — вскинулась Алиса. — Мама ведь много раз говорила, что это её любимое место. Как же сильно она изменилась… И Денис… Денис! — воскликнула Алиса, чуть не плача. — Я даже не знаю, что он за человек на самом деле. Каким он был до того… До того, как…

— Хочешь знать, что с ним случилось?

— То, о чём он забыл? Конечно, хочу! — пылко воскликнула Алиса.

— Осторожнее со своими желаниями, милая, — мягко сказала ведьма. — Можешь обжечься.

— У меня нет выбора, — уверенно сказала Алиса. — Я хочу знать его таким, какой он есть.

— Выбор всегда есть.

— Жить с закрытыми глазами — не выбор. Это ложь… Я не хочу жить во лжи, — упрямо возразила Алиса звенящим от напряжения голосом.

— Как скажешь, — старуха устало пожала плечами. — И пусть это поможет тебе понять, что я никому не желала зла. Я только хотела всё исправить. Сделать всё лучше.

— Мы должны вернуться в домик? — спросила Алиса. — В прошлый раз мы зашли внутрь, и я видела… Разное. Правда, толком не поняла, что это было.

— Нет нужды в фокусах, — улыбнулась ведьма и взяла Алису за руку.

И всё завертелось яркой каруселью.

Глава 26

Пахло розами. Пахло так сильно, будто кто-то вылил Алисе на голову целое ведро розовой воды. Она огляделась в поисках источника запаха — на низком журнальном столике красовался букет сливочных роз, едва раскрывших бледные полупрозрачные лепестки. В низком кресле сидела красавица-блондинка с перекинутой через плечо толстой косой. Алиса в панике попятилась: как она оказалась в Денисовой гостиной и кто была эта незнакомая молодая женщина?

Та рассмеялась, прикрыв ладонью лицо. Вторую положила на живот тем особенным жестом, по которому безошибочно можно было определить её будущее материнство — жестом заботливым и оберегающим, исполненным любви и нежности.

— Ну что ты такое говоришь, Денис! — улыбаясь, сказала девушка. — Я же беременна, а не больна. Я ценю твою заботу, но…

— Оля, прошу тебя! У меня срочный заказ, но потом я могу тебя отвезти. Договорились? Ни к чему эта спешка.

— Перестань, пожалуйста! Это всего лишь двадцать минут на такси. Моя мама живёт на другом берегу, а не в другом городе.

— Знаю я этих таксистов! — проворчал Денис. — Гоняют, как черти.

Он стоял в дверях своего кабинета и наблюдал, нахмурившись, как блондинка застёгивает пальто, наматывает шарфик поверх мехового воротника, придирчиво осматривает себя в огромном, до потолка, напольном зеркале с медной рамой. Алиса не помнила этого зеркала. Не помнила она и такого выражения на лице Дениса — трогательной нежности, вперемешку с какой-то мучительной беспомощностью, будто он знал, что должен настоять на своём, но совершенно не был способен это сделать.

— Может быть, подождёшь? Всего лишь часик. Ну, может, два…

— Где два, там и три. Знаю я тебя! — снова рассмеялась девушка. — Мама столько ждать не будет.

— Ладно, — махнул рукой Денис. — С тобой невозможно спорить.

— Люблю тебя! — блондинка послала ему воздушный поцелуй. — Приезжай, как освободишься!

— Хорошо. И я тебя люблю, — он поймал поцелуй, приложил его к губам и вернул обратно. — Осторожнее там.

За девушкой закрылась дверь — и всё погасло.

В темноте замерцал входящим звонком экран телефона. Звонили с номера “Любимая жена”.

— Алло? Кто это? Что?! Это розыгрыш какой-то?! Нет!.. Нет… Это какая-то ошибка… Она должна быть сейчас у мамы… Не может быть… Это не она! Нет!!!

Розовая, удушливая вонь сменилась острым, приторным алкогольным запахом. Тускло горел прикроватный светильник. У постели — пустая бутылка, на полу — разбитый стакан. На кровати — скорчившееся мужское тело, содрогающееся в рыданиях. Мелко дрожащие руки обхватили голову в тщетной попытке защититься от неумолимой реальности.

Алиса сделала робкий шаг, второй, присела на краешек кровати, дотронулась до Денисовой спины. Её рука прошла сквозь кожу, не встретив никакого сопротивления. Она коснулась ещё раз — снова то же самое.

Она была лишь призраком: бесплотным, незваным гостем в чужих воспоминаниях. Никак не могла вмешаться, ничем не могла помочь — хоть и хотелось ей больше всего на свете обнять Дениса, разделить и утешить его боль, стереть с лица слёзы. Но был ли толк от её глупых желаний? Даже если бы смогла она проникнуть сквозь невидимую преграду времени — разве не вышвырнул бы он её прочь, бесполезную, ненужную, незнакомую? Разве можно было уберечь, избавить его от страданий?

Алиса была бессильна — и потому разрыдалась сама, давясь чужой болью.

Сквозь мутную завесу слёз на ресницах Алиса видела следующий кадр — размытый, смазанный, но оттого ещё больнее врезавшийся острым скальпелем в сердце. Денис, в строгом чёрном костюме, прижимая к груди огромный букет кремовых роз, шёл по лужам под проливным дождём. Грязь брызгала на его до блеска начищенные ботинки, но он смотрел прямо перед собой, словно не замечал ничего вокруг.

Совсем ничего — ни низкого, грязно-серого неба, нависшего прямо над головой, ни противного моросящего дождя, струившегося по щекам, ни оградок и крестов, среди которых пролегал его скорбный путь. Глядя прямо перед собой, Денис приближался к тому месту, где стояла Алиса. Она в страхе огляделась — и отшатнулась от свежего холма сырой земли под ногами, от деревянного креста с металлической табличкой, от страшной надписи на ней:

«Тропинина Ольга Михайловна. 1997–2023»

Алисе не хотелось видеть лица Дениса, но будто какая-то потусторонняя сила заставила её поднять голову и встретить его взгляд — мёртвый, пустой, не выражавший ни единой мысли, ни одного чувства.

И вдруг вспомнилось её ребяческое желание, пришедшее в голову в вечер их знакомства — тогда она захотела, чтобы была в нём какая-нибудь тайна, скрытая печаль; чтобы не был Денис глупеньким, смешливым весельчаком, простым и неглубоким.

Вот она, твоя тайна, Алиса. Разве не такое желание ты загадала?

— Нет! — закричала Алиса сквозь рыдания. — Нет! Пожалуйста, нет! Я этого не хотела! Только не так!

— Иногда вселенная неправильно истолковывает наши тайные мечты, девочка, — ведьма ласково погладила Алису по руке.

Алиса дёрнулась, запнулась о собственную ногу и упала в траву, больно ушибив мягкое место о корявый корень яблони, торчавший из земли.

— Ты… Ты… — она не могла произнести ни слова.

— О, я тут совершенно ни при чём, — старуха равнодушно пожала плечами. — Всё это случилось ещё до того, как я оказалась здесь. И, как ты теперь понимаешь, я сделала исключительно благое дело — исправила последствия. Жизнь ранит, а я лишь залечиваю раны.

— Значит, это я… Это из-за меня…

— Нет, ты здесь тоже ни при чём. Это просто случилось — и всё. Звёзды предсказали, было начертано в картах, если тебе так угодно. Судьбы не избежать.

— Но ты же сказала, что мои тайные мечты… Что вселенная… — всхлипнула Алиса.

— Это я так сболтнула — ради красного словца. Вселенной нет дела до тебя и твоих желаний, Лиска. Не стоит придавать себе так много значения. Мы не так уж и важны — всего лишь жалкие муравиьшки под ногами божеств. А что этим дуракам придёт в голову — то никому не ведомо. И карты врут, и руны ошибаются. Такова уж жизнь, — вздохнула старушка.

— И что же теперь делать?

— А это уж тебе решать. Лично я бы оставила всё как есть. Знаешь главный закон инженера? Если механизм работает — не вмешивайся в его работу.

Алиса с жалобным стоном поднялась с земли, потирая ушибленное место. Всё спуталось у неё в голове — мысли наползали одна на другую, спутывались в пёстрый тугой узел, словно клубок ниток, с которым вдоволь порезвился озорной котёнок. Казалось, внутри переполнился какой-то сосуд: ни боли, ни ужаса, ни сочувствия, ни крупицы удивления в него больше не умещалось. Всё вытеснило одно — тупая, непоколебимая решимость, густая и тяжёлая, как свинец, осевший на дно её души.

— Я могу задать вопрос?

— Ты только и делаешь, что задаёшь вопросы, Лиска. Если ты ещё не заметила.

— Как ты создала этот механизм? И зачем? Ты… Что-то вроде доброй волшебницы? Или феи?

— Это уже целых три вопроса. Да и разве я похожа на фею? — расхохоталась старуха.

— Если честно, не очень, — Алиса окинула собеседницу критическим взглядом, и та свела брови в недовольной гримаске.

— Моя личина в вашем мире посимпатичнее выглядит, не так ли?

— Так… — неуверенно ответила Алиса, вспомнив Кирины шикарные косы. — Это твой настоящий облик? Настоящая ты?

— Какая разница, — досадливо поморщилась ведьма. — Может, мне уже сто миллионов лет, и я знаю всё, что только можно знать. Может быть, для меня время идёт иначе, и я проживаю десятки лет, пока для тебя проходит всего лишь миг. Может быть, я путешествую сквозь пространство и время, пока ты едешь в метро, чтобы провести на своей скучной работе ещё один скучный день. Может, я утешала Клеопатру, оплакивавшую своего Цезаря. Может, я варила похлёбку для Леонардо, когда он придумывал свои нелепые летательные машины, забывая про обед и ужин. Может, я подбрасывала дровишки в камин у старика Дарвина, пока он описывал происхождение твоего драгоценного вида. И из каждого времени, из каждого места я прихватывала сувенир на память для своего драгоценного Пряничного домика — потому-то он и обладает такой притягательной силой, которой вы, простые смертные, не можете противиться. А может, — старуха рассмеялась неприятным, надтреснутым смехом, — я просто пускаю тебе пыль в глаза. Как знать?

— Я принимаю твоё предложение, — твёрдо сказала Алиса, — но с одним условием.

— С каким же?

— Ты такая умная, — Алисин голос дрожал от возмущения. — Всё про всех знаешь. Потешаешься над нами. Я тоже хочу знать что-нибудь про тебя. Хочу понять, зачем тебе это всё было нужно. На добрую фею ты и в самом деле мало похожа. Мне нужно знать, в чём подвох.

— Разумно, — ведьма потёрла морщинистый подбородок. — А что, если я не хочу ничего объяснять?

— Конечно, ты объяснишь, — с нажимом сказала Алиса. — Ты не хочешь, чтобы я отказалась, и дело всей твоей жизни пошло прахом. Кроме того, тебе же не с кем было поговорить? Не с кем поделиться, не так ли? Так вот она я — здесь. Готова слушать твою историю.

— Мне нравится твой подход. Вовсе не твои жалкие попытки надавить на меня, нет, — усмехнулась старушка. — Но мне нравится, что твоей красивой головке не чужда логика. Молодец, девочка. Да и в самом деле, почему бы не поведать кому-нибудь свою маленькую историю. Мы же всё равно больше не увидимся…

— Ага, — кивнула Алиса, — Как случайные попутчики в одном купе.

— Точно, — согласилась Кира. — Ох, как любишь ты копаться в прошлом. Ну, тогда смотри.

В этот раз Алиса сама протянула старухе руку.

Глава 27

— Гореш, очнись! Открой глаза!

Алиса стояла посреди смутно знакомого дворика — будто уже бывала здесь не раз, но не могла сообразить, когда и при каких обстоятельствах. Тусклый лунный свет, дробясь и мерцая, отражался в мелких лужицах на щербатом асфальте. Было зябко: дул холодный осенний ветер.

Девочка, склонившаяся над бездыханным детским тельцем, была одета совсем не по погоде, но, кажется, не чувствовала пронизывающего до костей холода. На ней была длинная, до пят, сорочка и смешной чепчик с оборками — словно она только что сбежала из спальни викторианских времён. Всё её внимание было сосредоточено на щуплом мальчишке, лежавшем у её ног. Девочка то трясла его за узенькие плечи, то принималась растирать бледные, впалые щёки. Бедняжка никак не отзывался на её усилия. Алиса подошла ближе, склонилась над странной парочкой.

— Братик! Просыпайся! Всё уже кончилось! Всё получилось!

Слёзы ручьями стекали по лицу девочки, падая мальчишке прямо на закрытые глаза, опушённые длинными чёрными ресницами, будто и он плакал вместе с сестрой. Рот его чуть приоткрылся, и у Алисы внутри всё сжалось: он выглядел совершенно и бесповоротно мёртвым. Но девочка так не считала.

— Хватит придуриваться! — крикнула она и звонко шлёпнула его по щеке раскрытой ладонью. Голова мальчишки дёрнулась и бессильно свесилась набок. — Ты меня не обманешь! Идиот!

Алиса обвела взглядом пустые провалы чёрных окон — ни в одном не горел свет. «Почему никто не слышит, как она кричит? Может, стоит позвать на помощь? Вызвать скорую?»

Она протянула руку — и пальцы прошли сквозь детскую фигурку легко, как сквозь дым. «Ах да… Это всего лишь сон. И я снова ничем не могу помочь…»

Впрочем, в её помощи никто и не нуждался. Девочка в забавном чепчике встряхнула брата раз, другой — и он слабо шевельнулся, застонал, приоткрыл глаза.

— Гореш! Наконец-то! Слава богам! А я-то уж думала, что не справилась, всё испортила! — возликовала странная девчонка.

Она подняла голову. Алиса только теперь смогла разглядеть её — и тут же догадалась, кто она такая. Решительно сжатые губы, сосредоточенно нахмуренные брови, бесовские искры в глазах, сверкавшие ярко даже в ночном полумраке… Всё это Алиса уже видела на старухином лице — лице, которое время изрядно потрепало, изрезало сетью морщин, но так и не смогло стереть хитровато-упрямое выражение человека, который всегда знает лучше других и не потерпит никаких возражений.

«Я-то думала, это потому, что она многое повидала, — пришло Алисе в голову. — А она, оказывается, родилась такой!»

— Скажи что-нибудь, братик! Не молчи! — взмолилась Кира.

— Ы. Ы-ыы-а. Уу.

— Что?

— Ашг. Гррр-гфф. Гмм-ммм, — мальчик счастливо заулыбался и высунул язык.

Изо рта его тоненькой ниточкой потянулась слюна, блеснувшая в лунном свете.

— Что с тобой, Гореш? Ты узнаёшь меня? Как меня зовут? Скажи, как меня зовут?!

Гореш приподнялся на локтях и неожиданно энергично завертел лохматой головой. Он зачерпнул горсть грязной, мокрой земли из ближайшей лужи и с неподдельным интересом принялся изучать содержимое своей ладони. Потом поднёс грязь к лицу и начал облизывать перепачканные пальцы.

По коже Алисы побежали мурашки: едва слышно, но вполне внятно он урчал от удовольствия.

— Что ты делаешь? — изумилась девочка.

Она подалась назад и отползла от Гореша, обдирая колени об асфальт. Алиса, напротив, приблизилась к мальчишке, подталкиваемая каким-то невнятным внутренним порывом. С ним было что-то не так. Что-то совсем-совсем неправильное произошло с этим ребёнком — и, взглянув прямо в его глаза, Алиса увидела: вместо одного-единственного, как у всех людей, зрачка в тёмно-карей радужке плавали бесформенные чёрные пятна. Как масляные капли на поверхности воды, эти пятна беспорядочно дрейфовали, сталкивались друг с другом, колыхались, сливались в одно крупное пятно — и снова распадались на множество мелких.

— Ох… — Алиса в ужасе прикрыла рот дрожащей рукой.

Даже если бы это был не сон, она ничем не могла здесь помочь. Ни неотложка, ни профессора медицинских наук — никакие человеческие силы не были способны исправить то, что случилось с несчастным ребёнком. Разве только тот, кто и сделал это с ним… Тот, кто мог творить магию. Грязное, отвратительное колдовство, превращающее людей в безмозглых, лишённых ума созданий. Разве так уж была неправа Алиса, обвиняя старуху, крича на неё? Так, значит, это и ждёт маму? Дениса? И её саму?!

Алиса в гневе сжала кулаки и повернулась к ведьме, совершенно позабыв, что она всего лишь гостья — то ли в чужом сновидении, то ли в воспоминании.

На лице Киры застыла маска ужаса. Не в силах поверить собственным глазам, она, не отрываясь, смотрела на брата. Тот уже утратил интерес к уличной грязи и теперь с не меньшим вниманием изучал большой палец собственной ноги, словно видел его впервые в жизни. Попытавшись сунуть находку в рот, точно младенец, Гореш завалился на бок и тоненько, жалобно заскулил.

Кира встрепенулась, подползла к брату, обняла его и принялась гладить по вздрагивающей от рыданий спине.

— Вот как, значит… — тихо сказала молодая ведьма. — Ты расщепился. Бедный Гореш. Всё-таки я всё испортила.

