Алиса и нити забвения

Предисловие

Меня зовут Алиса Уитмур и я знаю, что значит оказаться в месте, где реальность и фантазия переплетаются до неразличимости. Где страхи принимают обличье кукол, а время петляет, запутывая нити вокруг всего, что мне дорого.

Эта история о том, как я шагнула в Кукольную комнату, встретила тех, кто потерялся там до меня, и как мы вместе боролись с тем, что хочет нас сломать и забыть.

Я приглашаю тебя войти в мой мир. Пожалуйста, будь осторожен, иногда прошлое может быть страшнее любого кошмара. Но если ты готов пройти этот путь вместе со мной, знай, что в темноте всегда есть свет, и его нужно только найти.

— Алиса

Глава 1

Когда мама сказала, что мы переезжаем, я не расплакалась, требуя объяснений. После смерти папы в нашем доме стало тихо, будто всё живое ушло вместе с ним. Мама почти не разговаривала со мной, а если и говорила, то всегда коротко, будто торопилась спрятать все чувства куда-то подальше.

Я тихо стояла в дверях квартиры, где прошло всё моё детство, чувствуя, как плечи опускаются всё ниже, а комната постепенно пустеет. Коробка с посудой исчезла первой, за ней унесли сумку с одеждой, а мамины альбомы, аккуратно сложенные, теперь тоже ждут своего места в новой жизни. Остался только светлый след на полу от ковра и маленькая пуговица, забытая в углу.

Мама стояла у стола и медленно, почти ритуально, протирала кожаную папку с документами.

— Пансионат «Грейхолл», — произнесла она, не поднимая глаз. — Там будет… спокойнее.

Она часто выбирала такие слова: «спокойнее», «удобнее», «временно». Но я уже умела различать её интонации. За этой кажущейся заботой всегда пряталось что-то другое. Она выбрасывала прошлое так же, как старый ковер, который уносили не потому, что он стал плохим, а потому, что больше не подходил для новой жизни.

Я не смотрела на часы, просто молча вжималась в спинку сиденья, ощущая, как дорога медленно тянется и никак не хочет заканчиваться. За окном пейзаж постепенно расплывался, исчезали знакомые улицы, витрины, и автобусные остановки. Дальше начинался бесконечный, на первый взгляд лес. Деревья смыкались над дорогой сплошной стеной, скрывая за собой всё, что осталось позади. Чем глубже мы въезжали в этот зелёный туннель, тем тяжелее становился воздух. Он медленно заполнял салон, проникал под кожу, и с каждым километром ощущение тяжести только нарастало.

Когда мы наконец свернули с дороги и въехали на территорию пансионата, солнце уже клонилось к закату. Последние лучи скользили по земле, цеплялись за стволы деревьев и отражались на крышах. В этом мягком свете «Грейхолл» казался не просто старым — он выглядел усталым, почти истощённым. Фасад в некоторых местах потемнел, пошёл трещинами, напоминая высохшую кожу. Крыша просела, а мутные, тусклые окна смотрели в мир, как глаза, давно утратившие интерес ко всему происходящему.

Мама первой вышла из машины, аккуратно поставила сумку у ног.

— Это всё временно, Алиса, — тихо сказала она, словно старалась убедить не только меня, но и себя.

Я ничего не ответила, просто кивнула, не поднимая взгляда, потому что здесь даже слово «временно» переставало что-либо значить. Даже если мы уедем, что-то всё равно останется.

Нас встретила женщина с лицом, в котором каждая морщина напоминала о прожитых годах. Миссис Григгс, хозяйка пансиона, говорила торопливо, но вежливо — в её голосе чувствовалось напряжение, словно за спешной любезностью она пыталась спрятать своё волнение.

— Ваша комната на втором этаже, северное крыло, — сказала она, передавая маме ключ и невольно понизив голос. — Только… пожалуйста, не трогайте чердачные замки.

Мы пошли за миссис Григгс по скрипучим лестницам, вдоль стен с выцветшими обоями, мимо окон, в которые давно никто не смотрел. Коридор плавно вывел нас к двери, и когда хозяйка распахнула её, перед нами открылась просторная комната. Потолок уходил в полумрак, тяжёлые бархатные занавески почти не пропускали свет, а воздух внутри казался застоявшимся, словно окна не открывали много лет. Обои блекло-лилового оттенка были покрыты серебристым узором, тускло поблёскивавшим в полумраке. В углу возвышалась высокая кровать с тёмным деревянным изголовьем: на её покрывале аккуратной вышивкой тянулись ветви с птицами. Комод с резными львиными головами вместо ручек стоял неподвижно и мрачно, создавая ощущение, будто он следит за каждым движением.

На подоконнике, среди пыли и тяжёлых складок ткани, стояла старая фарфоровая кукла в выцветшем платье и вязаных ботиночках. Она была обращена лицом к окну, словно ждала кого-то или молча наблюдала за тем, что происходит снаружи. Я подошла ближе и осторожно взяла её в руки. Холодная фарфоровая поверхность слегка скользила под пальцами, а платье, чуть поскрипывало, когда я приподняла игрушку. Медленно повернув куклу, чтобы рассмотреть её со всех сторон, я заметила на спинке тонкие вышитые нити. Сначала мне показалось, что это просто затейливый узор, но, присмотревшись внимательнее, я различила в неровных, немного сбившихся стежках имя: «Лиззи Холлоуэй».

Я спрятала куклу под подушку, когда мама позвала меня к столу. Ужин проходил в общей столовой, просторной и прохладной, с тяжёлыми деревянными столами, за которыми сидели постояльцы. Мама разговаривала с миссис Григгс, иногда кивая, чтобы показать участие. Я сидела рядом, едва притрагивалась к ужину и рассеянно водила вилкой по тарелке, всё больше вслушиваясь в чужие голоса и присматриваясь к непривычной для меня обстановке.

Напротив, за длинным столом, сидели две девочки. Их волосы были аккуратно заплетены в одинаковые тугие косички, а белые воротнички на чёрных платьях выглядели безупречно ровно. Казалось, их не одевали, а собирали, как кукол по инструкции. Ложка тянулась ко рту, затем лёгкий вдох, потом взгляд скользящий мимо, и снова ложка. Всё повторялось с такой механической точностью, что казалось, кто-то невидимый управляет ими, дёргая за нити. Они были не просто похожи, они были отражениями друг друга.

Немного в стороне сидел мальчик. Он выглядел чуть старше меня, может быть, на год или два, но в его осанке и в том, как он опускал плечи и молчал, чувствовалась какая-то внутренняя взрослость, не свойственная детям. В руках он держал потёртый блокнот и тонкий, до предела наточенный карандаш. На жилетке под его ладонью поблёскивала тонкая, на вид хрупкая цепочка от карманных часов. Он рисовал с болезненной сосредоточенностью, будто каждый штрих значил гораздо больше, чем просто рисунок.

Я почти подняла руку, чтобы привлечь внимание мамы и указать на странных соседей, на их пугающую молчаливость. Но, обернувшись, увидела, что мама улыбается, кивает и спокойно пьёт чай. Всё происходящее казалось ей совершенно обычным, не требующим объяснений, будто эти дети — или то, что я принимала за детей вовсе не существовали для неё.

В этот момент мальчик поднял голову. Его взгляд был ясным и внимательным:

— Она уже ждёт тебя, — сказал он негромко, почти не отрываясь от рисунка. — Если ты научишься слушать, увидишь всех.

Я хотела спросить, кого именно он имеет в виду, но не успела. Близняшки, сидевшие напротив, одновременно подняли головы. На секунду их лица расплылись в одинаковых, слишком широких улыбках.

— Увидишь всех, — сказала одна.

— Всех, — повторила вторая, глядя мне прямо в глаза.

Их голоса слились в тонкую, неестественную вибрацию, но ни один взрослый за столом не обратил на это внимания, словно всё происходящее было абсолютно нормальным и не вызывало удивления. Я отпрянула, ощущая, как в груди сжимается тревога. Близняшки тут же опустили головы и, будто ничего не случилось, продолжили есть молча, не произнеся больше ни слова. Мне стало трудно дышать, желудок сжался, и я поняла, что не смогу больше ни есть, ни просто находиться в этой комнате. Я аккуратно отодвинула стул и встала из-за стола. Мама сразу заметив, что я ухожу, повернулась ко мне.

— Почему ты ничего не съела? — спросила мама тихо.

— Я не хочу, — ответила я, стараясь говорить спокойно.

— Ты плохо себя чувствуешь?

— Немного болит живот, — сказала я, опуская взгляд.

Мама внимательно посмотрела на меня, но ничего больше не спросила и вернулась к разговору с миссис Григгс. Я вышла из столовой, стараясь не оглядываться на остальных. Пройдя по коридору, увидела, что на лестничной площадке кто-то сидел.

— Ты громко дышишь, — сказала девочка, даже не взглянув в мою сторону. Рыжие волосы были стянуты в две тугие косички, одну щёку закрывала повязка, а на плече, свернувшись клубочком, устроилась белая крыса.

Я смутилась и тихо сказала:

— Прости… Ты тоже здесь живёшь?

Девочка посмотрела на меня чуть внимательнее и кивнула:

— Да, можно сказать что уже давно. Я Беатрис. Можно просто Беа. А тебя Алиса, мне уже рассказали, — сказала она и кивнула на свою крысу:

— А это Мэри.

Мы на несколько секунд замолчали. Крыса на её плече чуть приподняла голову, как будто почувствовала перемену в разговоре, и аккуратно коснулась носом подбородка хозяйки. Мне вдруг показалось, что это маленькое существо понимает куда больше, чем просто домашний зверёк.

— Эти… близняшки, — нарушила я молчание, чувствуя, как голос становится тише. — Они всегда были такими?

Беа опустила глаза на ладони, не переставая гладить крысу. Долгое время казалось, что она не собирается отвечать, но потом всё-таки сказала:

— Ты про Нелли и Нору?

— Наверное… — неуверенно проговорила я. — Они сидели с нами за столом, и с ними был мальчик с часами.

Беа чуть заметно улыбнулась и сжала пальцы:

— Тобиас. Он мой друг, — произнесла она чуть теплее, наконец поднимая на меня взгляд. — А сёстры, они странные.

Она задумалась, слегка подалась вперёд, плечи опустились, и только тогда она заговорила вновь:

— Раньше, кажется, была одна. Или, может быть, она просто думала, что одна.

Я чуть подалась вперёд, почувствовав, как где-то внутри разгорается тревога.

— Что значит думала? — спросила я, глядя на Беа внимательно.

— Ну… — она слабо пожала плечами и сжала пальцы. — Иногда тебе кажется, что ты одна. А потом вдруг смотришь в сторону, и рядом уже кто-то есть.

Я замолчала. Это не было объяснением, но внутри меня что-то тревожно откликнулось.

— Они теперь всегда вместе, — продолжила Беа. — Если одна говорит, кажется, что это говорит другая.

— А как… они сюда попали? — спросила я, почти шёпотом.

Беа тяжело вздохнула, и крыса на её плече зашевелилась, будто уловила напряжение.

— Не знаю, — наконец ответила она. — Кто-то шептал, что сначала она… просто долго смотрела в зеркало. А потом в отражении появилась тень, и стала второй.

— То есть она придумала её? — уточнила я, не веря, что подобное возможно.

— Или наоборот, — пробормотала Беа, отворачиваясь. — Иногда не важно, кто из них настоящая. Они сами путаются, бывает, спрашивают друг друга, кто была первая.

Внутри меня поднимался липкий страх, будто холодная рука медленно сжимала сердце. Беа потянулась, стряхивая с себя тяжесть разговора, махнула рукой и пошла к лестнице. Крыса повернула голову в мою сторону, и мне показалось, что она прощается.

Ночь опустилась на Грейхолл неожиданно быстро. Воздух в комнате стал густым, вязким и чуть пыльным. Я лежала в постели, укутавшись с головой и не в силах уснуть. Мысли сбивались, одна за другой возвращая меня к ужину, обрывкам разговоров, чужим настороженным взглядам за длинным столом. Перед глазами вставал мальчик с часами, близнецы с одинаковыми улыбками, хозяйка пансиона с её ровным, отмеренным голосом.

Где-то за стеной послышались звуки. Было ощущение, что кто-то стоит вплотную к стене с той стороны, и нас разделяют только тонкие обои и старая штукатурка. Я прислушалась и различила девичьи голоса, почти неотличимые друг от друга.

— Мы должны быть вместе, — сказала одна.

— Если нас разделят, нас не станет, — прошептала вторая.

В какой-то момент я перестала понимать, бодрствую ли или уже погрузилась в полусон. Границы реальности размывались, растворялись в мягкой дымке, и в какой-то момент я обнаружила себя не в постели, а стоящей посреди коридора, залитого тусклым серебристым светом. Пол был устлан разноцветными нитями, которые вели меня вперёд, и тянулись к одной из приоткрытых дверей, из-за которой лился слабый, едва заметный свет.

Я шагнула к двери почти машинально, ощущая, как невидимая рука мягко толкает меня вперёд. Комната оказалась просторной и прохладной, пропитанной запахом лаванды, старого дерева и тонкой металлической нотой. По стенам висели куски ткани и выкройки с выведенными силуэтами фигур, рядом с которыми стояли имена, совершенно незнакомые мне.

В центре комнаты стоял старинный деревянный стол, на котором лежала Лиззи — теперь она казалась почти человеческого роста. Рядом с ней, вытянувшись во весь рост, стояла высокая, очень худая женщина в длинном платье. Её лицо скрывала гладкая белая маска с удивительно правильными чертами. Аккуратный нос, ровные линии, большие застывшие глаза и тонкая, почти невидимая линия рта — всё казалось настолько симметричным, что от этого становилось не по себе. Но несмотря на маску, я чувствовала, как её взгляд проникает в меня, словно способен увидеть всё, что я прячу глубоко внутри. В длинных гибких пальцах женщины блестела тонкая игла, и с каждым осторожным движением она вытягивала из воздуха алую нить, вплетая её во что-то невидимое.

— Алиса, — мягко и вкрадчиво прозвучал её голос прямо у меня в голове. — Ты слишком груба для этого мира. В тебе слишком много лишнего, ненужного. Я могу сделать тебя гладкой.

Я хотела отступить, закричать, убежать, но тело не слушалось меня, будто внутри всё сковал невидимый шов.

— Я умею исправлять ошибки, — продолжила она, приближаясь ещё на шаг.

На фарфоровых щеках её маски вдруг промелькнули едва заметные тени, словно линии, вычерчивавшие её лицо, на мгновение попытались сместиться и стать похожими на мои.

— Позволь мне зашить твои сомнения, страхи и боль. Ты будешь счастлива.

Я отчаянно пыталась найти в себе силы сопротивляться, когда вдруг ощутила рядом чьё-то слабое присутствие.

— Не слушай её, Алиса, — тихо сказал детский голос. — Она хочет сделать тебя такой же, как все остальные, — сказала Лиззи, теперь уже громче и отчётливее. — Она боится тех, кто помнит себя.

Женщина резко повернулась ко мне. От неё веяло ледяным ужасом, настолько острым, что я едва могла дышать. Я не думала, просто развернулась и бросилась к двери. Лиззи осталась позади, а я, спотыкаясь, выскочила из комнаты в коридор. Метаясь вдоль стен, я заметила приоткрытую дверь одной из пустых комнат. Я вбежала туда и захлопнула за собой дверь. Комната была почти пуста, только голые доски пола и старый шкаф в углу. Я кинулась к нему, распахнула створку и забралась внутрь, уткнувшись лицом в груду пахнущих лавандой покрывал. Скрутилась в самый угол, обхватила колени, стараясь дышать тише, чтобы не выдать себя ни одним звуком.

Снаружи было тихо, только издалека доносился скрип половиц и едва слышные шорохи. Потом я услышала тяжёлые, неестественно скользящие шаги, будто кто-то не шёл, а парил прямо над полом.

Голос прозвучал вдруг очень близко, прямо за дверцей:

— Ты правда думаешь, что можешь спрятаться? Я всё равно доберусь до тебя. Даже если придётся выпороть все и начать сначала.

Я съёжилась сильнее, поджала ноги, закрыла уши ладонями, но голос становился только навязчивее, будто он уже звучал не снаружи, а внутри меня:

— Не сопротивляйся… Мне всегда удавалось исправлять таких, как ты.

Я зажмурилась ещё крепче, спрятав лицо в колени, и только тогда почувствовала, как всё вокруг начинает растворяться, а голос уходит, теряется в бесконечной тишине.

Я проснулась резко, тяжело дыша. Комната была тихой и неподвижной, но сердце продолжало отбивать ритм сна, словно я всё ещё не до конца вернулась в реальность. Одеяло сбилось на пол, подушка была измятая, будто всю ночь не могла найти себе места. Я села, ощутив под ладонью пустоту, и заметила, что куклы не было рядом. На месте, где она лежала, оставалась только тёплая складка на простыне.

Мама лежала на соседней кровати, но, похоже, уже не спала.

— Ты так ворочалась, — сказала она поворачиваясь ко мне. — Я даже думала тебя разбудить.

— Мне приснился плохой сон, — прошептала я. — Извини, если разбудила.

Мама медленно поднялась, села на край кровати, и провела рукой по волосам.

— Ничего. Бывает. Тебе, может, воды принести? — спросила она смотря прямо на меня.

— Нет, я сама, — ответила я, натягивая носки и накидывая кофту.

Я огляделась по комнате и решилась спросить:

— Мам, а ты не видела куклу? Она лежала тут, возле моей подушки.

Мама помедлила, бросила короткий взгляд на мою постель.

— Нет, я не видела никакой куклы, — сказала она. — Может, тебе приснилось?

— Нет, она точно была… — тихо удивилась я. — Я вчера держала её в руках, а теперь её нет.

