Алиса

Пролог

Вот и все, вот и кончилось теплое лето.

Вот и все, расставаться всегда тяжело.

Расставаться с памятью о чуде,

Зная, что его уже не будет.

И ты плачешь, а дождь за окном,

И ты плачешь, а детство прошло.

песня А. Державина "Не плачь Алиса"

Пролог

Июньская ночь 1973 года опустилась на школу на окраине Москвы. Пахло сиренью и разогретым асфальтом. А еще, как и по всей огромной стране, десятиклассники прощались со школой.

В душном, пропахшим народным одеколоном «Шипр» и табаком, актовом зале на втором этаже директор Алексей Алексеевич и учителя говорили правильные, пронзительные слова. Мальчишки прятали предательски блестевшие глаза. Девчонки комкали кружевные платочки. Благодарили сквозь спазм в горле, дарили охапки ромашек, пионов и других цветов, что росли на лугах и подмосковных дачах.

Родители помогли накрыть праздничный стол в школьной столовой на первом столе. Угощения радовали простыми, но любимыми блюдами: вареная колбаса, сыр, салат «Столичный» и винегрет, варенная картошка с тушенкой… Дополняли угощения бутылки с ситро — цитрусовым газированным лимонадом и трехлитровые банки с соком. И конечно, на столе были шоколадные конфеты и домашние торты — без этого и праздник не праздникю

Пока ребята расправлялись с угощением, на сцене актового зала музыканты школьного ВИА проверяли звук и расставляли стойки — концерт вот‑вот должен был начаться. Сашка-ударник вбивал последние гвозди в облезлый пластик барабанов «Риги-1». Басист Лёха, закусив губу, пытался укротить заводской дребезг новой двенадцатиструнной «Аэлиты», пока их лидер настраивал тёплый, почти живой гул своей полуакустики — старенького «Урала». За их спинами, в тени пыльных кулис, Серёга-звукарь одной рукой прижимал наушники-телефоны ТДС-3 к голове, а другой лихорадочно гонял ползунки громоздкого микшера «Электроника», пытаясь отсечь этот невыносимый комариный звон советских конденсаторов.

Зал наполнился движением — начались танцы, и даже тусклые люминесцентные лампы будто стали светить веселее.

Под «Синий иней» и «Мой адрес — Советский Союз» в центре зала уже образовалась плотная толпа: кто-то танцевал, кто-то подбадривал криками, кто-то просто стоял в кольце и хлопал в такт. Песню «Увезу тебя я в тундру» пели почти хором, заглушая солиста на сцене.

А когда ВИА брал первые ноты «Школьного бала» и «Звёздочки моей ясной», пространство в центре будто освобождалось. Мальчики собирались с духом, поправляли пиджаки и шли приглашать девочек — и в этом движении было столько старания, что оно казалось самым искренним признанием в тот вечер.

В тот миг, когда зазвучала «Не повторяется такое никогда», то все танцующие пары словно застыли, вслушиваясь в слова песни ставшей неофициальным гимном выпускников.

Под утро праздник начал выдыхаться. Алексей Алексеевич, который весь вечер неподвижной тенью просидел на стуле у дальней стены, тяжело поднялся и взошёл на сцену.

— Прощальная песня.

Мелодия из кинофильма «Прощайте, голуби» показалась поначалу неуместной. Но когда зазвучал второй куплет, ребята замерли:

Что же так затуманилась вдpуг

Синева наших глаз?

Это, выпоpхнув пpямо из pук,

Годы детства уходят от нас.

Пусть летят они, летят -

Им уже не веpнуться назад...

Школьники начали переглядываться. Они ещё были здесь, в душном актовом зале, пахнущем сиренью, канифолью от проводов ВИА и сладким лимонадом, но строчки били точно в цель.

Выпускники вместе с учителями вышли на школьное крыльцо. Вчерашние десятиклассники шумной гурьбой сбежали во двор, собираясь идти гулять — ровно до тех пор, пока хватит сил.

Костюм на ком‑то сидел непривычно: видно, что вещь новая, ещё жёсткая, не разношенная, и парень будто сам себе в ней казался чужим. Пиджак чуть велик — наверное, купили «на вырост» или взяли у старшего брата. Галстук затянут до упора: хотелось выглядеть солидно, и эта старательность была трогательнее любой безупречности. Зато другие не боялись добавить красок: кто‑то повязал яркий галстук с узором, кто‑то и вовсе выбрал бабочку — пусть и не самую уместную, зато такую, чтобы эта ночь точно не была похожа на все остальные.

