Алхимик чужих тел

Глава 1. Человек на секционном столе

Первым вернулся слух.

Где-то за спиной медленно капала вода. Между каплями поскрипывало дерево, звякало стекло, и женщина с раздражением говорила о неисправной горелке. Другой голос, мужской, велел ей не трогать настройку: нагрев был рассчитан на определённую плотность ткани.

Илья попытался открыть глаза. Веки поддались не сразу, будто их склеили высохшим раствором. Над ним висел светильник в латунной клетке, под мутным стеклом которого горело бледно-зелёное пламя. Потолок был низким, оштукатуренным, с бурым разводом у вентиляционного отверстия. От воздуха пахло спиртом, горячим железом и чем-то сладковатым, напоминающим мясной бульон, который слишком долго держали на огне.

Он лежал на наклонном столе. Руки разведены, запястья пристёгнуты к кожаным петлям. На груди тяжело покоилась мокрая ткань. Ниже рёбер что-то тянуло изнутри с каждым ударом сердца.

Где я?

Воспоминание об аварии пришло не картинкой, а последовательностью знакомых звуков: тревожный сигнал на панели, удар запорного клапана, гул насоса, внезапно сменившийся тишиной. Испытательная камера. Дорогие образцы, которые нельзя было оставлять при открытом контуре. Он собственноручно отменил автоматическую продувку, хотя инструкция требовала обратного: боялся испортить партию образцов. Затем было давление в груди, ослепляющая боль и чужие руки на плечах. Он пытался вспомнить, успел ли предупредить смену, но вместо ответа видел красную лампу на панели.

Оборудование должно было отключиться. Почему никто не отключил?

– Он опять дёрнулся, – сказала женщина.

Илья повернул голову. На расстоянии вытянутой руки стояла девушка в сером рабочем переднике. Лицо узкое, под глазами тени, волосы собраны в тугой узел. На подносе возле неё лежали хирургические инструменты, но ни один не был похож на современные: длинные костяные иглы, щипцы с медными зубьями, скальпель с прозрачной рукоятью.

– Остаточная возбудимость, – отозвался мужчина. – Продолжай отмечать сокращения. У нас нет времени на вторую подготовку.

Он стоял по другую сторону стола, подальше от света. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад. На его перчатках засохли тёмные полосы. Он просматривал лист бумаги, не глядя на пациента.

Пациента?

Илья опустил взгляд и обнаружил, что тело под тканью ему незнакомо. Плечи уже, кожа смуглее. На правом предплечье белел старый шрам, которого у него никогда не было. Тяжёлое отравление не могло объяснить такое. Грудь пересекали нарисованные тёмной краской линии. Между двумя рёбрами торчала тонкая медная трубка, уходившая к стеклянному сосуду под столом.

Он попробовал произнести хоть слово. Получился хрип, сухой и слабый.

Девушка застыла с пером в руке.

– Мастер Ренн.

Мужчина наконец поднял глаза. Сначала посмотрел на лицо Ильи, затем на шкалу прибора рядом с его плечом.

– Зрачковая реакция вернулась? – спросил он.

– Он смотрит на меня. И пытался говорить.

– При таком расходе питания это невозможно.

Ренн приблизился и пальцами приподнял верхнее веко Ильи. От прикосновения хотелось отвернуться, но шея слушалась плохо.

– Как тебя зовут? – спросил мастер.

Илья открыл рот. Собственное имя стояло на языке, однако рядом вдруг возникло другое: Кайрен. За ним потянулись обрывки памяти, которым неоткуда было взяться. Тяжёлый мешок с углём на лестнице лаборатории. Жёлтая печать на долговом договоре. Женский смех у ворот университета. Неясный страх перед тем самым человеком, что сейчас склонялся над ним.

– Кайрен, – выдавил он.

Ренн чуть заметно изменился в лице.

– Узнаёшь меня?

Перед глазами на мгновение проступила надпись.

ГЕНЕЗИС

Обнаружена критическая утрата целостности проводящего контура.

Прогноз прекращения кровоснабжения: 00:08:41–00:11:16.

Точность оценки ограничена. Неизвестны свойства установленной ткани.

Он моргнул, но буквы не исчезли. Они не висели на стекле и не были отражением: стоило перевести взгляд на стену, надпись оставалась на том же расстоянии от глаз.

Восемь минут. Может быть, одиннадцать. Он по привычке хотел проверить, откуда взялись цифры, и понял, что даже не знает, кто ведёт расчёт. От этой мысли стало страшнее, чем от самого прогноза.

– Кайрен? – повторил Ренн.

Из памяти всплыло обращение: мастер Освальд. Человек, которому здесь подчинялись.

– Да, мастер, – ответил Кайрен и сам удивился, как естественно прозвучали чужие слова.

– Что ты помнишь о подготовке?

Он мог сказать, что не помнит почти ничего. Но на подносе лежал скальпель, на столике у головы – лист с крупной надписью «Протокол посмертного вскрытия», а под сердцем что-то методично рвало живую ткань. Неизвестность следовало скрыть хотя бы до тех пор, пока он не поймёт, кто здесь распоряжается его телом.

– Плохо помню. В груди жжёт. Что вы сделали?

– Мы пытаемся удержать контур, который ты сам согласился испытать, – сказал Ренн. – Тебе дали достаточно времени для отзыва согласия. Сейчас постарайся не двигаться.

Кайрен посмотрел на документ у головы. Своего нового имени он ещё не видел написанным, но узнавал буквы. Отчёт был заполнен заранее. В графе «Предполагаемое время прекращения функций» стояла сегодняшняя дата и оставлен пустой квадрат для часа. Ниже, другим почерком, значилось: «Вскрытие начать после подтверждения третьего отказа».

– Вы уже решили, что я умру.

– Мы подготовились к вероятному исходу, – Ренн произнёс это без раздражения. – На этой кафедре неприятные исходы записывают до того, как они испортят наблюдение. Ирма, свежую полоску на шкалу.

Девушка подчинилась, но, когда мастер отвернулся, задержала взгляд на заполненном заранее протоколе. Она быстро перевернула верхний лист. Кайрен не знал, пыталась ли она скрыть запись от него или от самой себя.

На внутренней стороне запястья, под ремнём, бился тонкий сосуд. Чужое тело ещё подчинялось, хотя с каждой секундой становилось холоднее. Кайрен мысленно попытался вызвать подробности – привычный жест инженера, который ищет подробный журнал аварии.

ГЕНЕЗИС

Доступно: локальное наблюдение.

Область контакта: собственные ткани; внешняя линия питания; края пересаженного контура.

Основной дефект: расслоение соединительного шва. Источник подтверждён частично.

Реконструкция вероятного развития: утечка эфирного потока → перегрев шва → отёк → пережатие сосудов → остановка сердца.

Недостаточно данных о совместимости.

Он не знал, что такое эфирный поток. Но последовательность разрушения напоминала отказ системы с обратной связью: нагрев усиливал утечку, а утечка разрушала шов. Можно было попробовать снизить нагрузку. Если здешний контур работал иначе, такая попытка добьёт его.

– Попробуйте уменьшить питание, – сказал он. – Совсем ненадолго.

Ренн посмотрел на него так, словно больной предложил остановить собственное сердце.

– Отключение внешней линии ускорит распад. Ты не понимаешь, какой орган установлен.

– Не понимаю, – признал он. – Но вижу, что нагрев растёт. Если подача останется прежней, отёк перекроет сосуд раньше, чем вы успеете сменить мостик.

Ренн провёл пальцами по шкале прибора, затем велел Ирме проверить третий клапан. Пока девушка искала нужный зажим, Кайрен увидел, как зеленоватая жидкость в сосуде вспенилась. Время уходило быстрее, чем показывали внутренние расчёты.

– Ирма, измерь вывод на третьем клапане, – приказал Ренн. – И принеси охлаждающую соль из верхнего шкафа.

– Её не осталось после вчерашней партии. Я отмечала в ведомости.

– Тогда раствор со второй полки.

– Там только промывочная жидкость. Если ввести её в живой шов, начнётся отторжение.

Ренн оторвался от прибора и посмотрел на девушку. Та сжала перо так крепко, что побелели пальцы, но не отвела глаз.

– Я знаю состав собственных растворов. Ты займись измерением.

– Можете записать, что я предупреждала, – ответила Ирма. И лишь потом, побледнев, вернулась к прибору.

Мастер отложил инструменты и внимательно посмотрел на Кайрена. Тот решил скрыть подробности своего странного зрения: прежде стоило выяснить, сколько ему известно о местных порядках.

– Ты работал при Белом Шве два года. И всё ещё задаёшь вопросы не вовремя. Старайся дышать ровно.

Два года. Достаточно, чтобы запомнить расположение шкафов, но недостаточно, чтобы иметь право на собственные решения. Обрывки памяти Кайрена вспыхивали на знакомые слова, однако стоило попытаться удержать один эпизод, он распадался на ощущения и чужую тревогу.