Мама чуть пожала плечами, усталый голос прозвучал обыденно:

— Наверное, просто привиделось. Здесь много всякого хлама осталось от прежних жильцов, не обращай внимания.

Я ничего не ответила и тихо вышла из комнаты. Передо мной тянулся длинный коридор с выцветшим ковром. Свернув за угол, я оказалась в галерее. Медленно проходя мимо зала с разбитыми часами, я миновала комнату, где портреты были закрыты плотной тканью. На одном из холстов край ткани немного отходил. Я приподняла его и увидела лицо мальчика с янтарными глазами и короткими тёмными волосами. Под портретом значилось имя — «Марко.» Слева, в глубокой нише, стоял старинный комод, а на нём лежала кукольная голова без тела, с большими глазами, полными глянцевого равнодушия. Я не могла понять, смотрит ли она на меня, или за ней прячется что-то другое, но ощущение присутствия не покидало меня.

Коридор вёл вниз, становясь всё длиннее и холоднее под босыми ногами. Я шла, пока впереди не увидела стеклянную дверь, за которой рассеивался слабый утренний свет. Я приоткрыла дверь и шагнула на каменную дорожку, по обе стороны которой раскинулись тёмные кусты. Воздух был влажным, пахло свежей землёй, недавно прошедшим дождём и прелыми листьями. Я двигалась дальше, не спеша, разглядывая зелёные заросли, и вскоре заметила мужчину, стоявшего у старой садовой скамьи, наполовину скрытой вьюнком. Он был в потёртом свитере, тёмной шляпе, на руках — перчатки, а в ладонях блестела небольшая лопатка. Я замерла, не зная, стоит ли подходить ближе или уйти, но в этот момент он поднял голову.

— Здравствуйте, Алиса, — негромко сказал мужчина.

— Здравствуйте, — кивнула я, и на мгновение замялась, не зная, что делать дальше.

Он выпрямился, опёрся на лопату, оглядел меня внимательнее.

— Элайджа Гросс, — представился он. — Я ухаживаю за этим садом. Хотя он давно растёт, как ему вздумается.

Я не сразу нашлась, что сказать, просто смотрела на землю у его ног.

— Вам тут, наверное, скучно? — спросила я тихо.

— Скучно не бывает, — пожал плечами Госс. — Тут всегда работы хватает.

Он аккуратно воткнул лопату в землю и немного опёрся на рукоять, словно решая, стоит ли продолжать разговор.

— А мама как, устроилась? Всё в порядке у вас? — спросил он уже тише.

— Да, — тихо ответила я. — Вроде бы всё хорошо.

— Ну вот и ладно, — заметил он. — Если что спрашивай, не стесняйся. Я обычно тут или в сарае, — добавил он, решив закончить разговор.

— Хорошо, — сказала я.

Госс снова взялся за лопату и опустил голову, продолжая копать. Я постояла ещё немного, затем повернулась и пошла обратно к дому. В комнату возвращаться не хотелось, и я медленно двинулась по длинному коридору, где каждый шаг отзывался скрипом под ногами. Обои на стене были бледными, почти сливавшимися с потускневшим рисунком. Бежевые завитки поднимались вверх по старинной стене, и в медовом свете настенных ламп их линии дрожали при каждом моём шаге. Я провела пальцами по тому месту, где тонкие царапины сходились в круг, и ощутила неровность. Крошечный деревянный кусочек выглядывал из-под слоя бумаги, я слегка надавила на него, и в ту же секунду что-то внутри стены едва слышно щёлкнуло. Поверхность дрогнула, и обои начали медленно отходить.

— Это… — выдохнула я, не закончив фразу.

Передо мной появилась узкая дверь, едва шире ладони и немного выше моего роста. Тёмное дерево казалось старым, почти бархатистым на ощупь, а в центре вместо ручки находился маленький медный ключ. Я сомкнула пальцы на тёплом металле, на мгновение задержалась, затем медленно повернула ключ. Замок слабо щёлкнул, дверь поддалась, и приоткрылась, пропуская в коридор тонкую полоску странного, почти лунного света.

Комната была круглой, именно это бросилось в глаза, когда я переступила порог. Чуть дальше, вдоль изогнутой стены висело зеркало, расположенное на уровне глаз, без рамы и креплений, так что казалось — оно парит в воздухе, возникая из ниоткуда. В отражении я увидела себя, но в то же время было ощущение, будто смотрю на кого-то другого. Я потянулась к стеклу, и фигура повторило движение, наши пальцы почти соприкоснулись, но в тот же миг отражение внезапно улыбнулось. В испуге я отдёрнула руку, и зеркало исчезло, словно его стёрли ластиком, не оставив даже намёка на присутствие.

Я почувствовала, как страх холодной волной прошёл по спине. Хотелось сразу уйти, но, повернувшись, я увидела, что там, где только что была дверь, теперь тянулась глухая, непроницаемая тьма. Я застыла на месте, и в эту тишину вдруг прозвучал тихий, почти ласковый голос, похожий на мысли, которые иногда возникают в голове сами по себе:

— Ты почти на месте, Алиса.

Я замерла, только сейчас осознав, что так крепко сжала кулаки, что ногти впились в ладони.

— Кто здесь? — спросила я, а может, только прошептала или даже подумала эти слова.

Но в ответ не прозвучало ни звука, однако я сразу почувствовала, что пространство вокруг меня стало меняться. Воздух сделался гуще, тяжелее, а стены начали дышать вместе со мной, то сжимаясь, то разжимаясь в каком-то невидимом ритме. Свет постепенно мерк, исчезал по углам, а тени на полу становились всё длиннее и плотнее, складываясь в странные, неуловимо живые формы.

Я пошла дальше, не оборачиваясь, хотя сердце стучало всё громче. В какой-то момент из глубины комнаты донёсся низкий, густой шёпот — будто кто-то прятался совсем рядом, почти у самого пола, и бормотал что-то сквозь щель между досками.

— Не забудь себя…не забудь…не забудь… — повторялся этот шёпот, как заевшая пластинка. Иногда звук обрывался, затем ускорялся, потом словно шёл в обратном порядке.

Я остановилась в самом конце коридора, если это всё ещё можно было назвать коридором. Передо мной возникла новая дверь, на которой висела табличка: «Лиззи Холлоуэй». Я глубоко вдохнула, собрав всю храбрость, и медленно открыла дверь.

Внутри оказалась детская. На железной кровати с изогнутыми прутьями лежало пыльное розовое покрывало, сбившееся на один край. Обои когда-то были весёлыми, с медвежатами, но теперь казались бледными, почти призрачными — рисунок будто стёрся временем, и остались только блеклые контуры. Комод с резными ручками был облуплен по краям, словно его слишком часто хватали руками.

В комнате было много кукол. Они теснились на полках, сидели рядами на старом стуле, лежали под столом. Некоторые куклы были полностью раздеты, фарфоровые туловища покрывала тонкая сеть трещин, особенно заметная на плечах и спинах. Одна из них сидела с пустой глазницей, другая лишилась нижней челюсти, а подбородок был плотно перевязан светлой полоской ткани, скрывающей отсутствие детали.

На кровати сидела девочка, я сразу поняла, что это Лиззи. Её волосы были очень светлыми, почти белыми, тонкие пряди спадали ей на плечи и едва касались выцветшего воротничка. Глаза казались слишком широко раскрытыми, взгляд остановился на мне, и на мгновение возникло ощущение, что она даже не моргает. Платье с оборками висело мешком, порванные манжеты и сдвинутый воротник только усиливали ощущение, что эта одежда ей не принадлежит. Лиззи сидела неподвижно, не издавая ни звука, лишь пальцы медленно перебирали край подола. Всё вокруг казалось замершим вместе с ней, и трудно было понять, жива ли она на самом деле, или просто застряла здесь, как часть этой затерянной комнаты.

— Лиззи? — позвала я.

Ответа не последовало. Я осторожно шагнула вперёд, и только тогда заметила, как в её глазах на секунду мелькнула тень — зрачок чуть дрогнул, но выражение лица не изменилось, всё так же оставаясь спокойным и застывшим.

— Это… твоя комната? — спросила я, надеясь услышать хоть что-то.

— Я… я не хочу тебя пугать, — прошептала я, осторожно приближаясь. — Я просто ищу выход. Дверь… она пропала, и…

Лиззи резко, почти механически, подняла руку и указала на зеркало в углу комнаты. Оно было старым, с длинной трещиной, которая тянулась от самого края к центру. В отражении открывалась знакомая картина: я стояла у окна в гостиной пансионата, а мама сидела за столом и читала, не отрываясь от книги. Всё это показалось болезненно близким, словно случилось совсем недавно… или, может быть, никогда и не происходило. Я протянула руку к зеркалу и под ладонью ощутила не холодное стекло, а плотную, шероховатую ткань.

И в эту же секунду раздался голос:

— Она не пускает тебя обратно.

Я медленно обернулась, затаив дыхание. В её взгляде больше не осталось той прежней пустоты — теперь глаза Лиззи мерцали едва заметным, тусклым огоньком.

— Кто она? — прошептала я.

Лиззи медленно поднялась с кровати, её руки мягко опустились и безвольно застыли вдоль тела.

— Швея, — произнесла она глухо. — Она держит нас здесь, пока нитки не оборвутся.

— Я не понимаю…

— Поймёшь, — тихо ответила Лиззи, делая шаг ближе. — Но когда это случится, будет уже слишком поздно.

В тот же миг зеркало вдруг вспыхнуло. По его поверхности побежали чёрные зигзагообразные линии, словно невидимая игла стягивала трещины, зашивая их одну за другой. С каждой секундой швы стягивались всё сильнее, затягивая отражение и стирая его. Я закричала и попыталась отступить, но пол под ногами исчез, и я провалилась внутрь — в толщу ткани.

Голос Лиззи теперь звучал далеко, постепенно ускользая в тишину:

— Найди остальных. Найди их… до того, как она вышьет всех заново…

Тьма сомкнулась вокруг, и в следующий миг меня мягко, но неотвратимо потянуло вперёд. Когда ощущение толчка рассеялось, я уже стояла в круглом зале и постепенно понимала, что снова могу двигаться.

Тогда я закрыла глаза и прошептала:

— Я хочу назад.

Тишина накрыла всё вокруг, но я не отступила.

— Пожалуйста, — сказала я чуть громче, почти с отчаянием.

И вдруг в воздухе появилась тонкая щель, точно по стене провели острым лезвием. Она постепенно расширялась, превращаясь в дверь, за которой уже мерцал коридор моего мира. Свет оказался слишком ярким, почти болезненным для глаз. Лишь спустя несколько мгновений, когда зрение привыкло, я заметила в этом сиянии что-то неестественное, словно мир успел измениться за то короткое время, пока меня не было. Я стояла на месте, где находилась кладовка, но теперь за спиной не было ни двери, ни замочной скважины, ни даже едва заметного контура — только гладкая, холодная стена.

На кухне пахло варёной овсянкой и чем-то сладким, чуть тёплым. Я стояла в дверях, не решаясь войти, чувствуя, как в груди глухо и неровно пульсирует тревога. Миссис Григгс стояла у плиты в фартуке с жёлтыми пятнами и выцветшими оборками. На столе уже ждали глубокие тарелки с кашей, дымился чайник, а рядом, на большой тарелке, лежали золотистые оладьи, от которых шёл едва уловимый аромат ванили и жареного масла.

— Ты чего, будто мышь увидела, — буркнула она, не оборачиваясь. — Завтрак не укусит. Присаживайся, всё уже на столе, — добавила она, снимая очередную горячую оладью со сковороды. — Я сейчас отойду, позову всех к завтраку.

Я кивнула, будто это был ответ, и прошла к столу. На стуле у окна уже сидела Беа. Она, опустив голову, долго размешивала ложкой кашу, не притрагиваясь к еде. Когда я подошла, она подняла на меня свой единственный живой глаз.

— Ты выглядишь усталой, — сказала она, не спрашивая, а утверждая. — Или тебе снилось она.

Я застыла и опустилась рядом, ощущая, как под столешницей предательски дрожат колени. Между нами растянулась тяжёлая, густая пауза, наполненная словами, которые невозможно произнести сразу.

— Я… — начала я, но слова тут же застряли в горле. Мне казалось, стоит только произнести это вслух, и всё станет ещё страшнее. — Я спряталась… и она исчезла, — выдохнула я, сбиваясь. — Она… хотела сделать меня гладкой.

Беа склонила голову чуть ближе.

— Только не вздумай плакать, — тихо сказала она, внимательно глядя мне в глаза. — Ей нравится, когда мы боимся.

— Там была Лиззи… — я сглотнула, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно дрожал. — Вчера она лежала возле моей подушки, а сегодня утром исчезла. Но… я видела её в детской комнате… Она была такая же, как я.

Беа быстро огляделась, затем понизила голос:

— В смысле живая?

— Да, — я опустила взгляд, сжала кулаки. — Это ведь не просто сон, да?

Беа вскинула на меня тяжёлый взгляд и спросила:

— А ты как думаешь?

Я отвела глаза, не сразу найдя, что ответить, и впервые поняла, что у Беа за плечами тоже что-то было. Она знала больше, чем говорила.

В этот момент на кухне послышались шаги. В дверях появилась миссис Григгс, за ней шёл мистер Гросс, с испачканными землёй руками, и мама, со слегка растрёпанными волосами.

— Всё, собирайтесь за стол, — сказала миссис Григгс, быстро оглядывая всех.

Мистер Гросс молча занял место у края стола, и только кивнул мне. Мама села напротив, бросив короткий взгляд на моё лицо.

— Всё в порядке, Алиса? — тихо спросила она. — Да, просто не выспалась, — пробормотала я, отводя взгляд.

Григгс подняла крышку с кастрюли, выпустив новый клуб пара:

— Ешьте, пока горячее, — сказала она, поправляя хлеб на краю стола.

Мы молча ели несколько минут. Мама, отпив из чашки, вдруг поставила её с мягким стуком и повернулась к хозяйке.

— Скажите, миссис Григгс, а как давно вы здесь, в этом доме, живёте? — спросила она.

Григгс посмотрела на маму, медленно отодвигая от себя тарелку. Она выглядела спокойной, но в голосе чувствовалось напряжение:

— Этот дом принадлежал моей семье много-много лет, миссис… — начала она. — Раньше это был большой пансион для детей. Его построил мой прадед, потом дом перешёл к моему деду, затем к отцу, а теперь и ко мне... Я выросла здесь, а после смерти родителей осталась следить за ним.

Мистер Гросс тихо добавил, не отрываясь от чая:

— Дом любит, когда в нём живут дети. Даже если их немного.

Я подняла глаза от тарелки, чувствуя, как вопрос вертится на языке.

— А… а сколько этому дому лет? — выдохнула я.

— Больше двухсот, — ответила Григгс с уверенностью.

Я кивнула, не находя слов, и натянуто улыбнулась, лишь бы не дать паузе затянуться.

— Наверное, здесь было весело?

Мистер Гросс чуть усмехнулся, глядя в чашку:

— Бывало по-разному, — произнёс он уклончиво.

Мне показалось, что за этими словами что-то скрывается, и через несколько секунд я тихо спросила:

— А почему… почему пансионат закрылся?

Садовник отвёл взгляд, медленно покрутил ложку в чашке и начал:

— Родители стали…

Миссис Григгс вдруг, почти незаметным движением, толкнула его локтем под столом. Мистер Гросс замолчал, сглотнув.

— Учителя разъехались, — мягко, но с неожиданной твёрдостью перебила она, глядя прямо на маму, а не на меня. — Детей стало меньше, да и времена изменились.

В столовой повисла лёгкая неловкость. Некоторое время никто не решался заговорить, и только хруст хлебной корочки да тихий звон ложки о фарфор нарушали тишину. Мама первой нарушила молчание, повернувшись ко мне с натянутой, деловой улыбкой:

— Алиса, я сегодня хочу сделать стирку. Поможешь мне после завтрака?

— Да, конечно, — сказала я чуть рассеянно, но всё же кивнула, чувствуя, как взгляд миссис Григгс мягко, но неотступно скользит по моему лицу.

После трапезы я поднялась из-за стола, сжала пальцами складку скатерти и вышла в коридор. Некоторое время стояла, прислонившись к прохладной стене, слушая, как за дверью гудят приглушённые голоса, стучит вода в раковине, кто-то передвигает чашки. Мне не хотелось сразу возвращаться в нашу комнату или идти помогать маме. Поэтому я решила немного прогуляться.

Я шла, почти не глядя по сторонам, пока не оказалась у широкой дубовой лестницы, ведущей на второй этаж. Поднявшись, я увидела закруглённую арку, почти скрытую в тени, её резное дерево было покрыто паутиной и лёгким слоем пыли, а в воздухе витал терпкий запах старого лака и бумаги. За аркой была библиотека. Замедлив шаг, я переступила порог. Комната была огромной, с высокими потолками, которые терялись в полумраке. Я медленно прошла вдоль полок, разглядывая корешки книг, пока не заметила в дальнем углу светлую голову. За массивным стеллажом сидела девочка. Её аккуратно уложенные волосы мягко обрамляли лицо, розовое платье подчёркивало хрупкость, а тонкие руки скрывали чёрные перчатки. На столе перед ней стояла открытая шкатулка с фарфоровой куклой внутри.

Я остановилась, не зная, стоит ли подходить ближе. Девочка заметила меня, но не испугалась. Она чуть улыбнулась и жестом пригласила сесть рядом. Я подошла, и осторожно опустилась на стул.

— Ты здесь новенькая? — спросила она тихим, серьёзным голосом.

Я кивнула и, не зная, куда деть руки, чуть поёрзала на стуле.

— Да, я Алиса, — ответила я.

— Клара, — представилась она коротко.

— Ты… часто сюда приходишь? — спросила я, оглядывая полки.

— Почти каждый день, — ответила она с лёгкой сдержанностью.

