Алгоритм свободы

Пролог

Я думал, что ломающиеся кости звучат громче, но бешено бьющееся сердце Люсьена заглушало всё вокруг. Настоящий метроном катастрофы, отбивающий последние такты сквозь форменную рубашку. Его пальцы судорожно метнулись вверх и намертво вцепились в собственное горло.

Он задыхался. Кожа бледнела на глазах, а ногти глубоко вдавливались в плоть под челюстью, оставляя багровые полумесяцы.

— Я больше не горю, Ксави, — Люсьен заскрежетал зубами, ловя ртом воздух. — Я чувствую... до сих пор чувствую, как мозги растекаются по бетону. Я умер. Так почему я ещё говорю с тобой?

Внутри меня выжгло всё, кроме одной мысли: я втопчу в грязь того, кто сделал это с ним.

Я перехватил его руку. Мои пальцы сомкнулись на его тонком запястье. Сильно. До побелевших суставов. Так, чтобы боль вернула его из пережитого кошмара назад, в эту комнату.

— Тогда я буду гореть за нас обоих.

Я сжал его ещё крепче. Пусть завтра на бледной коже проявятся тёмные, уродливые синяки — это мой эгоистичный якорь.

Люсьен задрожал.

Тот прежний я, умеющий танцевать вальс и цитировать латынь, умер там, где оказался бессилен. Сейчас на его место послушно вставала другая личность. Больше я не позволю себе быть бесполезным куском дерьма.

Если ради того, кто стал моей единственной константой, нужно стать чудовищем — я им стану.

Я наклонился к самому его уху, удерживая его в тисках объятий. Кожа на моих губах натянулась в непривычной, почти плотоядной улыбке. Я прижался губами к его мочке, вдыхая запах гари, и с жутким, обволакивающим удовольствием выдохнул слова прямо ему в шею:

— Я убью эту мразь для тебя.

Акт 1. Глава 1. Нулевая комната

Демьян

Я у зубчатых ворот академии. Они высадили меня в наружность — как сгоревший жёсткий диск — и отключились. Только вместо плавленого корпуса в носу едкий запах бензина. Чемодан слишком тяжёлый для моих десяти, а самоучитель по Пайтону то и дело норовит выскользнуть из подмышки. На губах привкус маминой солёной слезы, смешанной с помадой — она поцеловала меня на прощание, пока плакала. Я не стёр.

Академия приняла ошибкой компиляции и запахом мокрого камня после майской грозы. Внутренний компилятор ожидал увидеть образовательное учреждение, а обнаружил архитектурный палимпсест. Пятиэтажное здание походило на старую гравюру — художник тронул её акварелью, да так и не закончил.

Корпуса из тёплого песчаника не вписывались в каноны красоты. Но меня это не волновало. Уродство — не баг, а фича, если система работает. Стёртые гранитные дорожки под ногами монотонно гудели о бесконечном цикле хаоса учёбы. Эта академия — старый, плохо документированный легаси-код. И мне, в отличие от учебника под мышкой, предстоит не изучить её, а взломать изнутри.

Заселение в общежитие оказалось механической процедурой. Женщина с видом уставшей мыши вручила бланк и ключ:

— Корпус Б, комната одиннадцать. Она рассчитана на четыре персоны. Твои соседи уже заселились.

Слово «соседи» не входило в планы. Три новые переменные. И все повлияют на выполнение основного цикла. Непредсказуемые и потенциально опасные.

— У меня аллергия на соседей. Можно одноместную?

Она посмотрела в упор, определяя во мне вирусный сегмент.

— Нет.

Я взял ключ. Вопросов больше не задавал. Поблагодарил её и пошёл бесшумно, ступая с пятки на носок, чтобы не скрипеть половицами. Привычка, выработанная за годы, когда «тихий» значило «удобный».

Комната большая и светлая. Четыре кровати, столько же столов. И трое мальчиков.

Двое в центре. Рыжий — волосы дыбом, будто после короткого замыкания. Переменная один: вольтаж повышен, состояние нестабильное. Шатен — с улыбкой, не затронувшей глаза. Переменная два: интерфейс стабилен, внутренние процессы не идентифицированы. Они не дрались, но воздух потрескивал.

Переменная три расположилась у дальней стены, прижавшись спиной к батарее. Тощий и большеглазый. Прятал руки на груди, копируя повреждённый сектор, скрывающий данные. Явный сбой в системе безопасности. Жертва.

— Новенький, — голос ласковый, точно валидный, но недокументированный код. — Меня зовут Ксавьер. А это Люсьен. Мы тут решали, чья очередь забирать нижнюю полку в шкафу.

— Это моя полка! — рявкнула первая переменная. Его голос похож на спам-атаку.

Я не слушал. Их конфликт — чужой бесконечный цикл. Мне нужен свой, стабильный.

Я прошёл к свободной кровати у окна. Поставил чемодан. Разложил книги на столе: «Алгоритмы и структуры данных», «Ява для начинающих» и «Математическая логика». Идеальная функция в действии.

Порядок помогал шестерёнкам в черепной коробке вращаться плавно. Думать — единственное, что в этой незнакомой операционной системе не требовало прав администратора.

***

Первая неделя научила меня одному: хочешь выжить в комнате одиннадцать — научись не слышать.

Две первые переменные спорили обо всём. О том, кому первым идти в душ, чья очередь выключать свет и какой способ заваривания чая правильнее — кипятком в кружку или в заварнике. Споры всегда перерастали в драки: сначала громкие голоса, затем толчок, следом глухие удары по стенам и кроватям. На третьей минуте переменная один чаще всего ломалась с громким: «Да пошёл ты!».

Переменную три звали Киллиан. Настоящий сломанный код, которого пожирает вирус. В драках не участвовал, не спорил и голос без надобности не подавал. Часто прятался по углам.

Когда две переменные дрались и швырялись подушками, третий не кричал. Забивался, прикрываясь руками, и сидел так часами.

Сначала накатывала жалость. Хотелось починить его, откорректировать. Но я научился закомментировать этот участок. Жалость неуместна и мешает анализировать.

К десятому дню произошло сразу две странности. Во-первых, я невольно запомнил имена переменных и их привычки. Это моя первая поломка. Во-вторых, шум в комнате превышал все допустимые нормы — эхо отдавало в зубы. Я раскладывал звуки на составляющие, по привычной схеме разбора кода, и обнаружил, что их только два. Две первые переменные, создающие впечатление целого оркестра. Третья переменная окончательно превратилась в тишину, сидящую в углу и боящуюся, что её заденут.

Лучшая стратегия — считать, что смутьянов не существует. Они — баги в системе — рано или поздно исправятся сами собой. Или нет. Мне всё равно. С открытой книгой по C++ я погружался в мир указателей и ссылок, где всё подчиняется логике, а не истерике. Крики становились фоновым шумом, равным дождю за окном.

Но дождь не срывает с кровати одеяло, когда ты пытаешься читать. А первая переменная могла это сделать. Не имело значения, чем я занят. Рыжий из раза в раз грубо влетал во вторую переменную. И оба падали на мою кровать. Я не всегда успевал отпрыгнуть в сторону. Периодически задевало.

— Извините, — повторял я.

Вежливость — лучший щит. Но когда его пробивают тараном, запас прочности иссякает. В шестой раз я намеренно остался на месте. Встал, не сводя взгляда с краснеющего Люсьена.

— Моя кровать — не ваша арена.

Он открыл рот, но Ксавьер перебил:

— Извини, дружище. Мы нечаянно.

Я с минуту прожигал их взглядом. Нет им доверия.

***

Летние дни тянулись медленно. Неделя невыносимой жары. Мозг плавился, подобно перегретому процессору.

Стоило поднять взгляд от ноутбука, и Ксавьер подмигивал мне из-под Люсьена, пытавшегося его придушить. Люсьен ничего не говорил, только тяжело дышал.

Киллиан в своём углу сжимался сильнее, и я невольно позавидовал ему. У него есть угол. У меня — стол с учебниками. И он стоит ровно посередине линии огня между двумя мальчиками, не замечавшими ничего вокруг, кроме друг друга.

Кровать я всё же сменил. Перебрался на безопасный второй ярус. Читать стало в разы проще. Я закрывал глаза и представлял, что код — мой дом. Комната одиннадцать — шумная улица за окном. И что Ксавьера и Люсьена не существует. Не говоря уже о Киллиане.

И поначалу план работал. Но баги в системе имеют свойство накапливаться.

Глава 2. Рубец

Ксавьер

Первым делом я выделил себе полку. Протёр влажной салфеткой, дождался, пока высохнет, и разложил вещи стопками: рубашки, футболки, джинсы — каждая ткань в своей ячейке. Порядок успокаивал: когда мир катится в тартарары, хотя бы носки должны лежать ровно.

Люсьен — ураган в человеческом обличье. В первый же день он набросился на меня из-за нижней полки. Кричал, размахивал руками, а в глазах плескалась детская обида. Сразу захотелось улыбнуться. Люсьен похож на котёнка, который пытается грозно рычать, а выдаёт лишь забавный писк.

С тех пор мало что изменилось. Каждый день он искал повод — я не туда поставил кружку, не так смотрел в окно, дышал слишком громко. Однажды он запустил в меня ботинком, но попал в стену. Я только поднимал бровь и спрашивал: «Всё?» Это бесило его больше всего на свете. Ему нужна реакция, крики, истерика — доказательство, что он до меня дотянулся. Но я не кричал. Чем спокойнее я становился, тем громче орал он. Замкнутый круг, в котором страдал только Люсьен. И он этого не понимал.

Люсьен не начинал с крика сразу. Ярость созревала в молчании. Сперва он подолгу, немигающе всматривался в меня, затем судорожно вскидывал плечо и, наконец, опускал кружку на стол громче обычного. Лишь завершив этот неизменный ритуал, он цедил сквозь зубы привычное: «Тебя вообще когда-нибудь можно попросить по-человечески?». Я держал паузу, однако внутри уже запускался метроном. Знал наперед, что сейчас он утратит контроль, переступит черту, и эти четыре стены вновь начнут сжиматься, выкачивая воздух.

Но кое-что меня откровенно бесило. Каждую неделю на моей полке материализовалась чужая жёлтая толстовка — скомканная, пахнущая по́том и в дурацких принтах с мультяшными утками. Она нагло валялась поверх аккуратных стопок, метя территорию. У меня пальцы подрагивали от злости при мысли, что всю одежду придётся перестирывать. Я брезгливо перебирал вещи, проверяя, не впитался ли этот запах, и мысленно благодарил Бога, что сосед не бросает сюда носки или грязные боксёры. Вот их бы я точно запихал Люсьену в глотку. Но ураган, конечно, ничего не замечал. Или делал вид.

А ещё я с детства любил чай. Настоящий, рассыпной, с бергамотом или пуэр, пахнущий землёй и временем, а не бумажной пылью. Пакетики я презирал. Это не чай, а отходы производства, грязь в дешёвой бумаге. Поэтому с первого дня я приучал соседей к правильному напитку.

Чайник закипал медленно, с хриплым, старым звуком, будто стальной корпус сдерживал ворчливого джинна. Я стоял у стола и ждал, пока вода перестанет дрожать, глядя на тонкую струйку пара. Она поднималась к потолку и тут же исчезала в воздухе.

Четыре кружки уже стояли рядом. Мне нравилось это чувство, когда горячий фарфор обжигает, а затем начинает согревать пальцы. Всё остальное в комнате бунтовало: Люсьен, Демьян и сам день. Слышал по телевизору, что когда у человека нет контроля над людьми, он начинает искать контроль в мебели. Название программы было связано с шутками, но мне не показалось это смешным. А теперь я думаю, что это чертовски про меня.

Я насыпал заварку с аптечной точностью — словно от этого зависело, станет ли мир сегодня терпимее. Налил воду и положил ложки на края блюдец. Это ритуал, от которого на душе всегда легче.

Киллиан всегда принимал чашку двумя руками, словно она могла раствориться, отпусти он её хоть на миг. Грел ладони о фарфор, послушно дожидаясь, пока чай остынет. В эти мгновения он выглядел умиротворенным и менее раненым.

Демьян пожимал плечами, забирал чашку и скрывался под пледом вместе с ноутбуком. Я никак не мог взять в толк, почему он до сих пор не залил клавиатуру.

С Люсьеном становилось всё труднее. Он гипнотизировал кружку, дул на неё, перемешивал заварку и вылавливал чаинки.

— Ты мне яд подмешал? — спрашивал с подозрением. — Там точно только чай?

Я молчал. Выждав минут десять, он выпивал полкружки — к тому моменту всё окончательно остывало, превращаясь в горькое, противное пойло. Несносный рыжий ураган. Всё чаще хотелось заварить ему пуэр. На святой воде.

Лето ещё не кончилось, но я уже знал, какие пары начнутся в сентябре. Раздобыл список литературы и читал заранее. Мне нравилось думать, что, когда преподаватель заговорит о какой-нибудь поэме, я смогу процитировать пару строчек между делом. Это выделит меня среди остальных и добавит веса. Знания — сила. Книги — язык свободы. Я восхищался начитанными людьми. И раз мне это нравилось в других, значит, и другим должно понравиться во мне.

Демьян сидел у окна, уткнувшись в учебники, и делал вид, что нас не существует. Изредка я ловил его колючие взгляды — быстрые и полные неприязни. Он ненавидел нас с Люсьеном за шум, драки и сорванное чтение алгоритмов. Я не осуждал его. У каждого есть право на ненависть.

А ещё Киллиан. Белобрысый, хрупкий и с вечно испуганными глазами. Когда мы дрались, он забивался в угол, закрывал голову руками и шептал молитвы всем богам подряд. Лишь бы мы не разнесли комнату. Лишь бы не убили друг друга. Лишь бы его не задело. Иногда, когда Люсьен засыпал после очередной истерики, я садился на край кровати Киллиана и молчал рядом. Он не прогонял и не приближался. Сидел, обхватив колени, и смотрел в стену.

Со временем Киллиан стал пропадать всё чаще. Сначала на час, затем на два и на полдня. Погода стояла жаркая, а до учёбы оставалось несколько месяцев. Я думал, он гуляет, отыскивая укрытие от нашего с Люсьеном дурдома, или банально устал трястись в углу. Но я рано обрадовался. Однажды вечером он вернулся с синяками.

Тёмные пятна на запястьях, словно их сжимали и выкручивали за спину. Такие же оставались у меня после Люсьена, когда он во время драки хватался за руки. Я знал эту боль.

— Киллиан, — позвал я тихо, когда Люсьен ушёл в душ, а Демьян уткнулся в монитор. — Кто тебя обижает?

Он вздрогнул. Поднял зелёные глаза и покачал головой.

— Никто. Просто упал.

Натянул улыбку и перевёл тему: погода, розы в саду и подготовка к занятиям. Я не настаивал, но случай запомнил.

На следующий день возвращался из столовой через старый корпус — полузаброшенный склад с партами и шкафами. Хотелось подробнее изучить планировку академии. Там вечно темно и пахло сыростью. Нормальные люди туда не совались.

Я услышал их раньше, чем увидел. Грубые голоса, смех и глухие удары. Свернул за угол и замер. На мгновение показалось, будто я уже переживал это. Стоял в этом коридоре и смотрел на сцену со стороны. Дежавю или выброс адреналина, сыгравший с мозгом дурную шутку. Я моргнул, и наваждение схлынуло.

Четверо. Лет по четырнадцать-пятнадцать. Стоят полукругом. В центре — Киллиан. Маленький и сжавшийся. Они толкали его туда-сюда, будто волейбольный мяч. Он не кричал. Не убегал. Закрыл глаза, прижал руки к груди и ждал конца.

Я не думал. Бросился вперёд.

— Отвалите от него!

Удар в челюсть первому. Тот пошатнулся, но не упал. Второй схватил меня за плечо — я вывернулся, ударил его в живот и в бок. Их четверо. Мне десять. Хотелось быть сильнее, но они оказались мощнее.

Схватили за волосы, ударили в спину. Упал на колени, но снова поднялся. Не умею сдаваться — в этом моя беда. Люсьен бы уже ныл, а я вставал. Вставал до глупости, до беспамятства.

— Смотрите, храбрый защитник.

Меня пихнули к стене. Затылок со стуком ударился о бетон. Дрожь отдалась в челюсть и ниже, к шее. После пришла боль.

Двое схватили Киллиана за руки, потащили к двери в подвал. Про это место ходили слухи, якобы десять лет назад один мальчик упал туда и разбился, и его дух до сих пор бродит по лестницам. А преподаватели пугали химикатами от крыс — ядом, которым лучше не дышать. Никто не спускался туда добровольно.

— Отпустите его! Он ничего не сделал!

Противный смех отразился от стен. Дверь открыли. Потянуло сыростью и хлоркой. Киллиан всхлипнул — впервые за всё время.

— Не надо, пожалуйста...

Его толкнули. Он взмахнул руками в последней попытке ухватиться за косяк. Пальцы соскользнули. Он покатился по ступенькам, глухо ударяясь о бетон. Из глубины раздался плач.

— Киллиан!

Рванул к двери — перехватили. Схватили за воротник, отбросили. Упал, сдирая кожу на ладонях, вскочил. Злость ослепляла и пульсировала в висках.

Третий достал из мусорного ведра бутылку, разбил о стену. Звон разнёсся по коридору, осколки брызнули на пол. В руке — «розочка».

— Ну же, — сказал он, приближаясь. — Ты ведь смелый. Каким смелым будешь без зрения?

Он взмахнул. Я отшатнулся, но стекло чиркнуло по брови. Я вскрикнул и попятился. Рука дёрнулась к лицу. Кровь уже стекала по скуле. Двое схватили меня сзади.

— Посмотрим, как запоёшь.

Я зажмурился. Не хотел видеть замах.

Меня толкнули в спину с такой силой, что земля ушла из-под ног. Я летел вперёд, едва понимая это.

Странное давление в плече, словно под кожу загнали осколки льда. Я смотрел прямо перед собой в грудь парня и не понимал, почему все замолчали и почему в ушах так звенит.

Я опустил взгляд.

Бутылка торчала из плеча. Горлышко — в руке того парня. Острые стеклянные лезвия ушли под кожу. На их краях уже проступила тёмная кровь. Она выползала из раны медленными толчками в такт ударам сердца.

— Мама, — вспыхнуло в голове.

Я выжег это слово, прежде чем оно успело согреть. Не здесь. Не перед ними.

Из горла вырывался сиплый свист — голос иссох ещё в тот момент, когда я не сумел защитить Киллиана. Кто-то кричал. Киллиан? Нет, не он. Этот звук шёл из моей груди.

Парень с бутылкой отшатнулся. Горлышко накренилось, заваливаясь под собственной тяжестью. Оно оторвалось от раны и с лязгом ударилось о бетон. Боль стёрла весь мир. Накатила слепящая белизна, выжигающая глаза изнутри. Тяжелые капли мерно вбивались в бетон.

— Чёрт, — попятился толстый. — Ты что наделал?

— Он сам налетел, — огрызнулся нападавший.

Я не понял, в какой момент рухнул, но уже стоял на коленях. Тёмное пятно расползалось по голубой рубашке и увеличивалось с каждым ударом сердца. Почему оно не останавливается?

«Он всё ещё там», — билось под черепом.

Киллиан внизу во мраке, куда меня отправят следом. Он жив и ждёт помощи, которую я не принесу.

В ушах становилось тише, будто кто-то выкручивал регулятор громкости. Лица расплылись в серые пятна

— Валим.

— А эти?

— Сами разберутся.

Чьи-то пальцы схватили за воротник. Я попытался оттолкнуть нападавшего, но правая рука не поднималась. Она висела плетью, и каждое движение отдавалось в плече дикой болью. Я упирался ногами и хватался левой ладонью за чужие запястья. Она скользила в крови, оставляя за собой багровые следы.

— Не надо, — прошептал я. Губы шевелились, но звука не было.

— Лети, герой.

Удар ногой в спину — и я покатился вниз, ударяясь всем телом о каждую ступень. Всё смешалось в глухой, дробный ритм, и я перестал понимать, где верх, а где низ.

Приземлился на бок, и темнота подвала пошла волнами.

Сверху донёсся гулкий хлопок двери. Рядом плакал Киллиан. Я не мог повернуть голову, чтобы увидеть его.

— Ксавьер? — позвал он. — Ксавьер!

Я закрыл глаза от невыносимого гула и ломоты. Через силу сглотнул вкус крови и ржавчины.

«Если сейчас усну, то умру», — подумал я. И это не принесло ожидаемого испуга.

Глава 3. Вихрь

Люсьен

Я ненавижу ждать. С самого детства. Сижу на месте слишком долго — внутри зарождается вихрь. Сперва лёгкий, похожий на сквозняк под дверью. Затем сильнее. Давит на рёбра, на горло. Не дашь выхода — разорвёт.

Правила писаны для дурачков. Умные не заучивают их — они придумывают, как обойти. Мне десять лет, но это я понял раньше таблицы умножения. В академии этих запретов оказалось до чёрта, и все они бесили.

Ненавижу, когда время уходит впустую. Здесь всё — пустая трата. В пять лет я был счастлив: мама улыбалась, папа брал на рыбалку. Теперь мне уже десять, и я в престижной дыре, где беситься нормально не умеют.

Ксавьер — крыса в павлиньих перьях. Строит из себя аристократа. Внутри всё скребёт от его дурацкой улыбочки — врезать хочется. Не успокоюсь, пока не сотру её. Хуже всего — он дерётся лучше. Каждый раз выворачивается и сбивает напор. Я лечу на пол, а он стоит и смотрит сверху вниз, будто перед ним назойливая муха. И я лезу снова. Я должен быть лучше. Иначе — какой смысл?

Демьян — инопланетянин. Вечно уткнувшись в ноутбук, строчит коды. Стол завален распечатками с цифрами и значками — чистый план вторжения марсиан. Я как-то раз спросил, что он делает. Он объяснял. Через три минуты голова закипела, и я послал его куда подальше. Мой внутренний вихрь не вывозит долгих объяснений — ему нужен грохот, а не логика. Демьян не обиделся. Надел наушники и продолжил. Идиот.

Киллиан — другое дело. Пугливая мышка. Белобрысый, с огромными голубыми глазами и руками, тонкими словно спички. Кажется, если толкнуть — рассыплется. Не хочу его обижать. Честно. Он напоминает ангела с церковной открытки. Когда вижу, как он жмётся к стене, становится не по себе. Не жаль. Просто неприятно. Будто наступил на котёнка, а он не закричал, только посмотрел и затих.

Не трогаю Киллиана. Никогда. Пусть сидит себе в углу и молится богам.

Сегодня заметил странное. Никто на меня не смотрит. Никто не прячется, не бросает взглядов и не поправляет манжеты. Комната пуста. Чайный сервиз пылится на тумбочке уже несколько часов — а обычно крыса набрасывается на меня, если подвину чашку на сантиметр. Где они? Киллиан пропадал раньше, но Ксавьер? Ксавьер всегда здесь. Торчит, читает, смотрит в окно, и я слышу его раздражающее дыхание. А сегодня — тишина.

Демьян на втором ярусе, укрывшись одеялом, хотя и без того душно, будто в аду. Пальцы не отрываются от клавиатуры.

— Где эти идиоты?

Демьян не повернулся. Невнятно пробормотал что-то под нос и, осознав, что я не уйду, процедил:

— Понятия не имею, где они находятся. Бесит, что меня вечно отвлекают.

И тут тихоню прорвало. Вылез из-под одеяла красный, выдал лекцию — о тишине, личном пространстве, манерах. Вылитая моя бабушка, только злее. Он копил эту желчь неделями, а теперь она выплеснулась — едкая, грязная и вся в меня.

— Да пошёл ты! — заорал я. — Только же спросил! И вообще...

— А я тебе ответил! — рявкнул он. — Не знаю! Отвали! Может, сбежали из-за твоей невыносимости!

Мы ещё пару раз перекинулись любезностями. Я назвал его компьютерным червём, он меня — бесом.

Демьян выдохнул, свёл брови и уставился в монитор пустым взглядом. Я его знаю. Он появляется, когда его башка превращается в калькулятор. Если он сейчас считает не минуты, за которые свинтили эти двое, а что-то другое — клянусь рукой Ксавьера, его ноутбук полетит в окно.

Он сдулся и захлопнул ноутбук.

— Хорошо. Сейчас пойдём, найдём Ксавьера. Выноси ему мозги, а от меня отстань, чёрт рыжий, — вымученно произнес он.

Я хотел огрызнуться, но он уже обувался, а в глазах была такая тоска, что пришлось прикусить язык.

Мы вышли в коридор, пропахший влажной штукатуркой и пылью. Администрация замазывает дыры перед началом учебного года. Хотя ночами из окон всё ещё тянет холодом, а свет на этаже так и не починили. Вокруг сплошная темень. Отбой объявили ещё час назад. Лампы горят только над пожарными выходами и не сильно спасают ситуацию.

Мы на первом этаже. Пока идёт лето, все в разъездах, только мы, неудачники, оказались здесь раньше положенного. Из жилых комнат сейчас заняты только наша, одиннадцатая, и ещё девятнадцатая — там старшие, на вид лет по пятнадцать. Их группу оставили учиться на всё лето, вроде бы из-за проваленных экзаменов.

— Может, знакомиться пошли? — буркнул Демьян, кивая в сторону девятнадцатой.

Я пожал плечами. Ксавьер и знакомство со старшими? Этот высокомерный хмырь считает всех недостойными своего общества. Но других идей не было, и мы двинулись вперед.

У двери девятнадцатой я занёс руку чтобы постучать, но Демьян схватил меня за запястье и прижал палец к губам. Я замер и прислушался. Из комнаты доносились панические голоса.

— Мы его убили. Завтра все узнают!

— Заткнись!

— Не стану прикрывать тебя, не проси, это ты...

— Ты тоже участвовал, ублюдок!