В светлых мини-платьях девушки выглядели по-особенному нарядными, почти как с картинки модного журнала. Но эта красота давалась недешёво: высоченные каблуки уже через час танцев превращались в испытание, и то одна, то другая выпускница украдкой приседала на краешек стула, чтобы хоть немного дать отдых ногам.

Шумная толпа под перезвон гитары устремилась к воротам.

На крыльце остались стоять Алексей Алексеевич и Галина Ивановна.

— Лет тридцать вот так провожаю, — пожаловался директор, стараясь справиться с волнением. — С каждым годом всё страшнее. Чувствую, как там, за забором, в эту самую минуту мир становится другим.

— Вчера были дети, а сегодня… Я свой выпуск вспоминала. Семь лет всего прошло, а кажется — жизнь.

— Сколько раз обещал себе, что уйду сразу после вручения аттестатов, а вот дожидаюсь утра… И сердце сжимает…, — он проводил взглядом выпускников, — А вы чего с ними не пошли?

— Это их праздник. Повзрослевших детей. Пусть свои первые взрослые решения они примут завтра.

Директор усмехнулся:

— Дай бог…

* * *

Улица встретила выпускников предрассветной прохладой. Небо над крышами уже тронуло бледным золотом, но внизу, между панельными девятиэтажками, всё еще стояла густая синева.

— Айда на Кащеево! — предложил кто-то. — Пока солнце из-за леса не вылезло!

— Рассвет там встретим, — поддержали его.

Возражающих не нашлось. Ольга внутренне сжалась. Шумная компания в сонном лесу грозила сорвать её план. Не объяснять же им, куда именно она направляется этим утром. Ладно, вместе дойдем до автомобильного моста через бетонку[1], а там видно будет. В крайнем случае, Леснича попрошу помочь, — решила она, пряча улыбку.

Всю ночь Федька ходил за ней по пятам, то и дело норовя пригласить на очередной медленный танец. Мысль о том, что он мог всерьез увлечься, вызвала у Ольги короткий смешок. Ее непроизвольное фырканье заставило идущих впереди сбиться с шага и оглянуться.

Внезапно одна из девочек зябко повела плечами. Её спутник тут же снял пиджак и укутал её. Она смущенно поблагодарила парня кивком. Остальные юноши, словно сговорившись, принялись разоблачаться, опережая желание своих спутниц согреться.

Федька уже расстегивал пуговицы, но Ольга качнула головой в сторону Маши, которая семенила сзади. Мол, ей нужнее. Парнишка разочарованно выдохнул, однако послушно снял пиджак и набросил его на полные плечи одноклассницы. Маша зарделась и молча кивнула.

Пространство между домами пять лет назад засадили тонкими прутиками, которые сейчас выглядели малышами рядом с бетонными гигантами. Впрочем, сами гиганты казались карликами на фоне двух шестнадцатиэтажных башен.

Ольга вздохнула. Если бы не отец, они жили бы в такой же, как эта, башне. Но не здесь, а в другом районе столицы — Чертаново. Но тогда она стала бы такой, как все. Была бы правильной советской девочкой, чья жизнь определена на годы вперед, точь-в-точь как у подруг. Зато ей доступно то, о чем другие даже не догадываются. И первое взрослое решение нужно принять прямо сейчас, пока ноги несут её сквозь утренний город, а не вечером под речи матери или завтра во время посиделок в Кащеевом овраге.

Пару раз группа останавливалась — чтобы девочки могли перевести дух на лавочках. Желание одноклассниц встречать рассвет на озере таяло с каждым шагом.

До автомобильного моста над бетонкой оставалось несколько шагов. Единственной ниточкой, связывающей деревню Кащеевку с большой землей. До московских новостроек отсюда было рукой подать — меньше километра.

Спонтанное ребячье желание брести еще двадцать минут сквозь сырой лес, чтобы поймать ускользающий рассвет, разбилось о простую усталость. Дворовые лавочки казались сейчас куда более желанной целью. Решим, куда двигаться дальше, когда девочки немного придут в себя, — рассудили парни.

Ольга бросила короткое «Мне пора» и, не глядя на понурившегося Федьку, торопливо зашагала на мост. Сослалась на усталость, сон и грядущие экзамены. Ей поверили сразу. Знали: Оля — отличница, ей не до глупостей. Да и живет она где-то на выселках, в этой самой Кащеевке. Правда, за все школьные годы она так и не позвала к себе домой ни одну подругу, туманно ссылаясь на вечно больную бабушку.