Мы обе на мгновение замолчали. Я перевела взгляд на стол и задержалась на фарфоровой кукле в шкатулке. На ней были потёртые розовые башмачки, а на лице виднелся едва заметный скол на носике.

— Это твоя? — спросила я, кивнув на куклу.

Клара медленно провела пальцем по крышке, будто вспоминая что-то далёкое.

— Её когда-то принесла моя тётя, — сказала она чуть тише. — Она работала здесь и часто приносила нам игрушки.

Клара ненадолго замолчала, потом заговорила совсем тихо, почти шёпотом:

— В ту ночь я проснулась и пошла на кухню попить воды. Когда возвращалась обратно, увидела на столе открытую шкатулку. Я подошла ближе и заметила, что кукла, лежавшая внутри, плачет настоящими слезами.

Она замолчала. Лицо у неё стало немного настороженным.

— Я подумала, может, мне показалось, но всё равно наклонилась, потянулась рукой… И стоило мне дотронуться до неё, как всё вокруг поплыло, и наступила кромешная тьма. А потом я уже очнулась здесь.

— Ты наверное скучаешь по дому? — спросила я, чувствуя, как в горле встаёт ком.

Клара замолчала, проводя пальцем по перламутровой бусине на своём ожерелье.

— Скучаю, — призналась она. — У меня были две сестрёнки, а мама работала целыми днями. Я даже не помню, чтобы она когда-нибудь спала дольше нескольких часов. Всё, что осталось в памяти, это её тёмные волосы, прилипшие ко лбу, и мягкие руки.

Я смотрела на Клару, не перебивая. Она чуть улыбнулась, но глаза её оставались серьёзными.

— Мне было всего одиннадцать, — добавила она. — А я уже умела варить кашу, менять подгузники, плести косички. Я даже придумывала им сказки перед сном, чтобы они не плакали, когда мама уходила.

Я почувствовала, как в груди всё сжалось.

— Ты… пыталась выбраться отсюда? — спросила я.

Клара медленно кивнула, задумчиво проводя пальцем по крышке шкатулки.

— Вначале я очень хотела вернуться, — продолжила Клара, не поднимая глаз. — Даже пыталась писать письма маме, складывала их между страницами книг. Но письма исчезали, а я всё больше оставалась здесь, и со временем уже привыкла к мысли, что отсюда не выбраться.

Я почувствовала, как внутри становится тревожно, будто её признание откликнулось во мне чем-то знакомым, едва слышимым.

— И тебе не бывает страшно? — спросила я почти шёпотом.

Клара задумалась, поигрывая перламутровой бусиной у самого подбородка, потом медленно ответила:

— Мне страшно, когда я вспоминаю, что у меня тоже была мама, — её голос стал ещё тише, почти неуверенным. — Иногда мне кажется, что я нужна другим детям, и если вдруг перестану помогать… просто исчезну.

Мы ещё некоторое время сидели в молчании, пока Клара вдруг не сняла с шеи жемчужное ожерелье. Перебирая бусины тонкими пальцами, она аккуратно отделила одну и бережно положила мне на раскрытую ладонь.

— Возьми, — сказала она негромко, не глядя в глаза. — Это память обо мне. Если ты выберешься отсюда, вспомни меня.

Клара чуть улыбнулась, но в этой улыбке была печаль.

— У тебя есть шанс не остаться здесь навсегда, если ты отсюда уедешь… Я бы очень хотела, чтобы хоть у кого-то получилось, — сказала Клара почти шёпотом.

Я сжала бусину в кулаке, ощущая её тёплую, гладкую поверхность.

— Спасибо, — прошептала я в ответ.

Клара едва заметно кивнула и поднялась со стула, бросив на меня последний короткий взгляд:

— Мне пора, — мягко сказала она. — Они ждут меня, что бы поиграть. Если захочешь, приходи сюда вечером.

Она развернулась и ушла, скользя между высокими стеллажами. Её платье мелькнуло в просвете полок и растворилось в глубоких тенях, будто её и не было. А я осталась сидеть в библиотеке, сжимая в ладони тёплую жемчужину, чувствуя, как реальность вокруг стала зыбкой и ненадёржной.

Когда я наконец вышла, коридор показался особенно пустым. У лестницы меня ждала мама. Она стояла у окна, сложив руки на груди, будто подбирала слова или вспоминала, что хотела сказать.

— Я тебя ищу уже минут сорок, — произнесла она. — Нужно развесить постиранное на заднем дворе, а сама я не успеваю.

Она вручила мне пластмассовый тазик с влажными простынями, наваленными в небрежную горку, и несколькими белыми рубашками.

— Только не урони, там ещё мои белые полотенца, — сказала мама, мягко, почти извиняясь за эту просьбу.

Я взяла таз, почувствовав, как немеют пальцы от тяжести и холода влажной ткани. Обходя угол коридора, ведущий к чёрному ходу на задний двор, я заметила Тобиаса и Беа. Они стояли в нише у двери, вполголоса переговариваясь о чём-то. Беа, как всегда, размахивала руками с привычной нервной энергией, что-то горячо объясняя Тобиасу. На её плече, цепко ухватившись за складку кардигана, устроилась крыса. Она шевелила розовыми усами, вытягивая голову вперёд, словно внимательно вслушивалась в их разговор.

— Привет, — сказала я, подходя ближе. — Что вы здесь делаете?

Тобиас оторвался от объяснений Беа и посмотрел на меня. Он кивнул в сторону застеклённой двери, за которой виднелся кусочек серого неба и мокрые ветви кустов.

— Да, думали немного прогуляться, воздухом подышать, — ответил он. — Беа говорит, что если долго не выходить на улицу, начнёшь видеть только потолки.

Беа хмыкнула, одёрнула косу и посмотрела на меня:

— Да уж. Если бы не я, Тобиас так бы и просидел целый день за книгами или своими часами. Ему полезно иногда выбираться наружу. Ну и Мэри, конечно, — она погладила крысу, — ей тоже нужно солнце, хоть она и не признаётся.

— Поможете мне? — спросила я, показывая тазик. — Мне дали задание, развесить бельё, а одной как-то… не хочется.

Беа, не задумываясь, схватила первую попавшуюся рубашку.

— Если крыса не запутается в простынях, — сказала она деловито, — то я согласна. Только давай вешать повыше, чтобы никто не снял ночью.

Тобиас бросил взгляд на Беа и, слегка улыбнувшись, сказал:

— Кто бы их снял? Здесь никого чужого нет.

Мы вышли на задний двор, где свежий ветер гонял по траве остатки ночной сырости, пригибал стебли к земле и уносил в воздух прозрачный, едва уловимый аромат сосны.

Тобиас задумчиво развешивал простыню, старательно расправляя ткань, чтобы не осталось ни одной складки. Потом вдруг замер, словно что-то вспомнил, и посмотрел на Беа.

— Помнишь, как мы познакомились? — спросил он, улыбнувшись краешком губ.

Беа хмыкнула, покачала головой и чуть улыбнулась:

— Ещё бы не помнить. Тёмный коридор, ни одного окна, только твои шаги и мои.

— Я тогда чуть не повернул назад, — признался Тобиас, глядя себе под ноги. — Мне показалось, что все двери здесь ведут только глубже внутрь дома. А ты вдруг спросила: “Кто здесь?” Я так испугался, что даже имя своё забыл…

Беа рассмеялась негромко, и, слегка тряхнув косой, сказала:

— Ну, зато теперь ты своё имя точно помнишь.

Тобиас улыбнулся едва заметно, и, с благодарностью произнёс:

— Когда рядом есть друг, даже самое холодное место становится немного теплее. Тогда мы с Беа решили искать выход вместе… и, кажется, с тех пор я больше не блуждал по этим коридорам один.

— Друзей тут найти сложнее, чем выход, — добавила Беа, повернувшись ко мне.

Я повесила последнюю рубашку и вдруг поймала себя на мысли, что хочу вслух поделиться удивлением:

— А я сегодня познакомилась с Кларой в библиотеке.

Беа кивнула, и посмотрела куда-то вглубь сада:

— Клара здесь давно. Иногда кажется, что она знает всё про всех, хотя почти всегда сидит одна.

Я удивилась, вспомнив, как легко мне было рядом с Кларой:

— Почему одна? Она ведь такая добрая.

Тобиас ответил не сразу, глядя в сторону простынь, дрожащих на ветру:

— Потому что привыкла заботиться о других, — произнёс он мягко. — Она сама рассказывала, что дома всегда нянчилась с младшими. Здесь, наверное, просто стало ещё больше детей, за которыми некому присматривать.

— Каких детей? — спросила я, запнувшись, потому что действительно не видела никого кроме них, Клары и Лиззи, но та казалась мне скорее видением, чем настоящим человеком.

Беа качнула головой, в голосе её прозвучала неуловимая тревога:

— Ты не всех видишь. Некоторые почти не выходят из своих комнат. Кто-то прячется на чердаке, кто-то в комнате с картинами.

Я задумалась, наблюдая, как простыни мягко колышутся, переливаются в свет.

— Она подарила мне бусину с ожерелья, — тихо добавила я.

Беа чуть улыбнулась, но в улыбке её было много усталости и понимания:

— Она так делает. Даёт что-то своё, чтобы не было страшно, чтобы другие могли помнить, что они здесь не одни.

Когда мы закончили, я выжала руки, чтобы согнать воду, и посмотрела на простыни, мягко колышущиеся на ветру. Было тихо, только где-то в глубине сада щёлкнула калитка.

Из открытого окна донёсся резкий голос мамы:

— Алиса! Где ты там застряла?

Я вздрогнула, на мгновение задержала взгляд на друзьях.

— Мне пора, — тихо сказала я, чувствуя, как внезапно становится сложно прощаться даже на минуту. — Спасибо, что помогли. Может, увидимся позже?

— Конечно, — кивнул Тобиас, чуть улыбнувшись. — Если что, ищи нас у яблони.

— Или на кухне, — добавила Беа, хитро подмигнув.

Я улыбнулась им обоим и поспешила к дому, чувствуя, как сердце с каждым шагом стучит всё сильнее — от спешки и от странного предчувствия. Уже почти дойдя до лестницы, я уловила из одной из комнат сбивчивый шёпот. Шаги замедлились, и я остановилась, прислушиваясь. Сквозь приоткрытую дверь тянулись тихие голоса, едва различимые в тишине.

Я осторожно, стараясь не скрипнуть половицей, наклонилась и заглянула внутрь. В небольшой, уютно обставленной комнатке с цветочными обоями, на толстом ворсистом ковре, сидели лицом друг к другу Нелли и Нора. На маленьком столике перед ними стоял игрушечный чайник, а рядом аккуратно расставлены две фарфоровые чашки.

— Опять вы двое? — сказала я, осторожно входя в комнату.

Они разом повернули головы, синхронно, и улыбнулись одной и той же чуть странной улыбкой.

— А ты почему бежишь? — спросила Нора, внимательно, слишком пристально глядя на меня.

— Её мама зовёт, — подхватила Нелли, в её тоне была лёгкая насмешка.

— Я слышала… — начала я, но остановилась, не зная, как спросить то, что на самом деле хотела узнать. — О чём вы говорили?

— Мы говорили о том, когда ты станешь такой же, как мы, — тихо ответила Нелли, глядя мне прямо в глаза.

— Или когда Швея перепрошьёт тебя, — добавила Нора, аккуратно покручивая чашку в руках.

— Мне не хочется быть такой, — прошептала я, не зная, что ещё сказать.

Близнецы переглянулись и одновременно поставили чашки на стол.

— Никто не хочет, — сказала одна.

— Но здесь не всё зависит от тебя, — закончила другая.

Я присела рядом на ковёр, посмотрела на их столик. Чашки были полупустые, будто они не наливали туда ничего, кроме воображаемой воды.

— Ты знаешь, что иногда говоришь во сне? — вдруг спросила Нелли.

— Мы слышали ночью, как ты звала маму, — тихо добавила Нора.

— Мы не спим, — сказали обе разом. — Нам нельзя.

У меня по спине пробежали мурашки.

— Алиса, почему ты опять задержалась? — голос мамы прозвучал с ноткой недовольства.

Я обернулась и увидела её на пороге с горшком в руках. Она держала его обеими ладонями, осторожно поддерживая снизу, будто только что принесла с кухни или сняла с подоконника.

— Я разговаривала… с девочками, — попыталась объяснить я, бросив взгляд на Нелли и Нору.

Мама равнодушно оглядела комнату, даже не задержавшись взглядом на сёстрах.

— Алиса, хватит выдумывать, — бросила она устало. — Не бегай одна по дому. Не люблю, когда ты исчезаешь, — в её голосе звучала та самая холодность, к которой я уже начала привыкать, но где-то глубоко под ней чувствовалась настоящая тревога.

— Я не исчезаю, — тихо ответила я, опустив глаза.

Мама помедлила, а потом, будто спохватилась:

— Миссис Григгс обещала дать тебе книги. Зайди к ней, выбери то, что понравится, и сразу возвращайся в комнату, хорошо?

Я кивнула, ощущая, как напряжение между нами скользит по очень тонкой, невидимой нити.

Я ещё раз обернулась к сёстрам. Близнецы смотрели на меня спокойно, их лица были ровные и чуть печальные.

— Мы будем здесь, если захочешь попить чаю, — едва слышно сказала Нора.

Я кивнула им, не решившись улыбнуться, и вышла в коридор. Дверь мягко закрылась за моей спиной, а их тяжёлые и внимательные взгляды, остались следить за каждым моим шагом.

У двери миссис Григгс я остановилась и прислушалась. За стеной стояла тишина, лишь изредка слышался шелест бумаги. Я стояла несколько секунд, стараясь собраться с мыслями, и тихо постучала.

Изнутри сразу раздался спокойный голос, который звучал чуть глуховато:

— Открыто.

Я толкнула дверь и шагнула внутрь. Миссис Григгс сидела за большим письменным столом, заваленным бумагами, склонившись над блокнотом. На столе лежали стопки пожелтевших газет, журналов и какие-то толстые, потрёпанные папки. Хозяйка дома подняла голову и посмотрела на меня с привычной сдержанностью.

Я не решилась заходить дальше и осталась стоять у порога, ощущая неловкость.

— Мама просила зайти к вам, — тихо сказала я.

Она на секунду задумалась, будто вспоминала, потом улыбнулась краем губ:

— Ах да. Я обещала тебе книги.

Миссис Григгс отложила карандаш и встала. Она подошла к книжному стеллажу у окна и какое-то время перебирала корешки книг. Затем выбрала несколько томов, аккуратно сложила их стопкой и протянула мне.

— Это хорошие книги, — произнесла она чуть теплее. — Большинство остались у меня ещё со времён школы. Думаю, тебе понравится.

Я взяла книги, не зная, что добавить, и тихо поблагодарила миссис Григгс. Она едва заметно улыбнулась мне в ответ, а я, прижимая стопку к груди, вышла в коридор. Тёплая, чуть шероховатая пыль старых страниц ощущалась на кончиках пальцев, и это странное чувство сохранялось даже тогда, когда дверь уже мягко закрылась за моей спиной.

Когда я вернулась в свою комнату, всё выглядело привычно и спокойно, только часы на стене больше не тикали, а стрелки застыли на одном и том же времени. В комнате царила настороженная тишина, и на подушке вдруг оказался маленький, незнакомый предмет. Подойдя ближе, я заметила белую пуговицу с крошечной дырочкой посередине. Я не знала, кто оставил её здесь, но понимала, что стала частью чего-то большего, чем могла себе представить.

Я села на кровать, достала с тумбочки свой словарик — маленький блокнот, в который записывала незнакомые слова и странные выражения, что слышала за эти дни. Я раскрыла его и сразу заметила между страницами аккуратную строчку, которой раньше не было. Почерк был чуть наклонённый, ровный, но слишком чужой для моего, словно его вывела неуверенная взрослая рука. В разделе с новыми словами стояло: «Кукольная — это слово словно оживало у меня в голове, казалось почти настоящим, но на самом деле было пустым внутри, без души и без тепла».

Я провела пальцем по надписи, пытаясь вспомнить, могла ли записать это сама, но в памяти не находилось ни малейшего следа. Чуть ниже виднелась новая строчка, будто кто-то продолжал чужой разговор: «Стежок за стежком, дюйм за дюймом». Я застыла, уставившись на эти слова. Внутри поднималась тревога, и в голову закралась мысль, что кто-то из пансионата решил подшутить надо мной, подбросив эту запись в блокнот. Но кто мог сделать это и зачем?

Я перевернула страницу, и прямо на глазах начали проступать новые буквы. Они появлялись медленно, серым, едва заметным почерком, как если бы кто-то выводил их в ту же секунду.

Я крепче сжала карандаш, колени инстинктивно подтянула к груди, опасаясь, что пол оживёт и схватит меня за ноги. Дрожащей рукой я вывела под этими строчками: «Кто ты?». На мгновение всё замерло: страницы налились тяжестью, воздух вокруг сгустился. Лишь после этого между строк проступила новая фраза, тонкая, как царапина на ткани: «Тот, кого успели сшить». По спине медленно пополз ледяной холод, не имеющий ничего общего с обычным ознобом

Я не сдержалась и, почти не надеясь получить ответ, прошептала:

— Ты был в комнате сегодня?

Словарик долго молчал, и вскоре на странице возникли новые, еле заметные буквы: «Я всегда рядом, даже если меня не видно». После этого всё стихло, и словарик снова выглядел как самая обычная книга. Я медленно закрыла его, боясь лишнего движения, и внутри ещё долго ощущалась странная дрожь.

А ночь тем временем опускалась на комнату всё гуще и непрогляднее. Воздух становился вязким, собираясь в складках моего одеяла тяжёлыми, холодными комьями. Я неподвижно лежала, прислушиваясь к глухой тревоге, которая медленно наполняла грудь и лишала дыхания. Тело не слушалось, пальцы не хотели шевелиться, и с каждой секундой я всё меньше понимала, сплю ли я, или застряла в той зыбкой, мучительной грани между сном и явью.