— Бррр-ррммм. Ааа-а, — прохныкал Гореш.

— Не переживай, — она ещё крепче прижала брата к груди. — Я знаю, как всё исправить. Я умею чинить вещи, братишка. Починю и тебя. Никакая наука мне для этого не нужна. Я очень талантливая, — решительно сказала Кира. — Справлюсь сама.

— Не надо… — беспомощно прошептала Алиса, зная, что её никто не слышит.

— Нужно лишь увидеть твою суть… И освободить её. Всё очень просто, — продолжала девочка. — Проще не бывает.

Она отпустила братишку, и тот свернулся клубочком у её тощих коленей, торчавших из разодранной, вымазанной в грязи сорочки. Кира взмахнула руками, сделала несколько замысловатых жестов, будто выискивая что-то невидимое в воздухе. Затем медленно положила скрещённые ладони мальчику на затылок и замерла.

В глазах у Алисы зарябило, всё поплыло; она несколько раз моргнула — а когда снова смогла сфокусировать зрение, то вместо двух детских силуэтов в ночной мгле перед ней виднелся только один. Девочка осталась на месте. Но вместо маленького мальчика на коленях у неё сидел серый кот с необычайно пушистым, будто беличьим, хвостом.

— Вот так-то лучше, — тоненько сказала Кира, стирая со щеки слёзы тыльной стороной ладони.

— Мяу, — согласился кот и боднул сестру в бок круглой серой головой.

Кира почесала его за ушком. Кот замурчал.

— Пойдём, — сказала девочка. — Теперь здесь наш новый дом. Выбирать пока не приходится. Может, потом подыщем что получше.

— Мяу, — кот вовсе и не думал жаловаться.

Девочка в смешном чепчике и лохмотьях, что были прежде ночной сорочкой, поднялась на ноги и побрела куда-то в глубину тёмного двора провинциального города К. Серый кот семенил за ней.

Алиса смотрела им вслед и удивлялась, как не узнала она с первого взгляда Пряничный домик. Конечно, он ещё не походил сам на себя — это было лишь старое, заброшенное, типичного советского образца одноэтажное здание с покосившейся вывеской над заколоченной дверью: «Бюро технической инвентаризации».

Но двор был тем же: те же голубые ели росли вокруг домика, те же безобразные бетонные клумбы, в которых никогда не было никаких цветов, стояли у подъездных лавочек, и те же молчаливые дома склонились над Алисиной головой — будто поклявшиеся хранить все секреты и драмы, случавшиеся прямо перед их подслеповатыми глазами-окнами.

Глава 28

— Так вот, значит, что ты натворила. Теперь хочешь всё исправить, так ведь? — спросила Алиса у ведьмы, пытаясь отдышаться: от перемещений во времени и пространстве её уже начало укачивать.

Ведьма ничего не ответила. Погружённая в собственные мысли, она смотрела поверх Алисиного плеча куда-то вдаль. Алиса обернулась — вдруг там ждала новая картинка из чужого прошлого, будто предыдущих ей оказалось недостаточно, — но не увидела ничего, кроме бескрайнего, простиравшегося до самого горизонта тыквенного поля.

Исчез старый дедушкин сарай, исчезли качели и компостная куча, пропал и дачный домик. Ничто больше не напоминало о том, что это было памятное Алисе место. Только трава, усеянная смеющимися тыквенными головами: целое поле зелёного и оранжевого, целое море колеблющихся в вечернем полумраке свечных огоньков.

— Миленько тут у тебя, ничего не скажешь, — ядовито продолжила Алиса. — Наверняка красивая картинка помогает отвлечься. От мук совести. Если она у тебя вообще есть. Слышала когда-нибудь такое слово?

— Можешь даже не пытаться, — устало ответила старуха. — Всю боль, которую ты пытаешься мне причинить, я уже испытала без твоей помощи. Думаешь, я хотела, чтобы всё вышло так?

— Но ведь вышло, — холодно заметила Алиса. — И неважно, хотела ты этого или нет.

— Я была всего лишь ребёнком. Одиноким и до смерти перепуганным.

— Может, тогда не стоило браться за то, что тебе не под силу?

— Придержи свой острый язычок, Лиска. Ты ничего не знаешь.

— И не хочу знать, — отмахнулась та. — Ты мне опротивела, мадам Всезнайка. И так ясно, что все беды — от того, что ты всегда всё знала лучше других.

Ведьма нахмурила седые брови, сжала тонкие губы. В глазах её сверкнула опасная искра. По полю пронёсся порыв злого, колючего ветра; тысячи свечей в раззявленных тыквенных ртах замигали, едва не погаснув. Алисе сделалось зябко, и она обхватила себя руками, пытаясь согреться.

— Как же хорошо, — медленно проговорила Кира-Кари, — Что теперь это твоя головная боль, а не моя. Знать, что добро, а что — зло.

— Уж я-то знаю, — упрямо сказала Алиса.

— Ой ли? — скрипуче хихикнула старушка и монотонно забубнила: — Направо пойдёшь — мама дар обретёт, да покой потеряет; суженому-ряженому сердце разобьёшь, жизнь на клочья разорвёшь. Налево пойдёшь — себя позабудешь, во лжи жить будешь; огонь разведёшь — морок наведёшь. На месте останешься — никогда не проснёшься…

— А если прямо пойду? — раздражённо перебила Алиса. — Тогда что?

— Прямой путь — только для тех, кто умеет во снах ходить. Для меня, то бишь, — важно изрекла старуха и с хрустом впилась в яблочный бок удивительно белыми и крепкими для её возраста зубами. — А тебе пора. Солнце уже встаёт. Наступает Самайн — или Велесова ночь, как говорили в ваших краях. Это моя последняя ночь в этом мире. Засиделась я здесь…

— И что мне теперь делать?

— Сегодня в полночь приходи в Пряничный домик. Да-да, в полночь. Банально донельзя, знаю, — пожала плечами старуха. — Дверь будет открыта — но только сегодня и только для тебя. Потом же не забывай запирать все замки. Ключ от них я оставлю на твоём любимом столике. Дарственную на здание — там же. С договорами и прочей бумажной чепухой поможет мой юрист: визитку я положу к остальным документам. На кухне — чайник. Сразу поймёшь, какой: он там такой один. Плитой пользоваться ты умеешь хорошо, хозяюшка моя. А дальше как-нибудь сама разберёшься. Дело нехитрое.

— Но я же проснусь и опять всё забуду, — неуверенно произнесла Алиса. — Я не помню своих снов…

— Держи, — старуха протянула Алисе раскрытую ладонь.

На морщинистой, хрупкой, будто птичья лапка, ладони лежала бусина — сестра-близнец той, что Алиса тайком сунула под подушку. Она несмело взяла стекляшку и до боли крепко сжала её в кулаке.

Что, если незаметно обронить колдовской амулет куда-нибудь в тыквенные грядки? Ведьма ничего не заметит, а Алиса проснётся, как ни в чём не бывало — в самом обычном мире, где не существует никакой магии: ведьминских кафе, волшебных чайников, мальчиков, превращённых в зверей. В мире, где у неё есть надежда на счастливое будущее…

Колеблясь в нерешительности, Алиса встала с земли, отряхнула с коленей налипшую тыквенную мякоть — она и не заметила, как расплющила один из тыквенных фонариков.

«Надеюсь, это не был чей-то дух, заключённый в овощ. Или ребёнок, превращённый в свечку», — Алисин внутренний голос робко попытался пошутить, но только нагнал жути.

Вслух она сказала:

— У меня есть ещё один вопрос. На этот раз — последний.

— Я бы очень удивилась, моя хорошая, если бы его не было, — Кирин голос сочился иронией, будто раздавленная тыква — липким соком. — Валяй, только не задерживай пожилую даму. Мне давно пора паковать чемоданы.

— Почему ты выбрала меня? Почему именно я? Ты сама сказала, что во мне нет ни капли дара, я пустая. Да и не нравлюсь я тебе вовсе.

— Мне никто не нравится, — усмехнулась ведьма. — Не принимай на свой счёт. Так сказать, ничего личного. Да и дар тебе ни к чему: чтобы разжечь огонь, нужны простые спички, а не волшебное огниво.

— Тогда выходит, ты могла выбрать любого…

— Могла, — устало вздохнула старуха. — Но с возрастом мы все становимся немного сентиментальными. Причина моего решения — не ты, а твоя мама.

— Ч-что? — заикнулась от неожиданности Алиса. — Причём здесь моя мать?

Лицо старой женщины преобразилось, будто она сбросила маску напускного равнодушия. Холодные льдинки в глазах растаяли, губы тронула мягкая, почти мечтательная улыбка.

— Истинный дар, Лиска, блистает ярче, чем путеводная звезда — тебе ли не знать. В вашем мире по пальцам можно пересчитать тех, в ком есть настоящая искра. Вы привыкли называть их гениями, светилами науки. Как и любого мага, их тянет проверять реальность на прочность, искать закономерности, писать и переписывать законы природы...

— Но ведь моя мама не учёный, не гений, — растерянно произнесла Алиса.

— Есть ещё и те, в кого крохотное зёрнышко дара было заронено, но не проросло наружу. Все волшебные цветы распустились внутри. Таких вы зовёте художниками, поэтами, музыкантами, настоящими мастерами своего ремесла. Твоя мама — одна из них. Она могла видеть сквозь границы миров. Не только видеть, но и переносить на свои полотна, — Кира порывисто вздохнула. — Только представь, как я была удивлена, когда в безрадостном и чужом мире случайно забрела на провинциальную выставку — туда даже за вход денег не брали! — и картины на стенах были как окна. Окна домой… — голос ведьмы предательски дрогнул.

— И потому-то ты решила лишить её этого… Истинного зрения? — тихо заплакала Алиса. — Ты ослепила маму. Оболванила её. Превратила в… В… — Алисин взгляд скользнул на серого кота, безмятежно дремавшего в складках старухиной юбки, и она, потупившись, умолкла.

— Нет. Я решила сделать её счастливой. Она ничем не заслужила страданий. Тем более что страдала она совершенно зря — не стоило то мелкое предательство слёз длиною в полжизни, — скривилась Кира. — А самой ей было не по силам исцелить себя. Сильный в одном всегда слаб в чём-то другом. Я только хотела немного помочь… Ей — и заодно всем остальным, кто заблудился в собственных печалях и сомнениях. Тогда я подумала: кто, как не её дочь, справится с этой ответственной работой, когда меня больше здесь не будет?

— Ах ты… Ты… — Алиса сделала шаг вперёд.

Ей хотелось вцепиться в жилистые старческие плечи и хорошенько встряхнуть мерзавку, решившую распоряжаться людскими судьбами по своей прихоти. Но что-то остановило её на полпути. То ли мысль, что старуха от одного-единственного прикосновения рассыплется в прах, как истлевшее огородное чучело. То ли тот простой факт, что ведьма и вправду хотела как лучше — и сделала всё, что могла.

Когда в последний раз Алиса видела маму такой беззаботной? Такой сияющей и лёгкой? С улыбкой на губах и огоньком в глазах? Может, случится так, что мама погорюет о сорвавшейся выставке и забудет? А потом просто засядет за свои пасторальные картинки и будет счастлива с этим нелепым Петей? А что до заказчиков — Алиса ведь и сама в состоянии заработать, помочь...

Она беспомощно опустила руки.

— Вот видишь, Лиска, — старуха радостно осклабилась. — Не так-то просто отличить добро от зла. Теперь ты видишь?

— Вижу, — еле смогла выдавить Алиса.

— Вот и славненько, — Кира озорно подмигнула и неожиданно звонко щёлкнула костлявыми пальцами.

Алиса вздрогнула и широко распахнула глаза. Сон слетел с неё в одно мгновение — и она помнила, помнила всё, что ей снилось!

Лучше бы и не помнила вовсе. Так много всего... Слишком много для неё одной.

Что-то твёрдое впилось ей в ладонь. Молниеносным жестом Алиса сунула руку под подушку — и нашла бусину на том самом месте, где оставила вечером, перед тем как провалиться в чужие тайны. Она положила стеклянный шарик на простыню, рядом со вторым, точно таким же.

Алиса тяжело вздохнула: теперь уже никак не выйдет сделать вид, что всё это было просто сном — пусть и полным деталей и логики.

Она обвела спальню слипшимися со сна глазами. Мир вокруг казался опасным и чужим, будто границы всего сместились, размылись, стали непрочны и тонки.

Впрочем, с виду всё оставалось совершенно обычным. Массивный шкаф с резными дверцами, прикроватная тумба ему в тон (Алисе вспомнилась пустая бутылка дорогого виски и разбитый стакан — и сердце её пронзили сотни острых, как иглы, сосулек), мягкий пуфик у занавешенного окна, расшитая блёстками кукла-паяц, свесившая ножки в красных туфельках с одной из бесчисленных книжных полок. А где же Денис?

Из-за неплотно прикрытой двери доносился едва слышный шум. Принюхавшись, Алиса уловила лёгкий аромат свежесваренного кофе. Она накинула Денисов пушистый банный халат — первое, что подвернулось под руку, когда она пошарила в недрах гигантского шкафа, — и пошла на звук и запах.

Она застала Дениса посреди гостиной с двумя кружками дымящегося кофе в руках — он как раз ставил их на журнальный столик. Увидев Алису, он просиял и приглашающе распахнул объятия. Алиса прижалась к его груди — и ей отчаянно захотелось разрыдаться.

С усилием натянув на лицо гримасу, обозначавшую счастье и радость, она взглянула на Дениса снизу вверх. Тот чмокнул её в кончик носа.

— Хорошо спалось, Рыжик?

— Почему Рыжик? — Алиса заставила себя улыбнуться.

— Разве ты не знаешь, что похожа на маленькую лисичку? — Денис пропустил сквозь пальцы прядь её волос. — Шёрстка отливает золотом.

— Ох, это так мило, — она улыбнулась так широко, как только могла.

Знание — беспощадное и острое, как клинок меча — пронзило её душу насквозь. Никогда она больше не сможет искренне улыбнуться Денису. Никогда не почувствует той умиротворённости и тепла, которые прежде накрывали её рядом с ним с головой, как пуховое одеяло.

Всегда будет чувствовать себя воровкой чужого счастья — мошенницей, обманщицей, прячущей кусок чужой жизни в собственном кармане. Никогда не перестанет сомневаться, прикидывать, вычислять: а что, если бы он знал? Каким бы он был?

Каково это — жить с огромным, зияющим шрамом поперёк души? Знать, что потерял любимую жену и будущего ребёнка? Удостоил бы он её, Алису, хоть единым взглядом?

Насколько Алиса уже знала Дениса, она с точностью могла сказать одно: как ни были эгоистичны и дерзки намерения ведьмы, та избавила его от чувства вины. Он не мог не винить себя за случившееся. Даже зная, что всё было лишь чудовищной, непоправимой ошибкой, он жил, ненавидя себя — каждый день расковыривая и без того незаживавшую рану: не поехал, не подвёз, не позаботился, не уследил. Разве заслуживал он такого наказания? Но — как же её бедная мама?..

Хитрая ведьма расставила силки, и Алиса угодила в ловушку — да так, что не знала, как выпутаться.

Она присела на краешек дивана и взяла в руки горячую кружку, согревая озябшие, дрожащие мелкой дрожью пальцы.

— Скажи, Денис… — начала она.

— Тебе, Рыжик, я готов сказать всё, что угодно, — с готовностью откликнулся мужчина.

— Если бы каким-то образом… Каким-то чудом мне удалось узнать всё, что ты забыл. Твои последние три года здесь, в нашем городе… Хотел бы ты?..

— Нет, — отрезал он. — Не хотел бы.

— Почему? — тихо спросила Алиса.

— Не знаю. Не хотел бы — и всё. Один из врачей сказал мне, что психика избавляется от всего ненужного. Раз однажды я решил, что не хочу знать, значит — это лишнее. Всё, что мне нужно, у меня уже есть. Никогда ещё в жизни я не чувствовал себя таким… Цельным. По-настоящему счастливым.

Денис снова притянул её к себе, нежно поцеловал где-то за ухом. В этот момент Алиса мечтала только об одном — провалиться сквозь землю, сквозь все пласты земной коры, до самого пылающего ядра, чтобы вспыхнуть, сгореть ярким пламенем и рассыпаться в пепел.

— Мне пора, — извиняющимся тоном пробормотала она. — Мама неважно себя чувствует.

— Конечно. Вам что-нибудь нужно, девочки? Я немного поработаю и могу заехать в аптеку. В магазин. Или хочешь — закажу вам что-нибудь на ужин, чтобы тебе не пришлось тратить время на кухне?

— Спасибо, Денис. Ты просто чудо, — слабым голосом ответила Алиса.

Наконец справившись с упрямой молнией на зимних сапожках, она выпрямилась и подняла голову. Денис стоял в дверном проёме и смотрел на неё с восхищением, будто на восьмое чудо света.

— Давай вызову тебе такси? — предложил он.

— Не стоит. Увидимся, — Алиса хлопнула дверью громче, чем ей того хотелось.