Мы переглянулись. В голове всё бешено закрутилось. Вспомнились синяки Киллиана, его испуганные глаза и все нелепые отмазки. Вихрь внутри зашевелился опять. Он давил на горло и требовал выхода. Но теперь не от скуки — это была гремучая смесь страха и злости.

Демьян кивнул в сторону. Мы отошли от двери, ступая бесшумно. Взглянули друг на друга, и до меня дошло. Не знаю, как он догадался, но поняли мы одновременно. И рванули.

Бежали по коридору, заглядывали в комнаты, выкрикивали имена: «Ксавьер! Киллиан!» Тишина. Только наше сбивчивое дыхание да шарканье подошв. Тени на стене двинулись не так. Мы бежали, а они задержались. Моргнул — всё встало на место. Страх и глюки освещения. Больше ничего.

Сначала на полу показалась кровь, затем — осколки. Дверь в подвал оказалась приоткрыта. Из щели тянуло едким запахом химии и сырости. И оттуда же донеслись всхлипы — прерывистые и безнадёжные. Я узнал этот голос. Ангелочек.

Переглянулись. Кивнули. И толкнули дверь.

Слабый свет выхватил из темноты бетонные ступеньки, грязный пол, покрытые мхом стены. И две фигуры внизу.

Ксавьер привалился к стене. Сам белый, а рубашка насквозь тёмная. Кровь пропитала всё, расползлась до пояса и ниже. Плечо зияло раной. С каждым хриплым вдохом из неё толчками выходила кровь.

Рядом на коленях стоял Киллиан — весь в крови, грязи и слезах. Он зажимал рану Ксавьера дрожащими пальцами. Белые волосы слиплись алыми прядями. Увидев нас, он всхлипнул:

— Помогите... пожалуйста.

Меня затошнило. От химии, крови и того, что моя ненавистная крыса-аристократ выглядит хуже сбитого щенка. Я смотрел на вещи, которые нельзя видеть, — на изнанку человека.

Демьян грязно выругался. Плевать. То, что было внизу, смутило куда больше.

— Какого хрена произошло? — выпалил он.

Я не мог выдавить ни слова. Смотрел на Ксавьера, на его бледное лицо. Не хотелось ни драться, ни кричать. Хотелось, чтобы виновные сдохли. Но вслух я этого не сказал. Спустился по ступенькам и опустился на корточки рядом с Киллианом:

— Живой, крыса?

Ксавьер открыл мутные глаза, слабо улыбнулся:

— Ты не отделаешься от меня, Люська. Будет нечестно.

Я нервно сглотнул. Желчь, рвавшаяся наружу, обожгла горло.

— Заткнись, — пробормотал я. — Демьян, вызывай кого-нибудь. Сейчас же.

Я прижал ладонь поверх ладони Киллиана, зажимая рану сильнее. Кровь просочилась между пальцев, затекла под рукав. Тошнотворный запах бил в нос и оседал на языке металлом. Я возненавидел эту вонь. Но руки не отнял.

Глава 4. Рубеж

Киллиан

Я родился слишком маленьким. Не недоношенным — сжатым. Природа сэкономила на мне материал.

В детстве меня кормили насильно. Не из злобы — из страха. Врачи качали головами над графиками веса. Мама ставила тарелки, полные до краёв: «Ешь, Кили, ешь». Я ел через «не хочу» и тошноту у самого нёба. Иногда рвало прямо за столом. Отец выходил из себя, мама плакала. На следующий день всё повторялось.

Меня не выпускали, пока тарелка не становилась чистой — до последней крошки. Я ненавидел еду: запах гречки, вид мясного сока, текстуру разваренного картофеля — влажную, рассыпчатую, обволакивающую язык. Но ел. Иначе глаза мамы становились мокрыми, будто вымытая фарфоровая чашка.

Академия стала спасением. В столовой страшно — длинные столы, запах двадцати блюд одновременно. Но никто не стоял над душой. Не говорил: «Ещё ложку». Можно не доесть. Уйти, если живот сводит. Я предал маму. И это постыдное, предательское облегчение разлилось внутри, затопив всё существо. Самый унизительный момент за всю жизнь — и мой первый настоящий вдох.

Первым заселился Ксавьер. Я помню его до сих пор: выглаженная рубашка, серые глаза, чемодан из тёмной кожи и деревянный ящик, опущенный на тумбочку с почтительной осторожностью. В ящике оказался чайный сервиз — фарфоровый, с синими цветами, не игрушечный, а самый настоящий, взрослый. Он расставил чашки, поправил блюдца, достал заварник и банку листьев, пахнущих бергамотом, старой мебелью и библиотечной пылью.

— Ты пьёшь чай?

Я кивнул, хотя дома пил только ромашковый отвар, когда болел живот. Ксавьер заварил, налил в чашку с трещинкой — будто знал: мне нужно хрупкое, чтобы не бояться разбить. Мы пили молча. Чай был горьковатый. Его не хотелось выплёвывать обратно.

Тем же днём ворвался Люсьен. Влетел сквозняком в распахнутое окно — без стука, без «здравствуйте», с одним рюкзаком. Пнул его под кровать с громким: «Ну и дыра!»

Рыжий, бешеный лис, весь из углов, сплошные локти и колени. Сел на кровать — она, по закону подлости, оказалась напротив Ксавьеровой. И уставился на чайный сервиз, точно на личное оскорбление.

На этом спокойная жизнь закончилась. Люсьен не умел молчать. Не умел сидеть. Не умел дышать тихо или спать без ворочанья. Его голос заполнял всё: щели в половицах, дыры в штукатурке, пустоту между моими мыслями. Он становился огромным неповоротливым драконом, чудом втиснувшимся в нашу комнату. Задыхался в клетке, бил хвостом по стенам и не находил выхода на свободу.

Когда Люсьен дрался с Ксавьером — а дрались они всегда, Люсьен не умел иначе — мне казалось, что у рыжего вырастут крылья. Огненные, с перепонками, как рисуют в книгах. Он взмахнёт ими, ударит в потолок, разнесёт его в щепки и вылетит в небо. Оставит после себя только пепел и серу. Я зажмуривался, вжимался в стену и ждал.

Крылья не росли. Люсьен каждый раз оказывался на полу, прижатый плечом Ксавьера, и орал, будто всё нечестно, он не подготовился и в следующий раз всё будет иначе. Ксавьер улыбался спокойной, бесящей улыбкой и отпускал. Чтобы через час всё повторилось.

Демьян появился последним. Сначала показался тихим, подобно мне. Не дрался, не спорил, не говорил. Сел за стол у окна, разложил бумаги с непонятными знаками, включил ноутбук и погрузился в него, словно в тёмную воду. На третий день Люсьен рявкнул: «Эй, ты, тебя звать-то как?». Тот поднял голову. Карие глаза смотрели сквозь нас, будто мы не существовали. А русые волосы торчали в разные стороны – то ли от вечного ветра в голове, то ли оттого, что он их никогда не расчёсывал. Ответил сухо: «Демьян». И снова уткнулся в экран.

Он совсем не замечает, что творится вокруг. Если Люсьен извергнет пламя и подожжёт комнату — Демьян не оторвётся от кода. Загорится вместе с ноутбуком и продолжит печатать, пока клавиши не расплавятся. Иногда, в редкие моменты затишья, я ловил на себе его взгляд — быстрый, оценивающий и сочувствующий. Тогда становилось легче. Будто моё существование признали.

Но существовать оказалось тяжело.

Старшие из девятнадцатой заметили меня на второй неделе. Я шёл по коридору и нёс в столовую любимую кружку с отбитым краем, усеянную голубыми цветами. Они вышли из комнаты в тот момент, когда я проходил мимо. Четверо. Выше, шире, громче. От них пахло по́том и дешёвым табаком.

— Эй, малой. Ты кто?

Я замер. Кружка задрожала.

— К-киллиан.

— Киллиан? Скорее кукла. Ты что, крашеный?

— Нет. Настоящий.

Они играли со мной словно с мышью и смеялись. Трогали волосы, дёргали за пряди — не больно, но унизительно. Спросили, сколько мне лет. Не заблудился ли я в коридоре, такой маленький. И отпустили.

Я подумал, это случайность. Проверка на прочность для новичка или развлечение старших от скуки.

С каждым днём мы сталкивались всё чаще. Столовая, холл, дорога к корпусу — каждый раз меня задерживали дольше. Тыкали пальцами в рёбра: «Живой?». Дёргали за волосы: «Точно не крашеный?». Громко смеялись, а осмелев — потребовали деньги. «Что, богатенький папенька не подкинул карманных?». Родители дали немного на первое время, но я потратил всё на тетради и ручки. Я точно знал — денег нет. И сказал правду.

— Врёшь.

Парень с приплюснутым носом толкнул в стену. Не сильно — но затылок встретился с бетоном, и я едва не уронил кружку. Главное — не давать слезам волю. При чужих опасно. Плакать — значит показывать, что ты слабый. Слабых бьют сильнее.

С каждым днём становилось хуже. Дома мама заставляла есть до тошноты, но там хотя бы не били. Здесь я бежал из столовой обходными путями, прятался за колоннами и замирал за углами при знакомых голосах. Часами мог просидеть, заперевшись в вонючей кабинке туалета. Боялся возвращаться по коридору в час пик. Если везло, находил пустые аудитории. Забивался в угол и сидел, обняв колени, пока не начинало темнеть.

В комнате дрались Ксавьер и Люсьен. Демьян смотрел исключительно в экран. Я слушал, как их тела бьются о стены.

«Здесь тоже опасно. Но хотя бы не трогают».

Птица, загнанная в угол клетки, должна непрерывно молиться, чтобы хищники её не заметили.

Только ночью комната начинала звучать иначе, а тишина становилась комфортной. Кто-то ворочался или кашлял во сне, за окном усыпляюще гудел ветер.

Я лежал на спине и считал секунды до первого звука чужого голоса. Слушать мне всегда нравилось больше, чем говорить. В темноте можно узнать много интересного — особенно когда все выбились из сил и сняли маски.

Если Люсьену не спалось, начиналось самое лучшее время. Он взахлеб рассказывал, какими способами разводят три вида костров или как собирают мини-петарды. А когда уставал говорить сам, принимался тормошить остальных.

Демьян сонно бормотал о языках программирования, а Ксавьер пересказывал классику или свой любимый стих Бродского «В горчичном лесу». Я не понимал смысла, но строчки намертво въелись в память. Сам я делиться воспоминаниями не умел, да Люсьен редко спрашивал меня о чём-то.

***

Утро не задалось с первых минут. В столовой я долго гипнотизировал взглядом витрину, пока не схватил первый попавшийся йогурт. Аппетита не было, но нужно было притвориться занятым и не привлекать внимания.

Едва я перешагнул порог коридора, спина похолодела. Они там. Все четверо. Ждали с таким видом, будто точно знали: я выйду именно здесь и именно сейчас.

— А вот и наш ангелочек. Долго же ты. Мы заждались.

Я попятился и упёрся в стену.

— У меня нет денег. Правда. Я потратил всё на тетради.

— На тетради? — приплюснутый нос скривился. — Ты ещё скажи, что уроки учишь. Ботаник хренов.

Косой — высокий и несуразный — взял меня за плечи и с широкой улыбкой повёл вглубь коридоров. Остальные трое, словно голодные гиены, двинулись следом. Оцепенение сковывало тело, а я покорно шёл вперёд, глядя на кружку, зажатую в руках.

Остановились в тускло освещённом коридоре. Окружили. Стояли, смотрели сверху вниз и лыбились. Один толкнул — легко, играючи. Я удержался на ногах. Второй толкнул сильнее, и я упал на колени. Кожа содралась, суставы обдало болью. Кружка вылетела и, звеня, покатилась по полу.

— Вы гляньте на этого додика. Настоящая кукла. Тронешь — развалится.

Меня подняли. Схватили за руки, за плечи, выкрутили их за спину — запястья обожгла острая, натягивающая сухожилия боль. Я не кричал. Зажмурился и сжался, пытаясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть.

«Мама, мама, забери меня. Я съем всё. Всю кашу, весь суп и ненавистный творог. Только забери» — билось в голове.

Мамы не было.

Сквозь пелену страха я услышал спокойный голос Ксавьера:

— Отпустите его.

Дальше всё пошло как в тумане. Быстрая, неравная драка. Ксавьер размахивал кулаками. Жирный ударил его в живот, приплюснутый нос заехал по уху. А он всё лез вперёд, закрывая меня.

— Беги, — прохрипел он.

Ноги приросли к полу. Открылась дверь в подвал. О нём ходило множество слухов. Запах хлорки и плесени хлёстко ударил в нос. Меня схватили за воротник. Я забился, но чужие пальцы впились в плечи железными зубьями.

— Не надо, пожалуйста. Умоляю.

Толкнули, и я полетел вниз. Секундный свободный полёт закончился ударом о бетон. Каждая ступень отдавалась в черепе гулом.

Наверху раздался хруст разбитого стекла и незнакомый крик. Следом тяжёлый мешок покатился по ступенькам и рухнул рядом со мной. Я нащупал ткань, уловил знакомый запах — чай с бергамотом и выглаженный воротник рубашки. По нему расползалась кровь.

— К-ксавьер?

Ответа не последовало. Только тяжёлое дыхание.

— Ксавьер!

Колени дрожали. Я нашёл руками его плечо и наткнулся на нечто острое, торчащее из ткани. Большой, глубоко ушедший осколок. Кровь стремительно заливала пальцы.

Зажал рану так, словно спасал себя самого. Но дома был маленький порез от ножа, а здесь — огромная дыра, и через неё уходила жизнь. Горячая кровь, мерзкая, пахнущая медью... Она не останавливалась.

— Не умирай. Прошу. Не умирай.

Я молился. Всегда так делал. Мама говорила: «Бог всегда защищает тех, кто просит». Дома, когда тошнило за столом, я шептал молитву в салфетку — и становилось легче. В коридорах академии шептал «Отче наш» — и они уходили. Раньше работало. Почему сейчас нет?

Кровь всё текла. Лёгкие горели от хлорки. Ксавьер не открывал глаз. Я лихорадочно перебирал грехи. Не слушался маму? Но я ел, всегда ел. Завидовал — кому? Люсьену с его огнём? Демьяну с равнодушием? Разве это грех? Я каялся во всём подряд: в каждой плохой мысли, в каждом мгновении, когда желал, чтобы Ксавьер и Люсьен провалились сквозь землю.

«Простите меня, пожалуйста, простите, я больше не буду. Только сделайте, чтобы Ксавьер не умер. Только сделайте, чтобы кровь остановилась».

Я не понимал, молюсь про себя или вслух. Слёзы обжигали щёки, смешивались с кровью и грязью. Я шептал, шептал и шептал. Слова молитв, просьбы и обещания. Каялся перед Богом, перед Ксавьером, перед пустотой подвала.

«Всё, что угодно. Только не забирай его. Не оставляй меня одного в темноте».

Мама обещала, что Бог забирает только готовых. Но Ксавьер не готов. Он лежал рядом — изломанный, пахнущий горьким бергамотом и свежей кровью. Его дыхание истончалось, превращаясь в свист.

— Пожалуйста. Пожалуйста, возьми меня. Я готов. Всегда был готов. Я доедал кашу. Молчал, когда били. Прятался в углах и не мешал. Забери меня. Его — не трогай.

Никто не ответил. Я настолько ничтожен, что и Смерть побрезговала подойти.

Внутри с тяжёлым хрустом перезревшего плода терпение лопнуло. Я перестал клянчить и зажал рану Ксавьера обеими руками. Вминался пальцами в рваные края, пытаясь срастить его плоть со своей.

— Если ты не придёшь... Если не заберёшь меня... Я сам его удержу. Слышишь? Когтями вцеплюсь, но не отдам.

Я отвернулся от неба. От всех молитв, от всех «аминь», от всех богов, которые не услышали.

***

Я не знаю, сколько прошло времени: минута или вечность, прежде чем наверху открылась дверь. Свет озарил ступеньки. В проёме стояли две фигуры: одна рыжая, огненная, другая тёмная, неподвижная. Люсьен и Демьян.

В тот момент я мысленно поставил их вровень с апостолами.

Остальное помню урывками. Белые стены лазарета. Испуганное лицо медсестры. Она бережно перевязывала разбитые колени и костяшки, а я не мог вспомнить, когда поранил пальцы. Седые волосы врача, склонившегося над Ксавьером с пинцетом и скальпелем. Он извлекал из плеча кровавые осколки. При ярком лазаретном свете Ксавьер выглядел ещё страшнее, беззащитнее. Бледный, чумазый, с рассечённой бровью, от которой к виску тянулась запёкшаяся полоса. Слишком много крови на груди — она проступала сквозь бинты и пачкала простыни.

Строгие взрослые голоса допрашивали Демьяна и Люсьена. Демьян отвечал коротко и сухо: «Не знаю», «Не видел», «Мы нашли их в подвале». Люсьен молчал или огрызался. Оба ничего не выдали. Мой язык присох к нёбу. Что случится, если назвать имена? Задушат подушкой ночью или прирежут в душевой? Слабые не жалуются. Слабые прячутся и молчат.

Очнулся уже в комнате. В одиннадцатой. Своей. Тёплой, пахнущей чаем и старыми книгами. Кровать подо мной мягкая, одеяло — пушистое. Крови нигде нет. Только белые бинты на коленях, ладонях, запястьях. Впервые это место казалось не клеткой — убежищем.

Сначала мы сидели молча.

Ксавьеру досталось больше всех. Его рубашку выкинули — она осталась в подвале, пропитанная кровью и химией. Вместо неё — больничная сорочка, слишком большая, совсем не похожая на его обычные вещи. Он содрал её сразу, едва вошёл. Скомкал, швырнул через всю комнату в угол. Тугие бинты белели от правого плеча до груди. Не останавливая ни на ком взгляд, он сел на кровать, привалившись к стене, и старался дышать через раз. Я никогда не видел его таким. Просто мальчик с дырой в плече. Не защищённый рубашкой и не спрятанный за вежливостью.

Люсьен снял с себя толстовку с уточками. Ксавьер не шелохнулся, когда тот осторожно натянул её через его голову. Уголок рта Ксавьера дёрнулся. Можно было ожидать чего угодно — от колких замечаний до безрассудной драки, но Ксавьер криво улыбнулся и отвёл взгляд.

Люсьен снова стал собой. Выпрямился, взъерошил волосы так, что они теперь торчали во все стороны, и заходил по комнате, словно хищник в клетке, сжимая и разжимая кулаки.

Демьян, никогда не отрывающийся от ноутбука, сидел на верхней кровати, поджав ноги, и гипнотизировал одну точку на стене. Экран был погашен. Не помню, когда такое случалось в последний раз.

Тишину разорвал закипающий чайник. Ксавьер пошевелился, пытаясь дотянуться. Рука подрагивала, пальцы не слушались.

— Сиди, — рявкнул Люсьен. — Сдохнешь раньше, чем чай попьёшь.

Он выключил чайник, резким движением налил кипяток в заварник. Фарфоровая крышка звякнула. Я непроизвольно вздрогнул. Люсьен не ждал, пока чай заварится, и сразу перелил жидкость в чашку. Поставил перед Ксавьером и сел напротив. Чай расплескался по блюдцу.

— Они считают, что убили тебя. Или вас обоих. Не суть, — заявил он. — Рассказывайте с самого начала. Как до этого дошло?

Я уставился в точку на полу — царапину на паркете, похожую на букву «S». Сейчас я мог бы рассказать всё. Про четыре пары рук, толчки, требования денег, про то, как меня удерживали, пока Ксавьер бился с ними один. Но слова не шли. Застревали в горле, будто куски еды.

— Я спровоцировал драку, — сказал Ксавьер. — Вот и поплатился.

— Это неправда, — прошептал я, но попал в момент тишины, и слова услышали все. — Это мои проблемы. Ксавьер просто... взял их на себя. За меня.

Я смотрел только на царапину, и слёзы предательски наворачивались.

— Так... Он защищал тебя, — отозвался Демьян с верхней полки.

Я коротко кивнул.

Чай закончился, и Ксавьер потянулся к заварнику. Люсьен снова выхватил посудину из его рук и плеснул кипятка. Движения грубые, но когда он поставил чашку перед Ксавьером, голос притих.

— Ещё варёной крысы мне здесь не хватало. Прибереги силы. Нам предстоит война.

Я поднял голову. Люсьен смотрел на дверь с ледяной решимостью. Такой взгляд бывает у тех, кто идёт в бой и не планирует возвращаться.

Я замер, осознав, что впервые за всё время мне не хочется прятаться в угол. Не тогда, когда Ксавьер пролил за меня кровь. Не тогда, когда Люсьен, не зная всей правды, объявил войну. Я хочу смотреть. И помнить. Помнить, что сегодня я не одинок.

«Война. Значит, война».

Я сжал край одеяла и, несмотря на жгучую боль от ссадин, впервые за много дней смог дышать ровно.

Глава 5. Схема

Ксавьер

Тело выло, словно натянутые провода. Я лежал, прижимая перевязанное плечо к подушке. Смерть со мной прогулялась. Мы шли мило, я потянулся за поцелуем, а она врезала костяшками по зубам. Отбила печень. И плечо заодно.

Хорошая прогулка. Не рекомендую.

Я думал о рассеченной брови. Шрамы — это эстетично, если верить старым фильмам про пиратов. Но не в десять, когда родители ждут образцового поведения и побед на олимпиадах по этикету. На груди остался автограф от розочки — крупный и рваный.

Для родителей я всегда аккуратный, послушный и без тёмных историй. А теперь отшучиваюсь: «Первое боевое». Мама заплачет. Отец скажет, что вырастил сплошное разочарование. И оба будут правы.

Хуже отвращения к себе — забота Люсьена. Маниакальная и агрессивная. Смотрит, будто я его собственность, которую посмели испортить. Заваривал чай, поправлял подушку, рычал зверем, когда я пытался встать сам. А после выдал безумное заявление: «Нам предстоит война»

Война. Серьёзно?

Я посмотрел поверх чашки. Рыжий, взъерошенный, горящие глаза — чихуахуа, лающий на овчарку. О чём речь? Мы дети, а они — старшеклассники, превосходящие нас силой. Курят взатяг, таскают из магазинов бутылки с пивом, пряча их в широкие штаны, и бьют так, что с первого удара падаешь. У нас в арсенале — разбитый ангел Киллиан, который сидит на кровати, перебирая край одеяла тонкими, исцарапанными пальцами. Кибердемон Демьян — гипнотизирует потухший ноутбук и просчитывает вероятность нашего выживания. Любитель чайных листьев — я сам, с дырой в плече. И один-единственный агрессивный чихуахуа — Люсьен. Мерит комнату шагами, размахивает кулаками и твердит о войне.

— Нас убьют, — выпалил я. — Мы не можем подраться с ними. Четыре на четыре с нашими габаритами — всё равно что четыре на восемь. Нужен план.

Люсьен возбуждённо заходил взад-вперёд, подпрыгивая на каждом шаге, словно на пятках у него стояли пружины. Его тень металась по стенам, то увеличиваясь до размеров тролля, то сжимаясь обратно.

— Кнопки под простыни! Острые! Или говном зубные щётки намажем!

Демьян закатил глаза, будто призывая высшие силы в свидетели.

— Мелочи их разозлят. Нужно нечто, что покажет им: мы умнее, хитрее и организованнее. Чтобы боялись нас трогать.

Люсьен замер. Лицо его вытянулось и сморщилось, точно у ребёнка, которому сказали, что Деда Мороза не существует.

— Но надо же с чего-то начинать! Начнём выводить их из себя всякими мелочами, а потом...

— Начинать и правда надо, — перебил Демьян. Он говорил лениво, но каждое слово било наотмашь. — Только не с собственных похорон. Журналисты окрестят это место братской могилой, а на входе повесят табличку: «Здесь покоится выдающаяся глупость в количестве четырех человек»

Люсьен открыл рот, чтобы ответить, но я перехватил инициативу, пока они не начали кидаться друг в друга подушками. Или чем потяжелее.

— Дем прав, — сказал я, стараясь говорить твёрдо. Плечо пульсировало, и любой слог отдавался в рёбрах. — Ты сказал, что мы собираемся воевать, или я ослышался и на самом деле это было: «давайте их мелко пранковать, пока нас не убили»?

Люсьен развёл руками. Широко и театрально, точно фокусник, показывающий пустые рукава.

— Отлично, грамотеи. Моё дело предложить. Создавайте мегагениальный план сами. Есть идеи? Советы? Хитрости?

Он рухнул на кровать, отчего пружины жалобно скрипнули, и уставился на нас в ожидании. Я перевёл взгляд на Демьяна. Тот пялился в стену. Киллиан смотрел на свои обмотанные бинтами колени и молчал.

В тишине мысли стали вязнуть. На тумбочке тикали привезённые из дома механические часы. За окном ветер шевелил листву, а моё дыхание давалось с присвистом

Тишину разорвал тонкий прозрачный голосок:

— Их не взять силой, но можно надавить психологически.

Он оборвал себя. Резко, будто испугался собственных слов. Я повернул голову. Киллиан сидел, обхватив себя руками, и смотрел в одну точку на полу — туда, где паркет расходился тёмной трещиной. Его губы дрожали.

— Верно, — кивнул Демьян. — Они уже боятся. А нам нужно превратить страх в панику.

Я неловко пошевелился на кровати, пытаясь найти положение, в котором плечо не стреляет. На выдохе прошептал:

— Говори, Киль. Мы слушаем.

Киллиан поднял привычно затравленный взгляд. Сейчас в нём притаилось нечто похожее на робкую надежду.

Он натянул мягкое одеяло до самого подбородка, укрывшись им, точно щитом. Голос звучал спокойно, но в глазах мелькали тени сомнения.