* * *

Ольга миновала мост, ступила на асфальтовую дорогу, ведущую в Кащеевку, и, пройдя шагов триста, внезапно свернула на неприметную, терявшуюся в кустах грунтовую тропку

Сделав несколько шагов, Ольга замерла и стала озираться по сторонам. Вскоре из-за ствола старого дуба выступила фигура старика. Он будто вырос из-под земли: плечи широкие, сутулые, а лицо — словно вылепленное из коры и тени. На нём была выцветшая куртка защитного цвета, какие носят лесники, да только пуговицы на ней были не железные, а походили на тёмный янтарь и не блестели. Кепка надвинута низко, из-под неё глядели глаза, в которых не было ни злости, ни доброты — лишь долгая, древняя усталость.

Пахло от него не табаком и не одеколоном «Шипр», а сырой землёй, прелой листвой и чем-то ещё, что сразу возвращало в детство: тот самый запах леса, когда он казался живым и строгим.

— Свершилось? — прошелестел он, точно дуновение ветра.

— Да, Леснич, — голос Ольги дрогнул от напряжения. — Идем.

Старец осуждающе качнул головой, едва шевельнул кистью, и тропа незаметно вильнула в сторону.

Путь до деревенского кладбища, точнее до той его части, что местные прозвали колдовским, занял минут десять. Попасть туда можно было и с околицы, но Ольга боялась: пойди она там, её заметит кто-нибудь из спешащих на работу односельчан. А вечером непременно донесет матери, куда ходила дочь. Ей же хотелось, чтобы она как можно дольше не знала об этом. Вот и сговорилась с лешим, чтобы провел тайной тропой.

* * *

Июньские рассветы ранние, но на старой поляне темнота сдавать позиции не спешила. Здесь, где покосившиеся кресты и замшелые камни отмечали могилы тех, кого деревня испокон веку считала чародеями и кто лежал за общей оградой, ночь цеплялась за стволы старых лип, оседала на жухлой траве тяжёлой росой и стелилась между холмками клочьями седого тумана.

Ольга бывала тут и прежде, но лишь днём, под приглядом бабушки. И всякий раз её взгляд цеплялся за склеп, стоявший особняком, на меже обычного сельского кладбища. Там, где старые берёзы нависали над землей, будто стерегли границу меж привычным миром и чем-то иным. Издали он казался просто заброшенным: время и дожди слизали резьбу, а зелёный мох лёг на камень старческой шалью.

Возвели его ещё полтора века назад из тёмного старого кирпича. Местами кладку покрывала белая известь, потемневшая от копоти и сырости, пошла глубокими трещинами, но всё ещё держала форму. Фасад украшал скромный портик с двумя тощими колоннами — когда-то они были белыми, теперь же покрылись серыми подтёками, а капители кое-где выкрошились. Над входом едва читался барельеф: венок, переплетённый с лентой, и свиток. Буквы почти съела оспа лишайника, но Ольга всё равно разобрала надпись: «Чту законъ».

Дверь оказалась кованой, с тяжёлыми петлями и массивным кольцом. Металл проржавел до рыжего цвета, но узор сохранился: завитки аканта, дубовые листья, а в центре — монограмма купца, наполовину изъеденная ржой. По краям дверного проёма шли едва заметные насечки — словно кто-то выводил знаки, да испугался и попытался затереть их ножом.

Земля вокруг склепа просела неровно, провалами. Трава росла плешинами, а между плитами проглядывал дикий булыжник, выложенный строгим незамкнутым кругом. В ветреные дни возле склепа стояла неестественная, ватная тишина — казалось, ветер бился о стены и отступал, не смея проникнуть внутрь.

Ольга в нерешительности остановилась на границы старой поляны. Посмотрела на кладбище, словно надеясь кого-то увидеть, но там никого не было. Повернулась к Лесничу, намериваясь о чем-то спросить, но тот опередил ее.

— Дальше мне ходу нет, — прошелестел он.

— Но…, — растеряно начала она.

— Договор с Марфой Петровной выполнил, — продолжил он, прежде чем отступить на пару шагов в глубь леса, и замереть, почти слившись с окружающим его лесом.