Она бежала вниз по ступенькам, размазывая слёзы по лицу, искривлённому беззвучными рыданиями. В кармашке джинсов глухо брякали стеклянные бусины — неотличимые одна от другой, как две капли воды.

Глава 29

— Мам, я пришла.

Алиса долго не решалась переступить порог родного дома. Ей казалось, что заплаканное лицо и дрожащий голос немедленно выдадут, что с ней не всё в порядке. А всё должно было быть отлично. Ну, или хотя бы не так плохо, как было ей сейчас.

Старая привычка въелась в душу, как грязь под ногти: быть удобной, незаметной, беспроблемной. Не расстраивать маму — у неё и своих печалей по горло. Не шуметь, не тревожить, не привлекать слишком много внимания. Потому Алиса промёрзла в мамином садике добрую четверть часа, приводя себя в порядок с помощью крохотной пудреницы и расчёски, завалявшейся в её бездонной сумочке. С красными щеками и носом справиться удалось, а вот глаза так и остались опухшими, выдавая душевный раздрай.

«Ничего не поделать, — устало вздохнула Алиса. — Я хотя бы попыталась».

На разные лады она отрепетировала: «Мам, я пришла», стараясь, чтобы голос звучал ровно и непринуждённо. Наконец, Алиса толкнула тяжёлую дверь и постучала каблуками о половик в прихожей. Заглянув на кухню, она поняла, что могла бы и не стараться: мама была очень занята.

Из умной колонки, подвешенной за шнурок на ручку кухонного окна, неслась какая-то непритязательная попсовая мелодия. Пахло жжёным сахаром и мятой. Мама подпевала колонке, не попадая в ноты, и сосредоточенно ковыряла ложкой коричневую густую жижу, шкворчавшую в сковороде.

— Что ты делаешь? — удивилась Алиса.

— Как что? Карамель, — охотно пояснила Елена. — Постоянно надо помешивать, а то не загустеет как надо.

Алиса громко чихнула: должно быть, в ноздри попала мука. Все поверхности были припорошены ею, будто снегом. Повсюду стояли миски и кастрюльки, чашки и тарелки. На табуретке красовался целый противень свежеиспечённого печенья: имбирные черепа и тыковки, которые мамина рука с любовью разрисовала чёрной, зелёной и оранжевой глазурью. В керамической форме остывала шарлотка. На белой льняной салфетке лежала дюжина кривобоких кексов с изюмом. На полу у плиты блестела молочно-кремовая лужица — то ли крем, то ли тесто.

— У нас что, какой-то праздник? — тихо спросила Алиса, силясь поверить своим глазам. — Куда столько?

— Никакого праздника, — мама сняла сковороду с огня и вылила тягучую жидкость на дно кулинарной формы. Туда же она принялась укладывать нарезанные половинки слив без косточек. — Просто захотелось заняться чем-нибудь… По-настоящему творческим.

— Более творческим, чем живопись?

— Не могу же я всю жизнь просидеть у этого треклятого мольберта, — мама залихватски изогнула бровь, будто профессиональная актриса, изображающая искреннее удивление. — Если хочешь, в холодильнике есть пахлава. С грецким орехом. Хотела с фисташками сделать, но мы же не миллионеры. Правда, тесто взяла готовое, замороженное. Зато с сиропом пришлось повозиться.

— А я думала, ты можешь просидеть всю жизнь у треклятого мольберта, — с нажимом произнесла Алиса. — Ты ведь именно так и жила.

— Что-то больше не хочется, — мама небрежно повела плечом, будто сбрасывая невидимое бремя.

— Мам, посмотри на меня, — попросила Алиса.

Она и сама не знала, что хотела найти в мамином лице. Может, тень прежней, привычно-грустной мамы — доказательство, что всё это не более чем плохая игра, бравада, попытка казаться храбрее, чем мать чувствовала себя на самом деле. А может, Алисе просто хотелось увидеть её глаза — убедиться, что в них всё ещё только один, совершенно нормальный человеческий зрачок.

Елена обернулась к дочери и недовольно уставилась на неё:

— Ты всё думаешь, что я ненормальная, да? — сварливо спросила она. — В дурдом мать хочешь упечь, что ли? — Мам, ты чего? — окончательно перепугалась Алиса. — Я… Я просто волнуюсь за тебя!

— Не стоит, Лиска! — восторженно воскликнула мать. — У меня всё хорошо. Просто прекрасно! Жизнь чудесна и удивительна! Ах, если бы я только понимала это раньше! Сколько же времени потрачено впустую! — она улыбнулась самой страшной улыбкой, какую Алисе только доводилось видеть на мамином лице: широкой, отчаянной, почти клоунской. В глазах её плясали лихорадочные отблески, будто она сгорала изнутри, сама того не чувствуя. — Возьми-ка печенья! Какое вкусное вышло — пальчики оближешь!

— Спасибо, но… — растерянно пробормотала Алиса.

— Никаких «но»! Я что, зря старалась? — пугающая улыбка провисла, стекла с маминых губ, точно воск со свечного огарка.

— Да-да, мамочка, конечно, — заторопилась Алиса.

Она схватила ближайшую миску, заляпанную чем-то сахарно-липким, сгребла печенье с остывшего противня.

— Я пойду в свою комнату, почитаю, поем печенья. Хорошо, мам?

— Конечно, милая, — Елена уже потеряла интерес к разговору и принялась греметь половником о стенки кастрюли с жидким тестом. — Вечером Петя в гости придёт. Не пропадать же угощению!

На негнущихся, деревянных ногах Алиса прошагала в спальню и плотно прикрыла дверь. Она взяла с полки первую попавшуюся книгу — кажется, «Всадник без головы» — забралась с ногами на кровать, со слабым стоном откинулась на подушки и заглянула в миску с печеньем. Оттуда имбирные тыквы смотрели на Алису лишёнными всякого выражения глазурными глазками-точками.

Алиса открыла книгу и принялась листать страницу за страницей клейкими от сладкого пальцами. Мысли вяло роились у неё в голове, как рой сонных насекомых. Она не хотела браться ни за одну из них — только дотронься, и ужалит, как самая настоящая пчела. Пожалуй, впервые за всю свою жизнь Алиса совершенно не знала, что ей делать, и отчаянно не хотела ничего решать. Страшно ей не было — в конце концов, не была она трусихой. Решения она принимать тоже умела. Что там сложного? Нужно лишь прислушаться к себе и сделать первый шаг. А дальше уже будет легче.

Но ей было больно какой-то тяжёлой, ледяной болью — болью, что ворочалась тупой, неуклюжей громадиной под рёбрами, не давала вдохнуть полной грудью, душила Алису. Оказывается, не все решения одинаково просты, особенно когда выбирать нужно из двух тупиковых путей. На весах словно лежали две жизни, два счастья — Дениса и мамы. Где-то там было и её собственное, Алисино счастье, но его она решила не принимать в расчёт. Подумаешь! Забыть о себе вовсе не сложно. Но определять чужой жизненный путь? Кого выбрать? Да и как выбирать?

Да и был ли вообще этот выбор? В конце концов, ей всего-то приснился странный сон. Допустим, что всё это было взаправду — но и тогда она не знала, правду ли сказала старая ведьма. Ей пришлось поверить Кире на слово. С ума сойти! Все доказательства этой странной сказки, что у неё имелись, — два крохотных кусочка стекла.

Алиса извлекла бусины из кармана и задумчиво потрясла сжатым кулаком, будто там были не стекляшки, а игральные кости. Взглянула на настенные часы: начало восьмого. За раздумьями она и не заметила, как пролетел день. До полуночи совсем недолго…

Что она потеряет, если пойдёт туда и проверит? Только потянет дверную ручку. Если там будет что-то подозрительное, сработает сигнализация или дверь окажется заперта, — Алиса просто пойдёт домой, ляжет спать и в этот раз уж точно не станет класть никакой мусор под подушку.

Засветился поставленный на беззвучный телефон. Писал Денис:

«Как мама?»

«Спасибо, всё хорошо. Мама бодра и весела. Ударилась в выпечку, весь день на кухне.»

Надо же, ни слова лжи — а как далеко от правды, — мрачно подумала Алиса.

«Если что-то нужно — только скажи.»

«Всё и вправду хорошо, спасибо большое», — вежливо ответила она.

«Тогда, может, заеду за тобой? А потом у меня посмотрим кино. Ты выбираешь фильм, а я делаю попкорн. Какой лучше — солёный или сладкий?» — подмигнул кокетливым смайликом Денис.

«Сегодня не получится, прости. Что-то голова разболелась. Лягу спать пораньше», — Алиса страдальчески поморщилась: врать она ненавидела. Даже вынужденная ложь — или ложь во спасение — вызывала у неё почти физическую боль, какую-то кислотную изжогу в самой сердцевине души, словно ей приходилось предавать саму себя.

Денис умолк, и она решила, что он больше не ответит. Но через четверть часа телефон снова мигнул входящим сообщением:

«Выздоравливай, Рыжик. Мне так жаль, что тебе нехорошо. А ещё мне жаль, что я не могу о тебе позаботиться. Я бы хотел заботиться о тебе каждый день — варить для тебя кофе, готовить ужин, ходить в аптеку за таблетками от головной боли. Я даже могу покупать прокладки, представляешь!»

На этих словах Алиса невольно улыбнулась.

«Может, слишком рано это говорить (я так вовсе не считаю, поэтому говорю), но я хотел бы всегда быть с тобой рядом. И если ты хочешь того же, то я сделаю всё, чтобы ты была счастлива!»

У Алисы перехватило дыхание, будто костлявая ведьмина рука впилась ей прямо в глотку и сдавила что было силы. «Не смей плакать!» — приказала она себе, хотя горячие слёзы уже подступили к уставшим от рыданий глазам. Она впилась ногтями в нежную кожу предплечья, безжалостно ущипнула, будто простая телесная боль могла побороть боль в душе. Конечно, это никак не помогло.

Тогда она встала с постели и тихонько пошла в мамину мастерскую. По пути, стараясь остаться незамеченной, заглянула на кухню. Мамин кондитерский припадок уже подходил к концу — та отмывала кухонный шкафчик, энергично размахивая тряпкой: удивительно бодро для человека, весь день трудившегося над выпечкой.

В мастерской Алиса зажгла тусклую настольную лампу. Покопалась в старом рассохшемся комоде, отыскала альбом с пожелтевшими от времени страницами. Сдвинула со стола банки и кувшины, морские ракушки и недолепленные статуэтки. Одна из них упала на бок, и Алиса бережно поставила её обратно на подставку. Кажется, это был Маленький Принц. Изящная мальчишеская фигурка склонилась над чем-то, отдалённо напоминавшим лису — её можно было опознать только по распушённому хвосту, на котором, повинуясь какой-то прихоти, мама прочертила в пластилине каждый волосок, оставив несделанными слепую мордочку и тельце.

Порывисто вздохнув, Алиса подавила волну нахлынувших чувств: жалость, печаль, скорбь, тревогу — и принялась рисовать.

За карандаш она не бралась с университетских времён. Получив высший балл после итогового просмотра работ, она аккуратно сложила рисовательные принадлежности в коробку из-под обуви, которая впоследствии благополучно затерялась при одном из переездов, чтобы больше никогда её не открыть.

Только когда пискнул будильник, напоминая, что пора собираться, Алиса нехотя отложила карандаш. Встав из-за стола, она в последний раз взглянула на альбомный лист. Из путаницы графитных линий проглядывал невнятный женский силуэт: хрупкий, грустный, с поникшими плечами. Алиса не знала, кто это был — она сама, её мама или, может быть, та незнакомая девушка Ольга, которая беззаботно смеялась в Денисовой гостиной, не зная, что это последний вечер в её жизни. А, может, это была Кира — одинокая маленькая ведьма, не злая и не добрая, просто немного заплутавшая в темноте.

— Куда идёшь, Лиска? — спросила мать.

Проскользнуть незаметно не удалось. Петя уже восседал в гостиной за столом для гостей, обставленный пирогами, кексами и прочими угощениями, будто осаждённый город в кольце войск неприятеля. На лице его была написана твёрдая решимость победить в схватке со сластями.

— Добрый вечер, Алиса, — отрешённо произнёс он, уже мысленно погружённый в неравную борьбу.

— Прогуляюсь немного. Голова болит. Душно, — соврала она второй раз за вечер.

— Ну смотри, не допоздна. Хорошо?

— Хорошо, мам.

Алиса вышла в сад, и свежий снег приятно захрустел под подошвами. Она постояла у калитки — ещё не поздно было вернуться домой и сделать вид, что вовсе никуда не собиралась, — но, тряхнув головой, решительно зашагала вверх по улице. Угрюмый чёрный пёс у мусорных баков проводил её задумчивым взглядом.

Глава 30

До последнего мгновения она надеялась, что кафе окажется заперто. Но ручка провернулась легко, и дверь беззвучно распахнулась, впуская Алису в «Пряничный домик».

Темнота была густой, почти осязаемой. Алиса не знала, где выключатель — и стоит ли вообще зажигать свет. Поэтому она просто включила фонарик на телефоне и на цыпочках переступила порог. Сердце бешено колотилось, и ей пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Теперь она чувствовала себя не шпионкой на важном задании, а настоящей грабительницей, пробравшейся под покровом ночи в чужой дом.

«Ты здесь не просто так. Хозяйка сама тебя пригласила», — напомнила себе Алиса. Это немного помогло: колени перестали отчаянно трястись.

Она сделала несколько неуверенных шагов вглубь помещения. Луч фонарика заметался по кофейне, которая теперь ничем не напоминала хорошо знакомое Алисе уютное местечко. В этом тусклом свете «Пряничный домик» скорее походил на заброшенный музей или мастерскую вроде маминой — только художник, живший здесь, был явно слегка не в себе.

Фонарик выхватил из мрака жутковатую статуэтку — как она раньше не замечала, что они вовсе не симпатичные? — затем антикварную картину на стене. Её Алиса видела десятки раз, и раньше портрет смуглого старика в кружевном жабо казался безобидным, даже милым. Теперь же он пугал до чёртиков: казалось, глаза старика заглядывают прямо в душу, обещая всевозможные кары за ночное вторжение. Содрогнувшись, Алиса направила свет в другой угол — и наткнулась на очередную тыквенную морду, ухмылявшуюся в пустоту. Как же ей опротивели эти проклятые тыквы!

Она выключила фонарик и немного постояла, привыкая к темноте. Когда глаза стали различать смутные силуэты столов и стульев, Алиса осторожно двинулась к центру зала. Выставила руки перед собой — пальцы коснулись скатерти, на которой что-то белело. Она сгребла со стола небольшую стопку бумажных листов и на ощупь направилась к кухне. Там пошарила по стене и нашла выключатель. Загорелась неяркая потолочная лампа. Алиса тихо прикрыла за собой дверь: не хватало ещё, чтобы какой-нибудь полуночный прохожий проявил бдительность и вызвал полицию.

Кухня сияла стерильной белизной. Слабо, едва ощутимо пахло жжёным кофейным зерном и каким-то чистящим средством с цветочной отдушкой. Всё выглядело так, будто ремонт с отделкой закончился лишь вчера, и кафе ещё не приняло ни единого посетителя, но уже было полностью готово к работе.

Целый угол занимал новёхонький, титанических размеров холодильник, стоивший, должно быть, дороже, чем мамин дом и вся земля под ним. Ровными рядами выстроились блюдца и кофейные чашки, поблёскивали начищенные кастрюльки, турки и молочники. Высокий, до самого потолка деревянный стеллаж был заставлен стеклянными банками, в которых виднелись разносортные чайные смеси, палочки корицы и звёздочки бадьяна. Алиса вздохнула, не сдержав зависти: целая сокровищница!

Единственным, что выбивалось из общего порядка, царившего на образцовой кухне, был чайник, словно забытый кем-то на плите. Такие Алиса видела прежде только в турецких сериалах. Он состоял из двух отдельных частей: маленький чайник сидел прямо на другом, сделанном из меди. Меньший был самым что ни на есть обыкновенным заварочником — керамический пузан с озорным носиком и пошлым цветочком на боку. Алиса даже смогла разглядеть крохотный скол на ободке.

— Так вот ты какой, — сказала она вслух и вздрогнула от звука собственного голоса: он прозвучал пискляво и жалко, будто принадлежал не ей, а маленькой перепуганной девочке.

Алиса несмело приблизилась, разжала пальцы, судорожно сжимавшие найденные на столике бумаги, — она и не заметила, как едва не разорвала их пополам. Она положила помятые листы на плиту рядом с двухэтажным чайником и быстро пролистала, не вчитываясь в суть. «Договор о передаче права собственности», «Устав ООО “Сладкая жизнь”», «Трудовой договор» и даже какое-то странное «Обязательство о взаимном непротивлении и непричинении вреда».

Где-то мелькало её собственное имя — Алиса Михайловна Разуваева, где-то имя бывшей владелицы: Кира Дмитриевна Парвани. «Какая необычная фамилия, — мелькнуло у Алисы в голове. — Будто из болливудского фильма».

Из стопки выпала визитка и порхнула на белую плитку пола. Алиса не стала её подбирать. Всё её внимание было приковано к чайнику, который теперь был совсем рядом — только руку протяни.