В темноте что-то зашуршало, и через мгновение послышались еле слышные щелчки — один, затем другой, потом ещё, и каждый раз звук подбирался всё ближе. Я подняла взгляд, и передо мной появилась она. Швея скользила по полу, сливаясь с тенями, в одной руке у неё поблёскивала катушка тонкой белой нитки, а в другой длинные, острые ножницы, что на миг показались настоящим продолжением её пальцев. И только теперь я заметила, тонкую нить, которой раньше не было видно, тянулась из самого центра моей груди прямо к её руке. Она дрожала, откликаясь на каждый стук сердца, и казалось, вот-вот оборвётся.

Швея склонилась ближе, и прошептала:

— Тебя будет легче сшить, чем других. Ты станешь идеальной и вечной.

В следующее мгновение я почувствовала укол. Игла проникла сквозь кожу и что-то холодное вошло внутрь. Она наклонилась так близко, что я ощутила, как по уху скользит мягкая ткань её платья.

Голос зазвучал снова, тихо и почти ласково:

— Тебя ещё можно сшить правильно. Ты ведь порвана, девочка.

Страх пронзил меня насквозь, и я вскрикнула. Очнувшись, я обнаружила себя на полу собственной комнаты. Шторы неподвижно висели у окна, а на полу лежал старый плед. Я смотрела в потолок, не сразу осознавая, где нахожусь, и всем телом чувствовала, что что-то невидимое осталось со мной оттуда. Осторожно подняв руку, я заметила, что к запястью прилипла тончайшая серебристая нить, почти неразличимая, словно паутинка на солнце. Я моргнула, и нить исчезла, оставив на коже только призрачное прикосновение, словно кто-то осторожно снял с меня невидимую пелену в тот самый момент, когда я посмотрела.

Я медленно поднялась, ощущая, как ноги подгибаются от слабости, и заставила себя дойти до зеркала. Волосы были растрёпаны, отдельные пряди выбивались в стороны. Я быстро пригладила их холодными пальцами, пытаясь вернуть себе ощущение привычной обыденности и хоть немного успокоиться. Затем набросила на плечи тёплую кофту и, стараясь дышать ровно, вышла из комнаты.

Глава 2

Беатрис сидела в саду на старой скамье, поджав под себя ноги. Крыса устроилась у неё на плече, притаившись в рыжей косе и время от времени шевеля усами. Лицо Беатрис оставалось спокойным и чуть задумчивым, а единственный открытый глаз был устремлён на пустую клумбу.

— Я думала, ты не придёшь, — бросила она вполголоса, не оборачиваясь.

В голове роились сотни вопросов, но я не знала, с чего начать. Я присела рядом, чувствуя, как сырой воздух садится на одежду, оставляя липкий, чуть колкий холод.

— Ты знаешь, где остальные? — наконец спросила я.

— Они рядом, — ответила она, не отрывая взгляда от темноты сада. — Но она уже начала шить, и в этот раз слишком рано.

Крыса соскользнула с её плеча на колени, шевеля усами и обнюхивая воздух. Где-то за кустами зашуршали листья. Она молчала, словно что-то взвешивая внутри себя, и только когда крыса вернулась на её плечо, наконец заговорила:

— Я одна из тех, кто не смог выйти. Но я помню, каково быть настоящей, — её голос теперь стал чуть слышнее крысиных шорохов. — Однажды я нашла в пансионате старый альбом, — заговорила она медленно, чуть приглушённо. — Там были записки с моим именем, только написаны они были не мной. Будто кто-то чужой знал все мои мысли, даже те, о которых я никогда никому не говорила. Я долго смотрела на эти страницы, а потом заметила тонкую алую нитку, которая вела к старому шкафу в углу.

Без продолжила говорить почти шёпотом:

— Я решила проследить за ней. Но, когда открыла дверцу шкафа, внутри была только темнота, и я услышала, как кто-то зовёт меня по имени. А дальше все как в тумане, и теперь я привязана к этому месту.

Я хотела спросить у Беа ещё что-то, слова уже застыли на языке, но вдруг из тени, мягко и почти неслышно, выплыл Тобиас. Он держал на цепочке раскрытые карманные часы, и в пустоте циферблата, вместо стрелок, мерцала тусклая точка света.

— Здесь небезопасно, — произнёс он негромко. — Она сегодня не в духе.

Беа едва заметно усмехнулась, но не подняла головы.

— У тебя всегда плохие новости, — буркнула она. — Или просто любишь портить настроение?

— Просто часы так показывают, — пожал плечами Тобиас и сел на самый край скамейки, склонившись вперёд. Он посмотрел на меня внимательно, взгляд его был серьёзен и немного задумчив.

— А ты… как оказался здесь? — спросила я, не зная, стоит ли вообще задавать такие вопросы. — Ты помнишь?

Он взглянул на часы сверяясь с чем-то невидимым, а затем медленно поднял голову и сказал:

— Я… всегда был рядом с отцом в мастерской. Он чинил часы, а я следил за стрелками — ждал, когда они снова пойдут.

Он провёл пальцем по крышке часов, взгляд стал рассеянным, словно он видел прошлое.

— Мне часто было трудно дышать, — тихо продолжил он. — В те дни, когда воздух в городе становился тяжелее обычного, казалось, что кто-то давит на грудь изнутри. Отец волновался, бегал за лекарствами, открывал все окна, но, ничего не помогало.

Он чуть улыбнулся:

— Врачи говорили, что мне нужен воздух получше, не пыльные улицы, а деревья и простор. Отец долго не хотел меня отпускать, а потом решил, что здесь, в пансионате, мне будет лучше.

— Первое время всё было хорошо, — продолжил Тобиас. — Всё казалось новым, и мне даже дышалось легче. Но однажды вечером я шёл по коридору и случайно посмотрел в зеркало. Я просто взглянул туда и вдруг заметил, что моё отражение улыбается.

Тобиас опустил взгляд, голос стал почти шёпотом:

— Я подошёл ближе, чтобы разглядеть, и… больше ничего не помню.

— Я скучаю по дому… — наконец выдохнул он. — По отцу, по мастерской, по запаху металла и старого дерева. По тому, как он говорил: “ещё пять минут — и всё”. Только теперь эти “пять минут” длятся слишком долго.

Крыса перебралась с Беа на скамейку, шевеля усами, обнюхивая воздух, словно искала что-то знакомое и не находила.

— Мне иногда снится, что если я забуду голос отца, то часы остановятся, — добавил он, почти не глядя на меня. — А вместе с ними и я.

Беа вдруг посмотрела на меня своим упрямым, чуть дёрганым взглядом, в котором за уязвимостью пряталась решимость:

— Здесь все чего-то боятся. Только никто не признаётся. Даже себе.

В этот момент за спиной послышался хруст ветки, от неожиданности я вздрогнула и быстро обернулась. На дорожке между стволами деревьев стоял мистер Гросс. Он держался в полутени, не решаясь подойти ближе, и какое-то время просто пристально смотрел на меня. Только когда мистер Гросс наконец моргнул, в его взгляде появилось больше жизни, и он словно вышел из своей странной задумчивости.

— Мисс Уитмур… — тихо произнёт он, в его голосе проскользнула нота сомнения, — простите, вы… с кем-то разговаривали?

— Как с кем? — я автоматически повернулась к скамейке, но там никого не оказалось — только слабая вмятина на старой доске, да цепочка крошечных следов от крысиных лапок на песке.

— Они только что были тут, — растерянно выдохнула я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

Элайджа нахмурился, какое-то мгновение молча всматривался в меня, а потом медленно, с чуть заметной усталой улыбкой, сказал:

— Алиса, здесь… кроме вас и меня никого нет.

В его голосе появилось странное волнение, даже что-то похожее на страх, который он едва ли пытался скрыть. Я подняла на него глаза, и в этот момент почувствовала, как между нами выросла невидимая, но очень плотная стена недосказанности.

Мисстер Гросс подошёл ко мне медленно, почти неслышно, и присел рядом на скамейку. Он на мгновение отвел взгляд, будто вслушивалась в шум ветра в ветвях, затем достал из кармана сложенную, потёртую фотографию, разгладил её на коленях и только после этого снова заговорил.

— Когда-то здесь было много детей, — тихо сказала он, не глядя мне в глаза. — Смотри.

Я осторожно склонилась ближе, чтобы рассмотреть фотографию. На чёрно-белом снимке стояли ребята в старых платьях и пиджаках. Лица у всех были серьёзные, почти взрослые, хотя каждый из них, казалось, едва перерос младшие классы. На заднем плане угадывался фасад пансиона, тот самый, что казался мне незыблемым и равнодушным ко всему, что происходило вокруг.

— Большинство уехали, — тихо продолжил мисстер Гросс, не сводя взгляда с фотографии. — Но многие исчезли. — Он чуть улыбнулся, но в голосе появилась тревожная, сдержанная нота, — иногда мне кажется, что они так и не ушли отсюда.

Он протянул мне ещё одну чёрно-белую фотографию. На снимке была маленькая девочка с сияющими глазами и круглыми, полными жизни щёчками.

— Это моя дочь, Элиза, — сказал он тихо. В голосе звучала нежность и усталость. — Она была для меня всем. Всегда помогала, знала каждый уголок, каждый звук в этом доме.

Его руки сжали фотографию, будто он боялся уронить её или потерять навсегда.

— Но однажды… — он на мгновение замолчал, подбородок дрогнул, — однажды она просто исчезла, как и многие другие. После этого я остался здесь, чтобы искать её, чтобы хотя бы память о ней не исчезла совсем.

Он тяжело вздохнул, и на миг в его взгляде мелькнула тихая, хрупкая надежда.

— Если вдруг ты встретишь её… или кого-то из тех, кто потерялся, — попросил он, — скажи мне. Пожалуйста.

Я не смогла сразу найти слов. Сердце жгло болью, будто эта утрата становилась и моей тоже.

— Я обещаю, — тихо произнесла я, чувствуя, как перехватывает горло.

— Спасибо.

Мистер Гросс медленно поднялся со скамейки, бросил последний взгляд на сад и, не оборачиваясь, ушёл. В воздухе осталась горечь, тонкая и прозрачная, и тишина, в которой эхом звучали несказанные слова.

Я вернулась в дом. В пустом коридоре мне вдруг бросилась в глаза узкая лестница, ведущая вниз. Каменные ступени, изъеденные временем, спирально исчезали в полумраке. Я начала спускаться, осторожно держась за холодную стену. По ней стекала неведомая сырость, а шероховатая поверхность казалась пропитанной всей влажностью этого старого дома. В самом конце коридора передо мной возникла старая дверь, почти теряющаяся в полумраке. Она была слегка приоткрыта, и в узкую щель просачивался тусклый, рассеянный свет. Я медленно коснулась двери ладонью, ощущая под пальцами шероховатую поверхность, и она нехотя поддалась, открывшись с мягким, едва уловимым скрипом. За порогом открылась тесная, низкая комната, стены которой были плотно заставлены высокими шкафами и пыльными полками, так что между ними едва оставалось место для узкого прохода.

Я сделала несколько шагов вперёд, и в этой густой тишине вдруг услышала голос. Слова звучали как песня для убаюкивания, но с каждым куплетом становились всё более странными, приобретая оттенок заклинания:

— Стежок за стежком… Один не туда и кровь, как ручей…

Двигаясь медленно и осторожно, я добралась до угла и заглянула в узкий просвет. В тусклом, почти растворённом свете я увидела двух девочек, сидящих на полу у стены. Ближе к углу, прижавшись спиной к стене, сидела маленькая девочка. Она сидела, сгорбившись, обхватив руками колени и опустив голову. Совсем рядом, почти вплотную, сидела вторая, постарше и выше ростом. Она наклонилась над младшей, так что их тени почти сливались. На её запястье была надета круглая игольница, утыканная иголками, а вокруг руки переплетались нити, расходившиеся во все стороны.

Самое страшное было даже не в том, как они вдвоём сидели. Куда страшнее оказалась длинная тонкая игла, торчавшая из плеча младшей девочки. К ней были привязаны алые нити, которые в нескольких местах входили и выходили из её кожи. Кожа вокруг нитей выглядела тусклой, вдавленной, а сами нити еле заметно пульсировали при каждом её вдохе. Маленькая девочка не издавала ни звука, её глаза были плотно закрыты, а лицо бледное, будто она спала или давно потеряла силы.

Вторая девочка склонилась ближе, посмотрела на неё сверху вниз и спокойно, почти без эмоций, сказала:

— Потерпи. Тебя плохо зашили. Придётся всё переделать.

У меня перехватило горло. Я пыталась закричать, но не смогла. Рот был будто наполнен чем-то плотным и липким. Я сделала шаг назад, надеясь остаться незамеченной, но под ногой предательски скрипнула доска. Та, что постарше, медленно повернула голову. Наши взгляды встретились, и я увидела её холодные, мутные глаза.

— Не мешай, — едва слышно произнесла она, её губы почти не шевелились. — Ты тоже будешь следующей. Только дождись своей очереди.

Я отшатнулась и, едва удержавшись на ногах, бросилась вверх по лестнице. Каменные ступени казались бесконечными, воздух с каждым шагом становился всё гуще и липче. Казалось, вот-вот тени схватят меня за лодыжки и стянут вниз, обратно.

Я вырвалась наружу, захлопнула за собой дверь и, с трудом переводя дыхание, услышала, как из глубины подсобки всё ещё льётся тихая, нездешняя песня:

— Игла, игла, иди и шей… Сшей мне сердце, чтоб не болело…

Эти слова ещё долго звучали в ушах, когда я бежала прочь, не разбирая дороги, сжимая в кулаке одну-единственную мысль: нельзя дать себя зашить.

Я остановилась у поворота лестницы, прислушиваясь к едва слышным шагам, которые, казалось, разносились по всему холлу. За углом дети стояли в плотном кругу, держась за руки. Ближе всех ко мне оказались близняшки, между которыми крутилась девочка с тёмными косичками. Чуть поодаль стоял светловолосый мальчик, а круг замыкала смуглая девочка с серьёзным взглядом, которую я прежде не встречала. Они двигались очень медленно: шаг вперёд, осторожный поворот, ещё шаг. Каждое их движение казалось частью какого-то обряда.

Нора первой заметила меня. Её голос, когда она заговорила, показался дружелюбным, почти мягким:

— Привет, Алиса.

Нелли, не выпуская руки сестры, улыбнулась чуть насмешливо:

— Алиса чем-то напугана, наверное, не захочет с нами играть.

Я попыталась улыбнуться, чтобы скрыть своё волнение:

— А что вы… что вы делаете? — спросила я.

Девочка с косичками едва заметно кивнула в сторону остальных:

— Мы готовимся к новой игре. Она скоро начнётся.

Она отвернулась, и на её запястьях я заметила тонкие линии, похожие на швы, которые наложили слишком поспешно.

Остальные дети, словно почувствовав мой взгляд, замерли на мгновение и синхронно оглянулись, как куклы, которых разом повернули за невидимую нитку. У меня внутри всё сжалось, я почти развернулась, чтобы уйти, но остановилась на полпути.

В этот момент Нелли, не оборачиваясь, тихо сказала:

— Пойдём сюда, Алиса. Скоро очередь дойдёт и до тебя.

— Не бойся, — тихо сказала смуглая девочка, ни на кого не глядя, будто обращалась просто в пространство. — Если не будешь мешать, ничего не случится.

Я почувствовала, как у меня пересохло во рту.

— Нет, — выдохнула я, машинально отступая к стене. — Я не хочу играть.

Близняшки повернулись почти одновременно. Их улыбки стали более напряжёнными, а в глазах мелькнул странный холод.

— Это не мы выбираем, — проговорила одна.

— Иногда круг сам решает, кого впустить, — подхватила вторая.

Я почувствовала, как за спиной пробежал холодок.

— Я не буду, — твёрдо сказала я. — Не сегодня.

Мальчик со светлыми волосами чуть наклонил голову и впервые заговорил:

— Алиса, она разозлится, если ты не послушаешься.

Я не хотела их больше слушать. Сделала шаг назад, потом ещё один. Никто не пытался меня остановить, но ощущение взглядов не покидало до самого конца коридора.

Я поднялась по лестнице и поняла, что уже не могу отмахиваться от тревоги, не могу дальше убеждать себя, что всё происходящее — лишь разыгравшееся воображение. С каждым днём всё становилось только страннее и страшнее. Какой бы ужасной ни была правда, я должна была узнать, что скрывает хозяйка пансиона.

Я дошла до двери комнаты миссис Григгс и постучала, но в ответ за дверью стояла только тишина. Я медленно открыла дверь и вошла внутрь. В комнате пахло сухими цветами и старой бумагой. Мебель стояла ровно, всё было аккуратно разложено. На стенах висели картины с пейзажами, у окна стояла корзинка с клубками ниток. На письменном столе аккуратной стопкой лежали письма и бумаги. Взгляд скользнул по краю стола и остановился на фотографии в старой деревянной рамке. На чёрно-белом снимке стояла девочка с рыжими косичками и белой крысой в руках. Я сразу узнала в ней Беатрис. Внизу фотографии был аккуратный, чуть наклонённый почерк: «Для младшей дочурки, на память о Беатрис К.»

Сердце провалилось куда-то вниз, дышать стало трудно. Я поставила фотографию обратно, затем начала перебирать бумаги на столе: старые письма, пожелтевшие газетные вырезки, фотографии. Первая вырезка была рваной по краям, заголовок бросался в глаза: «Дети бесследно исчезают в загадочном пансионате семьи Григгс. Родители в отчаянии, власти бессильны.» Дрожащими пальцами я раскрыла следующую статью, она оказалась ещё короче: «Пансионат семьи Григгс закрывают. Владельцы отказываются от комментариев. Семьи пропавших детей требуют справедливости.»