Кайрен осторожно повернул ладонь. Под ремнём оставалось пространство в два пальца. Кожаная петля была затянута вокруг запястья и прикреплена к латунной скобе. Он мог бы высвободиться, если бы не слабость и ещё одна трубка, уходившая в локтевую вену.

Прибор рядом с плечом издал высокий звук. Зеленоватая жидкость в прозрачном цилиндре вспенилась.

– Нагрузка выросла, – сообщила Ирма. – Вывод через третий клапан почти прекратился.

– Поглотитель забился, – сказал Ренн. – Сколько осталось?

– По шкале... пятьдесят с небольшим делений до красной отметки. Если расход не изменится, минуты четыре.

Генезис показывал шесть. Внутренняя оценка могла ошибаться. На исправление этого расхождения времени не было.

Ренн снял крышку с ящика возле стола. Там лежали свёрнутые в маслообразную плёнку полоски бледной ткани. Он выбрал одну, приложил к свету. Полоска дрогнула, будто от сквозняка.

– Заменим выводящий мостик, – сказал он. – Кайрен, это будет больно. Подготовка к наркозу сейчас опаснее самой операции.

Скальпель прошёл под ребром. Боль заставила Кайрена натянуть ремни, пока Ренн закреплял новую ткань на краю старого шва. Генезис немедленно отразил вмешательство и пересчитал прогноз.

Вероятность сохранения кровоснабжения при текущем режиме: 12–26%.

Неучтённые параметры: два.

Доступна реконструкция повреждения по открытой поверхности.

Перед глазами возникло не изображение органа, а сложная последовательность ощущений: места сопротивления, направление утечки, слабые участки нового шва. Будто он одновременно видел живую ткань и читал схему, нарисованную на ней невидимыми чернилами. Некоторые линии обрывались. Там, где данных не хватало, стояли серые пятна.

Ренн соединял новый мостик с тем же перегретым участком. Он разгружал выход, но не исправлял причину.

– Ниже, – прошептал Кайрен.

– Не мешай.

– Вы крепите к повреждённому краю. Там держаться нечему.

Мастер остановился всего на мгновение.

– Края выглядят чистыми.

– Надавите щипцами. Увидите.

Ренн проверил край щипцами. Тот расползся, обнажив рыхлую серую прослойку. Мастер нахмурился. Прежний способ фиксации не сработал, а новое решение требовало материала, которого рядом не было.

– Вы уже меняли поглотитель? – спросил Кайрен.

Из чужой памяти всплыл рисунок поглотителя: пористая ткань с солевой пропиткой связывала остаточный эфир. Её меняли, когда темнели каналы. Кайрен пока подозревал обычный засор, но хотел увидеть использованную вставку: наугад спорить с Ренном было опасно.

Мастер вынул поглотитель из держателя и поднёс к лампе. Затем повернулся к пациенту. В его лице появилось выражение, которое Кайрену не понравилось: любопытство исследователя оказалось сильнее тревоги за исход операции.

– Ирма, покажи ему использованную вставку. Только не снимай с защитного стекла.

Девушка взяла небольшую рамку. В ней, окружённая серой солью, лежала полоска пористого вещества, густо испещрённая чёрными прожилками. Она поднесла рамку достаточно близко, чтобы Кайрен смог разглядеть сетку тонких каналов.

Генезис отреагировал немедленно.

Образец: поглотитель остаточного эфира.

Качество наблюдения: низкое. Нарушена структура 37–49% каналов.

Вероятная причина отказа: обратное насыщение при недостаточном отводе жидкости.

Совместимость с открытым сердечным контуром: неизвестна.

– Я думал, его просто забило, – сказал Кайрен. – Но часть каналов разрушена. Если пустить через них прежний объём, он снова нагреется. Нужен другой выход для жидкости.

– Разрушение я вижу, – сухо ответил Ренн. – Другой выход без исправного отвода ты где возьмёшь?

– Тогда почему вы не выводите остаток наружу? – спросил он. – Хотя бы временно, пока шов не перестанет перегреваться.

– Исправные отводы закончились, – сказала Ирма. – Но есть короткий дренаж из промывочного набора. Он не рассчитан на эфир.

По обрывкам памяти Кайрен знал этот набор. При сниженной подаче трубка могла выдержать несколько минут – или лопнуть сразу.

– Правильного отвода у нас нет, – сказал Кайрен. – Если дренаж не выдержит, я умру. Но без него, похоже, умру раньше.

Он едва не добавил что-то язвительное. Вовремя вспомнил о скальпеле в руке мастера.

Ренн долго смотрел ему в лицо. Затем повернулся к Ирме:

– Возьми дренаж. Короткий, с крышкой на конце. Отметь в журнале, что решение принято мной. Если при снижении подачи сердце остановится, мы не получим даже сохранного образца.

Даже сохранного образца. Кайрен запомнил эти слова. Для Ренна смерть ученика означала ещё и потерю образца.

Ирма ушла за набором. Пока её не было, Ренн осторожно пережал линию питания. В груди сразу стало легче, однако конечности похолодели так быстро, словно кровь утратила половину тепла.

Ирма вернулась с короткой трубкой. При замене мостика край раны надорвался и кровь потекла на лоток. Ренн быстро пережал линию, а Кайрен, глядя на сокращающийся прогноз, едва удержался от крика.

– Давление падает, – сказала Ирма. – Мастер, он теряет слишком много.

– Пережми тампонирующую линию. Нет, не эту. Слева от тебя.

– Я вижу, где она проходит.

Девушка затянула зажим с такой силой, что металл скрипнул. Кайрену отозвалось тупой болью под левой ключицей.

Генезис сообщил о новых повреждениях. Два показателя покраснели, но число минут до остановки сердца изменилось неожиданно: вместо четырёх осталось пять с небольшим. Модель пересчиталась после уменьшения питания. Это было первое полезное доказательство того, что надписи описывают не неизбежную судьбу, а варианты.

Второе доказательство оказалось менее приятным. Когда трубку соединили с наружной чашей, из неё вырвалась горячая жидкость. На керамике немедленно выступили мелкие трещины.

– Слишком быстро, – сказал Ренн. – Она перегревается.

– Открывайте не полностью, – прохрипел Кайрен. – До четверти.

Ирма уже тянулась к муфте, но остановилась сама.

– Если четверть окажется лишней, чашу разорвёт, – сказала она. – Начните с меньшего. Я держу зажим.

– Я сам открою муфту, – сказал Ренн. – Ирма, держи зажим. Если трубка дрогнет, сразу перекрой.

Ренн сначала открыл муфту на узкую щель. Струйка стала тоньше. Ирма придерживала зажим, не позволяя трубке сорваться. С потолка продолжала капать вода, и на мгновение шум капель показался Кайрену невыносимо громким. Он следил за промежутками между ударами сердца: один, второй, третий. Ритм выравнивался, хотя повреждённый сосуд всё ещё дрожал на границе разрыва.

Вывод есть. Питания мало. Что дальше?

Единственная проблема, которую временная трубка не решала, находилась внутри тела. Пересаженный сердечный контур был не просто повреждён: собственные ткани пытались от него избавиться. Остановить это полностью было нечем. Но если разорвать обратную связь, отёк мог перестать расти.

Он снова обратился к Генезису с узким вопросом: можно ли отделить горячий шов от здорового сосуда чем-то из доступных материалов? Система не знала химического состава всего, что лежало на подносе, поэтому могла сравнить только принципы соединения, а не обещать результат.

Локальное моделирование.

Вариант А: повторная фиксация якорной тканью. Данных недостаточно; вероятное продолжение расслоения.

Вариант Б: уменьшение подачи, наружный отвод, механическая прокладка. Требуется гибкий биологический материал, устойчивый к кратковременному эфирному воздействию.

Оба варианта не подтверждены экспериментом.

В пределах досягаемости лежали порванные полоски мостика. Полоса, которую Ренн отрезал первой, была испачкана кровью, но её край ещё сохранял упругость. Свежая ткань стоила денег, и мастер вряд ли пожертвует ею без довода. Другой материал находился ближе – плотная плёнка, в которую заворачивали стерильные полоски. Но неизвестно, выдержит ли она нагрев; химические упаковки не предназначены для живых сосудов.

Кайрен повернул голову к подносу и заметил у стены сероватую нить, прилипшую к краю масляной плёнки. Она была тоньше волоса, почти прозрачная, и живая влага собиралась на ней каплями, не впитываясь.

– Откуда оболочка у ваших полосок? – спросил он.

– С фермы плотных личинок, – ответила Ирма. – Мы снимаем её перед установкой, чтобы соль не попадала в шов.

– Она прочнее самой полоски?

– На разрыв – да, но эфир почти не проводит. Зачем тебе это?