Она замерла и прислушалась к своим ощущениям. Вдруг здесь, рядом с артефактом, магия действует сильнее, чем тогда, когда Алиса была просто гостьей кофейни и, ничего не подозревая, пила кофе в зале? Не должна ли она всей кожей, всем своим существом ощущать воздействие чар? Но Алиса ничего не чувствовала.

«Что ж, — заключила она. — Если всё это взаправду, то волшебство должно быть сродни радиации: сперва ничего, а все ужасные последствия приходят позже».

Она несмело протянула руку и коснулась холодного фарфора. Снова — ничего. Не разверзлись небеса, не сверкнула молния, её не ударило током, никакой невидимый мистический голос не заговорил, открывая тайные истины. Совсем ничего не случилось. Осмелев, Алиса взяла чайник в руки, обвела пальцем ручку, ковырнула скол на ободке.

Крепко зажмурившись, она попыталась понять, что нужно сделать, — ни единой мысли не приходило ей на ум. Тогда Алиса попробовала вызвать в памяти Денисово лицо, склонившееся над ней, счастливое и улыбающееся. И снова воображение отказалось работать: в голове было совершенно пусто и так же темно, как в зале «Пряничного домика».

Да, она знала, что где-то там, за стенами кофейни, в реальном мире, где нет места магии и чудесам, живёт дорогой ей человек по имени Денис. Но сейчас, стоя на этой странной кухне в самом странном на земле кафе, она не могла вспомнить ни его лица, ни звука голоса. Конечно, она была уверена, что любит его, но могло ли это сейчас помочь?

Да, в её любви не было страсти. Её чувства не пылали огнём, как в тех самых турецких сериалах или индийских фильмах, где герои не могли жить друг без друга, мучились, страдали, даже умирали, разлучённые коварным злодеем. Зато её любовь была глубока, как горный колодец, полный прохладной воды. Колодец, что ждал, чтобы напоить одного-единственного путника, утолить его жажду, наполнить сердце миром и покоем.

Она не желала Денису ничего, кроме счастья. Так разве могла она разрушить его жизнь? Разве имела право отнять у него целительное забвение? Он сказал, что не хочет ничего знать — зачем ей вмешиваться? Пусть Алиса сама не способна жить во лжи и фальши, но ведь может просто уйти и не мучить ни его, ни себя, каждый день представляя всё новые и новые «а что, если бы он…» моменты. Как эгоистично было бы вернуть ему память лишь ради того, чтобы облегчить собственное существование! Да и кто знает, как он поведёт себя, придавленный к земле этим чудовищным грузом? Должно быть, он даже не подпустит её близко — в его скорби просто не останется для неё места.

Алиса бережно поставила чайничек обратно. Ей даже не хотелось плакать — так пусто и тихо было внутри. Она больше никогда не позвонит Денису, не ответит ни на одно его сообщение. Может быть, коротко попрощается, лишь обронив, что они слишком разные, и ей нужно что-то иное. Всего лишь ещё одна ложь — не страшно, врать она уже научилась.

Разве можно было объяснить, что на самом деле он был всем, чего она только могла для себя пожелать — но не так? Он был нужен ей взаправду, без секретов и тайн, реальный, настоящий. Никак иначе.

Тогда пусть будет вот что. Она придёт сюда утром, наберёт воды, повернёт рычажок плиты — и синее пламя разгорится под чайником, как того хотела ведьма. Она изучит все бумаги и поставит подпись на каждом листке. Будет очень, очень ответственной и не пропустит ни единого дня. Научится вести дела, освоится в «Пряничном домике» и станет настоящей хозяйкой этого места.

Она сама наденет белоснежный передник, будет подавать гостям лучший кофе и кексы. Выучит всех завсегдатаев, станет приветствовать их по именам, вести душевные разговоры. В конце концов, не такая уж плохая жизнь, не так ли? Может быть, мама даже внесёт свою лепту в новый семейный бизнес со своей этой новой страстью к выпечке. То печенье было действительно вкусным…

«Мама!» — подумала Алиса, и мысли её наконец прояснились. Память услужливо стала подсовывать один за другим кадры из детства.

…Мама только что закончила очередной дачный этюд и, счастливо улыбаясь, бросила кисти в баночку с мутной водой. Алиса глянула на альбомный лист: там красовалась русалка, обеими руками прижимавшая морскую раковину к уху. Она прислушивалась к шуму волн, который, как знала Алиса, можно было услышать в любой ракушке, если затаить дыхание. На лице сказочной русалки застыло мягкое, мечтательное выражение — она словно сияла изнутри.

Ещё совсем маленькая и несмышлёная, Алиса скорее нутром прочувствовала, чем поняла умом, что маме удалось ухватить и перенести на бумагу то самое чувство, которое мечтал испытать каждый: искреннее наслаждение моментом, когда не нужно ничего больше от этого мира — кроме того, что уже есть у тебя в руках. Когда ты счастлив просто потому, что счастлив.

Алиса перевела взгляд на мать — и поразилась сходству её лица с русалочьим. Мама, её вечно грустная царевна-Несмеяна с глазами на мокром месте, теперь беззаботно улыбалась, ведя кончиком пальца по рисунку. Глаза её светились, и вся она будто была переполнена чем-то нежным, уютным, радостным. Алиса вскочила со ступеньки крыльца, подбежала к ней и слепым котёнком уткнулась куда-то под мышку. Елена молча обняла дочь, рассеянно погладила по голове. Алиса взмолилась, сама не зная кому: пусть этот момент никогда не закончится!

…В длинном мшисто-зелёном платье, расшитом бисером и стразами, мама стояла на небольшом подиуме в центре картинной галереи. Это была персональная выставка: все стены были увешаны её холстами. С них на небольшую толпу зрителей глядели диковинные создания — водяные и лешие, кентавры и джинны, духи леса и пустынь. Мама будто превратила провинциальную галерею в уголок волшебного мира — и знала это, и гордилась, и нисколько не скрывала своей гордости.

Она казалась Алисе королевой фей в чудесном наряде, словно сошедшая с одного из собственных полотен. Свысока она взирала на простых смертных. Губы её шевелились, пока она произносила речь благодарности всем пришедшим, но глаза говорили совсем другое: смотрите на меня! вот как я могу! Не зря старалась, не зря провела жизнь в четырёх стенах своей мастерской, будто затворник в монастырской келье.

Алиса смотрела на мать из толпы посетителей с самым искренним обожанием. Как же она восхищалась этой необыкновенной женщиной — своей матерью! Где-то в глубине души было немного горько, что мама не была довольна ею, Алисой, так же, как своими работами. Но что поделать. Зато мама была счастлива.

Ради этих редчайших мгновений Алиса добровольно готова была жить в тени. Ей не нужна была ни слава, ни признание — только этот свет в маминых глазах и её смех вечером, когда они вернутся домой и будут обсуждать успех, будто две равные, две лучшие подруги.

Цветущие папоротники на маминой картине; её руки, перепачканные краской; запах растворителя «Вайт-спирит», щекочущий ноздри; шум и аплодисменты зрителей; классическая соната, под которую Елене лучше всего писалось, — всё это смешалось в Алисиной голове в пёстрый винегрет воспоминаний, звуков и запахов. Стерильно-белая кухня зарябила и моргнула, будто картинка в старом телевизоре.

— Мамочка, — прошептала Алиса. — Так не должно быть.

Она оторопело наблюдала, как руки её тянутся к чайнику — сами по себе, не подчиняясь воле владелицы. Они точно знали, что нужно сделать. Ладони мягко обхватили фарфоровые бока. Руки взметнулись вверх, дёрнулись вниз — и то, что секунду назад было целым, разлетелось по кафелю на мелкие осколки. Ручка каким-то чудом уцелела и, весело брякая, запрыгала по полу, пока не скрылась под деревянным стеллажом.

— О нет, — сказала Алиса. — Нет, нет, нет.

Она сгребла бумаги с плиты, выключила свет и метнулась в тёмный зал, больно ударившись локтем о невидимую в темноте кассовую стойку. Ей хотелось только одного — немедленно сбежать с места преступления. Наверняка Кира уже знает, что произошло, и спешит обратно — наказать непослушную Алису. Скрыться, спрятаться! Как можно скорее!

Алиса уже схватилась за дверную ручку, когда в окне блеснул свет автомобильных фар, на секунду ослепив её. Совсем перепуганная, она метнулась к стене, по пути опрокинув стул. Тот рухнул, задев спинкой одну из многочисленных декоративных полок, приколоченных к стене. С полки с грохотом и звоном посыпалась какая-то дребедень.

— Чёрт! — прошипела Алиса, потирая ушибленное колено.

Она присела на корточки и принялась шарить по полу, собирая разлетевшийся хлам в кучу. Подсветила себе телефонным фонариком.

У её ног лежали: подсвечник, оловянный солдатик с ружьём на изготовку и миниатюрная статуэтка — женщина в крохотной золотой короне, тускло блеснувшей в свете фонаря. Маленькая королева, изящно выставив вперёд тонкую ножку, обхватила руками круглый беременный живот и приветливо улыбалась Алисе, словно говоря: не волнуйся, всё в порядке. Я ничуть не пострадала.

Алиса поставила фигурки обратно на полку. Повинуясь смутному порыву, схватила беременную королеву и сунула в задний карман джинсов. Металл впился в бедро, но вместо неудобства она ощутила странную, необъяснимую уверенность, которой вовсе не почувствовала, когда разбила чайник. Словно только теперь сделала всё, что было нужно.

И теперь можно было уходить.

Она крутанула дверную ручку и выглянула в щель — вроде бы двор был пуст. Алиса вышла наружу, прикрыла за собой дверь и полной грудью вдохнула колючий воздух последней октябрьской ночи — такой свежий после опостылевшей кофейни, пропахшей ванилью и корицей! И как только ей вообще мог нравиться этот навязчивый, приторный запах?

Вернувшись домой, Алиса запнулась о что-то в прихожей. Включила настенный светильник — и с неудовольствием обнаружила растоптанные Петины ботинки. Он оставил их прямо на половике, не потрудившись убрать на обувную полочку.

«Ну-ну, — мрачно подумала Алиса. — Глядите-ка, кто в доме новый хозяин».

Впрочем, у неё уже не было сил ни на злость, ни на раздражение. Хотелось только одного — забраться с головой под одеяло, обнять подушку и провалиться в глубокий, спасительный сон. Алиса прошмыгнула в спальню, сбросила джинсы и свитер и нырнула в постель.

«Интересно, что мне сегодня приснится?» — подумала она и устало закрыла глаза.

Глава 31

Снилось Алисе всё подряд — какие-то отрывки, не складывавшиеся в единый сюжет.

Сначала худенькая девочка-подросток, в которой Алиса сразу узнала старую знакомую. Кира сидела среди груды вещей, наваленных на постель, и небрежно бросала то одну, то другую безделушку в видавший виды чемодан у своих ног. Девчонка покрутила в руках гребень с поломанными зубцами, провела им по чёрным, как смоль, волосам — прядь окрасилась в кислотно-розовый. Она пожала плечами и отшвырнула гребешок прочь.

— Ну и ерунда, — с сожалением сказала она.

Кот, развалившийся на подушке, нервно дёрнул ухом, но не проснулся.

Алиса стояла в первых рядах толпы, на площади города, который больше напоминал декорации дорогого телесериала о средневековье, чем место, где могли жить настоящие люди. Фасады домов вокруг были разукрашены мозаикой, витражным стеклом, вычурными барельефами. За коваными заборчиками там и сям виднелись розовые кусты — словно срисованные с безвкусной открытки.

На заднем плане высился колоссальных размеров дворец. Шпили многочисленных башен тянулись так высоко, что чуть ли не касались облаков. А на переднем плане было то, о чём Алиса раньше только читала в книгах: эшафот для публичной казни. Зловещая конструкция из дерева и металла в самом центре помоста, должно быть, была гильотиной. Алиса судорожно сглотнула, вмиг ощутив неприятные мурашки, бегущие по спине.

Похоже, кого-то вот-вот собирались казнить. Мужчина в дорогой, но изорванной в клочья одежде стоял на эшафоте с безразличным, скучающим видом. Выглядел он так, будто привык отдавать приказы, и каждый должен был повиноваться ему по мановению руки — только вот руки его были закованы в тяжёлые цепи.

Скрюченный старикашка в чёрной мантии что-то произнёс на незнакомом Алисе языке, и мужчина в цепях нехотя повернулся на голос. Даже сквозь гул толпы Алиса услышала, как звенят серебряные и хрустальные бусины в его густой, с проблесками седины, бороде.

— Познакомься, это мой отец, — с гордостью в голосе сказала Кира, непонятно как очутившаяся рядом.

— Что происходит? — испуганно спросила Алиса.

— Правосудие, — маленькая колдунья шмыгнула носом и смачно, по-мужски сплюнула на брусчатку мостовой.

Мерзкий старик словно услышал их разговор и взглянул прямо Алисе в глаза, безошибочно отыскав её в скопище людей. Взгляд его равнодушных ледяных глаз пробирал морозом до костей. Алиса в ужасе зажмурилась.

Она, уютно свернувшись клубочком, дремала на коленях у бабушки. Та вязала что-то большое и шерстяное, мерно постукивая спицами. Вязание укрывало Алису, будто мягкий плед. Бабушка считала петли, тихонько шепча себе под нос. Алиса прижалась покрепче к мягкой груди, пахнущей дешёвыми карамельными духами, и сладко зевнула.

Потом Алиса шла по лесу. Золотистый песок приятно щекотал ступни. Из-за деревьев слышался плеск волн. Невидимые птицы распевали в ветвях песенку, напоминавшую соловьиные трели — только куда сложнее и красивее. Из-за толстенного корявого пня высунулась отвратительная морда: то ли козлиная, то ли человечья.

— Эй, ты, — проскрипела тварь. — Девочка-припевочка!

— Следи за языком, — отбрила Алиса.

— Ох, простите великодушно. Попутался, не признал благородную леди-ханым, — иронически сказал козломордый. — Думал, что высокорожденным пристало обувь носить, а не шлёпать по грязи голыми лапами.

— Лапы у тебя, — обиделась Алиса. — У меня ноги.

— А у меня не лапы, — важно сообщил незнакомец. — У меня копыта.

Он с гордостью продемонстрировал мохнатую жилистую ногу, которая и вправду оканчивалась раздвоенным копытом.

— Чего тебе надо?

— Да ничего, — уродец поскрёб за широким козлиным ухом. — Матушке своей уважаемой моё почтение передавай. Скажи, что мы соскучились. Давно не виделись — считай, двенадцать раз по три полных луны прошло.

— Мы — это кто? — зачем-то уточнила Алиса, на случай если лесной житель, мало того что не красавец, так ещё и страдает расщеплением личности.

— Мы — это мы. Лесной народ. Хелена знает. Она прославляет нас в вашем мире, а мы растём и крепнем здесь, у себя дома. Такова наша природа — больно уж жадны мы до внимания. Ты уж намекни ей… Напомни, — козломордый застенчиво поковырял копытом в траве. — Ладушки?

— Ладушки, — легко согласилась Алиса.

Поверхность сна пошла рябью; лицо лесной твари исказилось, вытянулось, раздулось пузырём. Смешно выпучив глаза, он прокричал уже не своим, но подозрительно знакомым Алисе голосом:

— Ты что, с ума сошла?! Да что я тебе сделал-то? Нормально же всё было!

Что-то глухо бумкнуло в стену рядом с Алисиной головой. Сон рассыпался, разлетелся радужными пёрышками. Алиса подскочила на постели и поняла, что это был Петин голос, который возмущённо вопил в соседней комнате:

— Лена! Ну ты чего! Успокойся!

Алиса торопливо натянула скомканные джинсы — из кармана выпала какая-то увесистая штуковина и закатилась под кровать, — нацепила рубашку и поспешила маме на помощь.

Пётр Иванович, ещё более жалкий, чем обычно, пятился из маминой спальни в гостиную. Он был почти не одет: только растянутые семейники и свитер, напяленный задом наперёд. В руках Петя сжимал свои штаны: будто щитом, он пытался отгородиться ими от Алисиной мамы.

Та, впрочем, и не собиралась его атаковать. Уперев руки в боки, она стояла в дверях спальни — прекрасная и блистательная в своём гневе, словно древнегреческая богиня возмездия. Самая обычная ночнушка в мелкий цветочек выглядела на ней как античный хитон, а всклокоченные со сна волосы будто сами собой уложились в причёску трагической героини.

— Я сказала тебе: собирай своё шмотьё и проваливай из моего дома, — ледяным голосом процедила Елена. Покосившись на дочь, поправилась: — Из нашего дома.

— Но ты не можешь вот так вот… — пропищал Петенька.

— Отчего же? Могу, — отрезала мать.

— Но ведь это совсем не по-человечески…

— А я и не человек, — с вызовом сказала Елена. — Разве не ты всегда говорил, что художники — это зазнайки с комплексом бога?

— Да ты со мной и не спорила! — возмутился Петя, прыгая на тощей, кривой ноге в попытке влезть в спасительные брюки.