Под вырезками лежали письма, исписанные ровным почерком. Я взяла одно из них, осторожно развернула и начала читать, чувствуя, как ладони покрывает холодная испарина: «Дорогая Беа, я знаю, что ты где-то рядом. Прости меня и наших родителей, что не смогли тебя уберечь. Мама винит себя в твоём исчезновении. Она часто плачет, сидя одна в комнате, и всё время повторяет твоё имя. Мы не знаем, где тебя искать, но я чувствую, что ты всё ещё здесь. Просто отзовись, пожалуйста…»

Пальцы дрожали так сильно, что письмо выскользнуло и упало обратно на стол. В самом низу, под бумагами, лежали ещё фотографии. На одной Беа смеётся, сидя на качелях в саду, на другой, она с родителями, а рядом совсем маленькая девочка, наверное, сама миссис Григгс.

Я листала снимки один за другим, пока сердце снова не замерло. На следующей фотографии была, кажется, Нора или Нелли — определить точно было невозможно. Девочка стояла возле большого зеркала, крепко прижимая к груди плюшевого мишку. На другой — мальчик с карманными часами, очень похожий на Тобиаса. Ещё на одном фото Лиззи держала куклу, её взгляд был потерян и устремлён куда-то вдаль.

Я перебирала эти снимки, чувствуя, как внутри нарастает ледяной холод. Сердце забилось чаще, а пальцы задрожали. Было ощущение, будто кто-то наблюдает за каждым моим движением. Я поспешно опустила фотографии обратно на стол и вдруг услышала за спиной тихий голос.

— Мисс Уитмур? — в дверях стояла миссис Григгс, аккуратно придерживая поднос с чайником и чашками.

— Простите, — выдохнула я, торопливо убирая фотографии в стопку. — Я искала вас… Здесь было открыто, и я решила вас подождать.

Она поставила поднос на стол, стараясь не смотреть мне в глаза. Некоторое время миссис Григгс молчала, взгляд её скользил по снимкам и бумагам, разложенным передо мной, словно она решала, что теперь делать дальше.

— Ты… достаточно уже увидела? — наконец спросила она, садясь на край стула. Голос был тише обычного, мягче, будто боялся потревожить что-то давно забытое.

Я кивнула, чувствуя вину и одновременно странное облегчение от того, что больше не нужно делать вид, будто я ничего не знаю.

— Я не хотела вмешиваться в чужие вещи, — тихо сказала я. — Просто… я узнала этих детей на фотографиях.

Она вздохнула и посмотрела на меня с неожиданным интересом и осторожностью.

— Откуда? — спросила она, в голосе прозвучала тревога.

— Я видела их здесь, в пансионате, — призналась я, стараясь говорить спокойно, хотя страх нарастал.

Миссис Григгс заметно побледнела, но быстро взяла себя в руки. Она долго смотрела на стол, на аккуратные стопки писем и вырезок, потом осторожно коснулась фотографии с девочкой в косичках.

— Беа… — прошептала она, будто пробуя это имя впервые за много лет.

— Она ваша сестра? — осторожно спросила я.

Миссис Григгс крепко сжала руки на коленях, пытаясь удержать в себе накатившие эмоции.

— Да, — ответила она почти беззвучно. — Когда Беа пропала, мне едва исполнился год. Я не помню её лица, только всю жизнь ощущала пустоту. Её искали всюду — в доме, в саду, в соседних деревнях. Родители обращались к полиции, писали объявления, нанимали частных детективов.

Голос её дрожал, и я вдруг почувствовала всю тяжесть этих слов. Казалось, за каждым из них стояли годы молчания и одиночества.

— А почему… почему дети исчезали? — еле слышно спросила я.

Она глубоко вздохнула и потерла глаза ладонью, словно стирая невидимую боль.

— Никто не знал. Сначала исчезла Беа, потом… дети стали исчезать один за другим. Пансионат быстро стал местом, куда боялись отдавать детей, и в итоге его закрыли.

Я слушала её, боясь перебить, потому что каждое слово давалось ей с трудом.

— Мама всю жизнь винила себя. Отец не выдержал, он заболел и вскоре умер. Дом перешёл мне, и я стала его хранителем. Но иногда мне кажется, что этот дом никогда не принадлежал никому из нас. Как будто он сам держит прошлое и не отпускает тех, кто здесь когда-то был.

Она подняла глаза, и в них я увидела такую усталую боль и отчаяние, что сердце сжалось ещё сильнее.

— Я говорила с ней, — прошептала я, не в силах молчать. — Беатрис и другие дети всё ещё здесь. Они говорят со мной. Дом держит их, миссис Григгс. Они не ушли.

Долгое время она просто смотрела на меня, будто пытаясь разобраться, правда это или игра моего воображения. Потом спросила:

— А ты… не боишься их?

— Нет, — честно призналась я. — Я боюсь только того, кто держит их здесь. Того, что не даёт им уйти.

Миссис Григгс посмотрела на меня с тревогой и надеждой, словно надеялась услышать что-то, что поможет ей поверить.

— Я всегда что-то чувствовала, — прошептала она. — Иногда слышу шаги, голоса, шёпот. Я думала, это старые стены, или ветер, или моё воображение. Но теперь… теперь я знаю, что всё правда.

Мы сидели ещё долго, и тишина между нами была не неловкой, а скорее наполненной общим пониманием и каким-то новым доверием. Казалось, теперь нас связывало нечто большее, чем просто обстоятельства, нас связала общая тайна, хранящаяся в этих стенах, и общее желание наконец-то разобраться во всём, что произошло много лет назад.

Я медленно шла по длинному коридору, стараясь не смотреть по сторонам. Тусклый свет из окон ложился на пол неравномерными полосами, выделяя среди серых теней пыльные пятна. В воздухе стоял запах старого дерева, смешанный с нотками пыли как в очень старых домах. Мои шаги гулко отдавались в тишине, и этот звук смешивался с еле слышным шелестом тяжёлых занавесок.

С обеих сторон коридора тянулись двери, одинаково закрытые и запылённые. Какие-то были плотно притворены, другие едва заметно приоткрыты, словно ждали, что кто-то всё-таки решится войти. Мысли роились в голове после разговора с миссис Григгс, её слова о прошлом пансионата не давали мне покоя. Перед глазами всё ещё стояли старые фотографии, лица исчезнувших детей, и тихая грусть в её голосе. Я не понимала, как помочь этим детям, но знала одно — мне нельзя оставаться в стороне.

Я уже почти дошла до конца коридора, когда взгляд неожиданно зацепился за что-то неприметное. На одной из дверных ручек висел маленький листок бумаги. Он был аккуратно свернут и закреплён на тусклой латунной ручке старой кнопкой. Подойдя ближе, я осторожно сняла записку. Бумага оказалась мятым, пожелтевшим клочком, с тёмными разводами по краям, словно её не раз трогали влажными пальцами. Почерк был неуверенный, неровный, будто человек, написавший эти слова, очень спешил или сильно волновался. Там стояло только: «Я здесь». Сердце забилось чаще, дыхание стало прерывистым. Не совсем понимая, зачем, я протянула руку и медленно повернула холодную ручку.

Дверь открылась с долгим, цепким скрипом, и я шагнула в полутемную комнату. Внутри пахло затхлой бумагой и старым деревом. Окно здесь было почти полностью затянуто тяжёлой тёмно-синей шторой, и только тонкая полоска дневного света пробивалась сквозь край, падая на потрёпанный ковёр с выцветшим орнаментом. В углу стояло кресло, обивка которого наверно когда-то была зелёной, но теперь казалась серой от времени. На низком столике возле кресла громоздились книги в потёртых переплётах и какие-то странные, пыльные предметы — фарфоровая фигурка, перочинный ножик, деревянная шкатулка с облупившейся крышкой.

Но сильнее всего меня притягивал взглядом массивный деревянный шкаф у стены. Его дверцы были крепко закрыты, но стоило мне задержать взгляд, как я заметила, что они едва заметно дрожат. Я прислушалась, и из-за шкафа донёсся осторожный шорох, такой тихий, что его можно было бы принять за игру ветра, если бы не эта гнетущая уверенность, что за закрытыми дверцами кто-то есть.

Набравшись смелости, я сделала шаг вперёд и осторожно потянула на себя дверцу шкафа. Внутри было темно и пахло пылью, старыми вещами, нафталином и чем-то чуть сладковатым. Среди тяжёлых зимних пальто и туго свёрнутых одеял, сидел мальчик. Его фигура казалась почти невесомой на фоне вороха старой ткани. Он был худым, с угловатыми плечами и слишком большими для лица янтарными глазами, в которых отражался страх, тревога и какая-то отчаянная надежда.

Волосы у него были тёмные, коротко и неровно подстриженные, будто кто-то орудовал ножницами наспех. Одежда висела мешком. Обрывки военной гимнастёрки и полосатая рубашка с протёртым воротником, грязный, когда-то белый платок туго завязан вокруг шеи. На запястье висела тонкая, почти выцветшая нитка, а на шее болталась картонная бирка с едва различимой надписью, стёртой временем.

Я замерла, не зная, что сказать, но мальчик сам протянул мне скомканный листок бумаги. Его пальцы дрожали. Я осторожно взяла записку и прочла торопливо, сбивчиво выведенные слова: «Меня зовут Марко. Я не могу говорить». Он сразу же коснулся пальцем губ, и только тогда я заметила, что его рот был плотно зашит тонкой чёрной нитью. Швы были аккуратными, но жутко неестественными, будто кто-то попытался превратить его в куклу. Мой ужас был так велик, и на миг мне показалось, что я не удержу бумагу, и она выпадет из рук.

Я встретилась с ним взглядом. В янтарных глазах мальчика застыла беззвучная мольба, почти невидимая боль. Долго не решаясь, я заставила себя заговорить.

— Я буду тебя слушать, — прошептала я.

Марко кивнул, вытащил из кармана ещё один мятый лист и начал быстро, торопливо писать. Я наблюдала, как он выводит слова, иногда спотыкаясь на буквах и снова начиная сначала: «Меня бросили родители. Я жил с бабушкой и дедушкой. Они отправили меня сюда, потому что думали, что мне станет легче. Я очень боялся остаться один…»

Пальцы мальчика задрожали сильнее, но он продолжил писать,: «Когда я пришёл в этот пансионат, я хотел начать всё заново. Но однажды я услышал голос. Он был добрым, он говорил, что я могу остаться здесь навсегда. Что мне никогда больше не придётся бояться — если я… отдам ему свой голос.»

Марко поднял на меня глаза, и я увидела, как в их янтарной глубине проступили слёзы. Он писал дальше медленно, казалось что каждое слово стоило ему огромного усилия и боли. Пальцы то замирали, то снова спешили по бумаге, оставляя неровные строки: «Теперь я боюсь говорить. Если скажу хоть одно слово — исчезну, и никто больше не вспомнит обо мне. Но я устал молчать. Я устал бояться.»

Листок в его руке задрожал. Марко сжал бумагу, плечи его чуть вздрогнули, в глазах читалась безысходность. Он склонился над листом, прижал карандаш сильнее и вывел последнюю фразу, проведя по ней несколько раз: «Пожалуйста, помоги мне».

Я невольно задержала дыхание, почувствовала, как в горле встаёт ком, а глаза наполняются слезами. Я смотрела на Марко, на его израненные губы, которые чья-то чужая рука обрекла на вечное молчание, и сказала тихо, но очень искренне:

— Я не знаю, как именно, но обещаю, я помогу тебе. Ты не останешься здесь один.

В его взгляде на миг мелькнула слабая искра надежды. Он едва заметно кивнул и опустил голову, словно сила, удерживавшая его столько времени, наконец позволила себе немного отдохнуть. Я осторожно закрыла дверцу шкафа, оставив его в темноте и тишине, но впервые за всё время у меня в груди появилось что-то новое, это желание бороться за него и за всех, кто ещё не был услышан.

Выйдя в коридор, я долго не могла отдышаться. Теперь было ясно, что я уже не смогу сделать вид, что ничего не вижу и не слышу. Возвращения назад не будет, пока хотя бы один из них остаётся здесь, в этом странном, забытом мире, который все называли Кукольной комнатой.

Когда я вошла в столовую, ужин уже был в самом разгаре. Воздух здесь казался плотнее, чем обычно, наполненный запахом тёплого хлеба, тушёных овощей и чего-то горьковато-пряного, что исходило от большого чайника в центре стола. За длинным тяжёлым столом сидели мама, миссис Григгс и мистер Гросс, они тихо переговаривались между собой, делясь воспоминаниями, в которых я едва улавливала тревогу и усталость.

Я осторожно заняла своё место, чувствуя, как каждый взгляд в комнате сразу оборачивается ко мне. За противоположным краем стола сидел Тобиас, и его руки почти машинально перебирали прохладный металл карманных часов. Он поднял глаза и едва заметно улыбнулся. Рядом с ним устроились близняшки. Они сидели одинаково — сложив руки на столе и выпрямив спины, с невозмутимыми лицами и пристальным блеском в глазах, ожидая от меня чего-то важного. В их взгляде ощущалось странное напряжение и безмолвный вопрос. Чуть поодаль, на отдельном стуле, сидела Беа. Она почти не двигалась, лишь иногда поправляла повязку, сохраняя напряжённую серьёзность. Только крыса, уютно устроившаяся у неё на плече, спокойно перебирала лапками, не обращая внимания на происходящее вокруг. Клара устроилась рядом, слегка склонив голову, её руки в чёрных перчатках спокойно лежали на коленях, а взгляд был мягким и внимательным. Она не отводила глаз и не отворачивалась, просто находилась рядом, позволяя почувствовать, что я не одна.

Комната тонула в мягком, золотистом свете свечей. Их мерцающие огоньки дрожали на стенах и потолке, создавая зыбкую игру теней. Запах свежего хлеба, жареного картофеля и лёгкой пряности витал в воздухе, напоминая о доме и простых вечерах, когда всё казалось чуть спокойнее. Взрослые разговаривали негромко, их голоса звучали ровно, не нарушая общего уюта, но я ловила себя на том, что почти не слышу их слов. Пальцы нервно перебирали вилку, сердце вздрагивало каждый раз, когда на мне задерживался чей‑то взгляд. Я упрямо смотрела в тарелку, и мне казалось что только там, я могла спрятать ту тревогу, что постепенно разливалась внутри, проникая в каждую клетку.

— Алиса, — тихо, едва слышно произнесла Нелли, слегка наклонившись ко мне. — Ты помнишь, что тебе снилось в последний раз?

Не успела я ответить, как Нора почти без паузы, спокойным и очень ровным тоном, добавила:

— Ты ведь ответишь нам? Или будешь молчать?

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как комок подступает к горлу. Мой взгляд непроизвольно метнулся к Беа, которая сразу, быстро и сурово покачала головой, чуть сжав губы.

Я опустила глаза, снова уставившись в тарелку.

— Так грустно быть одной среди взрослых, да? — произнесли близняшки в унисон, чуть громче, чем прежде, будто провоцируя меня сорваться.

В этот момент я почувствовала на себе внимательный взгляд мамы. Она осторожно наклонилась вперёд, тревога ясно читалась в её глазах.

— Алиса, у тебя всё хорошо? — тихо спросила она.

Я коротко кивнула и постаралась улыбнуться, не поднимая глаз.

— Да, мам, всё нормально. Просто немного устала.

Она ещё несколько секунд не сводила с меня взгляда, словно пытаясь прочитать на лице скрытую тревогу, но потом, видимо решив меня не мучить, снова повернулась к миссис Григгс и продолжила разговор.

Я заметила, как миссис Григгс и мистер Гросс переглянулись, их взгляды на секунду встретились, и в них промелькнуло какое-то странное, молчаливое понимание. Казалось, они оба догадываются о чём-то, о чём пока предпочитают не говорить вслух.

— Знаете, — неожиданно мягко и спокойно заговорила миссис Григгс, будто желая отвлечь от неприятных мыслей, — раньше мы часто устраивали здесь праздники. Дети сами украшали зал бумажными гирляндами и пекли печенье. Это были хорошие времена.

— Были… — тихо подхватил мистер Гросс. Он тяжело и задумчиво посмотрел на меня, будто хотел сказать нечто важное, но не решался.

Я крепко сжала в руке край свитера под столом, стараясь не выдавать волнения. Близняшки вдруг подались вперёд, и их голоса стали настойчивее, отчётливее, будто они не собирались уступать:

— Ты же хочешь заговорить, Алиса? — спросила Нелли, вглядываясь прямо в меня.

— Скажи хоть слово, и мы скажем тебе, где Лиззи, — спокойно добавила Нора.

Я почувствовала, как дыхание сбивается, кровь шумит в ушах. В голове стало кружиться, и казалось, я вот-вот заговорю, отвечу им, сорвусь…

— Не слушай их, Алиса, — строго, едва слышно прошептала Беа. Даже Тобиас медленно и тревожно покачал головой, умоляюще глядя на меня.

Я поняла, что не могу больше этого выносить. Вскочив со стула, чуть не уронив вилку, я поспешно пробормотала:

— Простите… Мне нехорошо… Я пойду.

Мама посмотрела на меня тревожно, внимательно, но не стала спорить:

— Хорошо, Алиса. Иди, если хочешь.

Я поспешно вышла из столовой, почти не чувствуя ног под собой, спотыкаясь о порог. Уже в коридоре, за толстой дверью, я услышала, как взрослые, после короткой паузы, снова начали тихо переговариваться, но слова сливались для меня в неразборчивый шёпот. Я медленно обернулась и в последний раз бросила взгляд на кухню. Там, за столом, всё так же сидели Нелли и Нора, и на их лицах застыла абсолютно одинаковая, спокойная и уверенная улыбка.