– Мне и не нужно, чтобы она проводила.

Ренн понял раньше девушки.

– Прослойка между якорем и собственным сосудом? – Он взглянул на обрывок упаковки. – Она инертна в обычной среде. При нагреве быстро высыхает и становится ломкой.

– А если держать её влажной? Отдельной чистой жидкостью, не тем, что выходит из шва?

– Чистая жидкость быстро нагреется, а отведённая загрязнена продуктами распада. Получишь либо сухую ломкую плёнку, либо отравление в месте соединения.

– Значит, пусть это будет временная прокладка, – сказал Кайрен. – Несколько часов, не недели. Но сначала проверьте кусок у лампы и в жидкости. Я не хочу умереть из-за упаковки.

– Ты рассуждаешь как человек, который видел внутреннюю структуру ткани.

Кайрен не ответил. Он действительно видел, только пока не имел ни малейшего желания сообщать об этом.

Мастер взял нить щипцами и несколько секунд разглядывал её под лампой.

– Ирма, насколько старая партия?

– Сегодня утром открыла. Складская пломба целая.

– Отрежь чистый участок. Самый узкий. Проверь его отдельно в чистом и отработанном растворах.

Ирма поставила рядом две чашки: с холодной промывочной жидкостью и с тёплым отработанным раствором. В первой плёнка сохранила гибкость, во второй её край съёжился.

– Горячий сток для увлажнения не годится, – сказала она. – Придётся отдельно подавать чистую жидкость и следить за температурой.

Ренн молча кивнул. Кайрен заметил, что Генезис не предсказал разницы между чашками. Если бы он настоял на первоначальной идее, плёнка разрушилась бы прямо у сосуда.

Ирма промыла щипцы, сменила чашу и подвела чистую жидкость к столу. Действовала она быстро и аккуратно, хотя пальцы заметно дрожали.

Ренн уложил испытанный участок плёнки на край шва, оставив Ирме отдельную тонкую линию для увлажнения. Боль изменилась. Вместо жжения началось глубокое тянущее ощущение, словно под рёбрами затягивали мокрую верёвку. Внутренняя картинка дрожала. Генезис несколько раз сообщал о невозможности подтвердить совместимость, затем показал медленно ползущую вверх оценку целостности.

Локальная утечка уменьшилась.

Оценочная устойчивость временного соединения: 31–44%.

Время до критического отказа при текущей нагрузке: 02:10–06:40.

Часы вместо минут.

Это всё ещё не было спасением, но впервые с пробуждения Кайрен позволил себе вдохнуть немного глубже. В груди немедленно отозвалось покалыванием, и он поспешил ограничиться короткими вдохами.

– Состояние стабилизируется, – сказала Ирма. В голосе звучало недоверие. – Вывод работает. Сердце держит ритм.

Ренн не убрал рук от раны.

– Состояние перестало ухудшаться так быстро. Не путай это со стабилизацией. Принеси запасную чашу и вызови дежурного с кровезаменителем.

– Дежурный ушёл на нижний склад. Я могу сама.

– Тогда поторопись. И никому по дороге не рассказывай о предложении пациента.

– Если спросят, почему понадобилась дополнительная жидкость, я запишу то, что мы сделали, – ответила Ирма. – Под свою подпись. Чтобы потом не оказалось, будто я сама изменила процедуру.

Ирма задержалась у двери. На её лице мелькнуло что-то похожее на возражение, но она только кивнула и вышла.

Пока они ждали Ирму, Кайрен расслышал голоса за стеной. В соседнем помещении кто-то ругался из-за задержанной поставки, скребли ножки табуретов, гудел воздуховод. Обычный рабочий день продолжался, хотя здесь человек едва не умер на столе. Для тех, кто был снаружи, случившееся, вероятно, означало всего лишь перенос очередного опыта.

Ренн проверил наружный дренаж и накрыл рану влажной повязкой. Сосуд с чистой жидкостью поставили выше стола, чтобы она поступала без насоса.

– Ты стал изобретательнее после пересадки, Кайрен. Завтра нам придётся поговорить о том, откуда у тебя эти знания.

– Сначала дайте мне пережить ночь.

– Если временный шов выдержит. Но дальнейшее лечение придётся оформлять отдельным договором. Твои прежние обязательства не покрывают таких расходов.

Кайрен промолчал. Спорить с человеком, которому доступна его открытая рана, было преждевременно.

К вечеру Кайрен всё ещё не мог глубоко вздохнуть без боли. Генезис показывал временно замедлившееся разрушение шва, но перестал давать уверенный прогноз: слишком многое зависело от того, как долго выдержит плёнка. Под дождём за стеной продолжали разгружать поставки, Ирма поменяла чашу для стока, а Ренн вновь пришёл проверить повязку. Он объявил, что на следующий день пригласит Селену Торн для диагностики, после чего положил возле журнала лист с печатью.

– Это продление лечебного содержания, – пояснил мастер. – Прочтёшь, когда сможешь сидеть. Если откажешься, получишь только уже оплаченные процедуры.

– А если соглашусь?

– Получишь шанс поправиться. Мы тоже получим возможность продолжить исследование. В этом нет ничего необычного.

На прощание он велел Ирме не оставлять пациента одного и вышел.

После его ухода Ирма решила убрать со стола всё, что не требовалось для наблюдения. Она собрала щипцы, промыла скальпель и отложила предварительно заполненные бумаги. Один лист зацепился за край лотка и соскользнул возле головы Кайрена. Ирма заметила это, но прежде, чем поднять бумагу, оглянулась на дверь. Потом занялась инструментами. Он не понял, сделала ли она это намеренно.

Кайрен повернул голову, насколько позволяла боль. На листе сверху стояло его имя, ниже – подробные графы: вес тела, состояние сосудов, ожидаемое сохранение органов после отказа. Рядом с каждой группой тканей был указан получатель. Сердечный контур предполагалось оставить для анализа Белому Шву; печень предназначалась для проверки ферментной устойчивости; ткани правой руки – для складского учёта.

Под списком шла строка, написанная коричневыми чернилами. Почерк отличался от основного, был тесным и нетерпеливым.

В случае сохранения функций после третьего отказа: не выпускать из комплекса. Повторное использование по решению мастера. Согласование с держателем долгового права не требуется.

Кайрен прочитал строку дважды. В предыдущей жизни он нарушил протокол ради дорогого оборудования. Здесь кто-то собирался нарушить привычную границу между работником и сырьём ради результата, который оказался слишком интересным, чтобы отпустить его домой.

– Ирма, – позвал он.

Она обернулась, держа мокрый скальпель над лотком.

– Что теперь?

– Этот лист уже был заполнен, когда меня принесли?

Девушка посмотрела на бумагу. Её рука замерла. Она медленно положила инструмент и подошла к столу.

– Я готовила обычный протокол до операции, как велел мастер. Помету внизу не видела. Наверное, добавили позже.

– Когда?

– Не знаю. Отдай его, Кайрен. Если лист испортится, виноватой сделают меня.

Он не мог дотянуться до бумаги закреплённой рукой. Ирма осторожно взяла её за сухой угол и положила на стопку других документов, развернув надписью вниз.

– У меня копия ведомости по сегодняшней операции, – сказала она почти неслышно. – Там ещё нет этой строки. Не спрашивай, зачем я её оставила. Если мастер узнает, меня заставят объясняться перед Палатой.

При этом она так старательно избегала смотреть на него, что Кайрену стало ясно: смысл пометы она поняла.

– Значит, у этой записи есть время появления, – сказал он. – И ты можешь его доказать.

Ирма испуганно посмотрела на дверь.

– Я сказала не для того, чтобы ты использовал моё имя.

– Пока мне нечего тебе предложить взамен, – ответил Кайрен. – Но я запомню.

– Вот и не заставляй меня жалеть, что я заговорила, – сказала она.

Ирма отвернулась к инструментам. По её напряжённой спине было видно, что разговор закончен. Кайрен не стал давить. Ему требовался человек, который имел доступ к ведомостям и умел отстаивать собственные интересы. Ирма могла быть полезнее, чем казалось Ренну. Но она не была обязана рисковать ради него.

Он закрыл глаза. Генезис по-прежнему показывал слабый, колеблющийся контур, временную прокладку и прогноз нового отказа, слишком широкий, чтобы ему доверять. Даже если удастся пережить ночь, повреждение никуда не исчезнет. Придётся разбираться в чужой анатомии, добывать материалы и учиться тому, чего не умеют люди вокруг него. Причём делать всё так, чтобы никто не понял, насколько необычным оказался этот пациент.

Когда он увидел под собственными рёбрами временную ткань, которая по его расчётам могла работать иначе, чем задумал мастер, страх на миг уступил любопытству. Здесь даже незначительная переделка меняла границу между жизнью и смертью. Если научиться проектировать такие изменения самому, больше не придётся лежать связанным и ждать чужого решения. И не придётся спрашивать разрешения, прежде чем менять тело снова.