— Не хотела расстраивать, — нахмурилась мать. — Вы, писатели, такие тонкие натуры… Только плюнь — хребет перешибёшь.

— Но ведь всё было так хорошо, — умоляюще пролепетал Пётр. — Мы отлично ладили! С психологической точки зрения, наша пара…

Елена саркастически расхохоталась, и Петя испуганно умолк.

— Наша пара, говоришь… — зловещим тоном протянула она. — Нет больше никакой пары, Петенька. Мы с тобой ладили только потому, что… Я уж и сама не знаю, почему. И зачем мне нужно было потакать такому ничтожеству, как ты? Слушать весь твой бред? Никогда не говорить и слова поперёк? Ну и стыд! — мама провела ладонью по лицу, будто стирая налипшую грязь. — Считай, что я была больна, а сегодня выздоровела.

— Но…

— Никаких «но». Пошёл вон отсюда. «Кто не знает, как жить эту жизнь, тот рисует ненастоящую», — она передразнила Петин напыщенный тон. — Ещё раз увижу твою паскудную физиономию — разрисую так, что мало не покажется.

— Леночка, — взмолился Пётр Иванович, пятясь к выходу. — Почему ты так жестока? Разве у тебя нет сердца?

Мама оглядела бывшего ухажёра с ног до головы, мрачно хмыкнула:

— Сердце у меня есть. А вот мозгов не было. Видно, и вправду я была больна.

— Алиса, — Петя обратил на неё влажные глаза, полные щенячьей надежды. — Ну хоть ты… Хоть вы скажите ей! Алиса, вы же видите — с вашей мамой что-то случилось! Может, ей нужно вызвать скорую психиатрическую помощь?..

— Я сейчас полицию вызову, если вы немедленно не уйдёте, — сказала Алиса, подходя к двери и берясь за дверную ручку.

— Понял, — горько сказал Петя, силясь попасть ногой в ботинок. — Я всё понял. Вы все тут поехавшие… Сумасшедшие, безумные бабы…

— Вы бы следили за языком, — перебила Алиса, вспомнив наглую козлиную морду из сна.

— Никогда, никогда нельзя доверять женскому полу, — бубнил Петя, дёргая заевшую молнию на куртке. — Коварство и ложь… Обман — ваша истинная суть, червивая и гнилая… Лицемерие!

Алиса настежь распахнула дверь.

— Обязательно напишите об этом в вашей следующей книге, — язвительно сказала она. — Уверена, она станет бестселлером.

Скорчив страдальческую мину, Петя наконец переступил порог некогда гостеприимного дома. Алиса закрыла за ним дверь, сняла с гвоздика ключ и провернула в замке до упора — просто на всякий случай. Затем обернулась и вопросительно уставилась на мать.

— Не хочу ничего объяснять, — та устало покачала головой. — Ты и сама всё слышала. И вправду не знаю, что со мной стряслось! Прямо наваждение какое-то. Раньше я бы с ним в одном поле ромашки собирать не стала… А потом как-то всё навалилось, закрутилось… Ох, батюшки! — мама охнула и закрыла пылающее лицо руками.

— Ничего страшного, мам, — Алиса обняла мать, погладила её по голове, будто маленького ребёнка. — Давай просто забудем об этом.

— Давай забудем, Лиска, — эхом повторила мать.

День прошёл в заботах: маме вздумалось навести порядок в мастерской.

— Целый год, будто в тумане. Бывает же такое, а? — удивлялась мать. — И как мне всё это могло нравиться? Ну и пошлятина! — она критически оглядела пейзаж с изумрудными домиками и дорожкой из красного кирпича.

Вопреки Алисиным ожиданиям, Елена не стала доставать с чердака старые работы. Вместо этого собрала свежие холсты — все эти пасторальные красоты, слащавые стада коровок и овечек, речки, лужайки и кучерявые облачка — бережно закутала каждый в упаковочную бумагу и отнесла наверх, туда же, где хранились старые.

— Не буду ни выбрасывать, ни закрашивать, — объяснила она Алисе, помогавшей ей во всей этой суете. — Всё-таки некоторые вещи лучше не забывать!

Алиса могла бы поспорить, но не стала ничего говорить — только усерднее принялась тереть старое зеркало в позолоченной раме, запылившееся настолько, что отражало уже не людей, а смутные человеческие тени.

Когда стемнело, мама засобиралась к соседке.

— Вот Люда удивится, когда узнает, — с предвкушением сказала Елена. — Такая сочная история, да ещё и от первого лица! Ух, ну и почаёвничаем сегодня!

— Передавай привет. И Кате тоже, — с вымученным энтузиазмом выдавила Алиса.

Она страшно устала. От ночных событий в «Пряничном домике», которые теперь казались не более чем ещё одним реалистичным, но всё же сновидением. От всего прочего, что привиделось ей во сне: будто это было предельно важно, но Алиса никак не могла понять, какая мораль скрывалась за спутанными картинками.

От утренней сцены тоже остался неприятный осадок: Петя ей никогда не нравился, но смотреть на него в последний, как Алиса надеялась, раз было мучительно стыдно и гадко — будто он был червяком, извивавшимся под лопатой, разрубившей его пополам.

Но больше всего Алиса устала от молчавшего телефона. Когда бы она ни бросала украдкой взгляд на экран, тот оставался тёмным: Денис не писал и не звонил.

Обычно он присылал ей что-то в течение дня — обязательное «Доброе утро», смайлики, смешные картинки. Интересовался, что она готовила на обед, спрашивал, о чём она думает. Алиса и не заметила, как привыкла к его ненавязчивому, но постоянному присутствию. Теперь же наступила тишина.

Алиса догадывалась — нет, точно знала, что произошло, — но гнала от себя мрачные мысли. Разве не этого она хотела? «Добро пожаловать в новую жизнь, дорогая!» — уколола она себя, в который раз проверив телефон: ноль звонков, ноль сообщений.

Аппетита не было. Она наскоро слепила пару бутербродов из того, что нашлось в холодильнике, добавила к ним один из маминых кексиков, до которых не добралась загребущая Петина рука, заварила горячий чай. Со всей своей добычей Алиса устроилась на диване и включила какой-то канал для любителей старого кино — рекламы там было больше, чем самих фильмов.

И вдруг в дверь постучали.

«Наверное, мама что-то забыла. Или они с Людмилой решили посидеть у нас», — подумала Алиса, и настроение тут же окончательно испортилось: она представила, как целый вечер придётся изображать радушие и натянуто улыбаться.

Босиком прошлёпав по холодному полу к входной двери, она открыла, даже не посмотрев в глазок. Блюдце с кексиком едва не выскользнуло из её враз ослабевших рук — на пороге стоял Денис. Он смотрел на неё так, будто никогда раньше не видел.

— Я войду? — ровным голосом спросил он, и Алиса отступила на шаг, пропуская его в дом.

Глава 32

— Может, чаю? — несмело спросила Алиса.

— Давай, — неожиданно согласился Денис.

Она побежала на кухню и включила чайник. Руки у неё мелко дрожали, когда она пыталась распечатать новую коробку чая. Сквозь булькание закипающей воды Алиса прислушивалась к звукам из гостиной.

Кажется, Денис ходил из угла в угол, не находя себе места. Потом знакомо скрипнула дверь мастерской, и шаги стихли.

Алиса бросила пакетик в кружку, залила кипятком — и зашипела от боли: горячая вода брызнула на запястье. Потирая руку, она тихонько вышла из кухни, на цыпочках подкралась к мастерской и заглянула внутрь.

Денис стоял у окна и с каким-то нездоровым вниманием вглядывался в вечерние сумерки. Нахмурив брови, он глядел вдаль, на заснеженную реку, будто надеялся отыскать на белой корке льда что-то важное, что могло бы решить его судьбу. Его — и Алисину тоже.

Все внутренности её сжались в тугой, дрожащий комок: она не знала, как начать разговор, от которого зависело её будущее. Их будущее. Нужно было сказать что-то умное, что-то серьёзное, тёплое, поддерживающее.

Вместо этого Алиса разлепила сухие губы и произнесла:

— Ну… Как тебе у нас? Нравится?

Денис медленно отвернулся от окна, взглянул на неё. Глаза его были тёмными и мутными, будто две глубокие лужи, на дне которых плескалось отчаяние.

— Я всё вспомнил, — глухо сказал он. — Всё-всё. До последней детали.

— Денис… — начала было Алиса, но тот резким жестом остановил её.

— Ты должна это знать, поэтому я и пришёл. Я не тот, кем ты меня считала.

Денис отошёл от окна и сел на мамину табуретку у мольберта. Потрогал дерево, в которое въелись бесчисленные слои краски, и продолжил:

— Я вдовец, Алиса. По собственной вине. Она погибла, потому что меня не было рядом. Это всё моя вина. Я не уберёг Олю… — он запнулся, опустил голову. — И есть ещё кое-что. Был ещё кое-кто…

— Кто? — прошептала Алиса, хотя и так уже знала ответ.

— Наш… Наш будущий ребёнок, — голос Дениса сорвался, заскрипел металлом по стеклу. — Я отпустил её, и она… Она поехала… И таксист… Всё потому, что я… Как я только мог это забыть?! — вдруг закричал он и с размаху ударил себя по лбу сжатым кулаком.

Алиса вздрогнула и сделала шаг вперёд. Первым, безотчётным порывом было метнуться к нему — поцеловать лоб, на котором уже расплывалось красное пятно, поцеловать судорожно сжатый кулак, сжать его ладони в своих, успокоить, утешить…

Но она остановилась поодаль, глядя на Дениса сквозь дрожащие капельки слёз, повисшие на ресницах.

— Это всё я, только я виноват, — продолжал он. — Если бы не моя проклятая работа, которой я так гордился… Которую любил. Ха! — хрипло рассмеялся он. — Дедлайны! Срочные задачи! Кто справится, если не я! Ведь я один такой на свете — супергерой-спасатель! Денис, нужно ваше присутствие на онлайн-конференции! Денис, помогите, нужен срочный перевод! — он, кривляясь, передразнил чей-то деловитый тон. — Дело жизни и смерти, говорили они! Как будто знали, что так оно и есть. Я остался жить… А она умерла! Их больше нет! Нет, понимаешь?!

Он закусил губу и замолчал, уставившись в пространство перед собой невидящим взглядом.

Алиса собрала остатки смелости, приблизилась и робко, невесомо коснулась его напряжённого плеча.

— Не нужно так. Ты ни в чём не виноват, Денис.

— Откуда тебе знать?! — вскинулся он.

— Я знаю, — сказала Алиса. — Я точно знаю. Это была просто случайность, роковое совпадение. Твоей вины здесь нет и никогда не было. Пожалуйста, не ешь себя заживо…

— Ты не можешь ничего знать, — он дёрнул плечом, сбрасывая её руку. — Прости, но мне не нужно твоё сочувствие. По крайней мере, не сейчас. Ты даже не понимаешь, что…

— Я понимаю. И я знаю. Я всё видела, — тихо призналась Алиса, затаив дыхание.

— …Не понимаешь, что человек, который не… Постой. Что ты сказала? — Денис непонимающе уставился на неё.

— Я сказала, что всё видела, — повторила она уже громче.

— Где? Как? Мы разве были знакомы? Я что, и тебя забыл тоже? — растерянно спросил он.

— Нет. Наверное, ты мне не поверишь, но я видела всё это во сне. Я слышала ваш разговор в тот самый… Последний вечер. Она сама хотела поехать к маме. Поехать одна. Ты просил подождать, но она отказалась. Разве не так всё было?

— Как такое возможно? — рот Дениса округлился в идеально ровное «О», глаза расширились от изумления. — Это что, шутка какая-то?!

— Не знаю, как… Прости, Денис, мне просто приснился сон.

— Чушь! Ерунда!

Он подскочил с табуретки, и Алиса невольно отступила на шаг — он уже не был похож на того мужчину, в которого она влюбилась за каких-то несколько недель, проведённых вместе. Выбившиеся из аккуратного хвоста волосы закрыли его лицо, искажённое гримасой боли и непонимания. Глаза горели больным, лихорадочным огнём.

— Денис, прошу тебя, успокойся, — Алиса сложила ладони в умоляющем жесте. — Сядь, я принесу тебе чай и всё объясню. Хорошо?

— Хорошо, — выдохнул он и упал обратно на табурет.

Когда Алиса вернулась с кухни, он сидел в той же позе, в какой она его оставила: голова опущена, руки обманчиво спокойно сложены на коленях. Алиса поставила кружку на шаткую тумбочку у мольберта, уселась прямо на пол у его ног — так, чтобы видеть его лицо, — и принялась рассказывать.

Голос её дрожал. Она то и дело сбивалась, запиналась, даже начала немного заикаться. Слова будто сами собой торопливо выпрыгивали из её рта, наскакивали одно на другое. Ей хотелось подобрать те самые, единственно правильные фразы, которые убедят Дениса, помогут поверить в реальность её истории — несмотря на все сказочные детали: странные сновидения, путешествия в чужое прошлое, ведьма, поджидавшая Алису не в глухой лесной чащобе, а в её собственном дачном домике. Магия кофейни, одурманивавшая ничего не подозревавших гостей. Пара стеклянных бусин. Волшебный чайник.

— Ты ведь должен был запомнить её… Киру. Ту женщину с необычными косами, хозяйку «Пряничного домика»...

Пока говорила, Алиса тщетно пыталась прочесть, о чём думает Денис, но его лицо не выражало абсолютно ничего — она даже не могла с уверенностью сказать, слушал ли он вообще её бредовый рассказ.

Наконец, у неё закончились слова. Она не могла больше добавить ничего к своей истории — только повторить всё заново, с самого начала.

Между ними повисла тишина. Было только слышно, как где-то под крышей жалобно завывает осенний ветер, поскуливая, как потерявшийся щенок.

Наконец, Денис нарушил молчание.

— То, что ты рассказала, звучит фантастически. Неправдоподобно. Как бред сумасшедшего. Но я тебе, пожалуй, поверю. Не потому, что мне этого хочется, — просто потому, что ничего другого не остаётся. Все логические варианты уже исчерпаны. Кроме того, ты знаешь то, чего знать не должна была. Слишком много деталей. Даже то зеркало в моей прихожей, которое я разбил, потому что не хотел себя больше видеть… Как ты могла об этом узнать?!

— Не знаю, клянусь, — зачастила Алиса. — Я просто видела это, будто в кино про чужую жизнь… Твою жизнь. Я не хотела… Я не специально!

— Конечно, не специально, — задумчиво проговорил Денис. — А я ведь помню ещё кое-что, Рыжик. Очень хорошо помню, как ты спросила, что было бы, если бы я мог вернуть свою память. А ты помнишь, что я тебе тогда ответил?

— Да, — упавшим голосом ответила Алиса. — Ты сказал, что раз всё забыл — значит, так тому и быть.

— Получается, ты решила, что это неправильно. Решила вместо меня. Будто ты лучше знаешь. Будто имела право, — Денис убрал волосы с лица и взглянул Алисе в глаза. — вмешиваться в мою жизнь. Это тоже было не специально?

— Нет, я вовсе не…

— Наверное, ты думаешь, что я слабак. Раз не справился, избавился от воспоминаний.

— Нет, это же не сам ты…

— Жалкий, слабый. Безответственный. Не смог жить со своей виной. Не смог встретиться лицом к лицу с последствиями собственной глупости. Таким ты меня увидела, Алиса?

Денис встал, подошёл к зеркалу — тому самому, которое Алиса всего несколько часов назад отмыла до блеска. Он наклонился к зеркальному стеклу вплотную, мрачно сощурился, всматриваясь в отражение. Потом с отвращением отвернулся и снова взглянул на Алису, сжавшуюся в комок на полу у мольберта.

Она мечтала только об одном — стать невидимкой, чтобы Денис перестал так смотреть на неё. Этим убийственным, проникавшим под кожу взглядом — взглядом безжалостного судьи, который уже подписал приговор самому себе и теперь решал, какое наказание заслужила она.

— Вовсе нет, — слабо запротестовала Алиса. — Никогда я такого не думала о тебе. Ты не такой.

— Именно такой, — твёрдо сказал Денис. — Заслужил, что уж там.

— И что же теперь? — устало спросила она, не в силах спорить.

— А ничего.

— Что значит — ничего?

— То и значит, Рыжик, — голос его был блёклым и бесцветным. — Я не тот человек, которым хотел быть. Которым казался. Который мог бы сделать тебя счастливой. Я хотел сделать счастливой свою жену — и ты видишь, как всё это закончилось?

Алиса вскочила с колен, подбежала к Денису, вцепилась ему в плечи и встряхнула с такой силой, какой сама от себя не ожидала — так, что его голова мотнулась вперёд и назад, словно согласно кивая.

— Нет! — закричала она прямо в его равнодушное, бледное лицо. — Ты ни в чём не виноват! Прекрати! Прекрати это немедленно! Не будь таким идиотом!