Ночью меня разбудил странный звук. Я села на край кровати, ощущая ледяной холодок на шее. Тишина становилась почти ощутимой, и на этом фоне всё явственнее слышалось тихое, монотонное тиканье. Звук был очень близко, но не исходил из какого-то одного места, он будто наполнял всё пространство, растворяясь в стенах. Я подошла к двери, осторожно обхватила ладонью холодную ручку и открыла её. За порогом тянулся длинный коридор, в котором двери по обе стороны выстроились в безупречно ровный ряд. Иногда из-за дверей слышались приглушённые голоса, но слов было не разобрать. Я медленно двинулась вперёд, босыми ногами ступая по ковру, который казался туго натянутым, и с каждым шагом ощущение плотной ткани под ногами становилось всё сильнее.

В конце коридора я увидела слабый свет исходящий из гостиной. Там всё стояло на своих местах, но в то же время ничего не казалось знакомым. В центре комнаты стоял стол, за которым, наклонившись, сидела Швея. Её лицо скрывали слои туго замотанной белой марли, и я не могла разглядеть ни единой черты. Виднелись только длинные руки и неестественно тонкие пальцы, у которых вместо ногтей торчали острые иглы. Рядом стояла Лиззи, а по другую сторону теснились три девочки, которых я никогда не видела.

Швея заговорила первой.

— Ты пришла, — сказала она. — Сюда приходят все.

Я попыталась сделать шаг назад, но ноги словно приросли к полу.

— Где я? — прошептала я, едва слышно.

— Внутри, — ответила Швея. — Шов уже начался, Алиса. Ты просто не чувствуешь его.

Я поняла, что нить действительно тянется от неё ко мне. Она проникала под кожу у самой ключицы, там, где совсем недавно щекотало. Теперь там что-то пульсировало и дёргалось, словно живая жила, натянутая до предела.

— Это всего лишь сон, — выдохнула я, сжимая кулаки. — Я должна проснуться…

Швея неспешно поднялась со своего места и, не сводя с меня взгляда, начала плавно скользить по полу, будто не касаясь его вовсе. Каждый её шаг будто раздвигал воздух, наполняя комнату холодом и безмолвной угрозой. Я ощутила, как страх стягивает грудь, выталкивает наружу все мысли, оставляя только желание исчезнуть отсюда.

В отчаянии я закричала, и в тот же миг оказалась в коридоре, одна, с бешено колотящимся сердцем. Ноги сами понесли меня вдоль стены, просто чтобы не оставаться на месте, не дать страху сковать меня до конца. Я почти наощупь добралась до крыльца, где уже стояли дети. Их лица казались странно спокойными и безразличными, и именно это спокойствие тревожило сильнее всего.

— Алиса, — сказала одна из девочек. Её голос был ровным, почти механическим, будто произнесённым не ею, а кем-то другим. — Ты скоро закончишься, — добавила она без тени эмоций.

Я замерла, не сразу поняв смысл этих слов.

— Что? — спросила я, ощущая, как в груди поднимается паника.

— Тебя почти дошили. Осталось совсем немного, — ответила девочка спокойно, как будто объясняла что-то обыденное.

В груди нарастала тревога, холод медленно поднимался к плечам, а в голове гудел только один вопрос — что значит “дошили”?

— Это просто игра, да? — попыталась спросить я, но голос прозвучал слишком тихо и неуверенно. — Это ваша новая игра?

Ответа не было. Дети стояли молча, их глаза казались мутными, отстранёнными, почти стеклянными. Только мальчик чуть поодаль смотрел прямо на меня, не отрывая взгляда.

— Почтишитая, — прошептал он, и шёпот сразу подхватили остальные.

— Почтишитая… Почтишитая… — тянули в разные стороны, не давая сделать ни шага.

Я отпрянула назад, охваченная страхом, и бросилась к двери пансионата. Захлопнула её за собой и только тогда заметила на ладони тонкую алую царапину. Она жгла кожу, оставляя неприятное, щемящее ощущение.

Я быстро пошла по коридору, стараясь не смотреть по сторонам, и вдруг заметила в конце лёгкое движение. В полумраке стоял мальчик, бледный, как мел, с тёмными, странно внимательными глазами.

Он посмотрел на меня и тихо сказал:

— Алиса, если ты хочешь выбраться, тебе придётся… распороться.

Глава 3

Неизвестно, сколько длилась эта ночь. Казалось, она не собирается заканчиваться. Время остановилось, стрелки часов застыли на одном месте, и комната осталась подвешенной где-то между сном и реальностью. Я лежала на спине и смотрела в потолок, не отводя взгляда. Всё вокруг казалось вымершим, тишина становилась всё плотнее и не отпускала. На соседней кровати спала мама, отвернувшись к стене и накрывшись одеялом с головой.

Я медленно поднялась с кровати. В ногах ощущалась слабость, но я заставила себя сделать несколько шагов к зеркалу. Стекло было покрыто мутной дымкой, словно кто-то недавно дышал на него, хотя в комнате стоял ледяной холод. Внизу, у самого подножия зеркала, я заметила скомканный листок. Я наклонилась, подняла бумагу, чувствуя, как пальцы слегка подрагивают от напряжения. Когда я раскрыла её, перед глазами предстали неровные, детские буквы. Почерк был дрожащим, словно писавший торопился или был напуган. На записке было выведено: «Она не забирает тех, кто помнит её имя».

Я долго искала Беа по всему дому и наконец заметила её на лестнице. Она сидела на ступеньке, поджав ноги и рассеянно покачиваясь, кормила крысу маленьким кусочком сыра. Мэри устроилась у неё на коленях, прищурив глаза и жадно выгрызая угощение. Я подошла ближе, на мгновение замешкалась, сжимая в ладони скомканный листок, не зная, как начать разговор.

— Привет, — наконец выдохнула я, ощущая неловкость. — Ты знаешь, что это? — я осторожно протянула ей записку, чуть дрожащими пальцами.

Беа подняла глаза, и встретила мой взгляд спокойно, затем протянула руку, аккуратно взяла листок и развернула его, пробежав глазами по неровным строчкам.

Она долго молчала, опустив взгляд, и только спустя несколько секунд тихо произнесла:

— Ты уже в ней.

Я не сразу поняла, о чём она говорит.

— В чём? — спросила я.

— В её шве, — пояснила Беа, легко коснувшись себя в районе груди. — Разрез уже начался. Ты идёшь по нитке, Алиса. Скоро останется только выбрать, что делать, когда она порвётся. Если хочешь узнать её имя, ищи порванных.

Я еле слышно повторила:

— Порванные?..

Беа медленно кивнула, и сказала:

— Нас не перешили. Мы не подчинились, и вспомнили, кем были раньше.

На мгновение Беа замолчала, затем медленно достала из кармана старый, потрёпанный временем лоскут ткани. В самом центре лоскута чёрной, плотной нитью была вышита одна-единственная буква: «Э».

— Это первая буква её имени. Имя у неё как шов: буква за буквой, нить за нитью. Если соберёшь все, сможешь назвать её. Сможешь… распороться.

Я подняла глаза, и спросила едва слышно:

— Где искать остальных?

Беа какое-то время молчала, будто собиралась с мыслями, а потом кивнула:

— Ты уже начала, Алиса. Вторую букву ты найдёшь в прачечной.

Она больше ничего не сказала. Я стояла рядом ещё несколько секунд, прислушиваясь к её словам, которые будто звенели в воздухе. Я сжала пальцы, чтобы унять дрожь, и медленно пошла в сторону западного крыла, крепко сжимая бумажный обрывок с вышитой буквой.

Прачечная располагалась в полуподвальном этаже. Даже днём сюда редко кто заходил, а глухой шум в старых трубах походил на чей-то затаённый шёпот. Я медленно спустилась по узким, чуть влажным ступеням, осторожно ступая босыми ногами на холодную плитку. В потолке были мутные стеклянные блоки, через которые просачивался тусклый зелёный свет, делая всё вокруг ещё более неуютным.

У самой двери я замерла, невольно задержав дыхание. Где-то в глубине слышалось, как в ржавых стиральных машинах журчит вода, хотя никто их не включал. В дальнем углу стояла старая плетёная корзина, доверху наполненная влажным бельём. Я сделала осторожный шаг вперёд, но корзина вдруг чуть заметно дрогнула. Из-под слоя простыней показалась тонкая детская рука, кожа которой была покрыта синяками и тонкими вдавленными следами.

Я невольно застыла, сердце забилось быстрее, а в горле сжалось тяжёлое чувство тревоги. Корзина снова шевельнулась, и из полумрака комнаты медленно поднялась девочка. Маленькая, почти невесомая, как кукла, только что ожившая после долгих лет молчания. Её кожа казалась прозрачной, будто сотканной из бледного лунного света, пробивающегося сквозь мутное стекло прачечной. Она смотрела прямо на меня спокойными, усталыми глазами, в которых читалось одиночество и невысказанная печаль. Мне стало ясно, что девочка находится здесь уже очень долго. Настолько долго, что стены, пол и даже воздух комнаты привыкли к её присутствию, став частью её существования.

На ней висело выцветшее до призрачного серого цвета платье, как будто его бесконечно стирали. Ткань была тонкой, почти прозрачной, и свободно сползала с её хрупких плеч. Под глазами залегли глубокие, сине-фиолетовые тени, кожа была такой бледной, что казалось, она вот-вот начнёт просвечивать, обнажая всё, что было спрятано внутри. Несмотря на это, её лицо сохраняло мягкую, печальную улыбку.

Девочка подошла ближе, и при этом даже старые доски под её ногами не издали ни единого звука. Она тихо заговорила, и мне даже показалось что каждое слово ей давалось с трудом:

— Ты пришла за буквой, да?

Я осторожно кивнула, стараясь держаться уверенно.

— Да… Беа сказала, что вторая буква у тебя.

— Она права, — выдохнула девочка. — Но прежде чем отдать её, я хотела бы попросить тебя об одном.

Я не сразу решилась ответить, на секунду замялась, но потом всё же произнесла:

— Хорошо. Говори, что нужно.

Девочка приблизилась совсем близко, её взгляд стал особенно внимательным и серьёзным.

— Меня зовут Элиза… Элиза Гросс. Я не выходила из этой комнаты с того самого дня, когда она поймала меня и сшила. Сначала я всё забыла… а потом, спустя много лет, вспомнила отца, своё имя и то, как попала сюда.

На лице Элизы проступили горькие слёзы. Она всхлипнула едва заметно и с трудом начала говорить:

— Мой папа… Элайджа, он работал здесь садовником почти всю жизнь, — голос её дрогнул, и она на секунду замолчала, собираясь с силами.

— Я не знаю, остался ли он ещё в пансионате, или уже уехал… Иногда мне казалось, что я слышу его голос где-то за стеной. Скажи… он всё ещё здесь?

Внутри меня что-то оборвалось. В памяти сразу всплыл образ мистера Гросса. Теперь я наконец поняла, почему его лицо так часто казалось застывшим, словно он несёт слишком тяжёлую утрату.

— Да, — прошептала я, едва не срываясь на слёзы. — Он и не уходил.

На мгновение в глазах Элизы вспыхнула слабая искра надежды. Она подняла взгляд, и он на секунду стал ясным, как у живого ребёнка, а не у давно забытой куклы.

— Я так скучаю по нему, — еле слышно сказала она.

Элиза на мгновение замолчала и опустила голову, затем продолжила, говоря почти шёпотом:

— Она поймала меня и… выжала до последней капли, как мокрую ткань. Потом зашила, чтобы я больше не могла вытечь наружу, чтобы не вернулась к папе.

Она медленно, словно преодолевая внутреннее сопротивление, повернулась ко мне спиной. Я увидела, как по её спине проходит длинный, грубый шов. Он начинался у основания затылка и тянулся вниз, к самой пояснице. Тёмные, неровные стежки глубоко врезались в кожу, словно их накладывали в спешке и без жалости. При каждом вдохе шов натягивался, грозя лопнуть в любой момент.

Я стояла молча, не в силах вымолвить и слова, понимая, что любое слово сейчас было бы лишним, беспомощным и никчёмным. Элиза вновь повернулась ко мне, и я увидела, как она с трудом поднимает руку. На раскрытой ладони лежал маленький кусочек белой ткани. В самом центре аккуратными стежками красной нити была выведена буква «Л».

— Возьми… — прошептала она, голос дрожал и срывался. — Помоги мне… помоги нам выбраться отсюда. Я хочу обратно к папе… чтобы всё стало, как было раньше.

Я бережно приняла ткань из её рук, осторожно сжала её в ладони, чувствуя, как кровь сильнее стучит в пальцах. Внутри появилось ощущение, будто вместе с этим лоскутом мне передали чью-то надежду.

— Спасибо… — прошептала я, едва справляясь с дрожью в голосе. — Я обязательно помогу тебе.

Элиза печально улыбнулась и кивнула, словно желая доверить мне что-то очень важное. Её силуэт стал постепенно растворяться в полумраке комнаты.

Перед исчезновением она тихо сказала:

— Передай ему, что я его очень люблю, Алиса.

— Подожди… где мне найти третью букву? — спросила я, не отпуская лоскуток.

Голос Элизы стал едва слышен, будто раздавался уже не из комнаты, а из глубины стен:

— Она будет ждать тебя в библиотеке.

Я осторожно сделала шаг назад, всё ещё крепко сжимая в ладони лоскуток с буквой. Оказавшись в коридоре, я шла почти на цыпочках, прислушиваясь к собственному дыханию. Неожиданно за спиной послышались тяжёлые, неуверенные шаги, будто кто-то, стараясь не отставать, повторял мой ритм. Я затаила дыхание, почувствовала, как страх поднимается по позвоночнику ледяной волной, и резко обернулась… но позади было пусто.

Я быстро пересекла коридор и оказалась в библиотеке. Между высокими стеллажами стояла тишина, которую не нарушал даже скрип половиц. Я медленно прошла вдоль книжных полок и заметила Клару. Она сидела на полу, сжавшись в маленький комок, и внимательно рассматривала раскрытую на коленях толстую книгу. Её волосы почти полностью закрывали лицо, только бледные пальцы перелистывали страницы.

Я присела рядом, обхватив руками колени, и тихо произнесла:

— Привет.

Она подняла голову и слабо улыбнулась.

— Привет, Алиса,— произнесла она едва слышно.

Я посмотрела ей в глаза и сказала почти шёпотом:

— Я пришла за буквой… Швея уже начала шить.

Клара на мгновение задумалась, её взгляд стал настороженным, будто она вслушивалась в какой-то внутренний голос.

— Я знаю, — ответила она наконец, очень тихо. — Но если ты назовёшь её имя, она услышит тебя. Тогда пути назад уже не будет.

Я сжала кулаки, чувствуя, как горло сдавливает страх.

— Но если я не назову… она дошьёт всех, — прошептала я.

Клара молча потянулась к стеллажу, нащупала между книгами тёмный лоскуток ткани и аккуратно достала его и протянула его мне. На плотной поверхности чётко выделялась вышитая алой нитью буква «И».

— Не дай ей дошить остальных, — сказала Клара чуть громче, но всё так же спокойно. — Следующая буква у Тобиаса. Он будет ждать тебя у яблони.

Я поблагодарила её, крепко зажав лоскут в ладони, и поднялась. Не оглядываясь, я вышла из библиотеки.

Тобиас сидел на старой скамье у яблони, крепко сжимая в руках свои карманные часы. Он смотрел куда-то в сторону заросшего сада, словно пытался уловить в затихающем вечере слабый, едва слышимый шорох. Я подошла ближе, и только когда тихо позвала его по имени, он повернул голову. В его взгляде промелькнула тревога, но во всём облике оставалась какая-то родная мягкость.

— Ты пришла, — произнёс он тихо. — Швея уже знает, что ты ищешь её имя, и ей это совсем не нравится. В следующем стежке, может быть твой голос.

На его ладони лежал старый, потёртый кусочек ткани, на ней аккуратно была вышита буква «С». Я взяла лоскуток, чувствуя, как внутри всё похолодело от волнения и предчувствия.

— Тебе нужно найти ещё троих, — почти шёпотом добавил Тобиас. — Имя уже почти собрано.

Я кивнула, ощущая, как в груди поднимается лёгкая, звенящая дрожь. На мгновение наши взгляды встретились, и я тихо поблагодарила:

— Спасибо, — прошептала я, не в силах сразу отвести глаза.

Он сжал в руке свои часы, и, чуть помедлив, сказал:

— Если хочешь, я пойду с тобой. Следующая буква у одной из близняшек…

Я почувствовала тревогу, но знала, что одна не справлюсь, поэтому кивнула.

Мы покинули сад и долго бродили по закоулкам пансионата. Каждый поворот казался знакомым, но всё равно таил в себе что-то страшное. Наконец, из-за одной из дверей донёсся приглушённый аккорд, едва слышный, словно кто-то осторожно тронул клавишу фортепиано.

— Они там, — прошептал Тобиас, и я почувствовала, как его ладонь дрогнула в тревоге.

Музыкальная комната встретила нас запахом старого лака и затхлой пыли. В центре, чуть утопая в сумраке, стояло фортепиано, увитое побегами вьюна. На потёртой лавке, почти сливаясь с тенями, сидели Нора и Нелли.

Нора сидела неподвижно, её тонкие пальцы скользили по клавишам с медленной, почти печальной настойчивостью. Рядом, почти вплотную, сидела Нелли и внимательно следила за сестрой, не вмешиваясь.

Мы с Тобиасом подошли ближе. Сёстры, почувствовав наше присутствие, синхронно повернули головы. Пальцы Норы замерли над клавишами, и вдруг раздался единственный, кристально чистый звук. Одинокое “до” растворилось в тишине, и я почувствовала, как сердце замерло от предчувствия.

Тобиас нарушил молчание первым. Его голос был спокойным, но в нём звенела срочность:

— Мы пришли за буквой. Времени почти не осталось.

Сёстры переглянулись и широко улыбнулись, глядя прямо на нас.