Ольга судорожно пыталась вспомнить, что ей рассказывала бабушка о вызове Смотрителя кладбища. Но в голову настойчиво лезли лишь дурацкие советы местной шпаны: ночью трижды ударить кольцом в дверь, потереть барельеф или зайти внутрь и громко отчеканить: «Чту закон».

— Кавалер не пришел?

От прозвучавшего за спиной вопроса Ольга вздрогнула и резко обернулась.

Перед ней стоял парень-милиционер — совсем молодой, едва ли намного старше нее, но в этой строгой форме он казался выходцем из другого мира.

На нем был сизый китель старого покроя со стоячим воротником, застегнутый на крупные гербовые пуговицы. Рукава были длинноваты — форма явно досталась ему от кого-то старшего. Брюки — синие, полушерстяные, заправленные в грубые яловые сапоги, какие выдавали еще лет десять назад. На поясе — широкий кожаный ремень с массивной стальной пряжкой; к нему крепилась тяжелая кобура, лоснящаяся от долгой службы.

На голове — фуражка с жестким квадратным козырьком: тёмно-синяя тулья, красный околыш и посеребрённая звезда в центре, чуть потемневшая от времени. Козырёк бросал густую тень на лицо, делая взгляд серьезнее, чем он есть на самом деле.

Он стоял, чуть расставив ноги и держа спину прямо, будто каждую секунду был готов сорваться с места. В этой позе читалась не бравада, а выучка: так стоят те, кто привык отвечать за порядок даже там, где его почти не осталось.

И всё же в нём было что-то мальчишеское: едва заметная неловкость в том, как он поправлял портупею, лёгкая краснота на скулах, проступившая то ли от быстрой ходьбы, то ли от волнения. Форма делала его стражем порядка, но не могла скрыть, что ещё вчера он гонял мяч во дворе до темноты.

Ольге вдруг стало не по себе не от его строгости, а от этого пугающего несовпадения: суконный китель цвета грозового неба 1941 года, пахнущий нафталином и прошлым, и живой, тёплый человек внутри него. Казалось, стоит протянуть руку — и ткань рассыплется в пепел, а парень исчезнет, растворится в сыром воздухе склепа. Или наоборот: он шагнёт вперёд, схватит её за плечо и утянет за собой туда, откуда веет пороховой гарью и бедой.

Она и раньше видела его в деревне и за ее околицей. Но тогда он выглядел как ровесник ее умершего отца. Форма на нем ничем не отличалось от той, что носили обычные милиционеры. В деревне его уважительно называли Призрачным участковым. Да и он им и фактически был. Появлялся каждое утро. Бродил весь день по трем деревенским улочкам и в лесу за околицей, а вечером снова исчезал. Следил за порядком. Если кто начинал громко матом ругаться на улице или хулиганить, то делал замечание. Был у него даже свой кабинет в здание сельсовета.

Ольга только сейчас подумала, что по какой-то непонятной причине милицейское начальство устраивало, что за порядком в деревне Кощеевка следит порождение Подземного мира, а не обычный человек. Как и то, что он не мог покинуть окрестности деревни, а значит, например, участвовать в совещаниях и в чем-то еще, чем заняты обычные участковые милиционеры.

— Не бойся. Я с тобой, — произнес он, шагнув навстречу к девушке.

Дверь склепа дрогнула и чуть сдвинулась внутрь. В образовавшуюся широкую щель бесшумно протиснулся Смотритель кладбища. Ольга видела его раньше, когда ходила сюда с бабушкой — издалека, мельком. Рассматривать незнакомцев считалось неприличным, да и дух захватывало от страха. Зато теперь, стоя рядом с этим юным милиционером, она позволила себе изучить призрака внимательно.

Лицо пожилого человека землистого цвета. Аккуратная окладистая борода клином. На первый взгляд — обычный купец с портрета дореволюционного художника. Но портной у него был отменный. Тёмно-серый сюртук дорогого английского сукна — цвет намеренно неброский, чтобы не привлекать лишнего внимания, однако сама ткань кричала о деньгах громче любого золотого шитья. Под ним — жилет песочного оттенка в едва заметную тонкую полоску. Панталоны со штрипками уходили под высокие носки и прятались в аккуратные кожаные туфли на низком каблуке. Рядом с современными кедами и сандалиями эта мода казалась музейной, но в ней чувствовалась какая-то упрямая, солидная правильность.