— Может быть, идиоткой была ты, Алиса, — он брезгливо отцепил её скрюченные пальцы от своей рубашки. — Когда разбила этот свой… Ведьмин магический артефакт. Тьфу, — поморщился он. — Говорю это и сам не верю, что всё это может быть правдой. Дурацкие сказочки для детишек! Да какая уж теперь разница…

Алиса зарыдала, прикрыв ладонью некрасиво искривившиеся губы. Денис отвернулся, поправил воротник рубашки и пошёл к двери. Остановившись в дверном проёме, он сказал:

— Никогда я не желал тебе ничего, кроме добра. Я ведь полюбил тебя, Алиса, всем сердцем полюбил. Хотел всегда быть рядом, беречь тебя от всего. Думал, ты этого тоже хочешь. Что ты этого заслуживаешь. Я и не знал, что у тебя нет сердца. Нет даже… банального чувства такта.

— Что?! — Алиса так изумилась, что даже перестала плакать.

— Я бы и сам тебе всё рассказал. Если бы помнил. А ты влезла в мою память. В мою жизнь. В такие её уголки, которые не предназначаются для посторонних. Подглядывала, будто какая-то… шпионка, — он выплюнул это слово, будто горошину чёрного перца, случайно попавшуюся на дне супной тарелки и обжёгшую рот. — А ведь я доверял тебе. Пока ты решала всё за меня, за моей спиной.

— Дело было не только в тебе! — воскликнула она. — Моя мама…

— Не нужно ничего объяснять. Достаточно болтовни. Я уже всё и сам понял, — он отвернулся и исчез в темноте прихожей.

Алиса схватила с маминого рабочего стола первое, что подвернулось под руку — коробку с баночками гуаши. Она метнулась вслед за Денисом, прижимая коробку к груди.

— Я хотела как лучше! — отчаянно закричала она. — У меня есть сердце! Я не сделала ничего плохого! Вини себя, если хочешь! Я ни в чём не виновата!

— Хватит уже, Алиса. Ни к чему эта истерика, — спокойно ответил Денис, завязывая шнурки на ботинках.

— Это не ты уходишь! — она выхватила из коробки баночку и швырнула ему прямо в лицо, но промахнулась. Неплотно завинченная крышка слетела, и ярко-зелёная краска брызнула Денису на пальто. — Это я не хочу тебя больше видеть! Ты меня понял?!

Она с силой метнула вторую баночку, уже не целясь, — та срикошетила от его груди и упала за обувную полку.

— Это у тебя нет сердца! — просипела Алиса сорванным голосом. — Ты мог бы понять, если бы захотел! Я не хотела зла — я хотела знать тебя! Знать человека, которого я люблю! — рыдая, она швырнула всю коробку с красками Денису под ноги, и баночки раскатились по полу во все стороны. — Я хотела помочь! Всё исправить! Нельзя жить вот так! Во лжи, в неправде! Как стадо блаженных дурачков, не знающих ничего о самих себе! Это… это отвратительно! — она зашлась в безудержных рыданиях.

— Так я ещё теперь и блаженный дурачок, — Денис иронически поднял бровь. — Спасибо, Рыжик.

Дверь за ним бесшумно закрылась.

Алиса бессильно опустилась на придверный коврик — прямо в радужную, терпко пахнущую красочную лужу. Она плакала и плакала, всхлипывала, причитала что-то невнятное, какие-то запоздалые, бесполезные слова, которые не могли уже ничего исправить.

В доме совсем стемнело. Алиса утихла, утёрла распухший нос. С трудом поднялась с затёкших колен — ноги немедленно пронзили тысячи иголочек. Она включила свет, уныло обозрела весёлые гуашевые кляксы на полу и стене. Ну и беспорядок! А ведь они только что потратили целый день, чтобы навести чистоту.

Она горько вздохнула и поплелась в чулан — за тряпкой и ведром.

Глава 33

Удивительно, как много вещей может поместиться в небольшой с виду розовый чемоданчик — целая жизнь!

«Правда, это работает только в одном случае, — думала Алиса, утрамбовывая маечки и трусики в боковое отделение. — Если не привязываешься к вещам».

Так она и поступила. Взяла только самое необходимое. Никаких уютных безделушек. Никаких сувениров на память. Одежда, ноутбук да та же горстка косметики, нисколько не увеличившаяся с тех пор, как Алиса приехала в родной город, даже не подозревая, что её здесь ждёт.

— Лиска, ты уверена? — мама неслышно зашла в спальню и присела на Алисину постель. — Ты же знаешь, что можешь остаться, если хочешь. Я была бы рада. Многие были бы рады, — она хитро подмигнула.

Мама не знала, что случилось между ней и Денисом. Точнее, не было уже никакого «между ними» — потому что не было больше «их». Была только ледяная пустыня, простиравшаяся в Алисиной душе от края до края: ни деревца, ни кустика, ни солнца в небе — лишь серые тучи, затянувшие горизонт.

— Конечно, знаю, мам. Спасибо тебе, что приютила, — через силу улыбнулась Алиса.

— Да что ты такое говоришь! «Приютила»! Ох, сиротинушка моя неприкаянная! Здесь и твой дом тоже, — мама притянула дочь к себе и поцеловала в макушку.

— Да, я уверена, — с напускной храбростью Алиса ответила на мамин вопрос. — Всё будет хорошо.

Целую неделю она провела в сомнениях, размышляя, как жить дальше. Алиса верила, что праздные руки — мастерская дьявола, и потому старалась занять всё своё время чем-то полезным.

Они отдраили до блеска весь дом: выбросили ненужный хлам, вытащили с чердака нужный и даже зачем-то переставили мебель. Где-то в маминых закромах отыскался свёрнутый в рулон гигантский персидский ковёр — на вид страшно дорогой. Ковёр занял место в центре гостиной, и комната сразу приобрела любопытный вид: то ли восточная чайхана со славянским акцентом, то ли лавка экзотических мелочей.

В приливе вдохновения мама откопала где-то ни разу не использованный чайный сервиз и подвесила яркие чашки к потолку. Диковинная инсталляция потрясла воображение соседки, заглянувшей на вечерние пироги.

— Вот каково же это — быть творческой личностью, — с завистью в голосе сказала Людмила. — Никогда бы до такого не додумалась!

— Ты только подумай, сколько лет эта посуда ждала гостей, — беззаботно ответила Елена. — И ведь мы ни разу не пили чай из этой красоты. А так хотя бы глаз радует!

Мама была полна энергии — не лихорадочной и отчаянной, как раньше, а спокойной, неторопливой. У неё находилось время для всего. С утра она, как и в старые годы, пропадала в мастерской. Алиса хотела посмотреть, что мама рисует, но та не пустила её и на порог.

— Потом покажу, Лиска, — оправдалась она. — Ещё не готово.

Вечером они вместе наводили порядок: перетряхивали всё с ног на голову, собирали мусор в чёрные пластиковые мешки, расставляли на видные места вазочки с сухоцветами, семейные фотографии в рамках, мамины скульптурки — и законченные, и едва начатые.

— Не устанешь потом прибираться? — скептически спросила Алиса.

— Да ну, ерунда какая! Смотри, что я купила, — рассмеялась мама и потрясла в воздухе забавной штуковиной — радужной щёткой на длинной ручке. — Пипидастр называется. Правда, смешно? Вся пыль к нему прилипает. Раз — и готово! Прямо магия какая-то!

— Магия — это здорово, — пробормотала дочь в ответ.

Потом мама принималась за готовку. Алиса не уставала поражаться её фантазии: она то пекла, то варила, то жарила — и всегда что-то новое, чего они обе ещё ни разу в жизни не пробовали. Включив погромче какую-нибудь попсовую песенку, мама вдохновенно украшала зеленью испанские тапасы, раскладывала селёдочные завитушки на какие-то особенные норвежские бутерброды — Алиса всё никак не могла ни запомнить, ни даже выговорить их название.

Мама варила чечевичный суп, пекла пирог с почками, готовила яйца по-шотландски. Всё выходило необычайно вкусно. По мнению Алисы, мать могла бы смело подать заявку на какое-нибудь известное кулинарное шоу — и наверняка заняла бы призовое место.

Алиса всё порывалась помочь, но мама доверяла ей разве что сложить посуду в посудомойку и отмыть кухню после кулинарных экспериментов. «Невероятно, — думала Алиса. — И это человек, который прежде ленился сварить пельмени».

Каким-то чудом мама успевала находить в сети новые рецепты и добывать ингредиенты для новых блюд, даже не отвлекаясь от работы и уборки — будто в её сутках было больше часов, чем у всех прочих смертных.

Для самой Алисы время тянулось мучительно медленно. Она почти не выходила из дома — разве что пару раз выбралась в магазинчик за углом, чтобы помочь маме с ужином. Всё остальное время читала или бездумно скроллила чужие страницы в соцсетях — просто чтобы посмотреть, чем живут и дышат люди.

Люди путешествовали, заводили детей, делали карьеру, посещали дорогие рестораны, занимались спортом, достигали целей и хвастались успехом. Раньше Алиса, может быть, позавидовала бы глянцевым картинкам чужого счастья. Теперь же только мечтательно улыбалась и тихонько вздыхала: вот бы и ей так. Нужно было лишь собраться с силами, встать с дивана и сделать первый шаг. Но она всё ещё не находила в себе ни грамма решимости.

Всё изменилось одним прекрасным пятничным утром, когда она привычно открыла приложение соцсети и увидела фотографии, которые запостила Полина, её бывшая коллега. Улыбающаяся во все зубы, в смешной шапочке с искусственными лисьими ушками, та стояла у входа в китайскую кафешку, обещавшую каждому посетителю второй напиток бесплатно — в честь открытия.

«Самый вкусный бабл-ти на Васильевском острове!» — сообщала подпись под снимком.

Алисе так сильно захотелось потянуть холодный чай через широкую трубочку, ощутить на языке сладость лопающихся желатиновых пузырей, что рот наполнился слюной. «Разве у нас тут не продают бабл-ти?» — мелькнула мысль, но Алиса тут же отмела её в сторону. Ей был нужен именно тот чай с пузырьками — из китайской лавчонки, на Васильевском острове. Никакой другой не годился взамен.

Робкая надежда затрепетала в её груди. Надежда — и желание действовать. Торопливо, пока не угас порыв, Алиса набрала в строке поиска нужные слова, открыла страничку сайта и выбрала: «Санкт-Петербург — Недвижимость — Аренда».

В этот раз она решила не скупиться. Всё равно сбережения на банковском счету слегка подтаяли за время её слишком затянувшегося «отпуска». Да и покупать домик в лесу она больше не планировала.

«Нужно жить здесь и сейчас», — подбодрила себя Алиса и ткнула в объявление, которое понравилось больше прочих: совсем маленькая, но светлая и уютная квартирка с забавной мебелью, никак не сочетавшейся по стилю. Именно то, что ей всегда нравилось.

«А работу как-нибудь найду. В конце концов, у меня большой опыт. Сколько можно сидеть на одном месте? Пора двигаться дальше».

Наконец Алиса затолкала в розовый чемоданчик последнее — старую детскую книжку, которую решила взять с собой в Петербург. Она много раз перечитывала её в детстве и с приятным удивлением обнаружила, что теперь она читается так же легко. На винно-красной обложке красовалась парочка танцующих пухлых бегемотиков. Надпись на форзаце гласила: «Туве Янссон. Муми-тролли». Алиса не смогла расстаться с потрёпанным томиком.

Всякий раз, когда она погружалась в приключения Муми-троллей, её охватывало приятное, согревающее изнутри чувство, проникавшее из фантазий прямиком в реальный мир. Чувство, что всё будет хорошо, и в конце любого пути обязательно ждёт что-то очень-очень хорошее. Например, дом, где тебе всегда рады. Самое уютное в мире место, где уже заварен горячий чай, на блюдечки разложены кексики с изюмом, и чья-то заботливая рука уже расстелила на мягком диване шерстяной плед.

Алиса порывисто вздохнула, сунула книжку поглубже и закрыла чемодан. Покосилась на часы: до поезда оставалось ещё больше двух часов. Она окинула комнату взглядом — не забыла ли чего?

И зябко поёжилась: в деревянной тарелочке на письменном столе бок о бок лежали две стеклянные бусины.

Она несмело протянула руку и положила стекляшки на ладонь. Мысли потекли в том направлении, куда Алисе вовсе не хотелось: мир сновидений — смутный, загадочный и тревожный. С тех пор она не видела таких ярких, правдоподобных снов. Снилось самое обычное, порой даже кошмары — как она пришла на экзамен совершенно неподготовленной. Или как заходила в лифт и ехала на верхний этаж, а кабинка вылетала из шахты и устремлялась прямо в небо, и Алиса нажимала все кнопки одну за другой, не зная, как остановить этот безумный полёт. Но не было больше в её снах ни заносчивых ведьм, ни полулюдей-полузверей.

«Тот странный уродец просил поговорить с мамой, и я обещала!» — вздрогнула Алиса. Бусины соскользнули с ладони и укатились куда-то под постель.

Алиса встала на колени и заглянула под кровать. Никаких бусин там не было — зато на неё смотрела, загадочно улыбаясь, крохотная фигурка беременной женщины.

И как она могла пропустить такое при генеральной уборке? Она ведь мыла пол везде — в том числе здесь, в собственной спальне. Алиса потянулась, вытащила статуэтку, рассмотрела поближе.

Металлическая женщина чем-то напоминала египетских фараонов из Британского музея. Искусство древнего мира Алиса проходила в университете, хотя почти ничего уже не помнила из тех лекций. Древние статуи всегда выглядели так, будто кол проглотили: с прямой спиной, опущенными по бокам руками, смотрящие прямо перед собой — скульпторы тех времён не умели или же не хотели изображать движение.

Но маленькая королева нежно обнимала круглый живот, а в кудрях её устроилась малюсенькая позолоченная корона с острыми зубцами — ну точно не в стиле Древнего Египта. Может быть, это была фигурка ферзя из какого-то очень изысканного, дорогого шахматного набора?

Немного подумав, Алиса снова открыла чемодан и спрятала статуэтку между мягкими слоями одежды, будто в уютном гнёздышке. Почему-то ей хотелось, чтобы маленькой женщине было удобно. Улыбнувшись сама не зная чему, Алиса застегнула молнию.

— Лиска! — позвал мамин голос из мастерской. — Иди-ка посмотри!

Алиса вошла в мамину святую святых и остановилась у холста, на котором ещё не высохли густые мазки масляной краски. Мама, счастливо улыбаясь, приобняла её за талию.

— По-моему, неплохо вышло. Как считаешь?

На картине был сказочный лес — почти такой же, какие мама писала на старых работах. Солнечные лучи иглами пронзали густые древесные кроны. Из-за кряжистого пня выглядывал страшила с козлиной мордой и человечьими глазами. Он приглашающе манил рукой, словно звал прогуляться в лесной чаще — впрочем, совсем не страшной. Прогулка эта, вместо грусти и печали, словно обещала приключения — увлекательные и таинственные, может быть, даже немного опасные, но непременно заканчивающиеся хэппи-эндом.

— Он сказал, что скучал по тебе, мам, — прошептала Алиса.

— Я знаю, — не переставая улыбаться, ответила мать.

Глава 34

Санкт-Петербург, год спустя

Рабочий день подходил к концу, и Алиса засобиралась домой. Она выключила компьютер, перекинула настольный календарик на завтрашнюю дату — тридцать первое октября. Поправила стопку документов, и без того аккуратно сложенных в подставке на углу стола. Грустно улыбнувшись, погладила маленькую статуэтку — единственное украшение рабочего места — по выпиравшему животику.

— Алиса Михайловна, — раздался за спиной мужской голос, и она невольно вздрогнула от неожиданности.

Она даже не заметила, как к ней подкрался Мирон — самый новенький и самый молодой из её подчинённых. В первую же неделю стажировки на него свалился целый ворох задач, и он самоотверженно трудился, постигая тонкости полиграфического дела. Алиса гордилась им — так, как гордилась бы собой, окажись на его месте.

Но её местом был собственный кабинет с солидным кожаным креслом и табличкой на двери: «Алиса Разуваева. Руководитель дизайн-отдела». Так что Алиса заслуженно гордилась и собой.

Помыкавшись по собеседованиям, где ей предлагали условия даже хуже, чем в старой компании, она наконец ухватила удачу за хвост. По-настоящему внимательная девушка-HR не просто бегло пролистала её резюме, а прочла целиком: всё, что Алиса скрупулёзно написала о своём немалом опыте. Ей предложили вакансию рядового дизайнера — но с возможностью карьерного роста. Так и вышло: начальник отдела вскоре перебрался в другой филиал, а Алисе предложили занять его должность. Не раздумывая ни секунды, она согласилась.

По первости было страшно — подумать только, какая ответственность! Но всё оказалось проще, чем казалось: со многим подобным Алиса справлялась и раньше, помогая менеджеру Пашке на старой работе. Тогда ей за это ничего не доплачивали. Зато теперь она зарабатывала вполне достойно. Её банковская копилка неуклонно пополнялась — правда, теперь она не знала, на что откладывает. «Потом решу, — беззаботно думала Алиса. — Главное, что на всё хватает и ещё остаётся».