В соседнем помещении кто-то загремел посудой. Ирма ругнулась на испорченный зажим. Дождь усилился, и из трубы под потолком полилась вода тонкой ржавой струйкой.

Кайрен прислушивался к ударам собственного сердца, пока не научился отличать обычное сокращение от опасной паузы. Завтрашний диагностический опыт пока был лишь обещанием Ренна. А строка о повторном использовании уже существовала на бумаге с его именем.

Он решил, что первым делом, когда сможет встать, найдёт свой рабочий ящик. Если в нём сохранились записи прежнего Кайрена, возможно, удастся выяснить, кто и за какую сумму получил право распоряжаться его телом.

Глава 2. Долг прежнего хозяина

Утром Кайрен проснулся от того, что кто-то трогал трубку у него под рёбрами.

Он схватил чужое запястье прежде, чем разобрался, где находится. Движение вышло слабым, но резким. В груди что-то натянулось, по левому боку разлилась боль, и на миг он перестал слышать капли, стекавшие в таз под столом.

– Отпусти, – сказала Ирма. – Или продолжай, если предпочитаешь умереть до завтрака. Мне платят одинаково.

Кайрен разжал пальцы. Девушка не стала отдёргивать руку с оскорблённым видом. Она проверила зажим, поставила новую чашу под дренаж и только после этого придвинула к столу табурет.

– Сколько я спал?

– Если считать с той минуты, когда ты перестал уверять мастера, что всё ещё можешь давать указания, часов семь. Иногда просыпался. Воду просил трижды, а когда я её принесла, обвинил меня в попытке утопить тебя. Хорошо хоть без свидетелей.

Голова была тяжёлая. Отдельные воспоминания о ночи сохранились: холодный край чашки у губ, огонь лампы, незнакомое лицо дежурного, который менял сосуд с кровезаменителем. Рука дежурного пахла луком. Кайрен пытался считать собственный пульс и неизменно терял число после двадцати.

– Я что-нибудь ещё говорил?

– Про клапан. Про давление. Потом назвал эту повязку «временной изоляцией», хотя никто у нас так не говорит. – Ирма потянула за край простыни. – Я записала, что ты бредил. Можешь не благодарить.

Кайрен посмотрел на неё внимательнее. Вчера она говорила о подписи под журналом, словно подпись могла защитить от мастера. Сегодня держалась так, будто ночь, проведённая у больного, дала ей право на грубость. Возможно, так и было.

– Бредил, значит. Разумное решение.

– Я ещё не решила, разумное ли. Шов пока держится, но вот эта дрянь, – она показала на бутылку над столом, – расходуется быстрее расчёта. У нас осталось на две смены. Если попытаешься встать, расход станет ещё больше.

За ночь края влажной прокладки припухли, а наружный дренаж приобрёл желтоватый оттенок. Генезис, отзываясь на внимание, обозначил область поражения рваными контурами. Стабильность временного соединения он оценивал широким диапазоном. Там, где вчера интерфейс пытался предсказать часы до отказа, теперь стояло предупреждение: «Динамика зависит от внешнего обслуживания. Долгосрочный прогноз недостоверен».

Удобно было бы получить точную дату смерти. Ещё удобнее – способ её отменить. Но в его распоряжении имелось только чужое тело, плохо удерживающее вставленный в него орган, и наблюдательная девушка, которая не собиралась ничего дарить.

– Две смены, – повторил Кайрен. – А дальше?

– Селена осмотрит тебя и решит, чем заменить прокладку. Или мастер придумает что-нибудь сам. Не проси меня считать деньги: это уже не мой участок.

Она подложила ему под плечо сложенную ткань. От движения сердце забилось быстрее, и он переждал приступ, прижав язык к нёбу. Ирма заметила, но не предложила сочувствия.

– Мастер запретил тебе подниматься. Днём придёт писарь с договором. До этого времени попробуй остаться на столе.

– Я бы предпочёл кровать.

– Она у нас тоже есть. Только рассчитана на людей, которые не привязаны трубкой к полутора сосудам.

Кайрен посмотрел на кожаные петли. Их ослабили, но не сняли полностью.

– А ремни?

Ирма перестала перекладывать инструменты.

– После вчерашнего ты дважды хватал дренаж. Если выдернешь, мастер объявит, что мы плохо следили. Мне это не нужно. Когда принесут переносную стойку, попрошу снять. Раньше не обещаю.

Она говорила честнее, чем Ренн, и именно поэтому ей хотелось верить. Кайрен поймал себя на этом и отложил вывод. Честный ответ на один вопрос ещё не делал человека союзником.

Когда Ирма ушла, он попытался восстановить последовательность вчерашних событий. Пробуждение. Мастер. Пересаженный сердечный контур. Временная прокладка из оболочки личинок. Лист о повторном использовании его тела. Он мысленно перечислил их, как перечислял бы последствия аварии на испытательном стенде, и неожиданно вспомнил запах сырого угля.

В памяти возник двор Белого Шва. Под навесом стояли корзины с тканевыми заготовками. Худой юноша, ещё не привыкший к длинным рукавам лабораторного халата, перекладывал свёртки, стараясь не порвать пломбы. Пальцы болели от соли. Над ним нависал кладовщик с красным носом и говорил, что за испорченную упаковку удержат жалованье.

Юношей был прежний Кайрен Восс. Воспоминание ощущалось настоящим, хотя принадлежало другому человеку, и продолжить его не удавалось. Оно оборвалось на звуке закрывающегося замка.

Прежний владелец тела прожил здесь два года. Работал, ел, ссорился с людьми. Что-то подписал. И, судя по бумагам возле операционного стола, продал больше, чем понимал.

Писарь явился после утренней смены с деревянной папкой, переносной стойкой и двумя людьми, которые не представились. Стойку поставили у стола; один из рабочих переставил наружные сосуды на колёсную раму, другой проверил крепления. Кайрену разрешили сесть лишь после того, как Ирма убедилась, что дренаж не перегнут. Сидение оказалось отдельной пыткой: под рёбрами тянуло так, будто медленно вытягивали из раны толстую нить.

Писарь дождался, пока рабочие уйдут. Это был невысокий человек с вылинявшим воротником и голосом, привычным к чужим возражениям.

– Корн Левиц, учётная контора Белого Шва. Вы в состоянии читать, помощник Восс?

– В состоянии. Понимаю ли прочитанное, выясним после того, как вы покажете лист.

Писарь не оценил шутку. Он разложил бумаги на доске и подвинул к пациенту.

– Первый документ – согласие на продление лечебного содержания. Второй – расчёт расхода и восстановления долгового обеспечения. Третий – подтверждение прежних обязательств. Подписывать следует в таком порядке.

– Я начну с прежнего договора.

– Читайте, – разрешил Левиц. – Но порядок подписания менять нельзя.

Кайрен потянул к себе последний лист. Буквы плавали от слабости, однако понимание письменной речи, доставшееся с памятью прежнего хозяина, работало исправно. Вверху значилось: Договор ученического содержания и возмещения расходов. Ниже шёл перечень статей: жильё, питание, базовый доступ к библиотеке, обучение обращению с растворами, выданная защитная одежда. Каждая статья казалась небольшой, пока он не увидел итог.

– Семнадцать венов и девять долей? – спросил он.

– На момент первоначального подписания. По последнему расчёту обязательство составляет двадцать шесть венов и три доли, с учётом авансов и восстановительного расхода.

Один серебряный вен равнялся двадцати медным долям. Это знание вынырнуло само, вместе с картинкой грубой монеты на ладони. Денег на жизнь у Кайрена, судя по памяти, было немного. Двадцать шесть венов представлялись серьёзной суммой, но не настолько большой, чтобы объяснить право на вскрытие живого человека.

– Где расчёт авансов?

– В учётной книге. Выписку выдают по отдельному запросу.

– А до выздоровления запрос нельзя подать?

– Подать можно. Рассмотреть – после подтверждения трудоспособности.

Кайрен сдержал ответ. Без подписи ему не дадут лечение, а без лечения он не доживёт до рассмотрения жалобы.

Писарь положил палец на графу для подписи и терпеливо дождался, пока Кайрен перевернёт страницу.

Кайрен продолжил чтение. Самая важная часть находилась в конце: до полного выкупа ученик не мог оставить территорию комплекса, перейти к другому держателю лицензии или самостоятельно принять заказ на магические работы. За содержание при нарушении режима начислялась дополнительная плата. Денежный выкуп разрешался, но размер и законность поступлений проверяла контора.

– Мою работу оплачивают по какому тарифу? В листе нет цифры.

– Тариф меняется по сезону, – ответил Левиц. – Возражения рассматривает кафедральный смотритель. Срок – до трёх месяцев.