— Они думают, будто убили Ксавьера, — произнес он, сглотнув. — Это можно использовать против них, если надавить достаточно сильно. Но я... — он запнулся, и костяшки его пальцев, вцепившихся в ткань, побелели. — Я верю, что это возможно.

Киллиан перевел взгляд на Демьяна. Тот внимательно слушал, задумчиво сдвинув брови.

— Демьян гениален, — продолжил Киллиан. — Он может составить нам план. Ксавьер... — голос приобрёл благоговейность. — Он рассудительный и всегда найдет слабые места в любом замысле. А Люсьен... — Киллиан бросил быстрый взгляд на рыжего. Тот замер с открытым ртом, пораженный. — Несмотря на хаотичность и непредсказуемость, он единственный, кто не побоится довести дело до конца.

Киллиан снова посмотрел на Демьяна и Люсьена, оценивая их реакцию. Его взгляд остановился на Люсьене, и он добавил:

— Каждый из нас важен. И каждый может стать решающим фактором. Мы должны действовать слаженно. Если... — он запнулся, — если вы не против.

Киллиан зажмурился. Плотно, до белых кругов под веками. Он ждал смеха. Ждал, что Люсьен заорёт, что он не «несмотря на хаотичность», а самый лучший стратег. Ждал, что я скажу что-нибудь едкое. Ждал, что Демьян щёлкнет крышкой ноутбука и уйдёт в цифровую нору.

Я открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Демьяна — его лицо застыло в задумчивости, и это страшнее любой улыбки. Посмотрел на Люсьена — его челюсть отвисла, и он смотрел на Киллиана так, будто видел его впервые. Не на пугливую мышь. На человека.

— Мне ничего из происходящего не нравится, — наконец высказался Демьян. Голос его звучал ровно, но кадык дёрнулся при глотке. — Но я не могу закрыть глаза на то, что вас раскромсали в картофельное пюре.

Люсьен попытался вставить слово, но Демьян поднял руку — такого жеста я от него никогда не видел, — и Люсьен заткнулся.

— Если не тупить — сработает. — Демьян потёр переносицу, по привычке, когда в голове щёлкали шестерёнки. — Идея есть. Дайте двадцать минут.

Он сказал это так, будто речь шла о том, чтобы сварить суп или собрать тумбочку. Будто война с четырьмя здоровенными бугаями — задачка по логике.

Я кивнул. Люсьен кивнул. Киллиан выдохнул — долго, со свистом, словно ныряльщик, наконец показавшийся на поверхности.

Двадцать минут. Я слышал, как шуршит бумага на столе Демьяна: он чертил, зачёркивал и снова чертил.

Люсьен вызвался на передовую — сказал, что пойдёт на разведку, проверит, чем дышит вражеский лагерь. Я не отговаривал. Всё равно не послушает.

Мы остались вдвоём — я и Киллиан. Он тихонько перебрался на мою кровать, сел на самый край, чтобы не потревожить раненое плечо, и молча взял чайник. Налил мне чай. Поставил чашку на тумбочку, подвинул поближе к моей здоровой руке.

— Прости, — прошептал он. — Я разбил кружку, которую ты мне подарил.

Я рассматривал его белобрысую макушку, руки в бинтах и синяки, подглядывающие сквозь пластырь. Злость, тлевшая во мне всё это время, уходила. Злиться на Киллиана — всё равно что ругаться на разбитое стекло за то, что оно такое, каким его сделали люди.

— Ты ни в чём не виноват, — сказал я. И удивился тому, насколько спокойно это прозвучало. — Они ответственны за то, что случилось. И они ответят за каждый синяк, оставленный на нас.

Я отхлебнул чай. Горький, с бергамотом. Он всегда успокаивает и заставляет жить.

— Я заберу твои грехи, Килли, — добавил я, не глядя на него. — Больше не коллекционируй их.

Киллиан открыл рот. Я ждал слов — благодарности, возражений, чего угодно. Но он плотно сжал губы и кивнул. В его глазах блестели слёзы, но он не заплакал. Киллиан потянулся и заключил мою левую руку между своими ладонями. Он улыбнулся краями губ и отпустил. Выдохнул и стиснул заместо меня край одеяла. Мы сидели молча. И это было хорошо.

Двадцать минут истекли ровно в тот момент, когда в комнату ворвался Люсьен. Красный, запыхавшийся, улыбающийся во весь рот, будто только что выиграл в лотерею.

— В девятнадцатой хаос, — выпалил он, падая на корточки перед моей кроватью. — Они боятся. Реально боятся. До усрачки. Думают, что мы сдадим их декану, и тогда их выпрут из академии. Или посадят. Или ещё что похуже. Я слышал, как косоглазый говорил: «Если они расскажут, нам конец»

Демьян оторвался от листов. На его лице — я не поверил глазам — появилось некое подобие улыбки. Скорее, хищный оскал, будто он впервые в жизни пробовал это выражение на вкус, и оно оказалось горьковатым, но не противным.

— Отлично, — сказал он невозмутимо, но в голосе прорезались новые ноты. — Их страх и паника — главный ключ к победе.

Он не позвал нас поближе. Бесшумно спрыгнул со своего второго яруса, точно кошка, и сел на мою кровать. Рядом со мной и Киллианом. Люсьен хмыкнул, поняв, что места на матрасе для него нет, стащил со своей кровати подушку, бросил на пол и плюхнулся на неё сверху. Демьян разложил листы поверх одеяла.

Бумага была исписана вдоль, поперёк и снизу вверх. Стрелки. Схемы. Список имён. Временные метки. В углу — формула. Не разобрать. Почерк Демьяна мелкий, почти каллиграфический — машинописный текст, только выведенный от руки.

Люсьен присвистнул.

— Ну, гениальная голова, — сказал он, не скрывая восхищения. — Каков план?

Демьян посмотрел прямо и улыбнулся по-настоящему впервые за всё время нашего знакомства. Вышло криво и жутко. Но это вселяло чувство надёжности.

— А вот сейчас расскажу, — сказал он. — Только обещайте не перебивать, пока я не закончу. Особенно ты, Люсьен.

Люсьен возмущённо открыл рот, но я мягко положил здоровую руку ему на плечо. Он замер, но руку не оттолкнул. Я сжал пальцы, и Люсьен кротко кивнул, а на его лице читалось неприкрытое удивление и смущение.

Демьян разгладил лист, и мы все четверо склонились над ним, словно заговорщики на тайной сходке.

Чайник в углу тихо щёлкнул, выключаясь. За окном ветер стих, а часы в пятый раз за неделю остановились.

— Итак, — взял слово Демьян.

Он говорил, а я слушал. Война — это не про силу, а про страх. Про то, кто кого перепугает сильнее. И у нас есть то, чего нет у них — мы знали, каково падать на дно и молиться всем богам подряд. А они всё ещё — нет.

Глава 6. Отладка

Демьян

План родился не в голове, а в тишине после бури. В комнате одиннадцать больше не кричали, не дрались и не швырялись ботинками. Чайник затихал на тумбочке, последний пар таял у потолка. В этом полумраке наши тени казались поломанными и вслепую склеенными заново.

Я сидел на краю кровати. В руках — карта войны, где стрелки вились, точно корни под землёй, а имена старшеклассников торчали шипами.

Ксавьер расположился напротив. Он слегка порозовел после чая, но боль никто не отменял — здоровая ладонь не отрывалась от ноющего плеча. Люсьен устроился рядом на подушке. В полумраке его волосы торчали языками пламени, а глаза болотного цвета, жадные до сумасшествия, следили за Ксавьером, лишь периодически поглядывая на листы. Киллиан замер сбоку, перебирая перевитыми бинтами пальцами край одеяла.

Ветер за окном шептал по листве. В этой плотной тишине я наконец услышал мерный стук сердца.

— Итак, они думают, Ксавьер мёртв. Пусть думают дальше.

Ксавьер полулёжал, откинувшись на подушки. Дышал осторожно — будто каждое расширение лёгких могло стать фатальным исключением. Бинты на плече пропитались йодом и чем-то розоватым. Я старался не рассматривать.

— Не труп в подвале, — продолжал я, водя пальцем по стрелке на листе. — Не признание декану — тень. Тень смерти в коридорах. Они видели кровь. Слышали плач. Теперь пусть это грызёт их изнутри.

Ксавьер слабо улыбнулся.

— Красиво, — хрипло отозвался он. Казалось, он проталкивает каждое слово сквозь сломанные рёбра. — А если спросят в лицо? Если один из них наберётся смелости, подойдёт и скажет: «Вы что, с ума сошли? Он живой»?

Люсьен издал короткий смешок.

Я нахмурился и покачал головой.

— Не спросят. — И удивился тому, насколько спокойно это прозвучало. — Страх — словно вирус в коде. Он множится сам. Люсьен уже разведал: в девятнадцатой паника. Декан на хвосте, и бутылка найдена.

— Ха! — подпрыгнул Люсьен. — Они ссут кирпичами! Я слышал, как приплюснутый шептал: «Если расскажут — нам конец». А жирный трясся, точно желе на тарелке. Я думал, он на пол сползёт.

Люсьен перевёл дыхание и посмотрел на меня в упор, жарко и агрессивно:

— Так какой план? Что мы делаем? Бьём? Кровью умываем?

Я покачал головой.

— Нет. Сила — их поле. Они старше и тяжелее. Нас размажут по стенам.

— А я не боюсь! — выпалил Люсьен.

— Знаю. Поэтому ты и будешь нашим тараном. Но не кулачным.

— Но я хочу надрать им задницы!

Я терпеливо развернул лист, чтобы всем было видно. На нём, поверх моих каракулей и формул, уже вырисовывалась схема: четыре круга, соединённые стрелками. Сверху пунктирные линии, обозначающие территорию врага. В центре — подвал, отмеченный косым крестом.

— План не кулак. Бить в лоб — самоубийство!

— И что тогда?

— Психологическое давление.

— Это каким образом?

— Заставим бояться.

Киллиан на кровати поджал ноги, а пальцы всё сильнее перебирали край одеяла, будто чётки. Его лицо в полумраке казалось бледнее обычного, а голубые глаза — огромными, глубокими. Он не отводил взгляд и слушал.

— Это ты сказал: психологическое давление, — напомнил я. — И ты прав. Не кулаки. А тени за спиной и шёпот, слышный ночью.

Киллиан коротко кивнул.

— Итак, — я снова провёл пальцем по стрелкам, выстраивая их в хронологию. — Шаг первый: исчезновение. Ксавьер «умирает» для внешнего мира. С завтрашнего дня мы носим чёрные повязки на рукавах. Не объясняем ничего. Тихо ходим и в глаза не смотрим.

— А если спросят? — повторил Ксавьер.

— Не отвечай. Мертвые не разговаривают.

Люсьен хмыкнул, но промолчал. В нём уже разгорался азарт.

— Шаг второй: голоса, — продолжал я. — Днём — тишина и траур. Ночью — звуки. Записи мы сделаем в пустой аудитории. Шёпот, плач, удары по трубам. Мы будем запускать их в вентиляции у их комнаты. В душевой. В коридоре. Они не поймут, откуда идёт звук. Будут думать, что стены говорят.

Киллиан поднял голову — в глазах зажёгся робкий свет. Раньше я его не замечал. Или он только зарождался.

— А если... молитвы? — прошептал он. — Я могу. В коридоре. Тихо, чтобы услышали только они.

Я вглядывался в Киллиана. В груди кольнуло узнавание. Он — та переменная, что ломает цикл страха.

Да, — сказал я. — Твоя роль — ангел. Не с крыльями и арфой. Ангел из подвала, пришедший за ними. Шепчи «Отче наш» у их двери. Пусть эхо ползёт под дверь. Они вспомнят подвал и твой плач в темноте.

Киллиан сжал край одеяла так, что побелели костяшки. Но не заплакал.

Люсьен расхохотался — коротко, лаем, но в глазах загорелся чистый, незамутнённый восторг разрушения.

— Гениально! — рявкнул он. — Я — вихрь! Буду мелькать в углах, шипеть: «Ксавьер вернулся». Рычать по ночам под дверью. Они не будут спать! Свихнутся на второй день!

— Контролируй себя, — предупредил я. — Не переигрывай. Твоя сила — хаос, но направленный. Словно молния в грозу: бьёт точно в цель и не задевает случайных прохожих. Если ты начнёшь орать и колотить в дверь, они поймут, что это мы. И тогда — всё.

— Да понял я, понял, — отмахнулся Люсьен.

Но в его голосе пропал отзвук прежней безалаберности. Он слушал и впитывал каждое слово — серьёзно и сосредоточенно, непривычно для себя.

— Шаг третий, — я перевёл взгляд на Ксавьера. — Ты — вернувшийся мертвец. Через два дня, когда они уже будут на пределе, ты выйдешь из лазарета. Ночью. В бинтах. Встанешь в коридоре перед их дверью. Молча. Если кто выйдет — посмотришь на него и уйдёшь в сторону подвала.

— А если они нападут? — спросил Ксавьер.

— Не нападут. Они будут слишком напуганы. А если всё же попытаются — у нас есть Люсьен в засаде.

Я обвёл взглядом комнату. Наши тени на стенах слились в единый массив. Четыре ядра одного процессора, запустившие параллельный поток.

— Это алгоритм, — сказал я наконец. — Не драка, а освобождение. Они не увидят добычу. Мы не будем их бить — заставим бояться.

Люсьен вскочил. Кулаки сжаты. Волосы встали дыбом. Мне показалось, что он похож на дракона, который только что научился дышать огнём, но не сжёг деревню, а облетел её по кругу, чтобы все увидели тень крыльев.

— Алгоритм! — выдохнул он. — Чёрт, звучит прямо как твои программы. Запускаем?

Киллиан тепло улыбнулся. Впервые за всё время, что мы жили в одной комнате.

— Да, — сказал он. — Свобода.

Ксавьер поднял чашку левой рукой. Чай остыл, но он всё равно поднёс её к губам, будто совершал древний, тайный обряд.

— За комнату одиннадцать, — произнёс он тихо.

Мы чокнулись. Фарфор звякнул, чай расплескался на одеяло и пол. За окном усилился ветер, листья зашуршали громче.

Подвал внизу молчал. Но мы знали: его тени теперь наши. Мы вытащили их на свет и заставили работать на себя. А комната одиннадцать перестала быть клеткой. Она стала сложным, отлаженным механизмом, где каждый винтик на месте, и шестерёнки вращаются в унисон, разрезая цепи страха одним точным ходом.

Они ждали нашей крови, а получат личный кошмар.

Я сложил листы и убрал их в тумбочку, к распечаткам с кодами и схемами. Теперь среди них появилась новая. Самая важная. Я не хотел давать ей название, но про себя уже знал: Операция «Возмездие».

Люсьен надевал тёмную толстовку, собираясь на ночную разведку. Ксавьер пил чай и смотрел в окно, на чёрное небо без звёзд. Видеть его в окружении уток казалось оскорбительным. Киллиан тихо перебрался на мою кровать — я не прогонял его — и гладил бинты на руках, будто проверял, что они ещё на месте.

Я открыл ноутбук. Экран засветился голубоватым холодным светом. Я завис, слушая, как впервые за долгое время мы дышим в одном ритме, и тихо закрыл крышку.

Глава 7. Обряд

Киллиан

Ангел уронил мою душу и сказал: «Теперь ты знаешь, каково это — падать. Лети обратно сам».

Я проснулся от тихого оханья. Ксавьер пытался сесть, придерживая раненое плечо. В комнате темно, только уличный фонарь бросал на потолок жёлтые квадраты — расплющенные лица из снов.

Он сидел, опустив голову. Прядь чёрных волос упала на лицо, и среди них — одна, совсем белая. Тонкая нить, вплетённая в темноту, отмечала того, кто уже побывал на той стороне.

— Ксавьер, — позвал я шёпотом.

Он поднял голову. В полумраке его лицо казалось восковым и безжизненным. Глаза — большие, тёмные, с красными прожилками у радужки, будто он не спал вечность.

— Смотри, — он запнулся и провёл рукой по волосам, откидывая прядь назад. Седая нить блеснула в свете фонаря, точно осколок зеркала. — Метка.

Я не нашёлся что ответить. Мама говорила, седина бывает от страха или большой боли. С Ксавьером в подвале случилось и то, и другое. Или позже, когда осколок вгрызался в плечо.

— Выглядит... жутковато, — наконец сказал я. — В хорошем смысле. Так выглядят те, кого уже не трогают.

Ксавьер слабо усмехнулся. Уголки губ дрогнули и тут же опустились. Он перевёл взгляд на тумбочку, где лежал рулон ворованных бинтов — их накопилось так много, что хватило бы на мумию. На целую армию мертвецов.

— Поможешь? — спросил он.

Я кивнул. Мы обматывали его плечо, грудь, руку. Ткань ложилась неровно, топорщилась. «Чем небрежнее, тем страшнее», — твердил Ксавьер. К концу он напоминал покойника: белый, худой, с чёрными кругами у глаз и седой прядью, падавшей на лоб выжженным знаком.

— Теперь я похож на мертвеца? — спросил он, разглядывая себя в зеркале на стене.

— Слишком похож, — ответил я и поёжился.

Это правда. И эта правда должна спасти нас. Странная арифметика: чем больше ты похож на смерть, тем крепче держишься за жизнь.

***

Следующие три дня превратились в театр. Мы послушно играли роли, написанные Демьяном. Он расставлял нас по местам, следя, чтобы декорации не рухнули. Днём — скорбящие сироты. Ночью — заговорщики, сеющие ужас в тёмных углах академии.

Замысел не был застывшей схемой. Он жил, дышал и разрастался, точно плесень в сыром подвале, а мы лишь подкладывали ему пищу.

Демьян оказался злым гением. Не из тех, кто размахивает руками и кричит «Эврика!», а из тех, кто сидит в углу, поправляет очки и говорит так тихо, что приходится наклоняться. Он выстроил план в виде алгоритма — с ветвлениями, условиями и запасными вариантами на случай, если всё полетит к чертям. Расписанный им лист мы передавали из рук в руки. Стрелки, тайминги, имена... А в углу — приписка его мелким, бисерным почерком: «Если всё пойдёт не так — импровизируйте. Но лучше не надо».

Я перечитывал эту фразу несколько раз, и каждый раз сердце сжималось.

Первым делом мы устроили траур. Люсьен раздобыл чёрные ленты — оторвал кусок от старой портьеры в актовом зале, нарезал на полосы, и мы повязали их на рукава.

Демьян нацепил траурную повязку ещё и на лоб — выглядело это так, будто он готовился к похоронам самого себя. В коридоре, прямо напротив двери девятнадцатой комнаты, мы повесили поминальное объявление. Демьян распечатал его в библиотеке на стареньком принтере, стрекочущем кузнечиком и пахнущем нагретой пластмассой. Чёрная рамка, внутри — имя Ксавьера, дата рождения и вчерашняя дата. Никакой причины смерти. Только жирное тире между цифрами. Рядом — цветы, которые я нарвал в саду, и свечка в жестяной банке. Незажжённая — пожарную сигнализацию никто не отменял, да и к чему лишний свет в тусклом коридоре академии.

Старшие вышли из комнаты через час после того, как мы развесили мемориал. Я сидел на корточках у стены, прижавшись спиной к холодной батарее, и делал вид, что плачу — тёр глаза кулаками, пока они не покраснели и не выступили слезы.

Четверо парней остановились у стенда.

Тот, что повыше, с приплюснутым носом, заметно побледнел — лицо стало серым, точно пепел. Жирный перекрестился, его губы зашевелились: то ли молитва, то ли проклятие. Тот, кто вчера разбил бутылку — кажется, Глеб, я запомнил это имя, оно царапало горло острым осколком, — смотрел не моргая. Глаза пустые, челюсть подрагивает.

— Это шутка? — спросил он. Голос прозвучал сипло, будто парень только что проснулся или долго кричал в подушку.

Я поднял на него воспаленные глаза и прошептал:

— Какая же это шутка. Вы же сами...

Я не договорил. Всхлипнул — в горле встал ком, похожий на тот, прежний, за маминым столом, когда я не мог проглотить еду. И бросился прочь по коридору, не оглядываясь. За спиной повисла гробовая тишина.

***

Ночью началась охота.

Демьян записал на телефон два трека. Первый — шёпот. Я наговаривал его в пустой аудитории на третьем этаже, забившись в угол и закрыв глаза. Чтобы голос дрожал, я вспоминал подвал. Помнил, как Ксавьер рухнул сверху, как я зажимал его рану и горячая кровь текла сквозь пальцы. Помнил свой шёпот в темноте. Связки сипели сами, без всякой актерской игры.

«Убийцы. Неупокоенный здесь. Он видит вас».

Демьян прогнал запись через простую программу на ноутбуке — выкрутил эхо, срезал частоты и добавил гул, похожий на дыхание зверя.

Второй трек вышел страшнее. Без слов — только глухие удары по металлу и скрежет, а под конец мой голос, растянутый до неузнаваемости:

«Искупите... Покайтесь... Я вернусь».

Я не знал, каким образом он это сделал. Может, Демьян и не программист вовсе, а чернокнижник, пригревший в своём лэптопе цифрового беса. Я не спрашивал. Боялся ответа.

Люсьен взял старую колонку, которую выменял в лавке недалеко от академии, на флешку с фильмами. Ночью, когда коридоры опустели, он сунул её в вентиляционное отверстие над дверью девятнадцатой комнаты.

Мы спрятались за углом, в глухом кармане стены, стараясь вжаться в неё и стать плоскими, точно листы бумаги. Демьян нажал «пуск» на телефоне. Звук поплыл по вентиляции, просачиваясь сквозь щели, подобно ядовитому газу.

Гул мерно нарастал, пока за дверью не зашумели. Сначала недоумённо: «Что это?», «Вы что, клоуны, охерели?» Затем раздражённо: «Выключите это, утырки!», «Да не включал я!» и испуганно: «Это из трубы... из стены...», «Да заткнитесь!»

Они ударили по батарее. В ответ колонка выдала серию глухих ударов — один в один, имитируя эхо. В комнате воцарилась тишина.

Раздался сломанный голос приплюснутого носа:

— Это он. Ксавьер. А я говорил!

Люсьен улыбался в темноте так широко, что я видел блеск его зубов — белых, острых, как у дикого зверька перед прыжком. Я же прижался спиной к кирпичу и молился. Чтобы они не вышли в коридор. Чтобы стена не исчезла. Чтобы мы остались невидимыми.

***

На вторую ночь мы повторили трюк в душевой.

Расписание старших выяснил Люсьен. Он умудрился разузнать всё, вплоть до марки их шампуня. Я не спрашивал, какими путями. Вообще старался не расспрашивать Люсьена о его делах — ответы всегда оказывались слишком честными.

Пока парни стояли под струями воды, смывая пот после физкультуры, Демьян запустил второй трек. Колонку мы заранее подложили в кабинку, закрытую на ремонт.

Удары по трубам разнеслись по кафельному залу, многократно усиливаясь эхом. Казалось, бьют не по металлу, а по черепу изнутри. Кто-то высоко и по-детски вскрикнул. Послышался глухой удар тела о плитку. А когда из динамика выполз растянутый, нечеловеческий голос: «Искупите...» — они вылетели наружу. Мокрые, в одних полотенцах, с вытаращенными глазами, они неслись по коридору, сшибая друг друга.

Мы караулили в тёмном конце галереи. Люсьен тихо залаял от смеха, но радости в этом звуке не было. Что-то другое, чему я ещё не знал названия.

— Это жестоко, — прошептал я.

Демьян не повернул головы. В свете далёкой лампы его профиль казался высеченным из камня.

— Это необходимо, — ответил он. — Им нужно почувствовать то же, что ты и Ксавьер. Тогда они сломаются. Нам подходит любой вариант.

Я не знал, хочу ли их сломать. Но хотел, чтобы они боялись. Так же, как боялся я, когда летел в подвал. Как боялся Ксавьер, когда осколок рвал плечо. Как боится любой, кто осознал, что мир небезопасен.

Я хотел, чтобы они просыпались в холодном поту и караулили рассвет. Чтобы наши голоса чудились им в каждом шорохе, в скрипе половиц и в ударах собственного сердца. Чтобы они твёрдо усвоили: за всё придётся платить сполна.

Жестокость оказалась единственным понятным для них языком.

***

В ночь перед финалом Ксавьер сбежал из лазарета.

Он появился в комнате под утро, когда небо посерело, точно старая застиранная простыня. Бледный, замотанный в бинты, с горящими глазами. На плече белела свежая повязка. Ксавьер напоминал кокон, из которого вот-вот вылупиться ночная бабочка.

— Медсестра спит, — сипло сказал он, падая на кровать. — Я оставил записку, что пошёл в туалет. Если повезёт, заметит только утром.

— А если нет? — спросил Люсьен из темноты.

— Значит, мы должны успеть.

В его голосе было столько уверенности, что я поверил.

Демьян разложил на полу листы. На этот раз вместо схем и стрелок на них чернели странные символы, скопированные им в библиотеке из старых книг: круги, зигзаги, мёртвые письмена. Он обронил, что это «псевдосатанинские иероглифы» — достаточно жуткие для старшеклассников, но безопасные для нас. Значение этих знаков я угадать не мог, но расспрашивать не стал. Некоторые вещи лучше оставлять без объяснений.

— Киллиан, садись, — велел Демьян.

Я опустился на пол. Холодный линолеум обжёг колени. Дрожь волнами покатилась от ступней к позвоночнику.

Демьян взял чёрный маркер, которым обычно писал формулы на полях тетрадей, и принялся выводить знаки на моих руках: на запястьях, предплечьях и тыльной стороне ладоней. Линии выходили тонкие, изогнутые, словно змеи. Такие же он нарисовал у себя. Затем взялся за наши лица. У меня на правой скуле появилась метка, похожая на перевёрнутую «А», у него — спираль в три оборота, точно раковина улитки, потерявшая путь к морю.