— Что ты хотел, Мирон? Нужна помощь с проектом? Давай завтра. Сегодня уже поздновато, — Алиса выразительно взглянула на наручные часы.

— Нет, я вовсе не за этим. Я бы хотел… Пригласить вас выпить кофе, — выдавил красный как помидор Мирон, переминаясь с ноги на ногу. — Если вы, конечно, не против. Я тут такое местечко нашёл! Совсем недалеко от офиса. Шоколадный торт там просто топчик!

— Топчик? — озадаченно переспросила Алиса.

— Ну, — парнишка покраснел ещё сильнее, — Я хотел сказать, классный. Вообще обалденный. Просто огонь!

— Знаешь, Мирон, — мягко начала Алиса, и тот сразу переменился в лице. — Всё-таки мы работаем вместе, и подобное… Мягко говоря, не одобряется. И дело не только в этом.

— А в чём? — воспрял поникший было Мирон. — Я могу… Если что-то нужно… вы только скажите! Может, вам не нравится мой стиль? Я исправлюсь! Кэжуал не так уж и плох! — волнуясь, он дёрнул шнурок толстовки так, что едва не оторвал кончик.

— Ты хотя бы знаешь, сколько мне лет? — едва сдерживая смех, спросила Алиса.

— Ну… Нет. Хмм… Двадцать пять? — он понимал, что начальница старше, но не решился накинуть больше пары лет от собственного возраста.

— Нет, Мирон. Мне гораздо больше, — покривила душой Алиса.

На самом деле ей едва перевалило за тридцать. Однако, глядя на стажёра, мявшегося перед ней, она чувствовала себя почти древней старухой. Пусть даже и не старухой — всё равно кем-то вроде почтенной, скучной леди из совершенно другой вселенной, где мужчины должны были носить костюмы, рубашки, галстуки и классические ботинки, а не худи с яркими принтами и шнурованные боты на толстенной подошве.

— Мы слишком разные, Мирон. Сам понимаешь. Я даже не знаю, что такое «топчик», — хихикнула она. — Но ты не грусти. Марфуша, нам ли быть в печали!

— Я не Марфуша, — нахмурился Мирон, а потом беззлобно рассмеялся. — А… догнал теперь. Я не знаю, кто такая Марфуша.

— Именно так. А теперь собирайся — пора домой. Нечего в офисе засиживаться, переработки не приветствуются.

— Извините, Алиса Михайловна. Глупо получилось.

— Да ничего. Бывает.

Алиса решила пройтись пешком — благо до её съёмной квартиры было каких-то три квартала: всего-то минут двадцать, если никуда не торопиться. Можно идти прогулочным шагом, разглядывать витрины и вывески, лица прохожих, густое вечернее небо, на котором одна за другой загорались тусклые городские звёзды.

Дома её не ждал никто — ну, кроме рыбок в аквариуме, которых она завела вопреки всякой логике. Просто однажды ей нестерпимо захотелось слышать плеск воды, следить за пузырьками воздуха и неспешным дефиле разноцветных рыбёшек с нарядными плавниками. Воображать, что это вовсе не искусственные ракушки, вода и песок в стеклянной коробке, а настоящий кусочек моря — только для неё одной.

Вскоре Алиса пожалела, что не вызвала такси. Со всех витрин, изо всех кофеен, магазинчиков и ресторанов на неё глядели хеллоуинские фонарики. Тыквенные головы всех сортов и размеров, всех оттенков оранжевого приветливо улыбались ей, будто старой знакомой. «Ненавижу Хэллоуин», — досадливо подумала Алиса.

Она покопалась в сумочке, нащупала телефон и на ходу нашла в адресной книге мамин номер.

— Привет, Лиска! — та откликнулась после первого же гудка. — Как ты, дорогая?

— Хорошо, мам. А ты как?

— Да и я неплохо. Что-нибудь случилось или просто так звонишь?

— Просто так, — Алиса покрепче прижала телефон к уху. — Хотела узнать, как у тебя дела.

— Дела отлично, жаловаться не на что. Скоро выставка намечается, — похвасталась Елена. — В этот раз точно не сорвётся. Наташка уже приходила — была в восторге от новых холстов. По-моему, мой пирог понравился ей ничуть не меньше, — беззаботно рассмеялась она.

— Как Катя поживает? Ну и Людмила Петровна, конечно, — спохватилась Алиса.

— У Люды всё хорошо. А про остальное сказать не могу.

— Почему же это? Катя с Лёшкой рассталась? Или что?..

— Скоро сама всё узнаешь, — загадочно пообещала мать. — Сюрприз будет. И даже не один.

— Не люблю сюрпризы, — запротестовала Алиса. — Просто скажи, что случилось!

— Да ничего, ничего. Не волнуйся, — успокоила Елена. — Ой! Кажется, в дверь стучат. Людка, наверное — легка на помине. Ну я побежала! Целую, Лиска!

Алиса убрала телефон в карман. Она даже не заметила, как за разговором добралась до дома. Вошла в чистенькую, свежевымытую парадную, процокала каблучками по мраморным ступеням, отперла дверь, скинула сапожки и босиком прошла на кухню.

Холодильник оказался пуст — в последние дни она так уставала на работе, что и не заметила, как иссякли запасы съестного. Не оставалось ничего, кроме как заказать что-нибудь вкусненькое онлайн. Свернувшись в кресле, Алиса открыла приложение доставки и принялась задумчиво скроллить аппетитные картинки.

Бургеры, пицца и роллы не сумели вызвать у неё ни малейшего интереса. Хотелось чего-нибудь простого и домашнего — котлет с пюре, вроде тех, что готовила бабуля.

Ох, бабулина еда…

Теперь Алиса помнила всё. Привычно отдавались болью в душе стыдные воспоминания: как она и не знала, что бабушка сильно сдала, как только внучка уехала поступать в Петербург. Как у Алисы не находилось времени позвонить и поговорить с ней, пока ещё это было возможно. Как она променяла собственные экзамены на бабулины похороны — и даже не навестила могилку год назад, полностью поглощённая своей личной драмой.

Впрочем, дело было не только в драме. Почему-то её собственные воспоминания вернулись гораздо позже, чем мамины и Денисовы. Возможно, потому, что она успела подержать магический чайник в руках, а остальные лишь время от времени бывали в «Пряничном домике» — и волшебство повлияло на неё куда сильнее. Только через пару месяцев, уже в Петербурге, Алиса вспомнила то, о чём успела напрочь забыть: бедную, покинутую бабушку и чувство вины, которое занозой сидело в сердце долгие годы.

«Может, это просто жалкие оправдания, — думала Алиса. — Но я точно знаю: бабушка хотела бы, чтобы я поступила, не упустила свой шанс — вместо того чтобы сидеть и плакать у её постели. Она ведь всегда верила в меня».

И, говоря совсем уж откровенно, навещать кладбище ей вовсе не хотелось. Отчасти из-за трусости — она всегда побаивалась мрачных мест, напитанных скорбью, будто губка водой. Но больше всего потому, что теперь она всё помнила, и этого было достаточно.

Всякий раз, когда мысли о бабуле приходили ей в голову, вместо сожалений она усилием воли вызывала в памяти всё самое хорошее, что только помнилось из детства — самые уютные, счастливые моменты.

Как они ходили кататься на каруселях и качелях-лодочках. Как сплетничали об Алисиных подружках, будто две старые сороки-трещотки. Как бабушка учила Алису лепить пельмени: вместо ровных и аккуратных у неё выходили скособоченные мешочки, из которых сквозь неаккуратные щели проглядывала начинка. Бабушка не ругала и не стыдила внучку, только подбадривала: не переживай, Лиска, вот следующий обязательно выйдет как надо!

Так что Алиса решила, что не нужно никуда ехать, покупать чётный букет из гвоздик, бродить среди оград и крестов, пугаясь чужих строгих лиц на памятниках. Зачем всё это, ненужное и суетное, когда бабуля всегда была рядом — в её безупречно работавшей памяти, прямо в серёдке сердца? Ради этих тёплых воспоминаний она, Алиса, во что бы то ни стало будет жить хорошую жизнь. Это порадовало бы бабушку куда больше, чем слёзы и бесполезное, разъедающее изнутри чувство вины. Потому Алиса старалась быть счастливой — насколько это вообще возможно в одиночку…

Когда же случалось ей думать о Денисе — особенно вот такими вечерами, когда она чувствовала себя особенно усталой, — Алиса просто отключала своё воображение, будто нажимала красную кнопку на пульте телевизора. Экран в её голове гас и не показывал больше никаких картинок. Она просто придвигала кресло поближе к аквариуму и бездумно следила за рыбками, беспечно порхавшими в её личном маленьком море.

Алиса отыскала в длиннющем списке ресторанов какую-то «Русскую домашнюю кухню» и уже было нацелилась на курники с грибами — на ночь вредно, зато как вкусно! — когда в дверь позвонили. Она на цыпочках прокралась в прихожую, глянула в глазок. Ничего не было видно: лампочка на лестнице перегорела ещё неделю назад, и у Алисы всё не доходили руки написать в управляющую компанию или хотя бы попытаться заменить её самой. Прочим соседям, похоже, и вовсе было всё равно.

— Кто там? — неуверенно спросила она: никто и никогда не приходил так поздно.

— Это мы, — донёсся из-за двери бодрый девичий голосок, хорошо знакомый Алисе. — Открывай, сова. Винни-Пухи приехали!

Алиса распахнула дверь и, повинуясь внезапному порыву, бросилась обнимать Катю, чуть не сбив подругу с ног.

— Эй-эй, полегче, — Лёша погрозил пальцем. — Это всё-таки моя женщина, а не твоя!

— Проходите скорее, — Алиса чуть ли не подпрыгивала от радостного нетерпения. — Я так рада вас видеть! — и вдруг поняла, как ей было одиноко всего минуту назад.

Глава 35

— Красиво тут, — пискнула Катя, натягивая шарф на нос: к вечеру заметно похолодало, и ветер с Финского залива стал особенно зябким. — Даже Лахта-центр этот вовсе не такой уродливый, как в интернете пишут. Вполне себе симпатичная иголочка!

Они стояли на смотровой площадке Севкабель Порта. По правую руку заходящее солнце красиво отражалось в зеркальных стёклах «кукурузины». Слева кипела портовая жизнь: медленно проворачивался кран, похожий на скелет гигантского жирафа, скрипел металл, пахло мазутом и водорослями. Позади раскинулась целая ярмарка лавочек и ларёчков, где можно было найти всё, что только душа пожелает — от экзотических мидий и засахаренных крендельков до обычных бутербродов с горячим чаем.

Несмотря на осеннюю прохладу, в Севкабеле было многолюдно. Только что закончился то ли концерт, то ли выставка, и народ гулял. Люди оживлённо болтали, покупали угощения, фотографировали друг друга на фоне серо-сизой полоски воды.

— Ага, — согласилась Алиса, шмыгнув заледеневшим носом. — И правда красиво.

— Ладно, — подытожил такой же замёрзший Лёша. — Вы устали, девочки. Пойдёмте уже. День был длинный.

День и правда выдался длинным. Алиса постаралась показать гостям всё самое интересное поблизости — впрочем, первого дня хватило только на Васильевский остров, где она жила.

Они прогулялись до Ростральных колонн, поели дорогущих хот-догов с тележки у набережной, прошлись по главным линиям Васьки, сделали пару снимков на Лейтенанта Шмидта — у церкви, украшенной мозаичными святыми. Лёша был в восторге от подводной лодки-музея, кораблей и катеров, курсировавших по Большой Неве, и особенно от ледокола «Красин». — Грозная тень ушедшей эпохи, — торжественно процитировал он из какого-то онлайн-путеводителя, заставив подружек прыснуть от смеха.

Кате же больше пришлось по душе совсем иное: Исаакий на другом берегу Невы, золотые купола, колонны исторических зданий, дворы-колодцы, полурассыпавшиеся скульптуры, украшавшие парадные лестницы. Одним словом, дух старого Петербурга. Треща без умолку, она то фотографировала особенно симпатичного каменного силача-атланта, то гуглила любопытные факты про здания, мимо которых они проходили.

— Смотри, тут, оказывается, жил Куинджи! Вон в том доме, где сейчас музей. Ну, тот, который свет писал, — восторженно щебетала Катя. — Вот бы вживую его работы увидеть!

— Давай сходим в Русский музей, — предложила Алиса. — Вы ведь на неделю приехали?

— Ага.

— Значит, успеем.

Впрочем, у ребят было столько планов, что Алиса надеялась осуществить их хотя бы наполовину. Даже недели бы не хватило, чтобы посмотреть всё-всё. И уже в первый день она устала настолько, что едва чувствовала собственные ноги; Катя с Лёшей же были неутомимы.

«Нужно будет взять пару дней за свой счёт — иначе не попасть в музеи», — решила она.

— Пойдём, проводим тебя, — покровительственным тоном заявил Лёша. — Темно уже на улице.

— А вы потом свой отель найдёте? — забеспокоилась Алиса.

— Конечно, — успокоил он. — Со мной Катюша нигде не пропадёт!

— Как же так вышло, — обиженно протянула Алиса, — что вы не пригласили меня на свадьбу?

— Так мы никого не приглашали, — заоправдывалась Катя. — Даже мама не знала. Да и свадьбы никакой не было. Пошли да расписались.

— А как же посиделки? Белое платье? Свадебные фотки, в конце концов?

— Да ну их, — Лёша махнул рукой. — Ты ещё скажи, тамада и обязательная драка после застолья.

— Всё это так, шелуха, — Катя неопределённо помахала растопыренными пальцами в воздухе перед собой, словно отгоняя комара. — Это ведь не главное. Зато подумай, сколько денег сэкономили. Вот, смогли себе позволить маленький отпуск. Разве так не лучше?

— Конечно, лучше, — неуверенно согласилась Алиса.

Сама она не была уверена, что смогла бы отказаться от свадебного платья. Богатой свадьбы ей вовсе не хотелось — это казалось утомительным. Весь день куда-то кататься, послушно улыбаться в камеру, слушать тосты от дяди Васи из соседнего села, которого она ни разу прежде не видела, — какая скука! Но белое платье…

Алиса верила, что где-то ждало её платье мечты, которое она наденет только раз в жизни. Сшитое специально для неё. Не самое пышное, не самое нарядное, но, конечно, самое изящное — подчёркивающее все её достоинства, то самое, в котором она будет выглядеть, как сказочная принцесса на балу.

Зажмурившись на ходу, Алиса попыталась представить своего принца — правда, без белого коня. Конечно же, конь уже был припаркован где-то у крыльца.

У неё ничего не выходило. Загадочная мужская фигура оставалась безликой, будто магазинный манекен, обряжённый в строгий костюм. Сколько она ни силилась вообразить, как должен выглядеть её избранник, ничего не возникало в воображении, кроме высоких восточных скул — таких острых, что можно порезаться, — тёмных задумчивых глаз и мягкой улыбки на тонких губах… Улыбки, которой он ей больше никогда уже не улыбнётся. Ведь она всё испортила. Всё сломала…

Привычной болью кольнуло в сердце, и так же привычно она запретила себе думать об этом.

— Видишь, как хорошо, что мы решили тебя проводить, — тихо сказал Лёша. — Смотри, какой подозрительный тип, — он кивнул на мужскую фигуру у Алисиной парадной. — Что он тут отирается? Сосед, что ли, твой?

— Нет, не сосед, — ровно ответила Алиса. — Старый знакомый.

Ещё пару мгновений она всматривалась в мужчину, прислонившегося к стене у входа. Не ошиблась ли? Не могла ли перепутать? Нет, совершенно исключено. Ей был до боли знаком этот силуэт — широкие плечи, аккуратно собранные в высокий хвост волосы, небрежная поза, руки в карманах, обманчиво скучающий вид. Будто гончая, которая вот-вот учует зверя и бросится по следу.

И в этот раз зверьком была она, Алиса: внутри всё сжалось в паническом трепете, будто она и вправду была кроликом перед голодным удавом. Что он здесь делал? Что ему нужно? Разве недостаточно времени она потратила, пытаясь вычеркнуть его из памяти? Это было не так-то просто — особенно если не прибегать к помощи волшебных чайников...

— Вы, ребята, идите. Спасибо, что проводили, — Алиса повернулась к друзьям и через силу растянула непослушные губы в улыбке.

— Ты уверена? — с сомнением спросила Катя.

— Давай я с ним поговорю, кто бы это ни был? — предложил Лёша. — Ты прямо сама не своя. Он точно тебя не обидит?

— Всё будет хорошо, — как можно увереннее сказала Алиса.

— Ну, как скажешь. Ты звони, если что. Мы тут, недалеко.

Катя чмокнула подругу в щёку, взяла Лёшу за руку и, то и дело оборачиваясь, скрылась в тени арки.

Алиса сделала глубокий вдох и медленно приблизилась к Денису, который, наконец, отлепился от стены и шагнул ей навстречу.

— Привет, — хрипло сказал он.

— Ты замёрз? — спросила Алиса, хотя на самом деле хотела сказать совсем другое. Но слова заботы слетели с губ легко и естественно — раньше возмущения, раньше вопросов и претензий.

— Немного.