Кайрен посмотрел на бутылку над столом. Её содержимого едва хватало на несколько суток.

– Если я выплачу долг завтра, смогу уйти?

– После проверки происхождения денег и закрытия лечебных расходов. И учтите: по прежнему соглашению досрочный выкуп требует согласия держателя матрицы.

– Какой матрицы?

Левиц постучал по первому листу.

– Той, которая установлена у вас под рёбрами. Здесь вы обязались не изымать и не передавать её без разрешения Белого Шва. Даже полная выплата ученического долга этого условия не отменяет.

Кайрен перечитал мелкую строку, которую пропустил. Левиц не ошибся: освобождение от работы не означало свободы распоряжаться собственным телом. Писарь впервые за разговор выглядел довольным.

Он отложил третий лист и взял первый. Продление содержания обходилось дороже месяца ученической службы за каждые трое суток. Самый важный пункт был сформулирован осторожно: исследовательский комплекс получал право на контроль размещённых внутри тела экспериментальных тканей до закрытия лечебного протокола. О снятии контроля после закрытия не говорилось.

– Значит, лечебный договор закрепит за лабораторией и право наблюдать за матрицей после выздоровления?

– До закрытия протокола. А когда его закрывать, решает старший исследователь. Вы сами прочли.

Левиц подвинул к нему перо. Кайрен не взял его.

Кайрен снова просмотрел бумаги. Он мог подписать и получить уход. Мог отказаться и остаться с временной прокладкой, которую требовалось постоянно увлажнять. Мог попытаться выторговать хотя бы доступ к учётной книге. Последний вариант не спасал жизнь прямо сейчас, но давал возможность понять устройство ловушки.

– Пришлите выписку по начислениям и копию согласия на пересадку. До тех пор ничего нового подписывать не буду.

– Согласие в медицинском архиве. Без разрешения Ренна вам его не выдадут. И учтите ещё одно, Восс: отказ от продления не отменяет расходов на уже использованные растворы. Они пойдут в ваш долг независимо от подписи.

Кайрен хотел возразить, но замолчал. Левиц поставил точку именно там, где спорить было бесполезно.

– Тогда запишите, что я требую проверить начисления и пока отказываюсь от новой записи. Лечение прошу продолжить.

– Это будет два разных заявления, – сухо сказал писарь и взял чистый лист. – И оба я передам мастеру. Не обещаю, что вам понравится его ответ.

Писарь собрал документы. На пороге он повернулся:

– Вы и в прежнем состоянии любили спорить о форме, Восс. Только раньше хотя бы понимали, когда за спор придётся платить.

Дверь закрылась. Кайрен ещё несколько секунд смотрел на неё, вспоминая интонацию. Прежний Кайрен был не совсем покорным учеником. Это пригодится, если кто-то начнёт задавать вопросы о перемене характера. И вместе с тем означало, что в конторе уже знали, на какие уловки он способен.

После ухода писаря при попытке лечь обратно перегнулась наружная трубка. Ирма явилась на звон колокольчика, выпрямила дренаж и велела перестать изображать здорового.

– Левиц уже рассказал, что ты отказался подписать, – сказала она. – Раньше ты боялся потерять место, даже когда ворчал из-за удержаний. Что изменилось?

– Увидел приготовленный протокол вскрытия. Помогает пересмотреть привычки.

Ирма замолчала. Она помнила вчерашнюю запись о повторном использовании, а теперь, похоже, сожалела, что вообще заговорила о ней.

– Не ищи меня, когда решишь спорить с мастером. У меня своих долгов хватает.

Кайрен вспомнил копию ведомости, которую она спрятала накануне. Без поздней пометы о повторном использовании та бумага могла доказать, что решение Ренна изменили уже после операции. Но стоило попросить её сейчас, и Ирма могла уничтожить единственное свидетельство, лишь бы избежать проверки Палаты.

– Не стану. Скажи только, где мой рабочий ящик. Возможно, там остались записи по испорченным партиям.

– В кладовой помощников. Ключ у Торика. И если хочешь увидеть свой ящик, готовься платить за открытие чужого замка. – Она поправила сосуд и взглянула на повязку. – Через меня можно подать официальный запрос, но мастер велел учитывать каждую вещь, которую принесут тебе.

Имя Торика Эсса вызвало неприятный обрывок памяти: ладонь, закрывающая мешочек с мелочью, табачный запах, шум складских ворот. Прежний Кайрен явно не любил кладовщика.

– Ты сегодня вообще спала? – спросил он.

– Час. А ночная надбавка – одна медная доля. Не начинай обещать, что возместишь: денег у тебя меньше, чем у пустой банки.

Кайрен промолчал. Ему был нужен её доступ к журналам, но попытка купить расположение без денег только сделала бы его смешным. Ирма закончила перевязку и ушла.

Во второй половине дня его перенесли в узкую палату рядом с анатомической. Стойку с растворами поставили у изголовья. Перенос занял несколько минут, но после него Кайрен полчаса приходил в себя: контур отзывался болью даже на перемену положения. Генезис отмечал перегрузку дренажа, но точного прогноза не давал. Кайрен попросил Ирму приподнять стойку на ладонь; индикатор давления сразу снизился. Он уже хотел предложить закрепить сосуд выше, однако заметил, что жидкость от этого задерживается у сердечного шва. Показатель стал лучше, а реальное состояние могло ухудшиться. Он велел вернуть стойку на место. Наблюдать – ещё не значит понимать, какую из цифр можно менять без последствий.

В палату заглянул Ренн, проверил повязку и остановился у переносной стойки.

– Левиц сообщил об отказе, – сказал он. – Выписку ты получишь сегодня. Медицинский архив останется закрыт до решения кафедры.

– В том числе моя подпись?

– Ты услышал. Растворы нужны ещё шести пациентам, а здесь их расходуют на твой временный шов. Сегодня вечером тебя осмотрит Селена. После этого вернёмся к договору. И к тому, как вчера ты сумел увидеть повреждение ткани.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Кайрен проводил его взглядом. О Генезисе Ренн не знал, но заметил слишком многое. На следующем осмотре стоило меньше подсказывать.

К вечеру принесли выписку. Левиц не явился сам: тонкий лист передала Ирма, уже раздражённая затянувшейся сменой. Она задержалась у двери, ожидая, пока Кайрен прочтёт.

На бумаге было семь строк. Ученическое питание, проживание, обучение, выданная одежда, штраф за разбитую колбу, аванс наличными и «восстановительный расход при несоответствии производственной нормы». Последняя статья составляла почти треть суммы.

– Что это за восстановительный расход? – спросил Кайрен.

– Когда из твоего участка вышли три неудачные партии, – ответила Ирма. – Ты неделю ходил белый от злости и работал допоздна. Мастер сказал, что из-за ошибки придётся повторить всю обработку.

В памяти мелькнули лопнувшие сосуды и резкий запах гари. Кайрен вспомнил, как юноша с его лицом держал за горлышко стеклянный колпак, рассматривая трещину. Ему казалось, что партия испортилась до поступления в лабораторию. Он пытался доказать это Ториковыми записями, но кладовщик отказался открывать складскую книгу.

– Я спорил с начислением.

– Да. И в итоге согласился на дополнительную работу. Потом мастер пересчитал долг и сказал, что это лучше штрафа.

– Лучше для кого?

Ирма посмотрела на него поверх листа.

– По-моему, ты тогда задал точно такой же вопрос. Торик был очень доволен, когда тебя отправили перемывать печи.

Воспоминание было неполным, но в нём появилась зацепка. Если партии испортились до обработки, весь долг мог опираться на подменённые показатели. Только доказать это без складских документов было невозможно.

– У меня остались записи в рабочем ящике?

– У всех помощников есть записи. Только я не собираюсь выносить твои без разрешения.

– Я и не прошу. Мне нужен сам ящик, когда смогу ходить.

Она покачала головой, словно снова услышала знакомое упрямство, и поставила на стол чистую чашу.

– Тогда постарайся вылечиться. Торик сейчас разбирает старые ящики. Если ученик больше месяца не выходит на работу, вещи передают на хранение. Там иногда пропадают мелочи. Конечно, случайно.

Слова о пропавших вещах отозвались тревогой, принадлежавшей прежнему Кайрену. Это было почти больно: он не знал, что именно ищет, но вдруг ощутил желание спасти какой-то небольшой свёрток, лежащий в дальнем углу деревянного ящика.

– Когда я последний раз открывал его?

– Позавчера. Перед опытом. Ты пришёл поздно, просил у меня чистую полоску бумаги и потом долго что-то переписывал. Я торопилась на склад и не смотрела.

Кайрен машинально коснулся края простыни. Позавчера прежний хозяин тела ещё жил, делал записи и, возможно, подозревал, куда его ведут. Если тот что-то оставил, это могло оказаться ценнее самой выписки.