— Какой буквой? — спросила Нелли, не убирая улыбку с лица.

— У нас нет никаких букв, — ровно ответила Нора. — Уходите, иначе она поймает вас.

Вслед за этими словами обе вдруг разом рассмеялись.

Я подошла ближе, наклонилась почти вплотную, чувствуя их ледяное спокойствие.

— Отдайте букву, — сказала я тихо, но настойчиво. — Иначе нас всех перепрошьют. Неужели вы этого хотите?

Одна из сестёр вдруг резко заговорила громче, в голосе звучала обида:

— Мы просто хотим быть вместе! Если нас разделят, одной из нас не станет.

— Не станет, — тут же подхватила вторая, и слова их прозвучали в унисон.

В этот момент Тобиас шагнул вперёд, и в его голосе прозвучала сдержанная злость:

— Но тогда, не станет никого. Вы обе запутались, вы забыли, кто вы на самом деле! За все эти годы вы так и не вспомнили кем вы были, не вспомнили, каково быть настоящими.

Нора посмотрела на нас почти с вызовом:

— У меня всегда была только Нелли. Если её не станет, не станет и меня.

Пока она говорила, Нелли что-то ковыряла в подоле платья и вдруг достала ярко-красный лоскуток.

— Вы это ищете? — спросила она, показывая лоскуток с хитрой улыбкой.

— Нелли, убери, — тихо сказала Нора, и в её голосе вдруг появилось беспокойство.

— Какая разница, — усмехнулась Нелли, — если он всё равно у нас.

Тобиас приблизился, осторожно протягивая руку за лоскутком, но Нелли ловко увернулась, прижав ткань к груди. На её лице заиграла хитрая улыбка, и, размахнувшись, она звонко рассмеялась:

— Если догонишь, она твоя!

В следующее мгновение Нелли выскользнула из комнаты, и её быстрые шаги затихли за дверью. Не раздумывая, Тобиас ринулся следом.

В комнате осталась только Нора. Она всё так же сидела у фортепиано, но теперь её взгляд задержался на мне дольше обычного, в глазах мелькнула тёплая грусть.

— Он догонит её, — тихо сказала она.

— Почему ты так говоришь? — спросила я растерявшись.

Нора вздохнула, и на какое-то мгновение её лицо стало особенно живым, настоящим.

— Это я была настоящей. Я помню дом, помню, как родители были вечно заняты и не знали, что со мной делать. Я часто плакала ночами, чувствовала себя лишней. Но когда появилась Нелли, всё изменилось.

В этот момент я почувствовала к ней что-то похожее на глубокое сожаление и сострадание.

— Но ведь так нельзя, — выдохнула я, подходя ближе. — Здесь вы обе заложницы Швеи.

Я подошла ближе и крепко обняла её, мы стояли так несколько секунд и потом она произнесла:

— Иди же, помоги Тобиасу.

Я кивнула и поспешила уйти. В коридоре почти сразу встретила Нелли, которая бежала мне навстречу, смеясь, а следом за ней выбегал Тобиас, тяжело переводя дыхание.

— Не поймаешь! — бросила Нелли, ловко свернув за угол.

Я бросилась за ней, сердце стучало в груди всё быстрее. Мы бежали по полутёмным коридорам, пока наконец не оказались в одном из глухих закоулков.

Там я, едва переводя дыхание, схватила Нелли за руку:

— Отдай букву! Я поймала тебя.

Тут же подоспел Тобиас, а следом за ним и Беа.

— Держи крепче, — сказал Тобиас, осторожно вынимая из руки Нелли лоскуток ткани.

Я отпустила Нелли, и она, не сказав ни слова, исчезла в полумраке. Тобиас бережно протянул мне лоскуток и я увидела на нем вышитую букву «Т».

— Вижу, вы без меня едва справляетесь, — с лёгкой усмешкой заметила Беа, обводя нас лукавым взглядом.

— Без тебя вообще никак, — ответил Тобиас, улыбнувшись краем губ.

Я сжала лоскуток в кулаке и решительно кивнула:

— Поспешим. Я знаю, у кого следующая буква.

В комнате Марко всё оставалось, как в тот первый раз. Я подошла к шкафу и аккуратно открыла дверцу. Марко сидел там, прижавшись к стенке, крепко сжимая в руках свой блокнот. В его глазах отражался страх, но сквозь него пробивалась осторожная надежда.

— Марко, ты ведь тоже… порванный? — мягко спросила я. — Поможешь нам?

Тобиас наклонился чуть ближе и попытался улыбнуться:

— Привет, мальчик из шкафа. Почему ты всё время здесь прячешься?

Марко вздрогнул, глубоко вдохнул и аккуратно вывел карандашом на страничке: «Мне нельзя уходить. Если я выйду, она сделает что-то очень плохое».

Он замялся, но потом, словно собравшись с силами, продолжил: «Я ждал вас. Я чувствовал её шёпот где-то совсем рядом».

Марко порылся в ворохе одеял, что-то нащупывая между складками, и наконец вытащил на свет серый лоскуток с аккуратно вышитой буквой «А». Он протянул его мне, не отрывая взгляда.

— Спасибо, — прошептала я, крепко сжимая лоскуток в ладони. — Ты знаешь, где искать последнюю букву?

Марко помотал головой. Он задумался на мгновение, потом аккуратно написал на листке: «Ответ придёт скоро. Вам всем нужно держаться вместе. Только так получится…»

Мы переглянулись. По спине прошёл холодок, и вдруг за дверью раздался странный звук, похожий то ли на пение, то ли на отдалённый шёпот. Марко замер, его глаза расширились от испуга. Он снова прижался к стенке шкафа, словно надеялся стать невидимым.

— Не бойся, — тихо сказала я, осторожно касаясь его руки. — Мы сделаем всё, что сможем.

Марко кивнул, взгляд его на мгновение стал теплее.

Беа бросила короткий взгляд через плечо, в глазах читалась тревога.

— Нужно спешить, — сказала она тихо. — Она уже близко.

Мы, не проронив больше ни слова, вышли из комнаты Марко, стараясь держаться как можно ближе друг к другу.

— Где нам найти последнюю? — спросила я, опуская взгляд на свои руки, в которых уже лежали почти все буквы.

— Тоби, — тихо обратилась к нему Беа, — может быть, ты помнишь ещё кого-то из порванных?

Тобиас задумался, его пальцы нервно перебирали цепочку часов. Казалось, он старается что-то вспомнить, и вдруг лицо прояснилось, он резко поднял голову, и в глазах мелькнула решимость.

— Алиса, кажется, я знаю, у кого последняя буква.

Беа наклонилась ко мне чуть ближе, в её голосе зазвучало напряжение:

— У кого? — спросила она, не отводя взгляда от Тобиаса.

— Когда вы видели Лиззи в последний раз?, — тихо произнёс Тобиас, боясь, что стены могут его подслушать.

— Ты думаешь, последняя буква может быть у неё? — переспросила я.

— Я уверен, — сказал он твёрдо. — Только я не видел её с тех пор, как ты приехала.

Беа с сомнением пожала плечами, оглядываясь по сторонам:

— Ну замечательно. Буквы нет, Лиззи исчезла. Что теперь? Перерыть весь дом? Встряхнуть каждый закуток, пока не найдём хоть какой-то след?

Тобиас нахмурился. Его пальцы нервно сжали цепочку часов, будто в них можно было найти ответ. Он помедлил, затем сказал тихо, но твёрдо:

— Беа, ты помнишь, Лиззи когда-то говорила о мастерской в подвале? Может, она там?

Беа недовольно фыркнула:

— А если её там не окажется? Тогда что? Будем до утра ходить кругами, пока сами не исчезнем?

Я посмотрела на них обоих, стиснула ладонью собранные лоскутки:

— У нас нет другого выбора. Если не пойдём сейчас, потом может быть поздно.

Тобиас встретился со мной взглядом, в его глазах мелькнула решимость:

— Значит, идём?

— Идём, — отозвались мы в один голос.

Коридор позади постепенно исчезал в полумраке, а впереди крутая лестница уводила нас всё глубже вниз, к самому основанию дома. Ступени скрипели под ногами, по стенам ползли тени от редких ламп, и с каждым шагом свет тускнел, уступая место влажной прохладе. Когда мы добрались до двери в подвал, я вдруг услышала отчётливый, едва слышный шёпот: «Ты совсем близко».

Я остановилась, затаив дыхание, сердце застучало сильнее. Тобиас и Беа продолжали идти вперёд, они, кажется, ничего не слышали, только я стояла, широко раскрыв глаза.

— Алиса, ты чего? — насторожённо спросила Беа.

— Ничего, — прошептала я. — Просто… показалось.

Я взяла себя в руки и мы осторожно открыли железную дверь. Здесь стоял густой запах сырости и плесени, холод моментально пробирал до костей. Тусклая лампочка под потолком едва освещала бетонный пол, голые трубы и ржавые батареи вдоль стен. Под ногами похрустывал песок, а в углах виднелись старые вёдра и поломанные ящики. В глубине подвала мы заметили дверь, отличавшуюся от остальных. Её едва было видно за свисающими с потолка тряпками и заваленными коробками.

Я подошла и осторожно взялась за холодную ручку. Дверь открылась с глухим скрипом. За ней оказалось небольшое помещение, похожее на старую мастерскую. По стенам висели мотки ниток, стопки лоскутков, банки с иглами, а на полу лежали обрезки ткани и старые, сломанные игрушки. Свет единственной лампы едва освещал угол комнаты, в остальных уголках царил неуютный полумрак.

Лиззи сидела на холодном полу рядом с батареей. Левая рука была крепко привязана чёрной нитью к трубе, так что девочка не могла даже повернуться полностью. Платье на ней было порвано, на локте виднелись следы ниток, лицо побледнело, но в глазах застыли страх и слабая надежда.

Я подошла ближе, и на мгновение показалось, что холод подвала отступил. Я присела рядом и заметила, что Беа и Тобиас тоже подошли ближе и опустились на корточки. Лиззи медленно подняла голову, на её щеках блестели крупные слёзы, но она попыталась улыбнуться, стараясь не напугать нас своим видом.

— Лиззи, — позвала я тихо. — Мы пришли за тобой. Ты нас слышишь?

Она едва заметно кивнула, голос был слабым, чуть дрожал.

— Слышу… — Глаза скользнули по тёмным углам, будто Лиззи ждала, что из тени появится Швея. — Она наказала меня. Оставила здесь одну, чтобы не мешала…

Я осторожно вытерла ей слёзы и попыталась улыбнуться.

— Не плачь. Теперь мы рядом, — сказала я стараясь вложить в голос уверенность.

— Лиззи, — мягко спросила Беа, посмотрев Лиззи в глаза, — у тебя есть лоскуток? Нам нужна последняя буква.

Лиззи опустила взгляд, на мгновение задумалась, а потом кивнула:

— Да, есть, — прошептала она.

Мы с Беа и Тобиасом переглянулись. Беа сдержанно улыбнулась и толкнула Тобиаса в плечо, шутливо, чтобы снять напряжение:

— Ты и правда, гений.

Тобиас скромно улыбнулся. Лиззи опустила взгляд и осторожно стала возиться с носочком на ноге. Она извлекла оттуда аккуратный белый лоскуток, на котором была вышита тёмно-красной нитью буква «Н», и протянула его мне.

Я осторожно взяла лоскуток и разложила на бетонном полу все найденные кусочки. Сердце сжалось от предчувствия, и я едва слышно выдохнула её имя:

— Элистан…

Лиззи резко прижала палец к губам:

— Тише! Не зови её слишком громко…

На мгновение в подвале стало так тихо, что слышалось, как где-то в темноте капает вода. Я сжала ладонь Лиззи, почувствовав, как холод её пальцев дрожит в моей руке.

— Лиззи… — спросила я шёпотом. — Швея держит здесь только нас? Или есть ещё кто-то?

В её глазах вдруг появилась глубокая, бездонная печаль.

— Здесь не только мы, — прошептала она. — Есть ещё прошитые. Те, кто забыл себя, своё имя, даже голос.

Я с тревогой посмотрела на Лиззи:

— Где нам их искать?

— В Кукольную комнату можно попасть только через зеркало, — шёпотом ответила она, всё ещё не отпуская мою ладонь. — Только тот, кто ещё помнит себя, может пройти.

— Тогда пойдём все вместе, — решительно сказал Тобиас.

— Но сначала нужно освободить Лиззи, — добавила Беа, подходя ближе к батарее.

Беа наклонилась и осторожно дёрнула за чёрную нить, но та даже не шелохнулась.

— Вот же крепкая зараза… — тихо выругалась она сквозь зубы.

— Что будем делать? — спросила я, чувствуя нарастающее беспокойство.

— Придётся резать, — сказал Тобиас и начал быстро оглядывать мастерскую.

— А чем? — нахмурилась Беа.

— Что-нибудь найдём, — уверенно бросил он.

Мы вместе бросились обыскивать полки и ящики. Наконец, Беа с радостной искрой в глазах вытащила с верхней полки массивные старые ножницы. Она сразу же подбежала к Лиззи и попробовала перерезать нить, но металл только скользнул по тугой поверхности, даже не оставив царапины.

— Да что ж такое… — в отчаянии прошептала она.

— Дай, попробую я, — сказал Тобиас, осторожно забирая ножницы у Беа. Он приложил всё усилие, лезвия скрежетнули, пальцы побелели от напряжения. После нескольких попыток нить поддалась и с громким хлопком лопнула.

Лиззи на мгновение застыла, не веря, что теперь может двигаться. Потом резко вскочила, бросилась нам навстречу и обняла всех сразу. Мы переглянулись, и я почувствовала, как на миг тревога отступает, сменяясь осторожной надеждой.

— Нам нужно идти, — тихо напомнила Беа, осторожно коснувшись плеча Лиззи.

Лиззи едва заметно кивнула и повела нас к большому пыльному зеркалу, стоявшему у дальней стены мастерской. Поверхность зеркала была закрыта старой потускневшей тканью, в складках которой давно осела пыль. Лиззи осторожно сняла ткань, и поначалу в отражении были видны только мы и угрюмый полумрак мастерской. Постепенно стекло стало мутнеть, его заволокло холодным туманом, и за этой дымкой проступила длинная комната, уходящая вдаль. Внутри у меня всё сжалось, но я, несмотря на страх, первой шагнула к зеркалу. Следом за мной вошли остальные, мы держались вместе, плечом к плечу.

Почти сразу мы оказались в огромном, полутёмном зале, наполненном тягучей тишиной и прерывистым дыханием множества спящих. Вдоль стен сидели дети с опущенными головами и закрытыми глазами, словно погружённые в глубокий сон. Их лица были бледными и безжизненными, губы сшиты тугими нитями, а по рукам и шее проходили грубые красные и чёрные швы. Из потолка и стен свисали тугие нити, похожие на жилы, и они медленно скользили по моим волосам, плечам и запястьям.

В центре комнаты, на массивном троне из резного дерева, переплетённого тёмными нитями, восседала Швея. Её фигуру почти целиком скрывали полумрак и спутанные нити. Они обвивали плечи, свисали с локтей, стекали по полу. Из этого клубка различались только длинные бледные пальцы, которые медленно перебирали клубки пряжи, иногда скользя по блестящим ножницам и иглам, раскиданным у самых ног.

— Ты хочешь освободить их? — прозвучал голос. — Никто не просил тебя об этом.

Голос звучал почти снисходительно.

— Хочешь быть хорошей девочкой? Хочешь стать героиней?

Я сжала кулаки, чувствуя, как эти слова проникают под кожу, как игла, но всё равно заставила себя говорить.

— Нет, — прошептала я. — Я не хочу.

— Не бойтесь, — прошептала Лиззи. — Пока мы вместе, у неё нет всей силы.

Мы с ребятами встали полукругом напротив Швеи. Я опустилась на колени, достала из кармана собранные лоскутки и выложила их на ледяной пол.

— Элистан, — произнесла я едва слышно, и вдруг все наши голоса слились в один: — Элистан!

Швея зашипела, звук был тягучим, холодным, и в нём слышалась ярость того, кто вот-вот теряет всё, что создал.

— Кто дал тебе это? — её голос резанул воздух, каждое слово словно укололо пространство.

По комнате прошла тяжёлая дрожь, пространство стало зыбким, стены медленно расходились, и казалось, кто-то изнутри тянет их за швы. На спящих детях один за другим лопались нитки, из‑под них раздавался тихий стон, который постепенно превращался в живой человеческий голос. Прошитые дети поднимали головы, и в их глазах появлялся свет, узнавание, возвращались забытые имена.

Швея металась на своём троне. Её тело вытягивалось, спина выгибалась, а движения становились всё более резкими и нечеловеческими. С каждым мгновением черты лица начали расползаться. Лицо вытянулось, подбородок стал острым, скулы заострились. Из-под тяжёлых слоёв тряпья и спутанных нитей одна за другой выскальзывали длинные, тонкие конечности, как у огромного паука. Суставы сгибались под странными углами, руки становились всё более похожи на лапы, а в каждом движении ощущалась холодная злость и отчаяние.

В этот миг её голос прозвучал сразу отовсюду, разрывая комнату на части:

— Вы хотите уничтожить меня? Но что тогда останется от вас?

Я замерла, чувствуя, как страх проникает под кожу, но рядом оказалась Лиззи. Она посмотрела на меня и тихо произнесла:

— Это ещё не конец. Она не сдастся так просто.

Тобиас стоял рядом, и в его глазах отражалась тяжесть понимания, и он произнес:

— Швея всё равно соберёт себя заново. У неё есть на это вечность.

Под ногами больше не было пола, только зыбкое нечто, похожее на плотную пелену. Я посмотрела вниз и увидела сотни глаз: пуговичные, круглые, блестящие, они моргали, наблюдая за каждым моим движением.