— Пойдём ко мне. Там тепло.

Они в молчании поднялись по ступенькам. Эхо шагов казалось Алисе тревожным и зловещим, будто она шла не в свою уютную квартирку, а на собственную казнь. Неужели он приехал только ради того, чтобы снова обвинить её? Чтобы сказать ещё больше злых, несправедливых слов, которые ей потом придётся стирать из памяти — ценой бессонных ночей и бесконечных медитаций у аквариума с рыбками?

Вставляя ключ в замочную скважину, она обернулась, чтобы взглянуть ему в лицо, и ничего не смогла рассмотреть — проклятую лампочку, конечно же, так никто и не заменил.

— Проходи, — Алиса махнула рукой в сторону кухни. — Я сейчас.

Она уже хотела метнуться в ванную — посмотреть на себя в зеркало, проверить, не расплылся ли макияж, не растрепались ли волосы. Потом остановилась и решительно пошла вслед за Денисом. Какая разница, как она выглядит! Всё равно сейчас придётся плакать — а слёзы в два счёта превратят её в «красавицу» с опухшими глазами и красным носом.

Денис уже успел освоиться на кухне. Он нашёл жестянку с китайским чаем, купленным Алисой когда-то в полуподвальном магазинчике за бешеные деньги, и теперь рылся на полках в поисках заварочника.

— Слева, — подсказала Алиса. — На самой верхней полке. Я дотуда не достаю, а тебе нужно только встать на цыпочки.

— Ты что, совсем им не пользуешься? — Денис покрутил в руках увесистый, тяжёлый как утюг металлический чайничек на две кружки.

— Очень редко. Меня обычно устраивает чай из пакетиков.

— Но этот чай просто изумительный, — Денис снял крышку с жестяной коробки и вдохнул аромат, с наслаждением прикрыв глаза. — Пахнет сухими цветами, осенью и уютом, будто…

— Ты сюда приехал, чтобы чай обсудить? — звенящим голосом спросила Алиса. — Как ты вообще узнал мой адрес?

— Твоя мама дала. Я приходил к тебе домой. Хотел поговорить. Но тебя уже не было…

— И когда же ты приходил?

— Через месяц. Или два. Точно не помню. Я и потом ещё пару раз Елену Сергеевну навещал. Мы вроде как подружились… Она меня приглашала, показывала картины. Пироги у неё просто сказочные!

— Странно, что я не в курсе. Получается, — Алиса скептически изогнула бровь, — тебе понадобился без малого год, чтобы добраться до Питера?

— Чтобы добраться до Питера, нужна лишь пара часов на самолёте. А чтобы добраться до самого себя — нужно время, Алиса, — с сожалением сказал Денис.

— Что это значит?

— Это значит... — замялся он. — Что мне потребовался целый год, чтобы понять: я не могу без тебя. И не хочу.

Алиса горько рассмеялась.

— Так вот, значит, как, — выдавила она. — Без меня. Без подлой шпионки. Бессердечной и беспринципной. Которая всё решила за тебя. Зачем я такая тебе?!

Денис поставил китайский чайник на стол, выдвинул табурет, сел и умоляюще взглянул на неё снизу вверх, будто побитая собака.

— Прости меня, Рыжик. Если сможешь. Я был неправ. Ты имела право знать всё... — он глубоко, порывисто вздохнул, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, снова застегнул. — Конечно, ты должна была знать. Какой я есть. Что я делал. Как жил. Как ошибался.

— Ты не... — начала было Алиса, но он перебил её.

— Да, я ошибался. И моя самая большая ошибка была в том, что я сорвался на тебе. Конечно, я могу оправдаться: был не в себе, шокирован, слишком многое навалилось в один момент. Но я не хочу оправдывать своё идиотское поведение. Все те гадости, что я сказал. Никакая ты не шпионка, Алиса. И сердце у тебя самое большое на свете, раз ты до сих пор считаешь, что я ни в чём не виноват.

— Не виноват, — эхом повторила Алиса. — Ты ни в чём не был виноват!

— Не будем об этом. Пожалуйста, прости меня, если сможешь. Ты сможешь, Алиса?

— Я не знаю, — упавшим голосом ответила она. — А что, если — да? Что будет дальше?

— А чего ты хочешь сама?

— Я… — она закрыла глаза.

Все привычные мечты пёстрым карнавалом закружились в её воображении. Так и не смогла она вытравить из себя ни домик в лесу, ни просторную кухню с окном в сад, ни детскую комнату с двумя кроватками — непременно с пэтчворк-покрывалами, как в журнальной статье «Как сделать ваш дом уютным». Как было уместить всё это в одну фразу — и не показаться смешной, нелепой?

Будто печальный клоун-Пьеро, на которого она, должно быть, уже была похожа: непрошенные слёзы тонкой струйкой бежали по щекам, хотя она и запретила себе плакать. Клоун, который решил, что для него существует настоящая жизнь за пределами роли — роли неуместного, лишнего человека, обречённого всегда оставаться одному. Ненужного, никем не услышанного, всем мешающего…

Разве имела она право на то, о чём мечтала — на уют, на семейное счастье, на будущее, в конце концов? Всё, что ждало её впереди, — работа ради работы, ради какой-то суммы на банковском счету, чтобы купить новое пальто или вылечить зубы. И, конечно, одинокие вечера — в мягком кресле рядом с аквариумом, где плавали беззаботные, нарядные рыбки, такие же безмолвные, как она сама.

Денис нарушил затянувшееся молчание:

— Я хочу, чтобы ты была рядом. Ты — будто мой дом, и я больше не хочу быть бездомным, Рыжик. Я так устал.

Он опустился перед ней на колени и обнял её — Алиса кожей ощутила, как дрожали его руки, касавшиеся её так бережно, так ласково, будто она могла сломаться под малейшим давлением.

«Чёрта с два!» — разозлилась она.

— Встань, пожалуйста.

Денис послушно поднялся с пола и встал перед ней, глядя на неё, будто маленький мальчик, потерявшийся в лесу.

«Крепко взявшись за руки, Гензель и Гретель пошли по знакомой тропинке, и солнце светило так ярко, будто всё зло, вся чёрная магия в лесу исчезла раз и навсегда…» — вспомнилась Алисе книга детских сказок, которые всегда заканчивались хорошо — ну, или почти всегда.

— Поживём — увидим, — твёрдо сказала Алиса. — А теперь давай пить чай.

Горячая вода заструилась по стенкам металлического чайника, и кухня наполнилась тонким ароматом сухих цветов и осени.

Глава 36

Санкт-Петербург, ещё два года спустя

Алиса повертела десертную ложечку между пальцев, потом отложила её на край тарелки и взяла кекс руками. С наслаждением впилась зубами в глазурную верхушку, запила горячим капучино. На верхней губе остались белые усы из кофейной пенки. Улыбнувшись собственному отражению в витрине кофейни, Алиса стерла пенку салфеткой.

— Наконец-то могу есть, что хочется, — удовлетворённо вздохнула она. — Чудо что за кекс! Почти как кулич бабушки Маши. Представляешь, Машунь?

Маша, сидевшая в детском стульчике, на мгновение перестала грызть пластикового медведя, подняла голову и радостно агукнула. Потом снова занялась ужасно важным малышовым делом — принялась стучать игрушкой по подносу.

— Тш-ш, — пробормотал Денис. — Папочка работает.

Круглыми чёрными глазёнками Маша уставилась на отца, сморгнула и утихла. Личико её жалобно сморщилось, губы предательски дрогнули.

— Хорошо, хорошо, папочка закончил работать, — Денис с готовностью закрыл крышку ноутбука, над которым корпел, переводя очередной многостраничный текст. — Иди сюда, пампушка.

Он бережно извлёк дочь из стульчика и усадил к себе на колени.

— Смотри, Машунь, — Денис взял её крохотную ручку в свои. — Вот здесь, — он тронул пальцем середину ладошки, — Маленький пруд. Прилетела туда птичка, посидеть на водичке...

Маша прыснула от смеха.

— А потом, — Денис коснулся её указательного пальчика с аккуратным розовым, будто кукольным, ноготком, — Вот этот её поймал. Этот, — он согнул средний пальчик, — Ощипал. Этот, — безымянный, — Сварил. А этот, — он бережно подёргал Машин мизинчик, — Съел!

Маша уже вовсю хихикала.

— А вот этот, — Денис покачал большим пальцем, — сказал: «А мне? Где мой кусочек?» — и заплакал!

Он медленно прошёлся пальцами по Машиной ручке вверх, к плечу, тихонько подвывая:

— У-у-у, где мой кусочек... Где мой кусочек...

Маша с тихим писком съёжилась, предвкушая щекотку.

— Ой, смотри! — Денис резко замолк и показал куда-то в сторону. — Вон ещё одна птичка!

Маша повернула голову — и в ту же секунду он поймал невидимую птичку у неё под мышкой.

— Вот же она! — засмеялся Денис, а Маша радостно, как умеют только маленькие дети или совершенно счастливые люди, расхохоталась.

— Какой ужас, — строго сказала Алиса, едва сдерживая улыбку. — Она же ещё маленькая. А ты — «ощипал, съел»...

— Мама со мной так играла, когда я совсем мелким был. И ничего, нормальным человеком вырос. А ну посмотри на меня, женщина, — Денис скорчил дурацкую гримасу. — Разве не красавчик?

— Красавчик. И ума палата, — послушно ответила Алиса.

— А какие дети от меня получаются — просто загляденье! — Денис чмокнул дочь в темноволосую макушку.

— Чудо что за ребёнок, — согласилась она.

Дочь их и вправду была самым настоящим чудом. Это большое чудо складывалось из двух отдельных чудес.

Первым было то, что Денису хватило терпения выдержать её, Алисино, упрямство. После того как он отыскал её в большом, холодном Петербурге, Алиса заартачилась и решила не давать им второго шанса. Несмотря на то, что её сердце кричало «Да!», какая-то незнакомая ей самой, по-ослиному упёртая часть натуры вдруг сказала: «Ну уж нет!» Слишком тяжело ей дались унылые и бесконечно одинокие вечера, когда она пыталась растоптать собственные надежды, уже распустившиеся пышным цветом в её душе. Второй раз покупаться на это она не собиралась.

Но Денис, будто та самая птичка из забавной детской игры, проклевал толстую скорлупу её недоверия. Он не сдавался и не унывал. На каждый маленький Алисин шаг назад он делал два шага вперёд — словно знал, что на самом деле она не хочет убегать, а желает лишь остаться, но не может признаться в этом ни ему, ни самой себе.

В конце концов, Алиса сдалась — но вовсе не из-за бесчисленных букетов (печальные розы сменились на любимые Алисины астры), «как в первый раз» свиданий и слов любви, на которые Денис не скупился, — а из-за неумолимо тянувшего её душу магнита: того особенного тепла, чувства покоя и безопасности, которое, будто магическая аура, окружало её мужчину.

«Мой мужчина», — подумала Алиса одним прекрасным вечером и поняла, что не хочет отпустить его, а потом сожалеть, представляя, что всё это досталось кому-то другому, а не ей одной. Она не стала корить себя за эгоизм. Просто позвонила Денису и позвала его к себе. Он пришёл — и остался насовсем.

В её маленькой квартирке на Васильевском острове им быстро стало тесно вдвоём, и они сняли другую — двумя линиями дальше от метро. Теперь было достаточно места: его кабинет, её уютная читальная комната с книжками, мягким креслом и аквариумом, где Алиса могла побыть одна или позвонить маме и Кате, когда вздумается. Ещё одна крохотная комнатка — они пока не решили, для чего, — называлась «гостевой», хотя гости у них бывали редко. И, конечно, спальня — общая для них обоих.

Был и ещё один плюс нового жилья: лампочки в парадной заменялись регулярно, как только перегорали.

Второе чудо и вовсе нельзя было объяснить никаким рациональным способом. Вскоре после того, как они с Денисом переехали, Алиса записалась в клинику — самую известную, с лучшими отзывами и именитыми врачами. Она хотела узнать, можно ли планировать беременность и какие варианты доступны ей — калеке с одним яичником, поликистозом и прочими проблемами, о которых она когда-то начала читать в интернете, но быстро бросила, чтобы не пугаться понапрасну.

На первом же приёме, после осмотра и УЗИ, молодая женщина-врач посмотрела на неё так, будто перед ней на кушетке лежала сумасшедшая. У Алисы засосало под ложечкой. По лицу гинекологини было ясно: надеяться не на что, и приходить сюда было глупостью.

Врач помялась и сказала:

— Должно быть, это какая-то ошибка. Я чётко вижу два совершенно здоровых яичника. И планировать вам уже поздновато — посмотрите-ка сюда. Да-да, вот эта точка и есть ваш малыш. Срок около пяти недель… Поздравляю!

Оглушённая новостью, Алиса не стала ни спорить, ни объяснять. В глубине души она уже знала, как это случилось — и кого благодарить за неожиданную, совершенно немыслимую радость. Впрочем, кому, как не ей, было знать, что невозможные вещи возможны?

На другой день она забрала с работы свой маленький оберег — беременную королеву. Она поставила её на полку рядом с аквариумом, но прежде нежно поцеловала безмятежно улыбающееся металлическое лицо.

— Спасибо, — едва слышно прошептала Алиса.

Конечно же, королева ничего не ответила, не ожила, не пошевелила искусно вылепленными руками — это всё-таки было настоящее чудо, а не дешёвый балаганный фокус.

Вынырнув из моря воспоминаний, Алиса с гордостью посмотрела на свою семью. Какие же они оба всё-таки чудесные! Похожи друг на друга, словно… отец и дочь. Маша ничего не взяла от Алисиной породы, кроме бабулиного имени: Денисовы гены оказались сильнее. Впрочем, она и не собиралась жаловаться — дочь обещала вырасти настоящей милашкой, как и её обожаемый муж. Может, красавицей с журнальной обложки ей было и не стать, но уже сейчас было очевидно, что она унаследовала всё отцовское обаяние до последней капельки. Даже улыбалась точно так же, как Денис — с озорной хитринкой в глазах, будто на самом донышке тёмных, как маслинки, глазёнок резвились маленькие чертенята.

«Харизма сильнее красоты, — рассудительно подумала Алиса. — Будет куда полезнее, чтобы пробиться в жизни».

Конечно, она не собиралась отпускать дочь в свободное плавание, едва Маше исполнится восемнадцать, как некоторые особо «прогрессивные» родители, — она знала, что всегда будет рядом.

Но также Алиса твёрдо верила: каждый должен выучиться плавать сам, без поддержки и страховки. Рано и даже глупо было об этом думать, но она уже надеялась и мечтала, что её малышка непременно вырастет сильной. Сильной, как…

Алиса задумчиво глядела на улицу сквозь панорамное стекло кофейни. Поток прохожих то иссякал, то прибавлялся, когда очередная волна людей выплёскивалась из метро неподалёку. Её расфокусированный взгляд бродил по лицам незнакомцев. Алиса играла в старую, давно любимую игру.

Вот этот суровый пожилой мужчина, наверное, профессор каких-нибудь важных наук: мимические морщинки на лбу выдают привычку хмуриться, решая задачи вселенского значения. Эта милая женщина, должно быть, спешит домой к семье; на лице её чуть ли не бегущей строкой написан вопрос: «Что же сообразить сегодня на ужин?»

Молодая парочка, едва ли на втором свидании — скорее, на первом: юноша то и дело поглядывает на спутницу с немым обожанием, а та, мучительно краснея, не сводит глаз с носков собственных сапожек. Как трогательно! А эта девчонка-подросток с необычайно пушистым серым котом в обнимку…

Стоя на противоположном краю тротуара, Кира смотрела Алисе прямо в глаза. Старушечья шаль с бахромой, такая неуместная для девочки её возраста, сползала с плеч. Алиса уже было дёрнулась, чтобы встать и выбежать на улицу, но Кира остановила её едва заметным движением руки. Она вопросительно приподняла бровь, словно спрашивая: «Ну как?» Алиса утвердительно кивнула: «Всё в порядке».

Кира привычно-ехидно ухмыльнулась, едва искривив уголок рта. Одними губами Алиса прошептала:

— Спасибо.

Тоненькая фигурка девочки с котом скрылась за спинами прохожих. Когда людской поток проредел, Алиса, нисколечки не удивившись, увидела, что там уже никого не было — только осенний ветер гнал по тротуару пустой целлофановый пакет. Дворник в оранжевом жилете, неодобрительно шевеля густыми усами, смёл его в совок на длинной ручке.

— Ну что, пора домой? — беззаботно спросил Денис.

Маша что-то невнятно пролепетала, повторяя за отцом.

— Ага, — откликнулась Алиса.

Домой — туда, где в маленькой детской, которая раньше называлась «комнатой для гостей», ждала кроватка с пэтчворк-покрывальцем. Туда, где полки, заставленные книгами и безделушками со всего света, и разноцветные подушки на диване, среди которых затерялся уютный плед. Под этим пледом можно было уютно перезимовать, вдвоём или даже втроём, покуда за окном царила сырая питерская погода.

Кому какое дело до снега и холода, если дома всегда тепло?

И они пошли домой.