— Теперь ты ангел, сошедший с ума от горя, — произнес Демьян, глядя на моё отражение в тёмном оконном стекле. В его зрачках плясали странные огоньки. — А я — шаман, возвращающий душу друга из царства мёртвых. Мы будем стоять на коленях в подвале и молиться. Когда цель придёт — взгляд не поднимай. Смотри только на алтарь.

Настоящего алтаря у нас не было. Его заменил старый деревянный ящик из подсобки, пахнущий плесенью и мёдом. Мы накрыли его обрезком чёрной портьеры, расставили краденые в столовой свечи — оплывшие, с длинными, точно обгоревшие пальцы, фитилями — и водрузили по центру фотографию Ксавьера. Зернистый, размытый снимок в траурной рамке выглядел жутко. То, что нужно.

Кровь на стенах мы не трогали. Она была настоящей, ксавьеровской, и это делало декорации до жути убедительными. Мы добавили несколько красных отпечатков ладоней — краску Люсьен раздобыл в художественном кружке. Следы вышли маленькими, моими. Когда я прижимал ладонь к сырой кладке, казалось, что оставляю на ней частицу себя. И страх, который теперь обязан перейти к ним.

Люсьен с телефоном наготове ушёл в заброшенную каморку в конце подвального коридора. Оттуда ему предстояло выскочить с криками, если старшие полезут в драку. Мы надеялись, что до рукоприкладства не дойдёт. Но с Люсьеном ни в чём нельзя быть уверенным.

***

В час ночи мы спустились в подвал.

Запах химии выветрился — мы проветривали отсек два дня. Остался только сырой, земляной дух, смешанный с ароматом воска и запекшейся крови. Кто спускался сюда до нас? Выжил ли тот мальчик, свалившийся со ступенек десять лет назад? Может, это из-за него подвал навсегда пропах страхом.

Я опустился на колени рядом с Демьяном. Холодный бетон больно впивался в чашечки через тонкую ткань пижамных штанов. Я сложил руки по маминой схеме — ладонь к ладони, большие пальцы перекрещены. И зашептал слова Демьяна, написанные на клочке бумаги. Я выучил их наизусть, словно таблицу умножения, только веса в них было больше:

«О вы, грешники, ступившие во тьму, внемлите: кровь непорочного не смыть водою земной. Ибо Дух не упокоится, пока виновные не искупят грех свой. Кровью и страхом заклинаем. Снами, отныне и до века исполненными ужаса Его. Аминь».

Я не знал, что значит «непорочный». Не знал, верю ли в то, что произношу. Но я говорил — и с каждым словом страх внутри меня таял. Нечто твёрдое занимало его место.

Демьян мычал — низко, гортанно, раскачиваясь взад-вперёд, точно безумец в бреду. На его голой груди — рубашку он снял, несмотря на подвальный холод, — тоже чернели знаки. В зыбком свете свечей они казались живыми: переползали с ребра на ребро, обвивали ключицы, спускались к животу.

Наверное, это всего лишь игра теней, или я слишком устал и видел то, чего нет. Но мне чудилось, что письмена дышат.

Мы ждали.

Сверху послышались шаги. Тяжёлые, неуверенные, с запинками — словно человек то шёл вперёд, то замирал, сомневаясь и порываясь повернуть назад. Долетели глухие голоса: шёпот, перебранка и сдавленная ругань.

— Смотри, дверь открыта...

— Ты тупой? Не ходи туда.

— Что, если там... ну, тот мальчик?

— Какой мальчик? Десятилетней давности или которого мы... которого Глеб...

— Заткнись. Пошли. Посмотрим и уйдём.

Боковым зрением я увидел Приплюснутого. Он спустился, подсвечивая дорогу телефоном. Луч скользнул по стенам, выхватил из темноты кровавые отпечатки, свечи, чёрную ткань. Свет мазнул по нам — по Демьяну и мне. Когда луч замер, я понял: он точно разглядел иероглифы.

Сзади напирали остальные. Я слышал их частое, сиплое дыхание.

— Это... это Киллиан, — долетел шёпот со ступенек. Из-за дрожи я не понял, кто именно говорит. — И тот, молчаливый. Что они делают?

— Похоже на секту, — нервно хохотнул Глеб. Его голос сорвался, в нём звенела паника. — Ребята, вы охренели? Среди ночи...

Я нарушил приказ и поднял голову. Посмотрел на Глеба в упор. Глаза у меня горели — воспалённые, натёртые до багровых капилляров. В зыбком свете свечей это выглядело так, будто я плачу кровью. Будто из меня вытекает всё, что осталось от прежнего Киллиана — мальчика, который боялся собственной тени.

— Не смейтесь над мёртвыми, — прошептал я. — Его душа здесь. Она не упокоилась.

— Какого хрена вы... — отозвался жирный, но не договорил.

В проёме, на верхней ступеньке, возник безмолвный силуэт. Белый, обмотанный бинтами, которые тянулись следом по бетону. Среди спутанных чёрных волос блестела седая прядь.

Ксавьер неспешно сделал шаг вниз. Сквозняк из разбитых окон первого этажа подхватил концы марли, заставляя их жутко колыхаться в темноте.

— Вы убили меня, — выдохнул он, и его голос мертвым эхом отразился от стен. — А душа жаждет упокоения. Его можно заслужить только через вашу погибель. Я пришёл за вами.

Старшие попятились. Глеб глухо ударился спиной о каменную кладку и замер.

— Это не по-настоящему, — выдавил он, цепляясь за остатки разума. — Ты живой. Мы... мы не...

— Смотри, — приказал Ксавьер.

Он неторопливо потянул за край марли, обнажая глубокий порез, похожий на кривой, вырезанный ножом смайлик. Запёкшаяся чернота проступила на бледной коже. Бинт с тошнотворным треском отрывался от подсохшей корки. Я заворожённо наблюдал за этим багровым уродством, не в силах отвернуться.

— Видишь? Это сделал ты. Разбил бутылку и напал на безоружного. Ты хотел ослепить меня, а попал в плечо. Я умер, Глеб. Потерял слишком много крови. Как мне упокоиться без тебя? Я буду забирать вас по одному. И ты станешь последним.

Он сделал ещё шаг вниз. Бинты тянулись за ним, точно шлейф разорванного погребального савана.

— А теперь идите сюда, — прошептал Ксавьер. — Алтарь готов.

Демьян замычал громче, раскачиваясь сильнее. Я подхватил, срываясь на шёпот:

«Кровь за кровь, страх за страх. Возьми их души, сожги их прах. Изыди и карай...»

Старшие не стали ждать финала. Они ломанулись вверх по лестнице, толкаясь, давя друг друга и роняя телефоны. Жирный споткнулся, упал, но тут же вскочил и припустил дальше, подвывая по-собачьи. Глеб метнул дикий взгляд на Ксавьера, на меня, на раскачивающегося Демьяна — и рванул следом, перепрыгивая через две ступени.

Тяжёлый топот затих в коридорах академии. Мрачную тишину нарушал только треск догорающих фитилей. Ксавьер опустился на ступеньку, прижал здоровую руку к лицу и с надрывом выдохнул. Мне показалось, он вот-вот разрыдается, но он сдержался.

— Сработало, — устало обронил он.

— Сработало, — эхом отозвался Демьян, обрывая мычание.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. Никакого торжества. Только холодное удовлетворение инженера, запустившего сложный механизм.

Я всё ещё сидел на коленях. Свечи оплывали, горячий воск послушно капал на бетон. А во мне зарождалось новое пламя.

Страх не ушёл. Он остался моей частью — точно руки, волосы или тихий внутренний голос, годами твердивший: «Ты слабый, тебя раздавят». Но теперь рядом появилась твёрдая опора. И она держала позвоночник прямо.

Может быть, это вера. Не в бога и не в ритуалы. В нас. В одиннадцатую комнату и в то, что вместе мы сильнее любой своры.

«Ангел уронил мою душу. И я научился летать сам».

Крыльев у меня не появилось, но руки перестали дрожать. Впервые за много дней — впервые в жизни — они спокойно лежали на коленях. Тяжёлые, уверенные и послушные.

Я закрыл глаза и прошептал последнюю молитву. Не Демьяновскую. Собственной сборки.

— Спасибо, — донеслось в темноту. Без адреса: Ксавьеру, Демьяну, Люсьену или тому мальчику, упавшему сюда десять лет назад. Если нас кто-то и берёг в этом подвале, то точно он. Хотелось верить, что он стал не мстительным призраком, а нашим ангелом-хранителем.

Глава 8. Круг

ЛюсьенЯ скатился по лестнице в подвал. Внутри клокотал адреналин — кровь стучала в ушах, будто барабан на параде. Хотелось орать, крушить, схватить их и трясти, пока они не поймут: мы их сделали!

— Вы б видели их! — слова выплевывались быстрее, чем я успевал думать. — Они бежали ошпаренными! Жирный споткнулся, перевернулся — и дальше на четвереньках, представляете?!

Демьян, сидя посреди иероглифов, уже схватился за телефон и не поднял взгляд, лишь скривился:

— Тише ты. Разбудишь всю академию.

— А пусть просыпаются! — голос дал петуха, но плевать. — Пусть знают, кто здесь теперь хозяева!

Ксавьер слабо улыбнулся. Бледный, точно мертвец, но в глазах горел опасный, знакомый огонёк.

— Хозяева подвала. Звучит... помпезно.

Киллиан сидел в углу, обхватив колени руками. Он не смеялся, а смотрел на меня. Я замер. Во взгляде больше нет животного ужаса, который я видел последние дни. Только смертельная усталость и робкое доверие. Меня это задело.

— Я чуть не лопнул от злости! — Я ткнул пальцем в Демьяна, чтобы переключиться и сбросить странное чувство. — Вы заставили меня чувствовать себя щенком, которого не взяли на охоту!

Демьян наконец поднял взгляд. Медленно, величественно. И закатил глаза. Единый жест оказался красноречивее часовой лекции. Думал огрызнуться, но понял, что не хочу. Я обвел всех взглядом. Трое и все свои.

— Ладно, — сказал Ксавьер, с трудом поднимаясь со ступеньки. Он опёрся здоровой рукой о стену, и бинты жалобно заскрипели. — Мне пора возвращаться в лазарет. Пока медсестра не хватилась.

— Нет! — выпалил я, когда Ксавьер попытался встать. — Никакого лазарета! Ещё не рассвет! Все в круг! Сейчас же, живо!

— В круг? — переспросил Демьян, будто я предложил станцевать канкан на крыше. — Люсьен, мы не в детском саду.

— Да плевать!

Я растащил их в стороны и запихнул в подобие круга. Мы стояли, вцепившись друг в друга, мокрые от пота, перепачканные сажей и чёртовым маркером. От Демьяна пахло горелым пластиком, от Ксавьера — кровью и бергамотом. Настоящая шайка бандитов после удачного налёта.

— Друзья! — гаркнул я, и мой голос эхом отразился от каменных стен. — В этот прекрасный предрассветный час мы одержали победу! Мы — величайшая команда мстительных шпионов!

— Это глупо, — пробормотал Демьян, пытаясь вырваться.

— Ничего не глупо! — я сильнее сжал его плечо.

Его взгляд скользнул по Ксавьеру, ища поддержки, но тот лишь пожал плечами. Поддержки не будет. Смирение, Деми. Прими неизбежное.

— Не реагируй так, словно я назвал нас чародейками!

— Конечно, — отозвался Ксавьер сверху. — Ведь твоё название — это совершенно не прямой намёк на «Тотали Спайс»

— Какие ещё спайсы? — не понял я.

— Неважно.

Киллиан, молчавший до этого, сладко кивнул и завалился вперёд. Прямо на меня. Я едва успел подхватить его. Вот чёрт. Он засыпал. Засыпал, стоя в кругу своих.

— Эй! — Я встряхнул его за плечо. — Не спать! Торжественный момент!

Он мотнул головой и промычал. Кажется, «пять минуточек». Я набрал воздуха в лёгкие, чтобы возмутиться, но слова застряли в горле. Это... правильно. Он наконец перестал бояться настолько, что смог заснуть здесь, среди нас.

Его голова мирно склонилась. Демьян перестал вырываться. Ксавьер прикрыл глаза и слегка покачивался. Во мне щёлкнуло. Это круче любой победы над старшаками.

Мы в подвале, провонявшем плесенью и страхом, и держались друг за друга. Никто не произнёс тост. Мы — четыре винтика одного механизма, который наконец заработал правильно.

Демьян вывернулся из моей хватки — змея, настоящая змея! — и, потирая плечо, направился к алтарю.

— Всё, представление окончено. Разбираем декорации.

Ксавьер кивнул, опираясь на перила.

— Он прав. Если кто-нибудь зайдёт и увидит этот цирк, нам не отмазаться.

Я скрестил руки на груди. Стоял посреди подвала и смотрел, как мою победу разбирают на запчасти. Демьян сгрёб свечи и сунул их в карман. Киллиан, еле волоча ноги, попытался снять чёрную ткань с алтаря, но запутался в ней и чуть не упал. Ксавьер смотрел сверху и не думал помогать.

— А ты, — я ткнул пальцем в Ксавьера, — будешь разматываться.

— Что?

— Бинты. Снимай. Хватит изображать мумию.

Я подлетел к нему и схватил за конец марли, разматывая её и случайно кое-где дёргая. Ксавьер шипел сквозь зубы, но не сопротивлялся. Бинты падали, свивались клубками, пропитанными йодом и кровью. Под ними обнаружилась бледная рука с фиолетовыми и жёлтыми синяками. И воспалённая рана.

— Красиво, — сказал я нараспев.

— Не завидуй.

Я хотел ляпнуть что-нибудь едкое, но слова застряли в горле. Внутри затихло. Нечего выпускать. Всё выплеснулось. Всё, что нужно, мы сделали.

***

Перед самым рассветом Ксавьер убежал обратно в лазарет. Мы проводили его до лестницы. Он махнул нам рукой и исчез за поворотом, точно упокоившийся призрак. Демьян пробурчал, что ему нужно в душ, и потащил Киллиана за собой. Я, естественно, попёрся следом.

Ванная комната в нашем крыле старая, кафельная, с треснувшими плитками и вечно капающим краном. Демьян встал под тёплую воду, шипел, чертыхался и тёр щёки мочалкой. Маркер не сдавался. Знаки расплывались в грязные кляксы, но не исчезали.

— Надо было брать не водостойкий, — буркнул он, рассматривая отражение в мутном зеркале. На скуле ещё виднелась спираль, похожая на раковину улитки.

Киллиан стоял рядом, мокрый, белобрысый, с мыльной пеной на плечах. Его глаза слипались, но он послушно тёр запястья. Его иероглифы тоже не смывались.

Я крутился в дверях. То заглядывал в зеркало, строил рожицы — высовывал язык, вращал глазами, кривлялся. То шарил по шкафчикам — может, там найдётся клад? Старые тюбики с пастой, ржавая бритва и засохший ватный тампон. Скукотища.

— Кстати, Демьян, — спросил я, вставая на цыпочки и заглядывая на верхнюю полку. — Почему ты всё-таки не хотел говорить своё имя, когда пришёл? Мне три дня потребовалось, чтобы узнать его.

Он в этот момент мылил щёки Киллиана — двумя ладонями, круговыми движениями. Бедный ангелочек стоял с закрытыми глазами, терпеливо снося пытку. Руки Демьяна остановились.

— Я не знал, каким именем представиться.

— А у тебя их что, много? — я спрыгнул на пол со шлепком.

Киллиан выдохнул. Из его рта вылетели мыльные пузыри — маленькие, радужные, они лопались о кафель. Демьян сжал губы в линию и, отпустив Киллиана, включил кран, смывая пену.

— Всего два. В моей семье у всех так. Демьян — второе.

Он прикрыл глаза. Выдохнул через нос, собираясь с силами, будто готовился прыгнуть в холодную воду.

— В кругу семьи я «Дартаньян».

Я и Киллиан застыли. Аж вода в кране застыла, кажется.

— Реально? — выдохнул я. — Как граф Шарль де...

— Не смей смеяться.

— Да я бы никогда! — искренне возмутился я. Это нереально круто. Дартаньян! Самый отчаянный из мушкетёров! — Это потрясно!

Киллиан, очнувшись, наспех умылся и вытер лицо полотенцем:

— Вы точно мушкетёры.

Демьян закатил глаза — я сбился со счёта.

— И ты туда же...

Киллиан покачал головой. Мокрые волосы прилипли к щекам. Он напоминал прозревшего херувима с церковной фрески.

— Серьёзно. Когда вы обсуждали название для группы, я никак не мог понять, на кого вы похожи. Но теперь всё встало на места. Будто так и должно быть.

— Точно! — подхватил я, а внутри снова завивался вихрь, но теперь светлый, словно пожар на карнавале. — И твоё имя — это знак! Подтверждение словам Киллиана. Мы будем мушкетёры!

Демьян не выдержал. Застонал протяжно, точно старый тролль, которому надоели гномы. Схватил полотенце, накрыл им голову и вслепую вылетел из ванной, едва не споткнувшись о порог.

Я рванул за ним, будто хвост за кометой.

— Два против одного, Деми! Ты в меньшинстве!

— Ещё есть Ксавьер, — донёсся из-под полотенца глухой голос. — Не забывай. Он поддержит меня, а не ваши заговорщические штуки.

Из ванной вышел Киллиан. Босиком, в пижамных штанах с енотами, с волос стекала вода, и сказал так ласково, что я притих:

— Это не заговор. Я не хотел обидеть тебя, Демьян. Это нам всем подходит... Понимаешь? Я так чувствую.

Демьян остановился. Снял полотенце. Посмотрел на Киллиана — долго, изучающе, по привычке разглядывая строчку кода с затаившейся ошибкой. Я не поверил глазам: уголок его губ дрогнул.

— Ладно, — сказал он. — Мушкетёры. Но только если Ксавьер согласится.

— А он согласится! — рявкнул я, подпрыгивая на месте. — Куда он денется!

***

Следующим днём, после обеда, Ксавьера наконец отпустили из лазарета. Он вошёл в комнату одиннадцать с видом человека, вернувшегося из ссылки. Бледный, с повязкой на плече и седой прядью. Мы встретили его молчаливыми кивками. Демьян оторвался от ноутбука. Киллиан улыбнулся. Я хлопнул Ксавьера по здоровому плечу и сказал:

— А ты живучий, Ксав.

— А ты думал, — со смешком ответил он.

К вечеру нас всех четверых вызвали в кабинет директора.

Мы шли по коридору медленно, оттягивая неизбежную встречу. Наши шаги эхом разносились под высокими сводами. Серые стены, портреты старых преподавателей, запах воска и бумаги. Я крутил головой, пытаясь угадать, что нас ждёт.

— Опять допрашивать будут, — буркнул Демьян. — Про случившееся.

— Мы ничего не знаем, — сказал Ксавьер. — Мы нашли друг друга в подвале. Мы не видели лиц. Мы не помним имён.

— А если они начнут давить? — спросил Киллиан. Голос его дрогнул.

— Тогда будем молчать, — ответил я. — Взрослые любят, когда дети молчат. Им кажется, что мы напуганы.

Мы дошли до двери. Я успел придумать три варианта легенды, два запасных отступления и байку о том, будто Ксавьер споткнулся и сам упал на осколки. Чушь, конечно, но если постараться, прозвучит правдоподобно.

Демьян толкнул дверь, и мы вошли.

Кабинет просторный, с высокими окнами и атласными занавесками. За окном темнело. За массивным дубовым столом сидел директор — лысый, с бородой клинышком и глазами-бусинками. Рядом — завуч, женщина с осунувшимся лицом и множеством мелких морщинок.

«Как козёл и овчарка могут добровольно делить одну территорию?» — подумалось мне.

Вдоль стены в шеренгу выстроились наши враги. Приплюснутый нос, Жирный, Косой и Глеб. Все на месте.

Бледные, поникшие, точно мокрые курицы. Никто из них не поднял взгляда. На шее Глеба красовались свежие, красные полосы.

«Он себя исцарапал? Или кто помог? Да без разницы. Мне какое дело до этих хмырей?»

— Садитесь, — сказал директор.

Мы сели. Четыре стула в ряд. Я — последний у двери. Чтобы, если что, сбежать. Или напасть.

— Мальчики, — траурным голосом изрёк директор. — Произошедшее... это не должно было случиться в стенах нашей академии.

Я сжал кулаки. «Не должно было случиться» — любимая фраза взрослых. Она значит: «Мы всё проебали, но признаваться не будем»

— Старшеклассники пришли ко мне сегодня утром, — продолжал директор. — Добровольно. Рассказали всё. От начала и до конца.

Я чуть не поперхнулся. Добровольно? Эти крысы? Глеб стоял, вцепившись пальцами в штаны, и его нижняя губа дрожала. На шее красные полосы. Может, он сам себя наказал или они все решили, что лучше признаться, чем жить с призраком в голове.

— Это подло, жестоко и непростительно, — добавил завуч. — Они уже давно на особом контроле. Три раза проваливали экзамены. Летние нормативы были их последним шансом. Но после этого...

— После этого они исключаются, — закончил директор.

В тишине муха панически билась о стекло. Ксавьер рядом со мной выдохнул, а Киллиан, наоборот, задержал дыхание

— Мы не будем вас больше ни о чём спрашивать, — сказал директор, глядя на нас поверх очков. — Вы свободны. Идите.

Мы встали молча и вышли из кабинета, тихо закрыв за собой дверь. Только после этого щелчка я позволил себе дышать.

***

В коридоре мы шли молча. В ногу. Наши тени на стенах сливались в одну — причудливую, похожую на дракона, который отрастил три дополнительные головы. Я открыл рот и закрыл, не найдя ничего достойного момента. Мыслей, бьющихся внутри черепной коробки, было хоть отбавляй.

Когда мы зашли в нашу комнату и за спиной захлопнулась дверь, плотину прорвало.

— Они сами пришли! — заорал я. — Сами! Представляете? Сдали друг друга!

— Это не они сдали, — возразил Демьян, скидывая кроссовки. — Это страх сдал. Они сломались. Именно так я и рассчитывал.

— А полосы на шее? — спросил Ксавьер, осторожно опускаясь на кровать. — Это что, сами себе?

— А мне всё равно! — рявкнул я, хотя внутри неприятно ёкнуло. — Они хотели нас убить! Чуть не убили! Пусть теперь расхлёбывают!

— Это слишком жестоко, — тихо сказал Киллиан. Он стоял у своей кровати, обхватив себя руками, и смотрел в пол. — Их исключат. Родители узнают. Они... они больше нигде не смогут учиться.

Я сжал кулак, грозившийся пробить стену. В глубине души я понимал: он прав. Это не победа, а уничтожение. Мы сломали их так же, как они пытались сломать нас. И я не знал, гордиться мне этим или стыдиться.

— Разве не этого мы добивались? — спросил я, глядя на всех.

Киллиан неохотно кивнул, но взгляд его оставался прикованным к полу.

— Больше они никому из нас не навредят, — отозвался Ксавьер. Он говорил спокойно, по привычке, но в голосе проскользнула усталость.

— Оно и к лучшему, — буркнул Демьян и уткнулся в ноутбук. Экран засветился, но печатать он не стал.

Я согласился с ним.

— Мы их сломали. Следы на шее Глеба тому подтверждение. Забудем о них и больше не станем возвращаться к этому.

Сказал и испугался того, насколько легко сошло с языка это «Забудем».

«А разве забудешь подвал, кровь на рубашке Ксавьера и плачь Киллиана?»

Прошла минута молчания. Никто не умер. Но казалось, если заговорить, смерть постучится в дверь. Мы сидели в комнате одиннадцать — в нашей крепости — и слушали, как тикают часы и как за окном ветер играет с листьями.

Ксавьер, не поднимая головы, спросил:

— Так что вы там придумали, пока я пропадал в лазарете? Название для группы?

Демьян издал звук, похожий на предсмертный хрип.

— Не надо, — простонал он.

— Мушкетёры, — сказал Киллиан тихо, но твёрдо. — Мы — мушкетёры.

Ксавьер поднял бровь. Посмотрел на меня. На Киллиана. На Демьяна, спрятавшего лицо в ладонях.

— Мушкетёры, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Один за всех, и все за одного?

— Именно, — энергично кивнул я. — И Демьян не хочет признавать, что его второе имя — Дартаньян. Представляешь? Дартаньян!

Ксавьер усмехнулся — в первый раз за долгое время, по-настоящему, не криво, не через силу.

— Дартаньян, — сказал он. — Подходит. Он такой же упрямый.

— Я не упрямый, — донёсся приглушённый голос из-под ладоней. — Я единственный адекватный среди вас.

Киллиан хихикнул. Неуверенно, будто не знал, имеет ли право смеяться после всего, что случилось. Я засмеялся — громко и раскатисто. Ксавьер улыбался. Демьян, убрав ладони от лица, не удержал кривую усмешку.

Мы все расселись по комнате. За окном вставало красное солнце. Кровавое, точно разбитое сердце. Но главное — мы видели этот рассвет не из могил.

— Ну что, мушкетёры, — сказал я, вставая и протягивая руку в центр круга. — Кто за то, чтобы никогда больше не давать себя в обиду?

Ксавьер положил здоровую поверх моей. Киллиан — худую, в бинтах. Демьян вздохнул и тоже положил ладонь.

— Один за всех, — сказал я.

— И все за одного, — ответили они.

Это не прозвучало громко. Слетело с языка — естественно, правильно. Мы с самого начала были вместе. Просто раньше этого не знали.

Глава 9. Интерлюдия. Миледи

Мадлен

Вокруг гудели сотни голосов и десятки машин. Хлопали двери, шуршали по асфальту колёса. Люди плакали, смеялись и навзрыд выясняли, куда делся второй чемодан с формой. Родители обнимали детей, те вырывались, чтобы побежать знакомиться, и снова возвращались — забыли поцеловать, взять пакет с яблоками и сказать «я позвоню».