– Спасибо, – сказал он.

Ирма подняла брови.

– За что? Я не достала тебе ни одной бумаги и не помогла выбраться.

– За то, что сказала про ящик раньше, чем Торик его опустошит.

Она кивнула, принимая такой ответ, и ушла. Кайрен остался с ведомостью на коленях. Он внимательно изучил даты начислений. Три неудачные партии шли подряд, каждая оформлена в день, когда на склад поступали дешёвые ткани из внешних поставок. Совпадение могло ничего не значить, но рабочий ящик теперь становился не просто источником воспоминаний, а возможным доказательством.

Палата потемнела. Дождь постепенно ослаб, уступив место шуму колёс во дворе. Где-то над ним зазвенел колокол смены.

Кайрен закрыл ведомость. Подписывать новый договор следовало только после того, как он поймёт, есть ли иной способ продержаться до восстановления. Продолжать спор без лечения тоже было самоубийством. Придётся уступить в чём-то, что не отдаст Ренну всю будущую жизнь. Он уже обдумывал формулировку временного согласия на обслуживание, когда за дверью послышались шаги и разговор.

– Я не собираюсь повторять ваш опыт вслепую, Освальд, – сказала женщина. Голос был низкий, усталый и явно раздражённый. – Если вы вызываете меня ради подписи под чужим риском, я вернусь к своим пациентам.

– Тебя просили посмотреть на ткань, Селена. Только посмотреть.

– Тогда не стойте у двери так, будто собираетесь подсказывать мне выводы.

Дверь открылась без стука.

На пороге стояла женщина в дорожном плаще, под которым виднелся тёмный рабочий халат. В руке у неё был плоский кожаный футляр. Дождь оставил на волосах несколько влажных прядей; она раздражённо убрала их за ухо и посмотрела сначала на сосуды у кровати, потом на самого Кайрена.

– Ты тот самый помощник, который разговаривал во время вскрытия собственного сердца?

– Пока ещё не вскрытия, – ответил он. – Мастер собирался дождаться третьего отказа.

Женщина перевела взгляд на Ренна. Тот выдержал его без смущения.

– Он действительно стал разговорчивее, – сказал мастер.

– Вижу. – Селена поставила футляр на табурет и открыла. Внутри лежали несколько закрытых игл и стеклянные пластинки. – Только если ты хочешь, чтобы я работала, Освальд, оставь нас. Мне нужно узнать, что пациент говорит без твоего участия.

Ренн не сразу двинулся с места.

– Я отвечаю за контур.

– Тогда оставь у двери дежурного. Если что-то случится, тебя позовут. А сейчас ты мешаешь.

Мастер вышел, прикрыв дверь с той осторожностью, с какой закрывают ящик с дорогими реактивами. Селена дождалась затихающих шагов и только после этого села рядом с кроватью.

– Ну что, Кайрен Восс, – сказала она. – Объясни, почему вы оба выглядите так, словно один пытается купить тебя, а второй ещё не решил, по какой цене согласен продаваться.

Кайрен чуть приподнял ведомость с колен.

– Потому что ваш наставник начал торг до того, как закончил лечение.

– Это на него похоже. Но у тебя в груди его работа, и она пока держит тебя в живых. Так что начнём с того, что действительно можно проверить. Остальное обсудим, когда ты сможешь дышать без этой гримасы.

Она вынула из футляра тонкую стеклянную пластинку и положила на чистую салфетку. На внутренней стороне крышки футляра был вытиснен знак лицензии, которого Кайрен не узнавал. Но рядом с ним стояло знакомое слово: «Сосуд».

Первый ранг. До него Кайрену было далеко: чтобы однажды освободиться от чужого контура, придётся научиться выращивать собственные. А пока даже простая смена стойки могла его погубить.

Он посмотрел на руки Селены. Они двигались уверенно, но без демонстративной поспешности Ренна. Для неё он тоже был больным с чужой конструкцией под рёбрами. Только, возможно, не готовым ответом на давно поставленный опыт.

Кайрен опустил ведомость на тумбу и решил пока не рассказывать о Генезисе. Сначала стоило узнать, что она увидит сама.

Глава 3. Цена наблюдения

Селена Торн начала осмотр с того, что велела Кайрену убрать ведомость с кровати.

– Я пришла разбираться с твоим сердцем, а не с бухгалтерией Освальда. Бумаги отдай мне, если хочешь, чтобы я случайно пролила на них реактив.

– Вы обычно так предлагаете помощь?

– Только тем, кто держит договор поверх свежего шва. Остальные хотя бы пытаются сделать вид, что заинтересованы в лечении.

Кайрен положил выписку на тумбу. Селена придвинула табурет к стойке, проверила уровень раствора и осмотрела место, где наружный дренаж входил под повязку. Прикосновение оказалось лёгким, но ему пришлось задержать дыхание. Она заметила это, подождала, пока приступ пройдёт, и только затем сняла верхний слой ткани.

Селена вынула из футляра диагностическую пластинку и приложила её к коже сбоку от раны. Под ней проступила слабая зелёная сетка. Кайрен почувствовал, как холод распространяется вдоль рёбер, но не проникает глубоко. Генезис отозвался множеством обрывочных линий.

Внешний контакт: проводящая диагностическая среда.

Область исследования частично перекрыта чужим сигналом.

Надёжность реконструкции снижена.

Он отвёл взгляд от незримых надписей. Селена держала пластинку двумя пальцами и тихо считала сокращения. На третьем десятке одна из нитей под стеклом потемнела.

– Вот что я хотела увидеть, – сказала она. – По чистому краю ткань принимает питание, а у внутреннего шва сразу возвращает его с примесью продуктов распада. Твоя прокладка не лечит отторжение. Она просто даёт отходам другой путь.

– Мне этого пока достаточно.

– Тебе было достаточно продержаться до утра. Теперь нужно решить, как ты проживёшь следующую неделю. Не двигайся.

Она сменила пластинку и попросила его медленно вдохнуть. Глубокий вдох отозвался колющей болью. На диагностической нити появились четыре тёмных узелка.

– Повреждение сосуда больше, чем думал Освальд, – сказала Селена. – И он не сообщил, что вчера вводил кровезаменитель дважды.

– Откуда вы знаете?

– По осадку в выводе. У разных партий разная связующая соль. Он использовал две. Если бы признался, я приготовила бы другую пластинку и сэкономила четверть часа.

Кайрен запомнил тон. В её голосе не было ни ужаса, ни восторга перед необычным пациентом. Она раздражалась из-за неверных данных, как раздражался бы инженер, которому перед ремонтом подменили журнал аварии.

– Вы думаете, я поправлюсь?

– Смотря что считать выздоровлением. Ходить по комнате, возможно, сможешь через несколько дней. Работать у печи – едва ли. А снять зависимость от внешней жидкости нынешняя конструкция тебе не позволит. Есть безопаснее варианты, но каждый потребует новых тканей и согласия держателя матрицы.

– Ренна.

– Белого Шва. Не путай человека с правами учреждения, даже если он очень старается, чтобы все вокруг путали.

Селена сняла пластинку. На коже остался влажный прямоугольник, холодный как речной камень.

– Вчера ты заметил повреждение под целым с виду краем. Освальд утверждает, что ты указал место, прежде чем он надавил щипцами. Как?

Вопрос был задан между делом, пока она протирала инструмент. От этого казался опаснее.

– Шов перегревался. Край выглядел слишком ровным после такой нагрузки. Предположил, что разрушение ушло внутрь.

– Предположил и назвал точное место?

– Мне повезло.

– Возможно. – Она осторожно защёлкнула футляр. – Тогда не пытайся превратить удачу в постоянную профессию. Особенно при Освальде. Он любит удачные случайности, если они происходят на его столе.

– Осмотр закончен? – спросил он.

– Первый. Завтра я приду с образцом, если Освальд разрешит его выдать. Мне нужно понять, как твои ткани реагируют на две разные соли. Сейчас я могу сказать только, что новая пересадка наугад будет дороже, чем мастеру хотелось бы признать.

Она убрала инструменты и поднялась. На пороге задержалась, словно вспомнила неприятную обязанность.

– И ещё, Восс. Если тебе предложат расписаться в том, что я признала контур устойчивым, не подписывай. Я такого не говорила.

На следующее утро Ирма принесла овсяную похлёбку, свежую повязку и распоряжение Ренна: пациенту разрешалось пользоваться малой учебной комнатой при условии, что он не оставляет переносную стойку и не приближается к рабочим печам.

– Это Селена попросила? – спросил Кайрен.

– Она сказала, что держать человека неподвижным после кровопотери можно недолго. Мастер согласился. А потом велел мне следить, чтобы ты не сунул нос куда-нибудь ещё.

– Учебная комната где?