Комната рушилась, стены сдвигались и дрожали, а из тьмы тянулись нити, хватая меня за одежду и волосы. Темнота вставала на пути, стараясь затянуть, но я, обернувшись, увидела, как Швея сорвалась с трона и поползла ко мне, перебирая паучьими лапами по полу.

Я бросилась прочь, бежала сквозь рушащийся зал, но споткнулась и рухнула на пол. Ладони сжались в пыль и осколки стекла, а холодные нити скользнули по спине, сдавливая грудь.

В этот миг слева раздался пронзительный крик Тобиаса. Его голос эхом отразился в огромном зале, и в ту же секунду Швея резко повернулась в его сторону, и я почувствовала, как хватка ослабла.

— Алиса! — донёсся до меня знакомый голос из темноты.

Лиззи стояла впереди, её рука была вытянута ко мне сквозь дрожащий полумрак.

— Сюда, — тихо позвала она, — быстрее!

Я не колебалась ни секунды. Схватилась за её ладонь и бросилась вперёд, едва успев проскользнуть в узкий проход, образовавшийся между двумя сжимающимися стенами. Проход, в который мы ворвались, напоминал вентиляционную шахту, но вместо металла его стены были сотканы из плотной, шершавой ткани, протянутой нитями. Они извивались вокруг, шевелились, свисали с потолка и цеплялись за волосы, щёлкая в воздухе, как хлысты. Одна из нитей обвилась вокруг моего запястья, стянула кожу так туго, будто пыталась зашить меня прямо здесь, в этой тесноте.

— Нет… — выдохнула я, но Лиззи уже успела разорвать нить руками.

Мы бежали молча, спотыкаясь на каждом шагу. Только глухой шорох шагов и нервное дыхание нарушали вязкую тишину, а за спиной коридор затягивался новой тканью, прошитой кроваво-красной нитью, как будто мир перешивали за нами заново.

— Мы здесь умрём? — этот вопрос вырвался сам собой, едва слышно.

— Нет, — твёрдо ответила Лиззи, не сбавляя шага.

Впереди показалась узкая, шаткая лестница. Каждая ступень скрипела, угрожая вот-вот рухнуть под нашими ногами. Мы спустились вниз и оказались в глухом, холодном помещении, где воздух стоял неподвижно, будто затаился.

Там, в темноте, уже ждали остальные порванные и прошитые дети. Их лица побледнели, глаза были широко раскрыты от страха и ожидания. Стоило нам появиться, как они бросились навстречу, окружая меня и Лиззи.

— Где Тобиас? — выдохнула Беа, подбегая ко мне. Её испуганные глаза блестели в полумраке.

— Он…, — с трудом прошептала я. — Он задержал её, чтобы мы могли убежать.

Беа резко вдохнула, словно воздух стал острым, как иглы.

— Мы не можем бросить его, — её голос был едва слышен. — Я пойду за ним.

— Беа… — попыталась остановить её Клара, но та уже металась по комнате, не находя себе места.

Вдруг послышались тяжёлые, неуверенные шаги, словно кто-то двигался из последних сил. В тусклом просвете показался Тобиас. Его одежда была изодрана, по щеке тянулась алая царапина, но в глазах горела упрямая, живая искра. По полу за ним тянулся хвост тонких чёрных нитей, которые он с трудом разрывал, прихрамывая на каждую ногу.

— Я… я справился, — хрипло выдохнул Тобиас, смахивая пот со лба дрожащей рукой. — Но она идёт за нами.

Беа первой бросилась к нему, обняла крепко, будто хотела удержать и не дать исчезнуть навсегда. Я поспешила к ним, и мы втроём пытались побороть дрожь, которая всё ещё не уходила из-под кожи.

Но спустя всего минуту тишину разорвал жуткий скрежет, из коридора в зал вползла Швея. Её тень затмила свет, лапы скользили по полу, перескакивали через разбросанные лоскуты, клубки и тёмные пятна.

— Не разбегайтесь, — прошептала я, оборачиваясь к друзьям, — мы сильнее, если будем вместе.

Швея наклонилась вперёд. Все её движения были резкими, нити вибрировали по полу и стенам, дрожа в полумраке.

— Вы мои, — прошипела она. — Мои лучшие работы.

Мы сплотились плечом к плечу, сжимая друг другу руки так крепко, будто только это могло удержать нас на краю мрака. Ладони дрожали, но я не отпускала друзей.

— Мы не работы, — тихо, но твёрдо сказала Беа. — Мы были детьми.

Швея склонила голову набок, будто прислушивалась к чему-то невидимому в воздухе.

— А кем бы вы стали без меня? — её голос звучал насмешливо. — Брошенные, нелюбимые, забытые. Я дала вам уют и дала вам форму.

— Форму страха, — чётко бросила Лиззи, глядя прямо ей в глаза. — И форму лжи.

Внезапно Швея метнулась вперёд, и игла со свистом рассекла воздух, будто раскалывая само пространство. Нити вырвались из-под пола, тугие и липкие, обвили мне запястья, тянули к себе, стараясь втянуть обратно в кошмар. Я почувствовала, как по коже хлещет боль, но вырвалась и закричала, пытаясь перекричать страх:

— Быстрее! Рвите нити, не сдавайтесь!

Беа судорожно выдохнула, её взгляд метался по лицам друзей, в глазах стоял ужас:

— Что нам делать? Как её остановить?

Лиззи обернулась. Несколько секунд она молчала, будто собиралась с мыслями. Потом шагнула вперёд и выкрикнула так резко, что голос прозвучал неожиданно звонко, почти пронзительно:

— Делайте то, чего вы боялись больше всего! Только так мы сможем выбраться!

В тот же миг Марко, едва сдерживая дрожь, вытащил из кармана блокнот. Он сжал его так сильно, что побелели костяшки пальцев. Карандаш дрогнул в руке, но он всё же крупно вывел: «Я не боюсь.»

Он глубоко вдохнул, зажмурился и, преодолевая страх, резко сорвал с губ стягивающую нить, а затем тихо выдохнул:

— Меня зовут Марко.

Клара на мгновение замерла, глядя на своё жемчужное ожерелье, и, с трудом, но твёрдо произнесла:

— Я не обязана заботиться обо всех. Я тоже хочу быть ребёнком.

Ожерелье разомкнулось у неё в руке, жемчуг рассыпался по полу, оставляя за собой звонкие отблески.

Элиза побледнела и обеими руками нащупала нить у себя на спине. Стиснув зубы, резко дёрнула, и та с хрустом лопнула, оставив на коже тонкую алую полоску. Она дрогнула, выдохнула сквозь зубы и, больше не сдерживая голос, почти срываясь, позвала:

— Папа, я здесь!

Тобиас в этом момент стоял чуть в стороне. Он достал из кармана старые карманные часы, сжал их, будто не хотел отпускать, а потом вдруг резко бросил их о пол. Хрупкий звук раскола разлетелся по залу.

— Пора идти дальше, — тихо сказал он, не поднимая глаз.

Беа прижимая к себе Мэри, впервые посмотрела на меня без привычной упрямой маски, открыто и уязвимо. На её лице читался страх, но и решимость:

— Я… не хочу больше быть одна.

Она шагнула ко мне и крепко обняла, словно в этом объятии могла наконец почувствовать себя живой, частью чего-то настоящего.

Лиззи подняла голову, выпрямилась и твёрдо сказала:

— Меня зовут Лиззи Холлоуэй, и я больше не твоя кукла.

Я почувствовала, как внутри вспыхнула незнакомая сила. Она растекалась по венам, наполняла грудь теплом, вытесняя холод страха. Нити, которые ещё удерживали нас, одна за другой лопались и исчезали в воздухе.

Швея с каждым шагом становилась всё слабее. Паучьи лапы путались в нитях, тело вытягивалось, будто теряло прежнюю силу. Она попыталась взмахнуть руками, но движения стали вялыми, неуверенными, словно невидимая тяжесть сковывала каждое звено. Её голос сорвался на хрип:

— Вы… не смеете… это моё…

Швея оступилась, один из длинных суставов резко подогнулся, и она опустилась на пол, не удержав равновесие. Ткани, что обвивали её плечи, соскользнули, расползаясь по полу грязными лоскутами. Она судорожно потянулась к нам, надеясь дотянуться хотя бы до кого-то, но пальцы лишь беспомощно скользнули по воздуху. Взгляд, ещё недавно полный холода и злости, теперь был наполнен отчаянием, как у ребёнка, потерявшего всё.

— Нет… не уходите… — сорвался последний шёпот.

Она упала, и клубки нитей, что прежде казались вечными, затрепетали и разлетелись, исчезая прямо в воздухе. По полу прошла лёгкая дрожь, будто сквозняк унёс с собой её остатки. Всё, что осталось от нее, это комок серой пыли и несколько чёрных нитей, бессильно расползшихся по камню.

В комнату хлынул ослепительный свет. Всё вспыхнуло так ярко, что я на мгновение потеряла зрение. Пространство закружилось, будто реальность треснула и начала складываться заново. Сквозь этот вихрь доносились смех и крики, рядом ощущались тёплые руки. Свет становился всё ярче, заполняя каждый уголок, пока наконец не наступила тишина и полная темнота, словно кто-то одним движением выключил весь мир.

Когда я открыла глаза, в нос ударил знакомый запах пыли, свежего лака, старой древесины и лёгкой сырости. Я лежала на полу у лестницы, в коридоре пансионата. Свет из окон был ослепительно ярким, словно здесь впервые за долгое время наступило настоящее утро.

Я медленно приподнялась, тело казалось тяжёлым, но слабость постепенно отступала. В этот момент чья-то рука крепко сжала мою.

— Алиса!

Лиззи бросилась ко мне так стремительно, будто боялась, что я исчезну. Её тонкие дрожащие руки обвили мои плечи, и впервые за долгое время я смогла по-настоящему выдохнуть, почувствовать, как напряжение медленно уходит изнутри. Я обняла её в ответ, и к горлу подкатило что-то острое, похожее на благодарность.

Рядом стояла Нора, прижимаясь к Лиззи и крепко цепляясь за её рукав. Она выглядела испуганной, глаза блестели в утреннем свете, а лицо было бледным, как полотно. Только теперь я заметила, что рядом нет Нелли.

— Ты здесь, — прошептала я, почти не веря в происходящее.

Я огляделась вокруг и увидела Тобиаса. Он сидел у стены напротив, обхватив колени руками, и смотрел по сторонам так, словно всё ещё не мог поверить, что это закончилось. Его старые часы лежали на полу, но он даже не пытался их поднять.

Рядом, вцепившись в его плечо, стояла Беа. Её растрёпанные косички спадали на лоб, а на глазах блестели слёзы. Мэри устроилась у неё на плече, будто и не было всех тех кошмаров, что остались позади.

Чуть дальше, сжав в руках кусок своей розовой ленты, стояла Клара, а в самом конце коридора, прямо на полу, сидел Марко. Он был бледен, но на коленях держал свой блокнот, а на губах впервые мелькнула не робкая тень, а настоящая, растерянная, но счастливая улыбка.

Лиззи присела рядом, не отпуская мою ладонь. Она смотрела мне прямо в глаза, будто искала в них что‑то очень важное.

— Где остальные дети? — одними губами спросила я, и голос мой прозвучал едва слышно.

Лиззи чуть склонила голову и ответила совсем тихо, словно боялась разрушить этот хрупкий миг:

— Они не вспомнили, кем были. Прошитые остались там, и исчезли вместе со Швеей.

Нора, всё ещё прижимаясь к Лиззи и крепко держась за её рукав, прошептала так тихо, что её слова сливались с дыханием:

— Мы смогли…

— Всё… закончилось? — спросил кто-то из ребят, и этот вопрос прозвучал почти на выдохе, с детской надеждой.

— Да, — ответила я твёрдо. — Мы справились все вместе.

В этот миг я почувствовала, будто исчезла не только боль, но и воспоминания о ней — осталась только тёплая, лёгкая усталость и благодарность за то, что мы выстояли.

Из глубины коридора донеслись быстрые, тяжёлые шаги. Мы замерли, прислушиваясь, и через мгновение из-за угла вышла миссис Григгс. Она остановилась, её взгляд скользнул по нашим лицам и задержался на Беа.

— Беа… — сорвалось у неё с губ.

Миссис Григгс поспешила к ней и крепко прижала к себе. Беа застыла, а потом обмякла в этих объятиях, спрятала лицо на плече взрослой сестры и впервые за долгие годы заплакала по-настоящему.

Миссис Григгс гладила её по спине и тихо шептала:

— Прости меня… Прости нас…

Беа кивала, крепко прижимаясь, словно хотела навсегда удержать это хрупкое ощущение защищённости.

Мистер Гросс появился у дверей и замер на пороге, словно всё ещё не был уверен, что происходящее реально. Когда его взгляд нашёл Элизу, в глазах на миг мелькнул испуг, который тут же сменился ошеломлённой радостью, в которой смешались растерянность и облегчение. Девочка сделала неуверенный шаг, будто сама не верила, что перед ней действительно отец, а потом, всхлипнув, кинулась к нему, едва сдерживая слёзы.

Он опустился на колени, раскрыл руки и прижал дочь к себе так крепко, словно не мог позволить отпустить её даже на мгновение. Его ладони скользили по её волосам, щекам и плечам, будто он боялся, что она исчезнет, стоит только отвести взгляд. По его лицу катились тяжёлые слёзы, а губы тихо шептали её имя.

— Папа… — прошептала Элиза и уткнулась лицом ему в грудь. В этом шёпоте слышались и долгие годы ожидания, и одиночество, и внезапное, почти невероятное счастье.

В этот момент из кухни выбежала моя мама. Она остановилась на пороге, держа в руках влажную тряпку, и на миг замерла. Её глаза метались между лицами детей, пока взгляд не остановился на мне. Она выронила тряпку, сделала быстрый шаг, а потом второй, и вдруг оказалась рядом, сжимая меня в крепких и дрожащих объятиях.

— Алиса? Что… что здесь происходит? Кто эти дети?

Я хотела что-то объяснить, но голос дрожал и прятался где-то глубоко в груди. Вместо слов я просто прижалась к маме и прошептала:

— Мама, они были здесь всё это время.

В центре коридора, на старом вытертом ковре, лежала маленькая кукла. Сшитая грубо, но удивительно аккуратно, в белом платье и с тонкой алой нитью вокруг шеи, теперь она была всего лишь безмолвной игрушкой, в которой не осталось ни души, ни страха, ни прежней власти. В ней хранился лишь слабый след того, что когда-то было, и теперь в доме наконец воцарились свет и тишина.

Эпилог

Прошло немало времени, и теперь иногда кажется, что всё, что случилось в Кукольной комнате, было лишь долгим, тревожным сном, от которого невозможно проснуться до конца. Мы с мамой вернулись в город, в нашу старую квартиру, где каждый уголок хранил знакомые звуки и запахи, а вместе с нами переехала и Нора. У неё не осталось никого, кроме обрывков памяти о прошлом, и мысль о том, что мы могли бы оставить её одну, казалась невозможной. В день сборов она сидела на краю кровати, сжимая в пальцах старый шарф, и молча следила за тем, как мама аккуратно складывает наши немногочисленные вещи в сумку.

Поначалу Нора часто просыпалась среди ночи, уходила на кухню и надолго застывала у окна, глядя в густую тьму, в которой отражалась лишь жёлтая лампа над столом. Постепенно её ночи становились спокойнее. О прошлом она почти не говорила, но каждое утро, словно по привычке, поливала герань на подоконнике, ставила кипятиться чайник, раскладывала на столе чашки и тихо благодарила за новый день.

Миссис Григгс забрала к себе Беа и Тобиаса, и вскоре они купили квартиру в том же доме, где жили мы. Отец Тобиаса так и не дождался встречи с сыном, и, когда мальчик вернулся спустя долгие годы, миссис Григгс без колебаний взяла его под опеку. Когда я приходила к ним в гости, дом встречал меня запахом яблочного пирога и свежезаваренного чая. Мы с ребятами учились в одном классе, вместе уходили утром, а после уроков возвращались той же дорогой, переговариваясь и смеясь. Иногда оставались во дворе, где долго болтали о пустяках, или садились за один стол, делясь новостями и планами.

Мистер Гросс продал большую часть запущенного сада пансионата (земля, к удивлению многих, оказалась дорогой) и на вырученные деньги купил уютный, покосившийся домик на окраине города, где теперь они с дочкой выращивали цветы и яблони. Я часто ездила к ним вместе с Беа и Тобиасом, и каждый раз нас встречал аромат свежей выпечки и мягкий шёпот листвы. Мы садились за стол в саду, пили чай, а на ветках над нами играли солнечные зайчики, превращая всё вокруг в тёплую, почти сказочную картину.

Клара тоже вернулась в свой дом. Мама не дождалась её, но остались взрослые сёстры, которые когда-то были маленькими, когда их старшая сестра изчезла. Мы с Кларой пишем друг другу длинные письма, делимся историями о каждом дне, а иногда отправляем маленькие подарки, которые хранят в себе что-то от нас и доказывают, что даже на расстоянии можно оставаться рядом.

Марко забрали родственники по отцу, и теперь он живёт в другой стране, где солнце светит почти каждый день. Он пишет нечасто, но каждое его письмо — это маленький кусочек настоящего мужества и тихой благодарности. Иногда в конверте лежат его рисунки или открытки с видами мест, которые стали ему новыми, но в которых он уже успел найти что-то своё.

Лиззи забрала её пожилая мама, та самая, что всё это время верила и ждала, что когда-нибудь её девочка вернётся.

Кукольная комната исчезла. На её месте остался только старый заросший сад и забытый дом, куда больше никто не заходит. И только иногда, когда вечерний свет падает сквозь мутное стекло под странным углом, мне кажется, что в пыли на полу блестит красная нить. Но теперь это лишь отражение прошлого, и я больше не боюсь.

— Конец.