Я у раскрытого багажника, кругом гул и суета. Спина прямая, лицо спокойное, и никто не догадается, что душа готова покинуть тело. Мама говорила: «Мадлен, первое впечатление — броня. Надень её до того, как войдёшь».

Я ждала этого момента два года. С тех пор как нашла буклет с золотым тиснением на стенде в школьной библиотеке и поняла: обычная школа — клетка, а академия — распахнутая дверь.

Чемодан я пересобирала десять раз. Десять! Мама сбилась со счёта, папа перестал заходить в мою комнату — устал натыкаться на гору вещей и мой убитый взгляд. Я пыталась уместить жизнь в сорок литров. Три комплекта формы — в одной ходить нельзя, мнётся, а лишнего утюга в общежитии нет. Спортивный костюм — на случай уличной физкультуры. Тетради с твёрдыми обложками, три карандаша разной мягкости — всё по списку, до последней галочки. А ещё ноутбук. Без него я не живу. В нём — игры, музыка, соцсети, фильмы и заметки, которые я пишу ночью, когда не спится. Все тайны и побеги спрятаны под крышкой.

Лишняя обувь не бывает лишней? Я взяла три пары: кроссовки, туфли на низком ходу и сандалии. Плюс балетки. Исключительно из-за их суперспособности влезать в щель между штанами и ноутбуком.

На десятый раз я застегнула молнию, села на чемодан и заявила: «Всё. Едем».

Мама плакала, когда мы подъехали к воротам. Я видела, как она сжимает губы, кончик её носа розовеет, а сама она старается держаться. Папа был серьёзен — он всегда такой в важные моменты, будто боится, что одна лишняя эмоция всё сломает.

Я обняла его первым. Крепко, точно в детстве, когда он возвращался из командировок. Он всегда пах табаком и мятным одеколоном — этот запах со мной навсегда.

— Я горжусь тобой, — сказал он тихо.

Затем мама. Слезы свободно текли по её щекам, размазывая тушь, а она не пыталась их вытереть. Она обхватила моё лицо теплыми и влажными руками и начала целовать. Хаотично, будто хотела запечатлеть на моей коже всю любовь, чтобы её хватило до следующих каникул.

— Моя девочка, — шептала она. — Моя хорошая. Звони каждый день. Каждый день, слышишь? Не забывай есть. Не сиди ночами за компьютером. Если что случится — сразу звони. Не молчи. Обещаешь?

— Обещаю, — сказала я, держа голос ровным, а глаза сухими. Я буду плакать потом, когда они уедут. В новой комнате и наедине с чемоданом.

Мы разомкнулись, словно два магнита, слишком долго соединенные вместе. Папа подхватил чемодан и поставил на асфальт. Мама поправила мне воротник, хотя он и так идеальный. Я взяла ручку чемодана, закинула рюкзак на плечо и двинулась вперёд. Через парковку, мимо других машин, незнакомых семей и горьких прощаний. К железным воротам академии.

Я не оглядывалась. Если оглянусь — увижу, как мама машет рукой, а папа обнимает её за плечи, тогда тресну и рассыплюсь. А трещинам в новой жизни не мест.

Ворота высокие, кованые, с чёрными завитками, похожими на ветки деревьев в январе. За ними открывалась широкая аллея, выложенная светлым камнем — он искрился на солнце, словно начищенный паркет. А в конце аллеи, на пригорке, стояла академия.

Светлый камень, высокие витражи, колонны, фронтоны и башенки. Здание напоминало величественный дворец из старых фильмов, только без позолоты.

Над входом красовалась чёрная вывеска с золотыми буквами: «Академия будущих стратегов имени Авроры». Буквы блеснули на солнце, я зажмурилась от яркости и тут же чихнула.

Вокруг академии, на газонах, под деревьями и на скамейках — везде люди. Парень сидел в тени раскидистого клёна и говорил по телефону — судя по жестам, отчитывал родителей за забытую зарядку. Девушка с голубыми волосами растянулась на траве с книгой, закрыв лицо от солнца. Некоторые, нарушая все мыслимые правила, курили в углу за трансформаторной будкой, выпуская дым колечками. И никому нет дела. Я поджала губы. Порядок, который должен быть здесь, напрочь отсутствовал. Впрочем, как и самосохранение студентов.

Взрослые у ворот, прощаются с детьми, плачут, машут, а их чада уже нарушают правила, ещё не заселившись. Я ожидала от академии большего. Но, видимо, дисциплина здесь — понятие растяжимое.

У подножия широких, отполированных до блеска ступеней собралась кучка ровесников. Четверо стояли полукругом, а в центре, на мраморной плите, валялась колонка — красная, с потрескавшимся корпусом. Из неё долбила музыка — мама её называла «этими вашими ухами». Я узнала: «Robin Thicke — Blurred Lines». Они подтанцовывали или, по крайней мере, пытались. Не совсем синхронно дёргались и дружно вскидывали руки на каждом «эй, эй, эй», трясли ими в воздухе, будто флажками.

Они до жути нелепые. На фоне величественной академии, заходящего солнца, пафоса и торжественности — они смотрелись пятном кетчупа на белой скатерти.

Я остановилась. Чемодан замер рядом, колёсики жалобно скрипнули.

Рыжий — я сразу его заметила, он самый яркий — обернулся. Солнцезащитные очки сползли на кончик носа, и он уставился на меня. Ткнул пальцем в мою сторону, стукнул себя кулаком в грудь и снова указал на меня — жест мог означать всё что угодно: от «смотрите, новенькая» до «это моя добыча».

Остальные трое повернулись. И рванули.

Я не успела ни испугаться, ни сделать шаг назад. Они налетели стаей и окружили со всех сторон. Я оказалась в кольце из четырёх мальчишек. Тесно, душно, от них несёт по́том и дешёвым шампунем.

— Аборигены! — выкрикнула я, отпуская ручку чемодана. Тот обиженно звякнул и замер.

— Не несите чушь, мадмуазель, — театрально сказал рыжий. — Мы мушкетёры! Атос, Портос, Арамис и Дартаньян!

Он щёлкнул пальцами, и все четверо выстроились в линию. Точно солдаты на плацу. Только вместо формы — футболки, шорты и кеды. И у одного — свежий шрам, рассекающий бровь. У двоих других на щеках — странные бледные символы. Рыжий снял очки, и я увидела его глаза. Ярко-зелёные, с бесоватым блеском. Он широко улыбнулся — во весь рот.

— А тебя как зовут? — тихо спросил белобрысый. В его голосе слышалась мягкость, вынуждающая ответить.

Я хотела отчеканить: «С хулиганами не знакомлюсь. Вы странные! И вообще, оставьте меня в покое, я хочу спокойно заселиться!» Но слова застряли в горле. Они были первые, кто ко мне подошёл. Первые, кто не прошёл мимо, не уткнулся в телефон, не сделал вид, что меня нет. Я стояла одна, с чемоданом и рюкзаком, а вокруг — ни одного знакомого лица. И эти четверо — нелепые, шумные, с дурацкими песнями — протянули мне руку. Неловко, неуклюже, но искренне.

Я не хотела быть одна.

— Мадлен, — сказала я.

Парень с рассечённой бровью переглянулся с рыжим, оба охнули и протянули, растягивая гласные:

— Миледи.

Из колонки всё ещё долбила та же песня, будто издеваясь, распевчато твердила: «Good girl».

— Я прошу прощения, но...

Песня резко сменилась на драйвовое — «Maroon 5 — Wake Up Call». Рыжий сорвался с места, подбежал к ступеням, выключил колонку, потом, не сбавляя скорости, подхватил её под мышку — и рванул обратно. А когда добежал до нас, подхватил меня на руки. Легко, точно пушинку.

— Представление начать! — заорал он, и земля ушла из-под ног.

— Поставь меня на место! — пискнула я. Но он уже нёс меня к ступеням, где остальные трое встали в шеренгу.

Меня опустили на землю. Голова кружилась. Каждый удар отдавался рваным ритмом в основании черепа. Но я не злилась. Поправила волосы и одёрнула кофту, не зная, как правильно себя вести.

Первый — с рассечённой бровью, тёмные волосы, усталые глаза — сделал шаг вперёд и поклонился. Неглубоко, скорее шутливо, но с достоинством.

— Атос, — сказал он. — Граф де ла Фер.

Второй — блондин, хрупкий, с бинтами на пальцах — шагнул следом. Он не поклонился. Опустил взгляд и тихо произнёс:

— Портос. Барон дю Валлон.

Третий — со странными символами на щеках и острым взглядом — шагнул резко, как на плацу.

— Дартаньян, — бросил он.

Коротко и сухо. Будто представляться не его идея, но он подчинился большинству.

Четвёртый — рыжий с зелёными глазами — взглянул на ладонь, будто проверял, не испачкалась ли она, и торжественно произнёс:

— Аббат д'Эрбле. Арамис.

И отсалютовал — от виска, двумя пальцами, с наглой, ослепительной улыбкой.

Я не знала, смеяться мне или аплодировать. Четверо мальчиков, только что из драки — кровь, бинты, недостёртые знаки. И они запомнили эти вычурные имена? Выучили наизусть, чтобы представить себя так — нелепо и театрально?

— Аха... — выдавила я.

Получилось глупо, но всяко лучше, чем молчать.

Белобрысый — Портос — вздохнул с облегчением и тут же сдулся, точно воздушный шарик.

— Всё, Люсь...ен... То есть Арамис... — поправил он себя. — Я уже устал петь, плясать и позориться. И кажется, у меня солнечный удар. — Он посмотрел на рыжего умоляющими глазами. — Давай вернёмся в комнату, пожалуйста? Я уже социализировался. Честно.

Арамис уже открыл рот, чтобы, судя по всему, произнести очередную громкую речь, но фыркнул, скрестил руки на груди и чуть не уронил колонку, зажатую под мышкой.

— Мы не всегда такие странные, обещаю, — сказал Атос. Он улыбнулся уголками губ, устало, но тепло.

Я выдохнула впервые с момента, как они налетели. Сердце трепетало, а страх отступил.

— Рада знакомству, мушкетёры, — сказала я и искренне улыбнулась.

Арамис подскочил ко мне, схватил чемодан, закинул рюкзак на плечо и махнул рукой в сторону главного входа.

— Тогда в путь, миледи! Покажем вам наши апартаменты! Там, правда, тесновато, но мы поместимся.

Они пошли вперёд — четверо, будто одно целое. Я шла следом, разглядывая их. Рыжая копна, бинты из-под рубашки Атоса, чёрные руны на щеке Портоса, спокойная походка Дартаньяна.

«Кажется, я влипла. Но мне нравится».

Ветер подул с реки, шевельнул пепельные пряди на плечах. Солнце светило в спину, и тень легла на каменные ступени — длинная и тонкая, словно шпага.

Позади — ворота, родители и машины. Прошлая жизнь в одном чемодане. Впереди — четверо мушкетёров. И они уже нарекли меня «миледи». Я не знала, что это значит. Но внутри приятно трепетало от мысли: «Теперь это моё».

Акт 2. Глава 10. Купол

Мартин

День рождения начался со стука. Ровно в семь. Три удара, пауза, ещё три. Так стучала только миссис Харрисон. Экономка. Она считала, что порядочные люди встречают рассвет стоя, с прямой спиной и остывшим чаем. Мартин натянула одеяло на голову и притворилась, что её нет. Но миссис Харрисон, старая и опытная, видела насквозь не только детей, но и взрослых, и кошек, и, кажется, мебель.

— Мартин, вставай. Завтрак через полчаса. Родители ждут в малой столовой.

Голос у неё напоминал старую дубовую дверь — тяжёлый, скрипучий, но с тёплой щелью для кошки. Она работала в этом доме, когда мама Мартин сама бегала по коридорам с разбитыми коленками, так что имела право на этот тон.

— Ещё пять минуточек, — пробормотала Мартин в подушку.

— Твои «пять минуточек» кончились в прошлом веке, дорогая.

Мартин высунула нос. Один глаз — сонный, мутный, но уже с искрой любопытства. Миссис Харрисон стояла в проёме, сложив руки на переднике. Смотрела на Мартин терпеливо с выражением человека, пережившего три поколения капризных наследников и до сих пор не спившегося.

— Ладно. Встаю.

— Я прослежу.

Дверь осталась приоткрытой — специально, чтобы сквозняк выдул из девочки остатки сна.

Комната у Мартин огромная, не по росту. Высокие потолки в лепнине, портьеры цвета запёкшейся крови, кровать с балдахином. Она ненавидела этот балдахин лютой ненавистью: кружево по ночам щекотало лицо, будто призрак прабабки щупал ледяными пальцами. Паркет блестел, точно чёрное зеркало, натирали его дважды в неделю, ходить босиком — всё равно что по льду. На стенах висели картины: лошади с безумными глазами, охота и люди, пронзённые копьями. Мартин просила маму повесить постер с единорогом. Мама обещала подумать. Прошло два года — единорог так и не прискакал.

Мартин села, свесила ноги. Белая ночнушка сбилась, светлые волосы торчали в разные стороны, словно сухая трава после урагана. Она провела по ним рукой — бесполезно. Они всегда жили своей жизнью. В отличие от маминых — гладких, послушных, уложенных волосок к волоску. Глаза у Мартин прозрачно-голубые. Ей часто говорили: «Ты как фарфоровая куколка». Она ненавидела это. Куклы мёртвые. А у неё внутри стучало сердце. Иногда — болело без причины.

Она сползла с кровати, прошлёпала босыми пятками по холодному полу к окну. Раздёрнула шторы и открыла створки. Жёлтый свет хлынул в комнату. Пахло яблоками и мокрой травой. В саду старые яблони гнули ветки под тяжестью ещё зелёных плодов. Садовник сказал, урожай будет знатный. Мартин пообещала себе собрать хотя бы ведро. В прошлом году тоже обещала. Забыла.

Сегодня она не забудет. Сегодня ей десять. Десять — это начало взрослой жизни. Можно решать важные вещи. Например, какое пирожное заказать на ужин — с малиной или с шоколадом.

Она улыбнулась сама себе и пошла умываться.

***

Малая столовая тонула в солнце. Длинный стол, белая скатерть с вышитыми монограммами — чьими, уже никто не помнил. Хрустальные вазы с цветами из оранжереи, фарфор с золотой каёмкой. Его доставали только по праздникам. Мартин села на своё место — между папой и мамой, точно начинка в бутерброде, — и оглядела стол.

Папа уже сидел, уткнувшись в газету. Её каждое утро приносил угрюмый почтальон ровно в шесть. Папа большой, широкоплечий, с сединой на висках — он говорил, что седина — это мудрость, а Мартин думала, что это краска смылась. Мама пила кофе из крошечной чашки и смотрела в телефон. Она всегда смотрела в телефон.

— С днём рождения, солнышко, — сказал папа, не отрываясь от газеты. Здоровая ладонь скользнула к девочке, чтобы потрепать её по макушке.

— Спасибо, пап.

— У нас для тебя подарок, — мама отложила телефон и улыбнулась. Улыбка у неё праздничная — Мартин видела её раз в год, и каждый раз она казалась чужой, словно платье с чужого плеча. — Ты уже большая. Куклы тебе, наверное, не интересны...

— Интересны, — перебила Мартин. — Просто не все.

— В общем, — папа сложил газету и посмотрел на неё поверх очков, — мы решили, что тебе понравится.

Они повели её наверх. Мимо спальни родителей, мимо ванной, мимо гардеробной — туда, где гостевая комната. Мартин никогда не видела её открытой. Дверь всегда запирали на ключ, а ключ папа хранил в ящике стола, и он тоже запирался. Мартин фантазировала, что там — сокровища пиратов. Или комната пыток. Или портал в волшебный мир, куда уходят взрослые, когда дети спят.

Мама толкнула дверь.

Мартин замерла на пороге.

Стены — цвета топлёного молока, мягкие, тёплые. Диван, заваленный подушками. Так и хотелось упасть в них лицом и лежать вечность. Кресло-мешок — бесформенное. Стеклянный столик, на нём планшет — чёрный, тонкий, с потухшим экраном. А за диваном, на низкой тумбе, стоял ноутбук. От него тянулись провода — к розетке, к планшету, и ещё один, толстый, в тканевой оплётке, — к огромному телевизору на всю стену.

Мартин ахнула. Громко и не стесняясь.

— Это... мне?

— Не просто тебе, — сказал папа, заходя и закрывая дверь. — Это целый мир. Твой мир.

Он подошёл к ноутбуку, нажал кнопку. Экран засветился голубоватым, холодным светом зимней проруби. Телевизор ожил, и Мартин увидела чужую комнату. Небольшую, но уютную. Стол, заваленный книгами. Кровать с серым одеялом. За окнами качались деревья — точно в их саду, только чужие. И девочка.

Мартин перестала дышать.

Девочка сидела за столом и писала в тетради. Волосы собраны в небрежный хвост. Серая, простая одежда. Она не была похожа на Мартин — и в то же время была. Её лицо взяли и перерисовали заново, сместив каждую чёрточку на волосок.

— Кто это? — прошептала Мартин.

— Твой персонаж, — сказала мама, вставая рядом. — Новая игра. Эксклюзив. Такой нет больше ни у кого в мире. Ты первая.

— Первая?

— Первая, кто получит доступ к этому, — добавил папа. — Это не простая игра. Ты будешь о ней заботиться. Кормить, одевать, отправлять в школу. Выбирать, что ей делать. Она будет расти. Меняться. Становиться лучше благодаря тебе.

Мартин подошла ближе к экрану. Девочка подняла голову и посмотрела прямо на неё. Сквозь стекло, сквозь провода, сквозь километры невидимого пространства. Глаза у неё серые — глубокие, будто колодцы. Без страха и удивления.

— Как тамагочи? — спросила Мартин.

Она вспомнила маленькую электронную зверушку. Из-за забывчивости Мартин та сдохла уже через две недели, оставшись без корма.

— Примерно, — улыбнулась мама. — Но гораздо интереснее. Смотри.

Она положила руку на мышку. На экране выскочило меню: «Покормить», «Помыть», «Уроки», «Гулять». Мама выбрала первое действие. Девочка встала, вышла из комнаты. Камера поплыла за ней по коридору, в столовую, где за длинными столами сидели другие дети. Девочка взяла поднос, набрала каши, хлеба, яблоко и села за свободный столик.

— Видишь? — мама жестом предложила Мартин поучаствовать. — Она слушается. Делает то, что ты выбираешь. Но есть обязательные задания. Их нельзя пропускать. Они помогают ей стать... избранной.

— Избранной? — Мартин нахмурилась.

— Позже узнаешь, — отрезал папа. — Главное, запомни: эта игра исключительно важна. Для неё. И для нас. Ты должна заботиться о персонаже и не пропускать задания. Поняла?

Мартин кивнула. Тело трепетало от предвкушения. Она смотрела на девочку, которая доедала кашу. Мартин представила, как между ними натягивается нить. Тонкая, невидимая, но уже настоящая.

Папа взял планшет, включил. На экране появилась трёхмерная карта — здание, похожее на замок: корпуса, флигели, внутренние дворы. В комнатах светились десятки огоньков. Зелёные, жёлтые, угольно-чёрные.

— Это Академия, где учится твой персонаж. Синяя точка — она. Зелёные — её друзья. Жёлтые — учителя. Чёрные и серые — те, кого она ещё не знает. Со временем ты сможешь влиять и на это. Помогать ей выбирать, с кем дружить и кого избегать.

— Как в жизни, — тихо сказала Мартин.

— Да, — ответил папа. — Как в жизни.

Она переводила взгляд с телевизора на планшет и обратно. На экране девочка вернулась в комнату, села за стол. На планшете синяя точка замерла в одной из клеток.

— Как её зовут?

Родители переглянулись. Быстрый, колючий взгляд — такой, каким обмениваются взрослые, когда думают, что дети ничего не замечают. Мартин всегда замечала.

— В меню есть досье, — сказала мама после паузы. — Посмотришь сама.

Мартин нашла кнопку с шестерёнкой. На экране появилось окно. Имя. Возраст. Группа. Комната. Навыки — пока пустые. Она прочитала имя про себя. Оно приятно звучало на языке.

— Сегодня сделаешь первый выбор, — сказал папа, поднимаясь. — Мы рядом. Если что — спросишь.

— А если я ошибусь?

— Следуй рекомендациям и не ошибёшься.

Он вышел. Мама задержалась, ласково погладила Мартин по голове и прошептала:

— Ты у меня такая заботливая. Смотри, какая она счастливая.

Мартин посмотрела на экран. Девочка сидела за столом, листала книгу. В уголках губ пряталась слабая, едва заметная улыбка.

У Мартин защемило сердце. Будто невидимый силуэт обнял её, и внутри стало тепло.

Она открыла меню: «Покормить» (выполнено), «Помыть», «Уроки», «Гулять». Мартин выбрала «Уроки». Девочка закрыла книгу, открыла тетрадь, взяла ручку. Начала писать. Буквы — ровные, с наклоном вправо.

Мартин приблизила камеру. Упражнение по русскому. Вставить пропущенные буквы и подчеркнуть грамматическую основу. Обыденность. Но в этой скуке таилось волшебство. Будто она держала ниточку в другой мир.

На экране всплыло: «Персонаж учится. Следующее действие через два часа».

Мартин откинулась на диван и положила планшет на колени — так, чтобы видеть карту и камеру. Синяя точка неподвижно светилась в клетке спальни. Девочка писала, иногда останавливаясь, покусывая кончик ручки, и снова склонялась над тетрадью.

Ей десять лет. У неё есть игра, какой нет ни у кого. И девочка на экране теперь всегда будет с ней.

Все планы на день — сбор яблок, выбор пирожных, споры с миссис Харрисон о пользе свежего воздуха — вылетели из головы. Теперь у неё дела поважнее.

***

Мартин стала играть каждый день. Она не пропускала ни одного выбора, особенно обязательных. Они всегда были разные — не то скучное «покормить-помыть-спать». Настоящие задачки, от которых всё ёкает.

«Ваш персонаж плохо себя чувствует, но сегодня контрольная по физике. Разрешить пропустить урок ради лазарета?»

Или:

«В столовой мальчик поставил подножку. Персонаж упал, все смеялись. Как отреагировать: встать и гордо уйти или врезать обидчику в нос?»

И главное — времени на раздумья давали всего ничего. Двадцать секунд. Тридцать, если повезёт. Часы тикали, а пальцы дрожали: что если не успею? Или нажму не то?

Иногда Мартин не успевала. Выбор срабатывал автоматически. Или она психовала и тыкала куда попало. Так её персонаж прогулял контрольную и сломал мальчику нос.

Родители, кажется, этому не обрадовались. Мама поджимала губы, папа хмурился в газету. А через день Мартин подарили сенсорные часы. Маленькие, лёгкие, с ремешком из мягкой кожи. Они подключались к серверу игры через блютус, и теперь все экстренные выборы приходили прямо на запястье. Больше не нужно было бегать в игровую — часы пиликали, вибрировали, и она, где бы ни находилась, могла нажать кнопку и решить судьбу своего персонажа.

Но она всё равно часто приходила в ту комнату. Садилась на диван, поджимала ноги и смотрела, как девочка выводит буквы в тетради, болтает с друзьями в коридоре, хмурится над трудной задачкой или улыбается, когда всё получается. Мартин приближала камеру, разглядывала детали: ресницы, тень от лампы на щеке, крошку хлеба, прилипшую к уголку губ.

Иногда ей казалось, что девочка смотрит прямо на неё. Сквозь экран, провода и километры невидимого пространства.

Между ними натянулась нить — тонкая, но прочная. Никакие ножницы не возьмут. От этого становилось страшно и хорошо.

Глава 11. Ноль

Мадлен

«В пятнадцать лет человек хочет обнять весь мир, ещё не зная, как трудно удержать в руках хотя бы малую его часть». Януш Леон Вишневский — «Любовница».

Солнце влезло в комнату без спроса. Прокралось по подоконнику, ощупало сбитое одеяло и, убедившись, что я не сплю, разбрелось по углам. Свет путался в одежде, сваленной кучей, и беззастенчиво разглядывал лифчик на ручке шкафа — единственное, что придавало разгрому вид продуманного беспорядка.

Пылинки в воздухе кружили, не решаясь падать. В них я узнавала себя: застрявшую между «успела» и «опоздала», между «готова» и «отстаньте».

Перед зеркалом вертелась моя белобрысая макушка.

Не то чтобы я любила разрисовывать лицо часами. Я с детства считала, что время, убитое на стрелки, можно с большей пользой потратить на сон или на книжку. Но сегодня шкаф выпотрошен. Джинсы — в одну кучу, топы — в другую, кофты скомканы и отправлены обратно с горьким вздохом. Раньше я не понимала фразу «мне нечего надеть». Считала её блажью пустоголовых девиц. А сегодня — поняла. И возненавидела себя за это понимание.

Пятнадцать лет нагрянули снежным комом. Ещё вчера было четырнадцать, и я спокойно пила чай с Киллианом, спорила с Люсьеном до хрипоты и делала вид, что не замечаю взглядов Демьяна, когда он думал, что я отвернулась. А сегодня — рубикон. Сегодня мне должны выдать способность, словно аттестат зрелости или ключи от новой машины.

Две соседки по комнате уже вернулись со своего пятнадцатилетия сияющими. С новыми штуками в рукаве. Одна теперь замораживала воду в стакане касанием пальца. Другая слышала, о чём шепчутся за тремя стенами. Я тогда улыбнулась, поздравила, пожелала удачи. А ночью лежала без сна и думала: что достанется мне? Что система приготовила для меня — той, у которой из талантов только умение вовремя смыться и дурацкая привычка верить людям?

Соседки предлагали платья, юбки и туфли на низком каблуке. Я отказалась. Не хотелось стоять перед толпой в чужом. В чужих тряпках, с чужими стрелками и с чужим, взятым напрокат счастьем.