Больше всего Ольгу сбивал с толку цилиндр. Глянцевый, безупречной формы. До этого она видела такой лишь в кино, да в театре на актерах, игравших помещиков. А тут головной убор сидел на голове купца так естественно, словно это самая обычная летняя шляпа. Шейный платок, завязанный простым плоским узлом. Серебряные часы-луковица на тяжелой цепочке, выглядывающие из кармана. Каждая деталь подтверждала: это не маскарад ради забавы. Всё настоящее, всё по правилам того времени. Даже лайковые перчатки, которые он держал в руке, выглядели не аксессуаром, а частью устава: нельзя появляться на людях без перчаток, это моветон.

«Интересно, а как он сохраняет одежду в сырости?» — промелькнула в голове совершенно неуместная мысль. — «Хотя о чем я думаю. Нужно сказать то, ради чего пришла, и уходить».

— Я буду знахаркой и Хранителем! — внезапно громко и нервно выпалила Ольга, глядя прямо в глаза Смотрителю и пугаясь собственной смелости.

— Будешь, — меланхолично ответил тот, болезненно морщась от её крика. — После Марфы Петровны… — Он вопросительно покосился на Призрачного участкового.

— Вчера на здоровье не жаловалась, — ровно подтвердил тот.

— Тогда не забегай вперед телеги — кони не поспеют, — слова Смотритель заставили ее стушеваться

— Так ведь…

— Успеешь еще… И даже пожалеешь, что решилась, — уже мягче, почти по-отечески произнес Смотритель, но тут же снова подобрался. — Если готова Договор принять здесь и сейчас, то принеси клятву Порядку.

Рядом еле слышно прошелестело сухим папоротником — Леснич шагнул ближе, сливаясь с тенью склепа.

Ольга судорожно кивнула:

— Я согласна.

Она ощущала себя так, словно стояла на трехметровой вышке бассейна. Край доски давит на пальцы, вода кажется черной мазутом, и осталось лишь сделать крошечный шаг.

— Уверена? — тихо спросил Призрачный участковый. Его голос разом повзрослел лет на двадцать, потеряв всякое мальчишество. — Пути обратно не будет.

Ему было искренне жаль эту дурёху. Он помнил, как шесть лет назад в Кощеевку привезли её отца. Местная ведунья Марфа Петровна только руками развела — гниль пошла изнутри, такая человеку не по зубам. Он сгорел за год. Мать с дочерью остались в проклятой деревне. А потом у девчонки прорезался дар. Кто же знал, что она решит похоронить себя заживо в этой глуши, приняв пост Хранителя? Ему вот, наоборот, невмоготу хочется вырваться. Только как уйти, не нарушив Порядок, которому он присягнул вместе со Смотрителем и Лесничом? Да и кто, если не они, присмотрит за Кощеевым оврагом — проходом в Подземный мир. «Мы — пограничная стража» — с гордостью подумал он.

— Да, — твердо повторила Ольга. Помедлив секунду, выдохнула: — Служу Порядку.

— А кто… — словно очнувшись, вспомнил о чем-то важном Смотритель кладбища.

— Я! — поспешно шагнул вперед Призрачный участковый, боясь, что мгновение промедления всё испортит. Хотя других желающих взять девчонку в ученицы здесь всё равно не водилось.

— Служим Порядку, — глухим эхом отозвались трое: Смотритель, Участковый и Леснич.

Внезапно Ольгу начало мелко трясти от холода. То ли сказалось наконец нервное напряжение, то ли земля забирала своё тепло. Бессонная ночь после школьного выпускного, запах сирени и утюженной синтетики, а теперь — ритуал на ведьминой плеши, которую местные промеж собой звали кладбищем колдунов.

Заметив, что девушку бьёт дрожь, он бесшумно стянул с себя китель и тяжелыми складками накинул ей на плечи. Ольга вздрогнула от неожиданности, машинально запахивая полы. От ворота едва уловимо тянуло сыростью подвала, пылью казенного архива и сладковатым запахом формалина. Но под плотной суконной тканью оказалось неожиданно тепло, почти по-домашнему. Отказываться сейчас было глупо — она лишь коротко кивнула, благодаря.

— Пошли. Провожу до околицы.

Она молча зашагала по узкой тропинке туда, где встретила лешего. Следом, стараясь ступать тише, двинулся Участковый.

Смотритель кладбища долго смотрел им вслед, пока фигуры не растворились в тумане.

— Тяжело им придется, — едва слышно проронил он в сырую пустоту. — Свой крест сама выбрала. Теперь неси.

[1] Так в семидесятые годы москвичи называли МКАД — прим. авт.