– За анатомической, по короткому коридору. Туда свозят выбракованные учебные образцы. Половина уже потеряла цвет, другая половина должна была оказаться на складе месяц назад. Если пощупаешь руками и испортишь, платить будешь сам.

Он отставил ложку. После нескольких глотков желудок болезненно сжался, но голод не проходил. Генезис не предлагал чудодейственного лекарства, лишь отмечал недостаток доступного питания. Чужое тело тратило вещества на воспалённый шов; пища превращалась в запас слишком медленно.

– Если я пойду туда, кто поведёт стойку?

– Я. Десять минут в одну сторону и столько же обратно. Когда начнёшь падать, понесу тебя вместе с ней. И счёт добавят к твоему долгу, так что старайся не падать.

– Удобная система. В ней всякое происшествие приносит прибыль учреждению.

– Не всякое. Некоторые происшествия оплачивают из моей смены.

Дойдя до учебной комнаты, Кайрен сел прежде, чем ноги окончательно отказали. Ирма поставила рядом стойку и распахнула ставни. На широком столе в ряд стояли узкие лотки с образцами: белёсые губчатые ткани, тёмные желёзки, полосы прозрачных оболочек. На каждом имелась бирка с номером, датой приёмки и пометкой о повреждении.

– Ты сюда зачем попросился? – спросила Ирма. – Раньше тебе было достаточно чужих учебников.

– Хочу понять, что мне положили под рёбра. По рисункам этого не сделаешь.

– Здесь ничего такого нет. И руки от сосудов держи подальше. Я пойду за чистыми полотнами. Вернусь через четверть часа.

– Разве Ренн не приказал наблюдать?

– Приказал не оставлять тебя без надзора в анатомической. В учебной можно сидеть одному, если стойка не падает. Твои неприятности мне сегодня уже надоели.

Она заперла за собой шкаф с инструментами и ушла. Кайрен дождался, пока шаги стихнут. Затем пододвинул первый лоток к свету.

Третья бирка заинтересовала его сильнее: «Якорная ткань. Причина выбраковки – нестабильная фиксация». Тонкий серый лоскут лежал между двумя пластинками. Внешне он почти не отличался от материала, который Ренн пытался пришить к сердечному контуру. Кайрен подумал о собственном шве и попросил Генезис сравнить доступные структуры.

Обнаружено сходство наружных опорных волокон.

Внутренние каналы недостаточно доступны.

Сравнение с повреждённым контуром: предварительное.

На рисунке, возникавшем в восприятии, две сетки накладывались друг на друга. Одна поворачивалась, другая сдвигалась. Некоторые области совпадали, но центр оставался пустым. Он мысленно попросил реконструировать причину нестабильности образца.

Возможная причина: разрушение солевого закрепителя.

Альтернативная причина: исходная несовместимость якорной структуры.

Требуется проверка на сохранном фрагменте.

В прежней работе Илья доверял моделям лишь после того, как видел, какие измерения лежат в основе расчёта. Здесь было то же самое, только результат теперь мог стоить ему сердца. Сразу применять вывод к себе он не собирался. А вот проверить, верна ли первая гипотеза, хотелось.

В комнату вернулась Ирма с полотнами и медным кувшином. Увидев лоскут перед ним, остановилась.

– Этот лоток тебе зачем?

– В бирке указана нестабильная фиксация. Кто определял причину?

– Не знаю. Его принесли с нижнего занятия. Может, Селена, может, кто-то из старших учеников. Запись должна быть в общей ведомости.

– А проверить старую причину можно?

– Тебе сейчас очень хочется получить новый штраф? – Она отставила кувшин и посмотрела на лоскут. – Если вскроешь защитные пластинки, он пропадёт за час. Даже выбракованные ткани стоят денег. Ты же только вчера выяснял, сколько должен.

– Я спрашиваю о проверке, а не об уничтожении. Можно ли заказать занятие с расходником, который уже списан?

– Списан для пересадки. Для учебного опыта его ещё учитывают. – Ирма поколебалась. – Через Селену, наверное. Она отвечает за часть занятий. Только не думай, что она будет тратить соль ради твоего развлечения.

– Я хочу попросить у неё испытание, – сказал он. – Если результат окажется полезным, она может оставить его для занятий.

– Ты плохо знаешь Селену, – ответила Ирма. – Она берёт плату даже за то, что объясняет чужие ошибки. Но иногда возвращает деньги, если ошиблась сама. Поэтому люди к ней и ходят.

Вторая встреча с Селеной состоялась после обеда. Она вошла в учебную комнату без плаща, с закатанными рукавами и пятном красного реактива на манжете. Ирма, которую вызвали помочь при диагностике, уже подготовила отдельный столик и принесла защитное стекло.

– Мне сказали, ты ищешь образец для испытания, – сказала Селена. – На второй день после того, как тебе почти вскрыли сердце. У некоторых интерес к опытам проходит только вместе с жизнью.

– Мне нужно выяснить, насколько верно определена причина брака. Я могу заплатить результатом.

– Результат стоит денег, когда кто-то готов за него платить. Покажи, о чём речь.

Кайрен указал на якорную ткань. Селена бегло прочитала бирку и нашла рядом журнал. На обложке стояла её собственная подпись.

– Это я выбраковала, – сказала она. – Под нагрузкой крепление теряет форму. Причина записана верно.

– Вы проверяли разрушение закрепителя отдельно?

– Проверяла реакцию на стандартном растворе. Она показала преждевременное разрыхление. Какую разницу ты предлагаешь искать?

Он мог сказать, что увидел в ткани вторую возможную причину. Но тогда пришлось бы объяснять, откуда у младшего помощника столь точные сведения о внутренних волокнах. Лучше предложить обычную экспериментальную гипотезу.

– Если заменить соль, а структура всё равно рассыплется, дело не в закрепителе. Вы отбракуете источник ткани, а не обработку. Если выдержит, сможете повторить опыт с новой партией и не менять поставщика.

Селена прищурилась.

– Хорошая постановка. Но раствор стоит шесть медных долей, и если разобьёшь стекло, добавится ещё одна. Готов заплатить за неудачу?

– Если вы внесёте результат в журнал под моим именем.

– Внесу. Это не даёт тебе патента и не отменяет расходов. Не путай признание ошибки с благотворительностью.

Кайрен согласился. Ему требовалась проверка собственной гипотезы, а не право на старый образец.

Они устроили опыт на невысоком столике у стены. Ирма поставила два сосуда с одинаковой жидкостью, приготовила мерные полоски и внесла в журнал дату. Селена нарезала ткань по уже повреждённому краю, стараясь оставить основную часть целой. В каждом сосуде оказался фрагмент размером с ноготь. Один она обработала стандартной солью, другой – свежим раствором из собственного футляра.

– Сейчас ты увидишь разницу, если она вообще есть, – сказала Селена. – Только руку не суй. Вторая соль оставляет ожоги даже на здоровой коже, а тебе сейчас и чужих повреждений хватает.

Кайрен следил за фрагментами, слегка наклонившись над стеклом. Генезис показывал слабое свечение каналов в первом образце и почти равномерный поток во втором. В моделировании новый закрепитель выглядел заметно лучше.

Наблюдаемая проводимость: повышена относительно исходной.

Вероятность удержания формы при заданной нагрузке: 68–81%.

Неизвестные условия: внутренняя неоднородность, продолжительность действия.

Он заставил себя не произносить числа. Их точность была обманчивой: система строила расчёт на доступных поверхностях и чужих экспериментальных данных. Однако разница уже казалась достаточно явной, чтобы рискнуть выводом.

– Второй фрагмент выдержит лучше, – сказал Кайрен.

– На чём основано предположение?

– У первого по краям проступил тёмный ободок, а второй остался светлым. И посмотрите на стенку сосуда: возле первой полоски оседает мутная взвесь, возле второй стекло чистое. Похоже, закрепитель распределился ровнее.

Селена посмотрела сквозь лупу, затем предложила Ирме записать его прогноз. В её движениях появилась та сосредоточенность, с которой люди заранее готовятся проверить чужую уверенность.

Испытательный пресс представлял собой деревянную раму с медным винтом и полированной иглой. При вращении ручки игла нажимала на образец через защитное стекло. Селена закрепила первый фрагмент, выставила отметку и медленно повернула винт. Ткань смялась, по краям выступил мутный осадок. При следующем делении соединение расползлось.

– Предсказуемо, – сказала она. – Закрепитель не удержал форму. Теперь второй.

Кайрен ощутил слабую дрожь в ладонях. Слишком долго сидел, не двигаясь; сердце начало требовать внимания. Ирма пододвинула его стул ближе к стойке и молча проверила трубку. Он кивнул, не желая прерывать опыт.

Второй фрагмент на первых двух делениях выглядел лучше. Игла вдавливалась, но ткань возвращала форму, а раствор оставался прозрачным. Селена уже потянулась к журналу, когда внутри полоски появилась белая точка.