Я выбрала своё: джинсы в обтяжку, чёрный топ с открытыми плечами и старый бежевый кардиган — выцветший, напоминающий о доме и маме. Запах цитруса и корицы держался в складках уже много лет. Не платье, конечно. Зато в нём удобно. А удобство — главное, когда земля уходит из-под ног.

Одна из соседок — у неё день рождения через два месяца, и она уже закупила три кило блёсток для платья — вызвалась рисовать мне стрелки. Отбиваться было бесполезно. Меня усадили на табурет, прижали к лицу холодную руку. Выводили линии — строго, симметрично, будто от идеальных углов зависела судьба человечества.

— Не дёргайся, — шипела художница, прикусив язык.

— Не дёргаюсь, — сквозь зубы ответила я. — Это у тебя рука трясётся.

— Это от волнения. Всегда страшно испортить праздник.

— Не испортишь.

Но про себя я думала: что, если праздник испортится сам или вообще ничего не случится? Часы пробьют полночь, а я так и останусь обычной девчонкой без искры в пальцах и без чуда в крови? Я отогнала эту мысль, точно назойливую муху. Большую и жирную. Она всё садится на самое больное и жужжит: «А вдруг, а вдруг, а вдруг».

— Готово, — объявила соседка, отступая.

Из зеркала на меня глядела девушка с пепельными волосами, разбросанными по плечам, и серыми глазами. Серыми до прозрачности — то ли от чёрной туши, то ли от страха, засевшего внутри. Стрелки взлетали к вискам и на концах загибались крошечными завитками — будто на мне расписались дважды.

— Красиво, — сказала я вслух. И сама не поняла, кому — соседке или себе.

Та одобрительно кивнула, собирая разбросанные вещи. А я, не дожидаясь продолжения, выскользнула за дверь.

И рванула в одиннадцатую.

***

В комнату я влетела без стука. По привычке, за пять лет ставшей естественной, точно дыхание. Дверь грохнула о стену, и тишина взорвалась испуганным писком.

Киллиан замер посреди комнаты, прижимая к груди футболку. Вид у него был такой, будто его застукали за кражей серебра.

Этот белобрысый вымахал из забитого котёнка, шарахавшегося от теней, в здоровенного парня. Метр девяносто, плечи широкие, руки литые — сразу видно, что в спортзале живёт. Ему понадобились годы, чтобы приручить желудок, перестать давиться каждым лишним куском и наконец обрасти мясом. Теперь он мощный, но оставался таким же солнечным и открытым. Круглое лицо, ямочки на щеках, проступающие при каждой улыбке. Он вызывал доверие с первого взгляда, всегда «свой» в любой стае.

Увидев, что это всего лишь я, он выдохнул, мотнул головой и улыбнулся.

— Ты перенимаешь повадки Люсьена, Мэд.

Я пожала плечами и улыбнулась в ответ. Что тут скажешь? Что Люсьен дурно на меня влияет? Ещё чего. С кем мне тогда резаться в покер по ночам?

— Они меня затрахали, — сообщила я, кивая в сторону коридора. — Но я вроде готова.

Киллиан без продолжения отвернулся и натянул футболку. Почтительности его научили не родители, а стены академии, тёмные коридоры, драки и перемирия.

Он глянул через плечо и сказал:

— Ты выглядишь отлично. Всё пройдёт как надо.

Я с благодарностью кивнула. Он умел держать меня на плаву — не криками или наставлениями, а тем, что был рядом. Надёжный и тёплый, словно печка в нетопленом доме.

— Спасибо, Киль.

Я обвела взглядом комнату. Четыре кровати, четыре стола, четыре тумбочки. За пять лет — ни одной перестановки, только вещей прибавилось. У Ксавьера — новая полка с чашками, у Люсьена — боксёрские перчатки на спинке стула, у Киллиана — гантели под кроватью, у Демьяна — второй ноутбук и три внешних диска. Комната дышала ими: бергамотом, антисептиками, нагретой изоляцией старых проводов и сладостями, которые Люсьен вечно прятал в тумбочку.

— Только не говори, что они опять... — начала я.

Киллиан покачал головой.

— Демьян окопался в подвале с железом. А остальные ушли за выпивкой. — Он выдержал паузу. — Люсьен так отчаянно рвался за алкоголем, что Ксавьер воспринял это как прямую угрозу общественной безопасности и пошёл с ним.

Я хохотнула. Картина маслом: Люсьен, упрямый баран, твердит «я пойду, пойду!», а Ксавьер с ледяным ужасом понимает, что если этот псих уйдёт один, то вернётся либо с полицией, либо на щите. Из академии по будням не выпускали. Приходилось изобретать пути отхода, дыры в заборах и легенды для дежурных. И когда Люсьен грозился «я сам!», это означало крупные неприятности для всех, кто имел несчастье быть с ним знакомым. Я уже имела два выговора из-за его выходок. И ни разу не пожалела.

— Пойду проверю подвального монстра.

Я бросила взгляд на весы, и Киллиан торопливо задвинул их ногой под кровать. В последнее время он взвешивался с маниакальным упорством, боясь потерять хоть грамм.

— Не буду тебя отвлекать, — сказала я, уже отступая к двери. И, взявшись за ручку, добавила через плечо:

— Ты хорошо выглядишь, Киль.

Он замер. Затем неуверенно улыбнулся.

— Правда?

— Правда. Я тебе когда-нибудь врала?

Я вылетела из комнаты, пряча улыбку.

***

Подвал давно служит нашим штабом. Я пронеслась сквозь весь корпус, через склад и скатилась вниз по ступенькам.

Раньше здесь пахло гнилью и кровью. Страхом, въевшимся в бетон так глубоко, что никакая хлорка не брала. Но парни постарались. Выбили для этого места статус «Клуб стратегического мышления и технического творчества». Администрация поскрипела, полистала устав, но подписала. Можно было обойтись и без бумажки, но нам нужен был свет. И розетка. А это лучший способ вытрясти из академии помощь и финансирование.

Проводку сделали. Всего одна голая лампочка под потолком и одна розетка. Но хватило. В один разъём воткнут удлинитель, питавший ноутбук Демьяна. Во второй — чайник Ксавьера. В третий — вилка от гирлянды. Гирлянда змеилась по стенам, опутывая их паутиной, словно у паука случилось рождество. Жёлтые тёплые огоньки мерцали в такт беззвучному ритму, и в этом теплился домашний уют.

Парни вымели отсюда грязь вместе с тараканами. Отдраили стены до светло-серого цвета и обклеили их плакатами. Каждая из четырёх стен принадлежала одному из мушкетёров.

У стены Люсьена стояло кресло. Над ним висели красные кеды с окровавленной подошвой — трофей из драки. Он рассказывал о ней так часто, что уже никто не помнил, была ли она. Рядом — чайный столик, вечно отбираемый у Ксавьера, чтобы класть на него ноги. Сейчас на нём лежала бита с надписью «Люсьен всегда прав». И возражать глупо: дело не в истине, а в его стопроцентной готовности доказывать её кулаками.

На стене Ксавьера висели старые карты звёздного неба и часы с кукушкой. Он починил их сам.

У Киллиана — фотографии, много фотографий: они вчетвером, мы впятером, мы в актовом зале, мы в столовой, мы пьяные впервые, мы трезвые в последний раз.

У Демьяна — распечатки кода, схемы, формулы и чертежи. Я не понимала ни единого символа, но они всегда казались мне красивыми, точно древняя клинопись. За пять лет я выучила пару терминов, но эти схемы всё ещё были для меня тёмным лесом.

В дальнем от лестницы углу, на продавленном диванчике, лежал Демьян. Укутанный в плед, с ноутбуком на животе. Экран подсвечивал его лицо синеватым. Он лениво стучал по клавишам, не взглянув на меня.

Он понятия не имеет, каков он, когда не пытается выглядеть умным. Когда сидит и печатает, брови чуть сдвинуты, а губы сжаты — он борется с непокорным кодом. Я видела это сотни раз. И каждый из них ловлю себя на мысли, что хочу запомнить каждую чёрточку его лица. Что если однажды нас не станет? Или наши пути разойдутся, и мы пронесёмся мимо, словно корабли в бескрайнем море?

Я подошла и ткнула его пальцем в щёку. Ноль реакции.

Ткнула сильнее.

— Ну ты ещё в рот мне их засунь, — пробормотал он, не поднимая глаз.

— А, живой. А я уж думала, пора бежать за Ксавьером, чтобы отпел.

Демьян недовольно взглянул на меня. Этот особенный взгляд он приберегал для тех, кто мешал ему программировать. То есть для всех.

Я наклонилась к экрану.

— Что это? Анонимные чаты с девочками?

Он резко захлопнул крышку, чуть не прищемив мне нос. В нос ударил запах перегретого процессора и мятной жвачки.

— Какие девочки? У меня двоичный код слетел.

Я издала протяжный звук — нечто среднее между удивлением и насмешкой. И сделала серьёзное лицо, стараясь не смеяться.

— Это важнее меня? — я обвела рукой лицо со стрелками-завитушками. — Я полдня наряжалась. А ты сидишь в подвале с железками.

Я следила за взглядом Демьяна. Скользнув по стрелкам, он посмотрел мне в глаза, и его губы дрогнули. Он, кажется, хотел сказать «да». Для него всё важнее людей. Люди — шумные, непредсказуемые баги в его системе. А код чист и всегда правдив.

— Нет. — тихо произнес он. — И ты выглядишь... волшебно. Если смотреть под определённым углом, стрелки похожи на римские единицы.

Я закатила глаза, но улыбнулась. Знала, что этот бестолковый гений не умеет раздавать комплименты. Точнее, он не умел ничего, кроме своих нулей и единиц. Его способность — кибернетика. Власть над машинами, взлом, защита и язык схем, ставший ему роднее человеческого. Система наградила его этим. Он бесспорно лучший компьютерный мозг академии.

— Римские единицы, — повторила я нараспев. — Ты понимаешь, что это звучит, будто я похожа на калькулятор?

— А что плохого? — искренне удивился Демьян. — Калькуляторы точны и не ошибаются. Надёжность, долговечность — вот что главное. В следующем веке от нас останутся только косточки, а единицы... единицы бессмертны!

— Ты сравнил меня с калькулятором, — перебила я.

— В хорошем смысле.

Я наклонилась ближе, и между нашими лицами осталось меньше ладони. Он вздрогнул и застыл.

— Демьян, — ласково начала я. — Если ты сейчас ляпнешь что-нибудь про двоичный код, я поколочу тебя подушкой.

Он открыл рот и сразу закрыл. Ему потребовалась вечность, чтобы найти слова.

— Я не виноват, что они выглядят точно две сходящиеся в графике линии.

— Это стрелки, дурак. — прошептала я. — Ты совсем не умеешь смотреть.

— Умею, — ответил он. — Я привык смотреть в экран. А на тебя... смотреть трудно.

— Почему?

— Твоя яркость выходит за пределы допустимого диапазона моего разрешения.

Сердце кольнуло быстрее, чем я осознала его слова. Это признание. Зашифрованное, завёрнутое в технический жаргон так, что никто бы не понял. Но я пять лет училась читать его без слов и видеть чувства в том, как он поправляет очки. Или в моменты, когда он замирает над клавиатурой, когда я вхожу. В том, как однажды сказал: «я переписал весь твой модуль» вместо «я скучал»

— Ты невыносим, — отбила я, стараясь смотреть ему в глаза и не отвлекаться.

— Знаю, — пробормотал Демьян. — Но ты всё равно здесь.

Он легким движением коснулся моей щеки и провёл пальцами по направлению к подбородку. Я затаила дыхание, боясь пошевелиться.

Дверь подвала распахнулась, уничтожив все слова на языке. Я выпрямилась и обернулась в момент, когда по лестнице скатился Люсьен с грацией раненого слона. В руках он тащил два ящика пива и старую дымовую шашку, найденную в складском хламе. Она шипела и плевалась зелёным дымом.

— Я вернулся! — взревел Люсьен, грохая ящики на столик. Бита с лозунгом «Люсьен всегда прав» с гулким стуком укатилась под кресло. — Овации в студию!

Меня всё ещё потряхивало, и я едва ли искренне похлопала. Тёплая дрожь оседала в кончиках пальцев, смешиваясь с запахом ванили, ворвавшимся в подвал вместе с Люсьеном.

Тот грациозно раскланялся, размахивая руками и выделывая кренделя. Затем поднял на меня взгляд и ахнул, вытянув руки, видимо, желая обнять всё мироздание.

— Королева... Нет, богиня! Афродита!

Я фыркнула, сдерживая смех, и с долей театральности протянула ему руку. На запястье красовалась тонкая цепочка с серебряными сердечками — подарок мамы. Люсьен припал к тыльной стороне ладони. Губы у него были липкими от дешёвой гигиенической помады — он вечно таскал эту дрянь и мазал ею губы, утверждая, что так девушки целуются охотнее. Когда он склонил голову, по подвалу поплыл запах ванили — сладкий, кондитерский. Он исходил от его волос. То ли шампунь новый, то ли он опять стащил у Ксавьера одну из его бесконечных баночек с «уходом за собой». Этот запах оседал на пальцах, смешавшись с пылью и теплом, которое всегда исходило от Люсьена.

Демьян шумно втянул воздух и резко выдохнул. Звук потонул в размеренных шагах Ксавьера, спускавшегося по лестнице с видом человека, несущего не пакет с бухлом, а дипломат с государственной тайной.

— Не позволяй ему целовать себя, — произнёс он, ступая на бетонный пол. — Эту беспечную бестолочь за полчаса едва не сбила машина дважды. Я удивлён, что его не переехали. Будь я за рулём...

На ладони Люсьена вспыхнул голубоватый предупредительный огонёк, а на лице расцвела наглая улыбка с привкусом безумия.

Ксавьер сделал вид, что не заметил. Прошёл мимо, поставил пакет с алкоголем прямо в ноги Демьяну и продолжил как ни в чём не бывало:

— Мадлен, я приобрёл...

— Мы приобрели, — перебил Люсьен, гася огонь в кулаке.

Бровь Ксавьера дрогнула.

— Я и Люсьен, — выделил он голосом так, что «и» прозвенело, точно сталь по стеклу, — приобрели несколько бутылок ликёра, шампанское, ящик соджи и ящик пива.

Я вновь похлопала, и на этот раз с чувством.

— Восхитительно. Вы герои.

— Я знаю, — сказал Люсьен.

— Ты при чём? — осведомился Ксавьер.

— Я при том, что без меня ты бы купил только чай и печенье.

— А без тебя мы бы не рисковали попасть под колёса.

— Зато весело, — пожал плечами Люсьен и выудил из пакета первую бутылку.

За пять лет мы стали семьёй. Люсьен всё так же горел, теперь уже в прямом смысле. Ксавьер, прячущий улыбки и молнии в чашке с чаем. Киллиан, спускавшийся по лестнице и осторожно пригибавший голову под низкой притолокой. Демьян, с закрытым ноутбуком на животе. Его взгляд кричал, что я — строка кода, которую он никак не может отладить.

Я улыбнулась им, и страх внутри, копившийся с утра, чуть ослабил хватку на шее.

***

В актовом зале холод пробирал до костей, превращая кровь в лёд.

Высокие потолки, приглушённый свет, ряды стульев с чужими лицами. Учителя. Директор. В первом ряду — мушкетёры, ведь семья всегда ближе всех. Чуть дальше — соседки и стайка первогодок. Они таращились на меня с диким восторгом. Точно так я сама когда-то снизу вверх глядела на тех, кто занимал эту сцену до меня.

Маленькие лампочки на потолке горели ровным белым. Они напоминали софиты, будто передо мной стояла задача выйти на сцену и сказать главную реплику. Только текста я не знала. Не знала, что случится после полуночи. Проснётся ли во мне новое или я так и останусь прежней.

Я стояла в центре зала, на вытертой от сотен ног красной отметке, где каждый из учеников получал силу. Смотрела на крестик под ногами, а внутри колыхалась паника. Холод сквозняка трогал запястья, забирался под ворот кардигана.

Часы на запястье показали 23:58. Вспомнились слова врача при вручении прибора: «Особенным не бывает больно».

На экране высветилось: «Ожидайте активацию».

Я выдохнула и глубоко вдохнула. Чтобы лёгкие наполнились до краёв, а сердце перестало биться, точно у загнанного кролика.

С задних рядов кашлянули: «Ну же». Люсьен присвистнул, и директор зашипел на него.

23:59.

Ксавьер сидел с прямой спиной, но пальцы, вцепившиеся в подлокотник, побелели. Киллиан улыбался — доброта от него так и искрила. Люсьен замер без движения, что на него совсем не похоже. А Демьян... Демьян смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто пытался запомнить каждую чёрточку, каждый завиток стрелок на висках.

00:00.

Люди приготовились хлопать. Уже набрали воздуха, чтобы крикнуть «С днём рождения!»

Ничего не случилось.

Холодная тишина повисла в зале. Я стояла как вкопанная. Время текло сквозь меня. Внутренний холод растекался от груди к пальцам.

00:01.

По рядам поползли шёпоты.

— Почему ничего нет?

— Может, задержка?

— Бывает...

00:02.

Сердце колотилось о рёбра, а пальцы дрожали так, что я не могла сжать их в кулак. Взгляд Демьяна прожигал во мне дыру.

— Почему ничего не происходит? — спросила я, не оборачиваясь. Голос прозвучал ломко, точно первый лёд.

Учителя переглянулись. Директор поднялся, подошёл, заглянул в мои часы.

— Вероятно, задержка. Такое случается. Не стоит тревожиться.

Я бросила панический взгляд на своих. Ксавьер был серьёзен. Эта пугающая серьёзность появлялась только когда он понимал, что дело дрянь, но сказать об этом не мог. Киллиан всё ещё улыбался, но улыбка стала натянутой, словно струна перед разрывом. Люсьен перестал дышать. Демьян смотрел на мои часы, и в его глазах появилось то, чего я никогда там не видела. Живой, настоящий страх.

00:07.

Надпись на часах сменилась.

«Активация завершена».

Я выдохнула. Неужели?

А затем, ниже, замигало красным:

«Сбой активации. Обратитесь к администратору».

Меня затягивало в чёрную воронку. Лампочки на потолке расплылись, рассыпались осколками — и темнота сомкнулась. Множество голосов слились в какофонию.

Меня подхватили руки. Они пахли ванилью и бергамотом — будто две тени смешались в одну. Ваниль сладкая, душная — след волос того, кто совсем недавно был слишком близко. Бергамот — горький, благородный, въедливый — запах, навсегда въевшийся в манжеты Ксавьера. Вместе они сплетались в странный, невыносимый аромат. Словно пролили чай с бергамотом на ванильное печенье и сунули под нос.

Десятки глаз давили мёртвым грузом, и воздух в легких кончился. Я проваливалась в темноту, лениво прокручивая мысль: «Опять не поделили... Или поделили... слишком многое...»

Глава 12. Насекомые

Мартин

Что случается с мотыльком, когда его возлюбленная гибнет?

Две серебряные бабочки кружили под тусклым светом настольной лампы. Взмывали, переплетались, плавно струились в мимолетном танце. Если смотреть слишком долго, они начинали казаться шелковыми лентами на ветру.

Время текло ужасающе медленно. Старые деревянные часы под потолком отщелкивали секунды — единственное, что доказывало: мир не застыл окончательно. Капля за каплей сочилась вода из крана, ударяясь о железное дно раковины. Монотонный ритм, напоминающий дыхание спящего. И этот сухой скрип ручек по бумаге... В тишине они шевелились, точно лапки насекомых.

Кабинет мал и до противного полон жизни. Пятнадцать исцарапанных парт в три бесконечных ряда. Тридцать до ужаса идеально вылизанных учеников в одинаковой форме, гора шариковых ручек и один преподаватель делят это пространство.

Парт на самом деле шестнадцать. У левой стены, вдоль панорамных окон, притулился учительский стол. Светлый, новый и вечно заваленный тетрадными внутренностями — он не вписывается в общий гербарий ободранной мебели. Смотреть на него неприятно. Особенно когда там восседает Лангуст.

Продолговатый объект с двумя парами усиков и прочным зеленым панцирем. Из-под него тянутся невидимые нити-ножки к каждому из нас, заставляя делать лишний, судорожный вдох. Под панцирем скрывается учительница: высокая, преклонных лет, худая, будто две вязальные спицы. Из копны рыжих, накрученных на бигуди волос торчат те усики — дужки массивных очков.

Лангуст любит расхаживать по классу, заглядывая каждому за плечо. В руках — длинная указка, на носу — хрупкие продолговатые очки. Смысл её жизни — действовать на нервы неокрепшим умам. Но чего она терпеть не может, так это сидеть на месте и проверять тетради.

Она редко занимает свой стол. Когда же это случается, класс упорно утыкается в парты. Не важно, перед носом конспект или девственно чистый лист. Лишь отчаянные поглядывают в левый угол. Лицо Лангуста морщится, глаза сосредоточенно бегают по каракулям, а губы поджимаются в нитку. Зрелище пугающее — словно смотришь на ожившую курагу. Никто не знает, гримасничает ли она из-за плохого зрения, глубокого отвращения к чужим ошибкам или полного дефицита контроля над мышцами.

Всё внимание проглотили бабочки. Серебристые крылья гипнотически вспыхивают под лампой, стирая мир вокруг.

Лангуст, перебирая тонкими клешнями и сжимая указку, бродит между рядами. Обойдя жертв, она со свистом выдыхает, опускается на сиденье и откидывается на спинку чёрного бархатного кресла. Сначала поправляет множественные перстни на сухих пальцах, затем осторожно касается опаловой броши на панцире. Ее платье начинается у горла паучьими нитями и заканчивается ниже колен слоями зеленой ткани.

Мой взгляд прикован к лампе. Подобно этим хрупким существам, продолжающим танец, я отчаянно не желаю замечать присутствие Лангуста под самым носом.

— Око за око, деточка, — булькает Лангуст, в тысячный раз поправляя брошь.

Для серебристокрылых нет ни серого кабинета, ни нового учительского стола. Их мир ограничивается танцем под лампой, ставшей тихой пристанью. Я им завидую. У них есть свет, танец и лёгкая смерть без предупреждения. Разве это не милосерднее, чем сидеть здесь и ждать очередного движения костлявой руки к опаловой броши?

Звук часов, капли воды и шуршание ручек сливаются в монотонную мелодию — унылую болтовню на непонятном языке. Если закрыть глаза, шорох бумаги кажется копошением невидимого полчища насекомых.

Лангуст наклоняется вперед, перегибаясь через стол к первой парте левого ряда.

— Говорю, окно открой, деточка, — чеканит она.

Я не сразу понимаю, что обращаются ко мне. Взгляд нехотя отрывается от лампы, встречается с бусинками глаз за стеклами очков. Моргаю, прогоняя образ гигантского насекомого, и вижу скрюченное лицо учительницы. На ее виске вздувается вена, предвещая аневризму, а губы сжимаются в ниточку.

— Да, мэм, — отвечаю я.

Бесшумно поднимаюсь. Послушно приоткрываю пластиковую форточку, впуская в духоту кабинета струю свежего воздуха. Затем шагаю обратно — плавно, стараясь не потревожить хрупкую гармонию танца.

— Открой нараспашку, — сквозь монотонный стук часов прорывается голос. — Душно здесь, ты что, не чувствуешь?

Я замираю на полпути.

— Да, мэм.

Возвращаюсь к окну, поворачиваю ручку и толкаю створку. Она распахивается с тихим скрипом. В класс влетает поток прохлады и запах влажной земли. Всё утро лило, и теперь улицы захватывает туман.

Почему бабочки не улетают, а остаются под раскаленной лампой? Вот же она, свобода. Окно открыто. Один шаг — и ты в тумане, далеко от парт, Лангуста и этого монотонного ритма, сводящего с ума.

Шаг назад. Возвращаюсь на место и опускаюсь на стул. Лениво наблюдаю за Лангустом — жду, не попросит ли она ещё чего-нибудь, что не входит в обязанности студента.

Она утыкается в тетради, бурча под нос банальности о неразумных подростках и богатых родителях. Тонкие дужки очков нервно подрагивают, пальцы-клешни перебирают листы, разбирая каракули. Очки сползают на кончик носа, обнажая усталые глаза. Они видят лишь строчки, буквы и чужие ошибки — всё, что можно исправить, вычеркнуть и заклеймить жирной двойкой.

Я снова перевожу взгляд на лампу. Одна из бабочек неподвижно лежит на столе — хрупкий серебристый комочек. Мёртвая. Вторая упрямо кружит над ней. Взмывает вверх и падает к столешнице, тщетно пытаясь растолкать ту, что больше не отвечает на зов танца.

В классе по-прежнему тикают часы, капает вода и шуршат ручки. Но теперь к общему ритму добавляется новая, тихая и горькая нота. Вторая бабочка делает круг за кругом — всё медленнее, всё отчаяннее, словно пытается расшевелить спутницу. Она не знает, что чудо не произойдет.

В горле поднимается мерзкий комок. Мотылёк, потерявший пару... Долго ли он будет тратить силы на бесполезный танец над мертвым телом? Очевидно, пока не рухнет рядом. Глупый. Я бы на его месте давно искала другой источник света.

«Что случится с мотыльком, если его возлюбленная погибнет? — думаю я. — Люди такие же мотыльки. Один сдох. Остальные ещё кружатся. Кто следующий?»

***

Звонок. Лангуст перебирает тетради клешнями. Она не поднимает головы, не прощается и не задает домашнее задание. В этом нет смысла. Родители заплатят, оценки выставят, и мир продолжит вращаться вокруг своей равнодушной оси.

Я поднимаюсь. В руках — подписанный листок. Имя в верхнем углу, дата, номер варианта. И больше ни единой строчки. Я безразлично выношу эту пустоту из кабинета, точно больную птицу — добить жалко, а лечить бессмысленно.

Кладу работу на край стола, туда, где гора макулатуры грозит обрушиться и похоронить под собой Лангуста вместе с панцирем и опаловой брошью. Учительница не смотрит на меня. Только дужки очков вздрагивают, улавливая запах безразличия.

Зачем утруждать себя? Закидываю рюкзак на плечо. В конце семестра отец позвонит кому надо, и в ведомости появятся четвёрки. А если поднажмет — пятёрки. С натяжкой и противным скрипом, но появятся. Словно черви после дождя.

Шаг к двери. Плечи расправляются, сбрасывая оцепенение. Спина выпрямляется. Походка из шаркающей и вялой — какой ходят в могилу или на урок к Лангусту — становится лёгкой и пружинистой.

Перешагиваю порог. И меняюсь. Серый призрак, растворяющийся в тусклом свете кабинета, остается позади. В коридор выходит совсем другая я. Блондинка с лёгкой насмешливой улыбкой и холодными голубыми глазами. Та, которую знают все. Та, которую хотят.

Юбка — сантиметров на пятнадцать выше колена. Форменная, но плевать. Штрафуют, но не выгоняют. Рукава блузки закатаны до локтей, края завязаны узлом на животе. Идеальное нарушение. Идеальная форма для идеальной жизни.

«Ласковый телёнок двух маток сосёт», — любила повторять гувернантка. Мама наняла её, когда мне исполнилось одиннадцать. Спустя год старая скряга уволилась со скандалом: «этот ребёнок не поддаётся воспитанию». Усатая карга была уверена, что дети обязаны быть тихими и благодарными. А я не умею молчать. К лучшему, что она убралась сама.

Я считаю её любимое изречение глупостью. Мне куда больше подходит другое: «Наглость — второе счастье». А телята пусть сосут. Сосут и помалкивают.

Новенькая девчонка из параллельного перегораживает мне путь. Имя вылетает из головы сразу.

— Мартин! — она вцепляется в тетрадь, прижимая её к груди, словно та способна защитить от удара. — Ты же общаешься с Кристиной? Скажи ей, что я не нарочно. Тогда, в раздевалке... Она теперь всем плетёт, что я...

Я смотрю ей прямо в зрачки, пока лицо не покрывается пятнами. Пауза затягивается. Воздух между нами кажется грязным.

— Разумеется, — выдыхаю я наконец. — Я поговорю с ней.

Девчонка обмякает. На губах дрожит наивное облегчение.

— Но ты же её знаешь, — я поправляю лямку рюкзака, глядя мимо её плеча. — Кристина не прощает бесплатно. Только если... — я прикусываю губу, мастерски разыгрывая мучительный поиск выхода. — Только если у тебя есть то, что заставит её передумать.

— У меня есть абонемент в бассейн! — она заглатывает наживку. — На двоих, безлимитный. Я отдам. Всё отдам, только скажи ей.

Я улыбаюсь. Такой улыбке я учусь у отца, когда он за обеденным столом подписывает приговоры конкурентам.

— Прекрасно. Я преподнесу это твоим личным подарком в знак извинения. Так она останется у тебя в долгу... на некоторое время.

Она упархивает, окрыленная своей мнимой находчивостью. Я смотрю ей в спину. Внутри тихо и стерильно, словно на дне пустого бассейна, где скоро поселится её надежда на покой.

Тень подкрадывается со спины. Тяжёлая, точно гиря, ладонь ложится на моё плечо. Я не вздрагиваю. Привыкла.

— Привет, — раздается вкрадчивый голос.

Мой парень. На год старше. На голову выше. Красивый, если смотреть издалека и не вглядываться. Смазливое лицо, которое девчонки зовут «божественным». Я же про себя величаю его «хорошо отретушированной фотографией». Он улыбается с высоты своего роста. В этой мимике проглядывает нечто от продавца в дорогом бутике: приветливо, но без души.

— Привет, — отвечаю я, не глядя на него.

Смотрю прямо, в конец коридора, где эхо чужих разговоров уже прячется за поворотом.

Парень шагает рядом, нависает, занимает пространство, дышит. Настоящая муха под потолком — вроде не мешает, но знаешь, рано или поздно придётся вставать и бить тапком.

— Ты сегодня дёрганая, — замечает он, и его пальцы на моем плече сжимаются чуть крепче необходимого.

— Устала, — отрезаю я, надеясь, что разговор иссякнет.

Не иссякает. Следом, словно стая галок, налетают одноклассницы. Три самые «близкие» — те, кого принято звать подругами. Хотя вряд ли это слово применимо к людям, которые боятся тебя сильнее, чем любят. Они протискиваются, деловито оттесняя моего парня плечами, и вцепляются в меня с голодным энтузиазмом. Не спрашивают. Требуют.

— Мартин, ну наконец-то! Мы всё решили!

— День рождения же через неделю? Мы составляем список!

— Список гостей, выпивки и того, кто за что отвечает. Ты, по привычке, ничего не делаешь, так что мы взяли это на себя.

— Твой дом, само собой. У тебя самый большой бассейн, и родители вечно в отъезде. Грех не использовать.

Я пытаюсь вставить слово ради приличия. Не успеваю. Кристина — девушка с острым каре — хватает меня за предплечье, придвигаясь так близко, что я чувствую химозный запах её жвачки.

— Мы пригласили Маркуса, близнецов и эту новенькую, как её там... Неважно. Ты не против? Конечно, не против. Твоя задача — быть милой, улыбаться и убедить папочку не жадничать с шампанским.

— И ещё, — подключается вторая, сжимая мою ладонь, — я хочу сидеть с Тео. Только не обижайся, Мартин, но ты же понимаешь...

Она виновато хлопает ресницами, но её взгляд остается холодным, оценивающим.

— Понимаю, — механически киваю я.

— Вот и славно. Значит, суббота, у тебя, в семь. Не опаздывай на собственный праздник, детка. Это будет бомба.

— Я же говорю, она у нас золото, а не человек! — восклицает третья и чмокает воздух у моей щеки, боясь размазать помаду.

Голоса сливаются в один — монотонный, назойливый, точно жужжание мухи, бьющейся в стекло. «Кар-кар-кар, — думаю я. — Сороки. Галки. Вороны. Стая, учуявшая корм и делящая добычу до моего трупа».

Я мило улыбаюсь каждой. Киваю. Обещаю, что всё будет: горы еды, музыка, алкоголь — последнее уже шёпотом, чтобы не услышали учителя. Мои слова падают в пустоту. Никто не слушает. Все ждут лишь одного — подтверждения своей избранности. Гарантии, что они не выпали из стаи.

Предплечье немеет там, где Кристина сжимает пальцы. Наверняка останутся синяки.

— А платье? Что наденешь? — не унимается она. — Только не говори, что голубое. Голубое надену я.

Мой парень, оттёртый в сторону, чувствует потерю контроля и снова материализуется сбоку. Грубо хватает меня за запястье — не привлечь внимание, а вырвать из стаи. Пальцы впиваются в кость и дергают вниз, заставляя замереть.

— Так, дамы, хватит щебетать. С днём рождения поздравите в субботу. А пока, — он хозяйским движением разворачивает меня к себе, и я утыкаюсь носом в его грудь, пахнущую резким одеколоном, — моя девушка идёт со мной.

Я прячу гримасу боли за улыбкой. Стая разочарованно гудит, но расступается.

«Вы и не представляете, насколько мне надоели, — думаю я, поправляя выбившуюся прядь. — Вы словно те бабочки под лампой. Кружитесь и кружитесь, не замечая, что одна уже сдохла».

Бросаю взгляд на часы. Двадцать минут ада, полного фальшивых улыбок и пустой болтовни. И это всего лишь путь от кабинета до школьного выхода.

Коридор бесконечно длинный. Эхо многократно усиливает голоса, перебрасывает от стены к стене, прячет на лестничной площадке, чтобы вернуться и ударить в спину.

Парень всё держит меня за запястье. Под его пальцами наливается теплом будущий синяк. Не отпускает. Нарочно. То ли заявляет свои права, то ли наслаждается тем, что я не вырываюсь.

Наконец — выход. Здесь воздух пахнет не по́том и дешёвыми духами, а бензином и свободой. Я выдыхаю впервые за полчаса.

— Может, проводить? — спрашивает он, заглядывая в глаза и наконец ослабляя хватку.

— Не надо, — отвечаю мягко, но отсекая любые вопросы. — Меня ждёт водитель.

Он кивает, целует меня в щёку — мокро и неловко — и уходит к своей компании. Одноклассницы тоже разбегаются, напоследок выкрикивая ещё десяток «напиши», «обсудим» и «перезвони». Последнее слово остается за Кристиной:

— И помни, Мартин: голубое — моё! Не подведи!

Я остаюсь одна и шагаю к машине — чёрной, блестящей, с тонированными стёклами. Она ждёт у тротуара, точно терпеливый зверь. Карл, мой водитель, добродушный мужчина едва старше отца, знакомый мне с детства, молча открывает заднюю дверь.

Ныряю внутрь, откидываюсь на кожаное сиденье и закрываю глаза. На запястье завибрировали часы.

Знакомое окошко, знакомый интерфейс. Меня тошнит от него уже четыре года. Вечная, нудная игра, в которую я втянулась сама, не зная, что это ловушка.

«Ваш персонаж скоро отмечает день рождения. Это важный момент. Хотите устроить огромную вечеринку в школьной столовой при поддержке учителей?»

Жму «Нет». Категорично, не раздумывая. Не хочу тратить на этот бред ни секунды. Пусть развлекается сама. Пусть делает что хочет. Мне плевать. Я устала от праздников, которые ничего не значат.

Часы пиликают снова.

«Отказ принят. Персонаж отметит день рождения в подвале, в компании друзей. У каждого выбора есть последствия. Будьте внимательны».

— Да пошло оно всё, — шепчу одними губами.

Опускаю руку, прижимаю запястье к бедру, чтобы не видеть экран. Часы успокаиваются — до следующего уведомления. На коже проступают тёмные пятна — отпечатки пальцев Джейсона.

— Родители дома? — спрашиваю я, не открывая глаз.

— Уехали утром на конференцию, — отвечает Карл. — Обещали вернуться к вечеру.

Я едва не смеюсь. Вечером. Разве что. Этот сценарий выучен наизусть. «Вечер» превращается в «конференция задержалась, будем ночью». А когда я засыпаю в два часа, на телефон приходит короткое: «Остаемся в гостинице. Увидимся утром».

Утром они целуют меня в макушку, спрашивают про дела в школе и исчезают до следующего раза.

— Отвези в кафе. Ненавижу есть в одиночестве.

Карл кивает. Машина плавно трогается.

За окном проплывают здания, деревья и люди, спешащие по неважным делам. Сквозь тонированное стекло все они кажутся серыми. Я представляю себя стеклянным шаром, внутри которого застыл снег. Красиво, празднично и мёртво.

«Интересно, если бы я исчезла, кто-нибудь заметил? Или для остальных я тоже стану бабочкой под лампой — красивой, безжизненной и никому не нужной?»

Машина увозит прочь от школы, Лангуста, фальшивых улыбок и чужих требований. Но серый призрак остается внутри. Он заперт там до тех пор, пока моя нога снова не ступит на землю, где дохнут бабочки.

Глава 13. Обрыв

Мадлен

Белые кафельные стены лазарета сжимали, а жёлтые блики под потолком дрожали и резали глаза. Пришлось опустить взгляд, зажмуриться и потереть веки. Запах зелёнки, антисептика и больничных коридоров оседал на языке. Хотелось сплюнуть, но было некуда — разве что в белую плевательницу у стены.

Я на высокой кушетке от безделья болтала ногами. После прививки, положенной каждому первокурснику, плечо слегка ныло. Пальцы прижимали ватку к месту укола. Хотя огромная игла наводила ужас, сам укол оказался безболезненным. Обидно, когда боишься того, чего в итоге не чувствуешь. Сразу складывается впечатление, что страх пустой, а ты — глупый.

Седовласый врач в своей парадной медицинской форме — белый халат, золотая нашивка на кармане, стетоскоп на шее. Его он не использовал, но носил словно орден. Он наклонился ко мне, держа в руках маленькую подушечку из тёмно-синего бархата, а на ней — часы. Красивые, чёрные, с белыми вставками и циферблатом. Если бы я уронила их, бархат, наверное, пискнул — тонко, по-мышиному.

— А это для тебя, — сказал он.

Яркая улыбка вырвалась наружу прежде, чем я успела её спрятать. Уже знала, что это. Штука, которая есть у каждого уважающего себя старшекурсника.

Чёрные прямоугольники на чужих запястьях, таинственные, точно чужие сны. Я хотела задать тысячу вопросов: каков принцип работы? Зачем? Можно ли их снимать? Но сдержалась.

Пока я стояла в очереди в этот кабинет — вместе с друзьями, с прочими учениками, с теми, кто казался взрослыми, хотя они всего на пару лет старше, — я крутилась под дверью, прижималась ухом к холодной филенке и старалась подслушать.

Ничего не услышала, кроме невнятного шёпота и звона металла. Это успокоило интерес, но окончательно не погасило. Ничто не могло погасить его тогда.

Врач аккуратным движением надел часы на мою руку. Застёжка щёлкнула, будто наручники, и экран засветился мягким зелёным. Всплыла надпись: «Добро пожаловать».

— Теперь на часы будут приходить задания от главного компьютера академии, — объяснил врач, поправляя очки. — И от того, насколько успешно ты будешь их выполнять, зависит твоё будущее.

Я смотрела на светящийся экран, и за спиной расправлялись крылья. Сильные и настоящие, они точно подняли бы меня в небо, если бы не присутствие потолка.

***

Сначала задания были лёгкими и смешными. «Почитай книгу двадцать минут». «Почисти зубы перед сном». Иногда бывали странные и издевательские: «Почисти зубы ещё раз, утром и вечером». Я пожимала плечами и делала. Каждое выполненное задание приносило зелёную галочку, а галочки складывались в баллы, а баллы — в чувство выполненного долга. Чем больше лёгких заданий, тем лучше. Так я думала тогда.

Иногда казалось, что мне падает заданий больше, чем друзьям. Мушкетёры получали по два-четыре в день. Я — до восьми. Восемь маленьких «сделай», «помой», «прочитай», «ответь». Восемь ниточек, и все они связывали по рукам и ногам каждый день.

Первый год прошёл в этом ритме: задания, учёба, зелёные галочки, домашка, короткие ночи и длинные списки дел. К середине второго курса стало легче. Уровень заданий сравнялся с уровнем моих друзей. Я наконец смогла выдохнуть — или вдохнуть полной грудью, я уже не помнила, чего именно мне не хватало. У меня появилось время на дополнительные занятия. На отдых. На то, чтобы сидеть в подвале с мушкетёрами и смотреть, как Люсьен в сотый раз проигрывает Ксавьеру в покер. Я слишком долго не знала безделья.

Я часто забывала о том первом годе. Но часы, неизменно сидевшие на руке, заставляли вспоминать. Они молчали, но их молчание было громче любого будильника.

***

Я проснулась не в своей кровати. Рассвет ещё не наступил. Свет просачивался в окно серой сточной водой. Соседок рядом нет. Вообще никого из моих подруг. Только чужие стены, плакаты и потолок с трещиной.

Я лежала на кровати Киллиана — узнала по одеялу в клетку и цитрусовому запаху, пропитавшему насквозь постельное бельё. Под ним, глубоко в волокнах, прятался другой, сладкий запах самого Киллиана. Его я хорошо выучила.

Три силуэта сидели на полу, сбившись в круг, точно шайка сектантов, которые вот-вот вызовут дьявола. Но они не вызывали, а играли в монополию. Меж стопочек карточек и разноцветных домиков на доске уместился фонарик — единственный источник света в их тёмном кругу, и он вырывал из темноты только руки, лица, края карт, оставляя остальное воображению.

Рядом с каждым стояла чайная кружка из древнего сервиза Ксавьера с синими цветами. Две давно уже треснули, у одной откололась ручка, но они всё ещё пили из них. В кружках белела мутно-молочная субстанция, а поблизости точно пряталась бутылка шоколадного ликёра — Люсьен всегда хранил её поближе к сердцу.

Четвёртый сидел на втором ярусе кровати, укрывшись одеялом с головой, словно крот, решивший, что внешний мир ему не указ. Из-под одеяла торчал небрежный пучок тёмных волос и светился экран ноутбука. Демьян, конечно. Кто же ещё.

Я не удивилась тому, что оказалась не в своей комнате. Конечно, мальчики не оставили бы меня после того, как я рухнула на пол подкошенной.

Я попыталась встать. Сил не оказалось. Хотелось хотя бы сказать, что проснулась, но и голоса нет. В горле пересохло, словно в пустыне, где ветер унёс последние капли воды, а верблюды умерли от отчаяния.

***

Эта монополия такая же старая, точно наша дружба. Правила переписывались пять раз, добавлялись штрафы, бонусы и «тюрьмы» — туда сажали не за долги, а за глупые споры.

Сейчас Люсьен, кажется, проигрывал — судя по тому, насколько яростно он сжимал карточки и шипел про «нечестный жребий». Ксавьер, напротив, сидел с видом кота, который съел сметану и теперь облизывается. Киллиан беззаботно улыбался, перекладывая фишки. Сразу ясно — терять ему нечего.

Всё изменилось. Или мы изменились из-за попыток скорее повзрослеть. Память подбрасывала картинки — яркие, рваные, словно кадры старой киноплёнки.

Вот мы впервые собрались в подвале — пятеро чужих друг другу детей. Нас свела вместе не дружба, а необъяснимая необходимость быть рядом. Ксавьер ещё носил большие квадратные очки ради пафосного образа, а говорил так, будто читал вслух энциклопедию. Люсьен был тощим, вертлявым, и его огонь ещё не прорезался — только искры иногда проскакивали между пальцев, когда он злился. Киллиан прятался в углу и молчал, обхватив руками острые коленки. Демьян сидел с ноутбуком и не смотрел ни на кого, только изредка бросал быстрые, колкие взгляды на меня. А я сама тогда свято верила, что всё будет хорошо.

Мы вместе пережили взлёты и падения. Драки Ксавьера и Люсьена, ставшие не войной, а ритуалом — способом сказать «ты мне важен» без слов. Однажды Люсьен разбил Ксавьеру губу, а после всю ночь сидел у его кровати, менял холодные компрессы и бормотал извинения. Ксавьер их не слышал — спал крепким сном. Первый эмоциональный срыв Демьяна на учителя по программированию, когда тот утверждал, что «так правильно», а Демьян, красный, с выпученными глазами, орал, что это чушь, и «правильно» не значит «истинно». Его чуть не отчислили. Но не отчислили. Демьян оказался прав. К тому же Ксавьер целый час беседовал с директором за закрытыми дверями.

Переживали рвотные позывы Киллиана. Вместе составляли ему план диеты, экспериментировали с тем, от какой еды его не тошнит, а от какой — выворачивает наизнанку. Это походило на научный эксперимент, только вместо лабораторных мышей был наш друг. Он улыбался сквозь слёзы и повторял: «Давайте ещё раз, я смогу». И всё получилось. Я помнила тот день, когда Киллиан впервые съел целую тарелку супа и не побежал в туалет. Он сидел, глядя в пустую тарелку, и по его щекам текли слёзы — тихие и светлые.

Ксавьер и Люсьен перебороли жажду крови и только изредка сцеплялись рогами за главенство в компании. Со стороны это выглядело борьбой младшего брата со старшим — и второй всегда позволял себя догнать, но никогда не давал обогнать. Люсьен сделал своим долгом доказывать, что он лучше, и это служило ему топливом.

Демьяна освободили от уроков программирования. После той истерики — громкой, с битьём клавиатуры и криком «вы ничего не понимаете!» — он каждый раз доводил до белого каления преподавателя. Администрация решила, что проще дать ему доступ к серверу, чем выслушивать ещё один доклад о том, почему «их система — отстой». Теперь он сидел в подвале, взламывал и улыбался. Казалось, он счастлив, только когда экран ноутбука светится зелёным. Иногда он поднимал глаза от экрана и смотрел на меня — от его взгляда всегда перехватывало дыхание. В нём таилось нечто, не относящееся ни к коду, ни к системе.

Киллиан ужился с желудком. Больше не прятался по углам и не зажимал рот после еды. Больше открыто улыбался. В этой улыбке оказалось столько света, что я иногда щурилась. Это случилось благодаря тысяче и одному способу Люсьена вернуть его в общество. Люсьен таскал его на вечеринки, знакомил с девушками, заставлял говорить тосты. Киллиан краснел, заикался, но делал. И в итоге перестал краснеть.

Я так замечталась, что не сразу поняла: Киллиан смотрит на меня. Улыбается. И его улыбка не чудится.

— Она проснулась! — сказал он, и голос его прозвучал тихо, но в тишине комнаты — точно удар гонга.

Мальчики подскочили со своих мест. Люсьен опрокинул стопку карточек, Ксавьер едва успел поймать кружку, покатившуюся к краю стола. Демьян резво спрыгнул со второго яруса. Я вздрогнула, не сломал ли он себе что-нибудь. Не сломал. Только чуть не разбил кружку Ксавьера, стоявшую на полу у кровати. Она покачнулась, обиженно звякнула, но устояла.

Киллиан помог мне сесть и заботливо подложил под спину подушку. Ксавьер налил воды из графина — стекло звякнуло о стекло, и этот звук показался мне самым прекрасным в мире. Люсьен подставил мне бутылку с ликёром — не предлагая. Оставил на коленях, словно жрец, принёсший жертву.

Демьян присел на корточки возле кровати. Его глаза — тёмные, внимательные — изучали каждую чёрточку. Он молчал. Но я знала: он хочет спросить, всё ли в порядке и чем помочь.

Я взяла кружку — руки дрожали, вода расплескалась, оставляя мокрые следы на одеяле — и выпила залпом до дна. Холодная вода растекалась внутри, возвращая тело к жизни.

— Спасибо, — выдохнула я и не узнала собственный голос.

Ксавьер сдержанно улыбнулся:

— Пожалуйста.

— Врач сказал, что у тебя лёгкое переутомление и недомогание, — подхватил Киллиан. Он всё ещё держал меня за плечо — не сжимал, а поддерживал, чтобы не упала снова.

Демьян открыл рот. Он явно хотел сказать нечто важное — может быть, спросить про часы, предложить помощь или сказать, что он волновался. Но Люсьен уже не мог сдерживаться. Он ворвался в тишину, будто ураган, ожидавший за дверью слишком долго.

— Ты нас перепугала! — выпалил он, размахивая руками. — Но упала так элегантно, как и полагается миледи. Ты произвела фурор! Я аплодирую стоя!

Он действительно поднялся — хотя и так стоял, — и захлопал. Громко, звонко, с театральным надрывом. Киллиан закатил глаза, Ксавьер покачал головой, Демьян отвернулся.

Я горько хмыкнула и потянулась за бутылкой — руки ещё дрожали, но уже слушались, — открутила крышку и щедро налила ликёра в кружку. Молочная жидкость смешалась с остатками воды, напоминая мутное молоко. Я сделала глоток.

— Это не просто позор, — голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Это провал. Мало того, что система не дала мне способности, так я ещё и растянулась на полу как дура.

Повисшая тишина тяготила, но нарушать её не хотелось. Она затягивала раны. В ней отчетливо слышалось чужое дыхание и испуганный стук сердец.

Киллиан первым нарушил молчание.

— Ты не дура, — бросил он. — Ты устала. Мы все видели, как ты старалась. Система... система иногда ошибается.

— Система не ошибается, — тихо отозвался Демьян. — Система — это код. Ошибки случаются в коде. Но это не значит, что ошибка — в тебе.

Он стоял в полуметре, руки в карманах. Его карие глаза прожигали во мне дыры, и мне не хотелось, чтобы было иначе.

— Твоя способность не активировалась, — продолжил он, подбирая слова, точно детали конструктора. — Это факт. Но это не делает тебя меньше. Ты... — Он запнулся, и кадык дёрнулся. — Ты не из-за способностей ценна.

Ксавьер поднял бровь. Люсьен присвистнул. Киллиан улыбнулся. Внутри растеклось тепло — не от ликёра. От слов Демьяна. Раньше он никогда не говорил подобное вслух.

«Если он продолжит говорить то, на что я не могу здраво реагировать, мне придётся расцеловать его прямо при всех».

— Ладно, — буркнула я, отводя взгляд. — Хватит из меня делать инвалида. Лучше налейте ещё.

Люсьен тут же схватил бутылку. Ксавьер вздохнул — но не остановил.

Пили молча, вслушиваясь в разноголосицу поющего фарфора. Звук выдавал каждую кружку: целая звенела чисто и долго, треснутая дребезжала, а калека без ручки отзывалась коротко, будто стыдясь своего уродства. Окна медленно заливал ленивый, хмурый рассвет, точно человек, которого подняли слишком рано.

Демьян шагнул ко мне.

— Можно? — спросил он, протягивая руку к моему запястью.

Я не поняла сначала. Проследила за его взглядом, устремлённым на часы.

— Зачем?

— Хочу посмотреть код. Может, там что-нибудь... не так.

Я прикусила губу, сдирая кожицу. Часы были словно личный дневник. Они знали больше, чем кто-либо, помнили все мои действия, каждую зелёную галочку, всё «сделай» и «прочитай». Но Демьян другой. Если кто и мог понять, что с ними случилось, то только он.

Я протянула руку. Он осторожно коснулся запястья, повернул часы к свету и нажал на кнопку сбоку. Экран тусклый, но глаза всё равно резануло.

Надпись та же: «Сбой активации. Обратитесь к администратору».

Демьян нахмурился. Пальцы пробежали по корпусу в поисках разъёма или порта. Каждое движение выверено хирургически. Я уверена, что он может и не глядя. Его руки всегда видели больше глаз.