Генезис показал разрыв проводимости.

Новая информация: локальный отказ опорных волокон.

Модель стабильности пересчитана.

Кайрен успел только открыть рот. Белая точка вытянулась в узкую трещину. Через мгновение ткань лопнула вдоль, выбросив под стекло горячий раствор. Защитная пластинка удержала брызги, но всё её нутро покрылось серыми хлопьями. Из испорченного образца пошёл едкий запах, словно опалили мокрую шерсть.

Селена сразу перекрыла пресс и отодвинула Кайрена от стола.

– Ирма, поглотитель под стекло. Не снимай крышку, пока осадок не остынет.

Девушка схватила маленькую банку с серым порошком и высыпала его в специальное отверстие. Осадок потемнел, перестал пузыриться. Селена проверила её перчатки, затем свои, только после этого повернулась к Кайрену.

– Ты говорил, он выдержит.

– По первым признакам так и выглядело.

– Я тоже видела чистый раствор, – сказала Селена, не отводя глаз от стекла. – Потому и довела опыт до нагрузки. Ты сделал вывод раньше испытания и ошибся. Запомни, что именно принял за доказательство.

Кайрен смотрел на остатки полоски. Генезис предлагал реконструкцию, но теперь он понимал, чего стоило бы согласиться с её первой версией без проверки. Система сравнила проводимость и устойчивость, будто это связанные качества. Под новым закрепителем каналы стали ровнее, зато собственные опорные волокна не выдержали давления. Ткань превратилась в аккуратно обработанный, но всё равно негодный материал.

– Значит, обе причины были возможны, – сказал он. – Закрепитель действительно плох. Но новая соль не исправляет внутренний дефект.

– Теперь у нас нет целого образца для повторной проверки, – сказала Селена. Она повернула стекло, пытаясь рассмотреть край трещины. – Зато ясно, почему простая замена соли ничего не даст. Запиши это, Ирма.

Она захлопнула журнал. Ирма сквозь защитное стекло посмотрела на разорванную ткань.

– Ставить семь долей на счёт Восса? – спросила она.

– Шесть за раствор. Стекло цело, – ответила Селена. – Образец спишем как учебный. В протоколе оставь исходную гипотезу и результат без прикрас.

– Можно оставить осколок? – спросил он.

Селена удивлённо нахмурилась.

– Зачем?

– Хочу сравнить края разрыва с тем, что было до нагрузки.

– Влажный осадок отравляет воздух при повторном нагреве. Ты не получишь его в палату. Я оставлю стекло в изоляторе до завтра. Если захочешь смотреть, придёшь при мне.

Он кивнул. Это ограничение было разумным. Вчера он едва не погиб из-за неудачной ткани, а сейчас пытался уговорить лицензированного специалиста отдать ему потенциально опасный образец. Значит, исследовательское любопытство уже начинало опережать самосохранение. Надо будет держать его под контролем – хотя бы до тех пор, пока он не сможет работать без трубки под рёбрами.

Ирма помогла ему вернуться в палату. Кайрен добрался до кровати с трудом: под рёбрами вновь тянуло, а рука дрожала от усталости. Девушка проверила дренаж и сменила повязку.

Ирма затянула повязку, дождалась, пока он перестанет морщиться, и убрала использованный тампон в закрытую чашу.

– Пока ты сидел за прессом, дренаж дважды начинал отходить. В следующий раз скажи заранее, если собираешься просидеть там полдня. Мне приходится отвечать за эти трубки.

– Я не заметил.

– Заметила я. – Она подала ему воду. – И это ещё одна вещь, которой твой опыт тебя не научил. Ты можешь смотреть на образец сколько угодно, только своё сердце от этого работать лучше не станет.

Она налила ему воды и ушла, оставив на тумбе копию расходной записи. Шесть долей были внесены в отдельную строку, пока без указания, добавят ли их к общему долгу. Кайрен машинально провёл пальцем по цифре. Разрушенный образец являлся единственным настоящим результатом его первого самостоятельного исследования.

Он прикрыл глаза и попытался восстановить последовательность наблюдений. Генезис показывал раннюю модель и позднее исправление. В первом расчёте почти вся уверенность держалась на ровном распределении эфира. Во втором появились опорные волокна, но только после того, как ткань надорвалась. Поздний расчёт объяснял разрыв лучше раннего, но пользоваться им при принятии решения было уже невозможно.

Реконструкция распада. Повреждённый фрагмент.

Подтверждено: механический разрыв опорных волокон при установленной нагрузке.

Предположение: изменение солевого закрепителя повысило проводимость и увеличило локальную жёсткость.

Для подтверждения требуется сравнительная серия.

Он мысленно выделил слово «предположение». Если в дальнейшем удастся получить такой же материал, проверку нужно начинать не с проводимости, а с прочности. И не тратить целую пластинку, пока предварительная модель не выдержит нескольких дешёвых испытаний. В прежней лаборатории это называлось испытательным порядком; здесь порядок придётся оплачивать монетами и собственными тканями.

Вечером Селена вернулась без предупреждения. Она остановилась у двери, убедилась, что дренаж работает, и положила на тумбу сложенный лист.

– Исправленный протокол, – сказала она. – Я добавила результаты второго фрагмента и твоё замечание о возможной внутренней неоднородности. Мою исходную формулировку не меняла: причина выбраковки подтверждена. Но теперь в ведомости есть ещё одно условие, которое стоит проверить на следующей партии.

Кайрен развёрнул бумагу. Его имя стояло внизу, рядом с пометкой «гипотеза не подтверждена, уточнён характер разрушения».

– Зачем вы это принесли? Ренн, наверное, уже получил отчёт.

– Освальд рассказал то, что счёл полезным. Я предпочитаю, чтобы люди читали свои собственные ошибки без посредников. – Она села на край табурета. – И хочу знать одну вещь. Когда во втором образце только начала появляться белая точка, ты уже собирался меня остановить. Откуда ты узнал, что это разрыв, раньше, чем он стал виден под лупой?

Кайрен вспомнил тонкую светлую линию, возникшую в восприятии Генезиса. Селена наблюдала за прессом, а он – за чем-то, чего не должно было быть доступно помощнику. Отпираться бездумно было бы хуже, чем признать часть правды.

– Я заметил, что поток изменился у центра, – сказал он. – Подумал, ткань теряет опору.

– Через защитное стекло? – Она слегка наклонила голову. – У меня первый ранг, хороший диагностический набор и десять лет практики. Я увидела разрыв на миг позже тебя. Это возможно, если ты очень наблюдателен. Но вчера ты точно так же заметил повреждение сердечного шва, которое я сама не смогла увидеть без пластинки.

Она произнесла всё спокойно, без угрозы. От этого Кайрену стало неуютно: перед ним сидел человек, который не собирался удовлетворяться очередной отговоркой.

– Что вы предлагаете? – спросил он.

– У меня есть партия якорной ткани с дефектом, который не удаётся надёжно выявить до нагрузки. Из-за этого я теряю материал и время, а поставщик отказывается менять условия. Твои замечания могут пригодиться, даже если ты ошибаешься в выводах. Завтра принесу контрольный образец, структуру которого знаю сама. Если сумеешь заметить что-нибудь полезное, обсудим работу на моих условиях. Откуда у тебя такой глаз, я тоже хочу выяснить, но сначала проверю, есть ли от него толк.

Кайрен не стал отвечать сразу. Вчера он боялся, что Ренн поймёт слишком многое. Теперь появился второй наблюдатель, значительно осторожнее первого. У неё были собственные интересы, и никакой договор пока не определял, на чьей стороне она окажется.

– А если я откажусь?

– Тогда мне придётся потратить соль и образцы на кого-нибудь другого. – Селена поднялась. – Диагностику твоего сердца это не отменит: я уже взялась за неё. Но исследовательский доступ не входит в лечение. Решай, готов ли ты работать с результатами, в том числе неудачными.

Она ушла, оставив исправленный протокол рядом с расходной ведомостью. Кайрен долго смотрел на оба листа. Ошибка обошлась ему в шесть долей, однако Селена предложила доступ к следующему опыту. У неё имелись собственные бракованные партии и собственный интерес к тому, как он замечает дефекты. Если согласиться, придётся торговаться за записи и не позволить ей превратить его в бесплатный измерительный прибор.

Он взял карандаш, оставленный Ирмой для учёта раствора, и на свободном краю расходной ведомости написал три слова: «Наблюдение. Гипотеза. Проверка».

Потом зачеркнул последнее, дописав рядом: «Цена проверки».

Утром Селена собиралась принести образец, структуру которого уже знала. Кайрен хотел проверить Генезис на известном образце, но теперь понимал цену чужого предложения. Селена нуждалась в исследователе, которого пока не могла объяснить, а он нуждался в её материалах. Оставалось выяснить, кто первым сумеет установить правила этой сделки.