— Никто не говорил больше ничего? — спросил он, не поднимая глаз. — Врач? Учителя? Пока ты была в отключке?

Киллиан покачал головой.

— Сказали, что это техническая ошибка и это вскоре устранят. Велели отдыхать и не волноваться.

— И ты поверил? — Демьян поднял голову.

— А что мне оставалось?

Демьян снова посмотрел на часы и на меня.

— Дай мне их. На ночь. Я подключу к своему ноутбуку, посмотрю, что там внутри.

Я выдернула руку резче, чем хотела. Часы дёрнулись и ударились о край кружки. Звук получился жалобным. Часы тоже боялись того, что Демьян может там найти.

— Нет, — сказала я. И сама удивилась тому, насколько резко это прозвучало.

Демьян отшатнулся. Его лицо, обычно непроницаемое, точно стена, стало открытым и раненым.

— Почему? — тихо спросил он.

— Потому... — я запнулась.

Я боялась. Если Демьян заглянет внутрь часов и ничего не найдёт, надежда умрёт окончательно. А если найдёт — что тогда? Какую правду он узнает обо мне? Сколько раз я ошибалась? Сколько раз плакала по ночам? Что я вовсе не такая сильная, какой хочу казаться?

— Они обещали, что это исправят. Я хочу верить, что это ошибка.

— Ошибки не исправляются сами, Мадлен.

— Иногда — да, — ответила я. — А иногда нужно подождать.

Между нами повисла тяжесть, словно от мокрого одеяла. Не скинешь, но и не укутаешься.

— Ладно, — сказал он наконец. — Но если через неделю ничего не изменится — ты позволишь мне.

— Позволю, — ответила я.

Я не знала, говорю ли правду. Но сейчас — сейчас я хотела забыть. Забыть о пустом экране. О сбое. О том, как упала, и мир закружился, и лампочки на потолке превратились в звёзды, а те в чёрную дыру.

Я сделала ещё глоток. Обманчивая сладость растеклась по горлу.

— За нас, — сказал Люсьен, поднимая кружку. — За мушкетёров. И за Миледи, которая без способности круче всех вас вместе взятых.

— Это не сложно, — буркнул Демьян.

Ксавьер сдержанно улыбнулся. Киллиан рассмеялся — громко и открыто.

Я улыбнулась. Весельем тут и не пахло — они просто пытались и были рядом. Пусть система вышвырнула меня вон, но они остались.

В окне разгорался рассвет — розовый, золотой и многообещающий. В этом свете часы на запястье казались безделушкой.

Я надеялась, что скоро всё изменится. Это единственное, что у меня оставалось.

Глубоко внутри, под слоем сладкого ликёра и тёплых слов, уже зрело смутное предчувствие беды. Я не знала, что оно значит. И не хотела знать.

Глава 14. След

Демьян

Сон пришёл, только когда небо за окнами сменило масть — из свинцового в серо-розовый.

Я не видел эту метаморфозу со стороны, но кожей ощутил её последствия. Рассвет вполз в комнату одиннадцать мутной водой, залил углы, споткнулся о разбросанные ботинки и замер на лицах спящих. В слоистом свете пыль казалась пеплом — тем, что остаётся от сожжённых снов.

Ксавьер дышал ровно. Этот звук — механический, выверенный — не раздражал, а служил метрономом, отбивающим пустые такты. Люсьен всхрапывал на его кровати. Улеглись поперёк, валетом, точно щенки в одной корзине. Забыли на время, кто кого ненавидит больше. От этого зрелища дыхание перехватило, а устойчивое мировоззрение сдвинулось. Я несколько раз моргнул, проверяя, не даёт ли зрение сбой.

Киллиан свернулся на кровати Люсьена калачиком, подтянув колени к подбородку. Во сне он выглядел меньше обычного, будто из него высосали объём, оставляя только оболочку.

Мадлен оставили в нашей комнате. Она спала, уткнувшись в подушку. Я сидел на втором ярусе, привалившись спиной к холодной стене. Бетон методично вытягивал из меня тепло. Я смотрел на неё сверху вниз, потеряв счёт времени, и считал каждый её маленький вдох.

Время текло рывками. Сон не шёл. Мысли разъедали мозг — въедливо, подобно фоновому процессу, который жрёт память и намертво игнорирует команду принудительного завершения.

Часы на стене тикают, за окном шуршит ветка, в соседней комнате кашляют во сне. Эти звуки обычные, но именно поэтому они ненадёжны, будто мир слишком старательно притворяется спокойным.

Машинально перевёл взгляд на часы. Чёрные, матовые, с потухшим экраном. До получения способности они пиликали и вибрировали, выплёвывали задания: «сделай то», «прочитай это» и «выбери вариант». Тогда они были живыми. Маленькие надзиратели на запястье. Их нынешнее молчание не ощущалось освобождением. Затишье. Официально они стали простыми часами. Показывали время, которое никого не интересовало. Но я знал: это беззвучие — максимальная громкость. Если уметь слушать.

Сейчас они показывали 8:03. Утро субботы. Привычная логика подсказывала, что никуда не надо, никто не ждёт и можно спать до обеда. Но тело отказывалось подчиняться, зудело и замыкало без причины. Руки жаждали клавиатуры. Пальцы — работы. Мозг — задачи. Я никогда не умел лежать без дела. Покой для меня — пытка. Для Люсьена такой пыткой была тишина. Но если Люсьен разбивал её вдребезги, то я заполнял пустоту кодом. Строчка за строчкой. Пока не оставалось ни одного пробела. А сейчас пустоты стало слишком много, и она давила. Физически. Словно барометр упал, и черепная коробка трещит под возросшим давлением.

После ликёра во рту противно пересохло. Я бесшумно спустился. Перекладины не скрипнули — ноги сами помнили безопасные точки. Каждое движение — выверенная подпрограмма, выполненная сотни раз. Способность выработалась за пять лет. Я прятался от драк Ксавьера и Люсьена не в углу, как Киллиан, а на своей кровати, с ноутбуком и наушниками. Тишина — убежище. Бесшумность — броня.

Налил воды. Стекло звякнуло о стекло. В утренней тишине звук показался выстрелом — громким, непростительным. Выстрел попал в пустоту — никто не пошевелился. Я замер. Оглянулся. Только Киллиан перевернулся во сне, пробормотав под нос. Кажется, «нет, я не хочу». Или «оставь, пожалуйста». Это было основой всей его жизни.

Сделал глоток. Вода тёплая, с металлическим привкусом. Но она смочила горло и перезагрузила зависающую систему.

Поставил стакан. Повернулся к кровати Киллиана, на которой спала Мадлен. И замер, не в силах пошевелиться.

Руки зачесались с новой силой. Навязчиво. Требовательно. Зуд напоминал чувство, когда видишь незаконченную строку кода и не можешь оторваться, пока не допишешь её, иначе всё рухнет. Пальцы сами потянулись к её запястью. К часам. Они висели на тонкой руке, точно кандалы. Чёрный экран. Никаких признаков жизни. Но я знал: внутри — данные. Логи. Сигналы, молчащие для тех, у кого нет рута. Заархивированная тайна, которую я распакую. Я должен разъять эту головоломку, словно лягушку на лабораторном столе, чтобы понять принцип её работы.

«Она разрешила через неделю, — напомнил я себе. — Я обещал ждать».

Обещания — это строки кода. Их можно переписать, если знаешь синтаксис. А я знал. Особенно когда ошибка в системе угрожает обрушить всё раньше, чем запустится отладка. Слово «любишь» здесь не из тех, что вшиты в стандартный интерфейс. Оно — то, что не поддавалось никакому анализатору. Мадлен вызывала во мне сбой. Его никакими комбинациями не удавалось исправить.

Я не знал, люблю ли её. Эмоции — чужой язык без документации. Звуки есть, смысла нет. Словарь должен быть глубоко внутри. Он всегда зашифрован, а ключ мне не выдали при рождении. Но я знал: когда она упала на церемонии, а её тело сложилось строкой с синтаксической ошибкой, внутри оборвался стабильный участок кода. И теперь он выдавал исключение за исключением. Я не мог спать, боясь не успеть обработать следующее.

Оглянулся ещё раз. Ксавьер спал с открытым ртом. Неприлично для человека, который при обмороке старался сохранять достоинство. Статуя, которую уронили и забыли поднять. Люсьен напоминал рыжего кота, рухнувшего с дивана. Наглая морда, раскинутые конечности и абсолютная уверенность, что мир вертится вокруг его хвоста.

Я бесшумно сел на корточки. Потянулся к ноутбуку, оставленному на полу. Зарядка тянулась через комнату, словно пуповина, соединяющая меня с единственным миром, который я понимал до конца. Подсоединил кабель. Один конец — в ноутбук. Второй — в разъём на часах Мадлен.

Часы дрогнули. Издали короткий писк — жалобный, точно пойманный зверёк. Я замер и прислушался. Никто не проснулся.

Экран засветился. Режим «только для чтения». Чтобы случайно ничего не испортить, не стереть, не отправить лишний сигнал. Пальцы забегали по клавиатуре — сами, без участия головы. Терминал. Драйверы. Порты. Клавиши давно стали продолжением мыслей, а экран — окном в мир, где всё понятно, всё подчиняется законам, которые я выучил раньше, чем заговорил.

Часы подключились.

На экране высветилась структура данных. Я погрузился в неё аккуратно, по-кошачьи. Логи заданий. Временные метки. Статусы выполнения. Такой же массив, как у остальных. Но под этим слоем стандартного кода прощупывались странные фрагменты. Вкрапления чужого языка. Не Пайтон, не C++, не Ява. Нечто проприетарное и самописное, с маской, которую я видел впервые.

Пришлось углубляться сильнее. Дешифратор, фильтры, перевод в читаемый вид.

Обнаружил сигнал. Часы Мадлен не только получали команды от сервера академии. Они отправляли данные на другой адрес. Не на главный компьютер, сервер в подвале или облачное хранилище. За пределы города. Туда, где на карте заканчивались координаты и начиналась белая пустота, состоящая из полей, лесов и старых вышек.

Эта пустота обрела голос.

Я проследил маршрут. Пакеты уходили через шлюз, маскируясь под стандартный трафик. Словно контрабандист в толпе. Обычный пользователь не заметил бы разницы. Обычный пользователь вообще не полез бы в часы. Но я не был обычным пользователем. Меня освободили от уроков программирования. Я взламывал систему академии ради развлечения, а после закрывал дыры. Я видел код там, где другие видели пустоту. И сейчас пустота заговорила со мной на языке, который я начинал понимать.

Сердце забилось быстрее, точно процессор при скачке напряжения. Холодный, расчётливый азарт. Предвкушение бага, способного обрушить всё. Я попытался подавить панику — вдох на четыре, задержка, выдох на четыре. Не помогло. Сердце колотилось о рёбра, а кончики пальцев оставались ледяными.

Источник сигнала — точка в пятидесяти километрах от города. Координаты выжглись на внутренней стороне век. И ещё: сигнал не был односторонним. Часы Мадлен принимали команды оттуда и отправляли ответы. Статусы. Логи выполнения. Биометрию. Её пульс. Температуру. Уровень стресса. Всё, что можно измерить. Всё, что можно записать. Всё, что можно использовать против неё.

Я сжал челюсть до скрипа. Некто собрал устройство на износ и гонит, не заботясь о том, что данные слетят, а провода перегорят. Я сделал дамп всех данных. Сохранил в зашифрованный файл. Спрятал в папку «kernel32.dll.bak». В этот системный мусор никто никогда не заглядывал.

Отсоединил часы, и экран погас. Мадлен не проснулась. Лицо оставалось спокойным. Я поднялся бесшумно, словно тень, знающая, куда упасть, чтобы никого не потревожить. Оглядел комнату. Ксавьер и Люсьен переплелись во сне, будто две старые змеи, забывшие причину своей вражды. Киллиан тихо натянул одеяло на голову.

В ушах стоял гул. Мой процессор работал на пределе, перегревая материнскую плату сознания.

Я забрался на второй ярус. Сел, поджав ноги. Поставил ноутбук на колени. И снова потянулся к часам — к своим.

Снял их. Холодный прямоугольник на ладони. Надгробная плита прошлого. Подсоединил к ноутбуку. Диагностика. Всё чисто. Никаких скрытых каналов. Никакой передачи данных. Стандартные логи, мёртвые уже год.

Чистота обманчива.

Копнул глубже. В слои, невидимые обычным сканерам. И нашёл. Шрамы на коже после заживших ран. Мои часы тоже отправляли сигнал с первого года в академии. Логи сохранились. Данные давно стёрли, но метки остались. Адрес назначения — тот же. Те же координаты. Те же пятьдесят километров за чертой.

Пальцы зависли над клавиатурой.

Щелчок в голове — точно провёрнутый ключ в заржавевшем замке. Дверь, которую я считал навсегда закрытой, распахнулась в пустоту, у которой нет координат.

Я совместил два сигнала на карте. Свой, архивный, и Мадлен, текущий. Разные порты. Разные идентификаторы. Один и тот же удалённый сервер. Один и тот же хост. Лес. Поле. Старая вышка. Ни зданий, ни антенн, ни разрешений на строительство. Но сигнал шёл оттуда. Сильный, стабильный, зашифрованный дыханием зверя, который не хочет, чтобы его нашли, но вынужден дышать.

Я откинулся на подушку. Привычный серый потолок с трещиной, напоминающей карту реки. Смотрел на неё и не мог остановить мыслительный процесс.

Мадлен — не ошибка. Её сбой — не баг, а запрограммированная фича. Мои часы раньше передавали то же самое. Мы оба — и, возможно, все — были частью большего. Того, что происходило за пределами карт. Оно не имело названия, но имело координаты.

Губы Мадлен приоткрылись, дыхание вырывалось едва тёплыми толчками. Каким стало бы её лицо, узнай она, что её жизнь идёт по устойчивому шаблону?

«Я найду. — Мысль оформилась кристаллической структурой намерения. — Я докопаюсь. Я перепишу этот код. Я заставлю их ответить за каждую строчку, вписанную в нас без спроса».

Вслух — ни звука. Закрыл ноутбук. Убрал в сторону. Лёг и уставился в потолок. Спать не хотелось. Мысли разъедали мозг, но теперь у этой кислоты появилась цель. Разъесть не меня, а стены.

***

За данными стоял некто, кто управлял системой, управлявшей нами. Тот, кто знал о Мадлен больше меня. Знал её пульс, температуру, уровень стресса и каждую слезу.

Меня выкручивало до боли в рёбрах. Система — всего лишь код. Мертворождённый набор инструкций, который можно декомпилировать и выпотрошить. И архитектор ответит за каждую переменную, за каждый цикл, за каждый байт, засунутый в машину.

Я не скажу Мадлен. Не сейчас. Она только что пережила провал. Её нервная система — оголённый провод. Сообщить ей сейчас, что за ней следят, — всё равно что замкнуть этот провод напрямую. Сначала — доказательства. Сначала — лицо, стоящее за координатами. А после я приду к ней и покажу, что её сбой не ошибка. Что она не пустая.

Что она — цель.

Я лёг и закрыл глаза. Под веками поплыли строки кода. Идеальные, без единой ошибки. Раньше они успокаивали. Теперь — нет. Код можно взломать. Я умею решать такие головоломки. Шаг за шагом. Байт за байтом. Пока последний бастион не рухнет.

И только за этим занятием — за выстраиванием алгоритма охоты на невидимого врага — меня наконец догнал сон.

Легкий и тревожный. В нём строки складываются в лица, а лица распадаются на строки.

Глава 15. Иллюзия

МадленПонедельник навалился сразу — не постепенно, когда просыпаешься и тянешься, а грубо, толчком в плечо. Глаза резало от белого света, льющегося сквозь окна. Недосып давил на веки, наливал их свинцом, и каждое моргание казалось крошечной смертью — темнотой, из которой не хочется возвращаться

Глупо надеяться, что студенты забудут мой провал. Слухи ползли по коридорам, мутировали и ветвились. В одном конце коридора говорили: «Мадлен не получила способность из-за сбоя и потеряла сознание». В середине — уже: «Она разбила часы прямо на церемонии и рухнула, как подкошенная бабочка». А в конце шептались: «Говорят, система не даёт способность тем, кто носит ребёночка. Ну, вы понимаете? Она вечно с этими мушкетёрами. И упала — вылитое лебединое озеро, утренний токсикоз». Чужие слова лепились к коже, словно тополиный пух в жару.

Глаза слипались, пока учитель бубнил про технику безопасности. Его ровный, монотонный голос убаюкивал. Хотелось обратно в кровать, зарыться в подушки, натянуть одеяло до макушки и не существовать.

Выходные пришлось провести либо в комнате мушкетёров, либо в подвале. Коридоры кишели вопросами: «Что с тобой случилось, Мэд?» — и каждый вопрос бил под ребра. А собственная комната, которая должна служить убежищем, превратилась в логово змей. Три соседки — три сороки — так и норовили выведать мысли, чувства и ощущения. Конечно, не из заботы. Через минуту любая из них выскакивала в коридор под предлогом «я в столовую» и разносила каждую деталь, будто заразу — щедро и не задумываясь о последствиях.

Поэтому меня сопровождали мальчики. С ними спокойнее. Особенно с Демьяном и Киллианом — они закрывали спинами от чужих глаз, молча и без вопросов. Ксавьер отстреливался фразами, от которых любопытные пятились, краснея. А вот Люсьен рвался чистить лица.

— И никаких дуэлей за моей спиной! Я ясно выразился?! — прорвался голос мистера Леклера.

Себастьян Леклер вёл «Основы магической безопасности». Люсьен называл этот предмет «Курс выживания для одарённых».

Класс отозвался вразнобой: «Да, сэр», «А жаль...», «Мы поняли, поняли...»

Леклер заглянул в справочник, буркнул себе под нос и захлопнул книгу.

— А теперь спокойно встаём. Строимся по парам — с кем сидите, с тем и встаёте, — и по моей команде тихо, мирно выходим в актовый зал. Приступить.

Пока гуськом шли за «мамой-уткой», никакой тишины не вышло. Люсьен искрил от нетерпения, Киллиан то и дело зажимал ему рот ладонью. Строй рассыпался кучками и растянулся по коридору. Кабинеты по сторонам жили своей жизнью. Некоторые особо наглые заглядывали в чужие двери и махали знакомым.

— Я же сказал «тихо и мирно», а не «опозорьте меня перед половиной академии», — мрачно встретил нас Леклер у дверей зала. — Я запомнил, кто себя неподобающе вёл. Не отработаете на практике — поставлю две двойки.

В актовом зале просторно и светло — окна тянулись по стенам непрерывным строем. Сцена пустовала, перед ней в несколько рядов стояли металлические стулья с мягкой обивкой — остались после театрального кружка. В прошлый четверг там ставили «Евгения Онегина», но мы с мушкетёрами благополучно улизнули и распивали ликёр в подвале под пиликанье Люсьена на гитаре.

Стулья убрали к стенам. Нас разделили. Те, у кого уже прорезались способности, вышли в центр, остальные — вместе со мной — расселись вдоль стен. Я периодически ловила на себе взгляды. Хотелось сбежать. Некоторые усидчиво писали конспекты. Я вырисовывала спирали на полях.

Вскоре одарённых разделили снова. Стихийники — в одну сторону, обладатели силы и регенерации — в другую. Демьяна и ещё пару человек отправили на сцену программировать.

Люсьен рьяно управлял огнём и, пока преподаватель не видел, жонглировал шариками. Ксавьер осторожно выводил на ладони маленькие молнии. Киллиан с несколькими парнями устроил армрестлинг на стуле в ожидании спарринга. Демьян сидел на сцене, за занавесками. Пришлось наклониться вперед, чтобы увидеть его целиком. На его ладонях висела проекция монитора — прозрачная, подсвеченная зелёным, красным и чёрным, — а он спокойно водил по ней пальцами, точно по сенсору.

Конспектировать нет ни желания, ни сил. Мыслями я всё ещё стояла на церемонии, в центре красного крестика, и ждала. Часы упорно выдавали одно и то же: «сбой активации». Я провела по ним пальцем, экран засветился знакомой неприятной надписью. Боковым зрением заметила, что на руках Люсьена вновь вспух огонь.

Мне нравилось смотреть на его фаер-шоу. Пламя на ладони обретало форму — отдалённо похожую на кота, который пытался вылизываться. Люсьен нахмурился. Пламя пошло рябью, стало расти, делаясь неуправляемым, и взорвалось, окутав его живьём.

Я вскрикнула и зажала рот, с ужасом таращась на горящее тело.

Неуправляемое пламя лизало лицо Люсьена. Кожа на щеках пузырилась, лопалась и сворачивалась, точно целлофан над свечой. Глаза помутнели, превращаясь в два белесых варёных шара под серой коркой. Он схватился руками за лицо. Ногти царапали обугленную плоть. Рот открылся в немом крике.

Ткани лопались всё сильнее, подкожный жир с мерзким шипением капал на ламинат. Тошнотворная смесь горелого мяса, серного запаха жженых волос и химической, приторной сладости ударила в нос.

Я моргнула. Всё исчезло.

Люсьен стоял поодаль, бережно держа на ладони огненную лошадь. Улыбался — живой и невредимый.

В ушах гудело. Словно внутри черепа задели никогда прежде не звучавшую струну. Вибрация начиналась в кончиках пальцев, протекала вдоль позвоночника и сводила челюсть.

Я судорожно втянула воздух, ища ту удушливую гарь, но находила только пыль и застоялый пот. Кошмарный запах растаял без следа.

«Твою мать, меня что, штырит?» — паника длинной иглой полоснула по мозгам. — «У меня поехала крыша. Я точно свихнулась. Так не бывает. Это какой-то бред».

Люсьен, видимо, услышал крик. Поднял взгляд, хитро улыбнулся и зашагал ко мне, всё ещё удерживая коня. Я не заметила, что соседи по ряду отодвинулись, пересели подальше. Ксавьер замер, молнии на его ладони то вспыхивали, то гасли, отражая внутреннее смятение. Увидев, что Люсьен уже рядом со мной, вновь сосредоточился на тренировке. Киллиан в гуще шумной компании побеждал очередного оппонента и из-за гула улюлюканья и оваций не услышал. Демьян сидел ещё дальше, на сцене, и головы не поднял.

— Чего кричишь, миледи? — Люсьен присел передо мной на корточки, показывая коня. — У меня всё под контролем.

— Это завораживающе... — проблеяла я, ещё не отойдя от померещившегося.

— А у тебя всё под контролем? — помолчав, добавил он.

Я невольно сглотнула, гипнотизируя взглядом огненное животное. Кивнула и судорожно выдохнула, только сейчас заметив, что не дышу. Воздух вошёл в лёгкие, точно битое стекло.

— Кажется, нет. — Врать ему бесполезно, а пугать не хотелось. — Думаю, я не в порядке с церемонии. Пожалуй, отпрошусь пораньше.

— Слушай, Мэд. — серьёзно проговорил он, и огонь на его ладони угас. — Ты же понимаешь, что я не позволю пламени выйти из-под контроля. Я тебя никогда не обожгу. Никогда. Даю слово.

— Я знаю, — голос вышел шёпотом. — Будь осторожен, шевалье д’Эрбле.

Губы Люсьена растянулись в наглой улыбке. Он покорно кивнул, неспеша поднимаясь и попутно возобновляя удерживание концентрации на фигуре на ладони.

— Пожалуй, у меня уже хорошо получается. Отпрошусь с тобой, скажу, что тебе нужно в лазарет и...

Лошадь растворилась в красном сгустке. Огонь вспух, словно в него плеснули бензин, затем полыхнул синим и окутал руки Люсьена. Боли он, кажется, не чувствовал, но активно затряс кистями, пытаясь сбить пламя.

Мистер Леклер отшвырнул журнал и схватился за огнетушитель. Я моргнуть не успела, а Люсьен уже стоял, покрытый белым налётом, сморщившись и выплёвывая гадость изо рта.

— Я же учил вас, мистер Эммануэль! Руки на уровне груди, не ближе двадцати сантиметров от одежды, рукава закатаны до локтей. — Леклер говорил сдавленно, скатываясь до писка. — Чтобы остановить пламя, достаточно резко сжать ладонь. Вы не слушали? Никогда не пытались поймать моль?

Люсьен нахмурился.

— Это единичный несчастный случай! — горячо выпалил он. — Я сердечно извиняюсь, мистер... Леклер!

— Ещё один такой случай, молодой человек, и вы покинете урок и отправитесь к завучу.

— Не стоит напрягаться, я уже ухожу. — Люсьен с отвращением отряхнул пену с плеча. — Из-за вашей некомпетентности вы не заметили, что у моей дорогой подруги плохое самочувствие. Мы в лазарет. И кажется, я наелся вашей дряни — если словлю отравление, к завучу пойдём вместе.

Он, видимо, забыв, что весь в пене, схватил меня за руку. Хватка вышла скользкой, но он заставил подняться и потянул к выходу.

Леклер застыл, желваки ходили ходуном. Ксавьер заметил побег, окликнул Киллиана, Киллиан — Демьяна.

Остальные догнали нас в коридоре. Киллиан, пятясь, всё извинялся перед Леклером, пока дверь не захлопнулась у него перед носом.

— Что за драму ты устроил? — взорвался Демьян.

— Всё в порядке, Дем, — елейно отозвался Ксавьер. — Наш мистер Эммануэль устроил самосожжение, желая поскорее отправиться к Богу.

Люсьен фыркал и плевался. Если бы не пена, он бы уже кого-нибудь прибил. Или поджёг по-настоящему.

— Этот осёл решил меня накормить.

— Это я виновата, — перебила я дискуссию. — Мне померещилось, и Люсьен отвлёкся.

— Померещилось? — ласково переспросил Киллиан, приобнимая меня за плечи и увлекая в сторону лазарета. Остальные двинулись следом.

В горле чесалось рассказать в красках, что Люсьен горел на глазах, окутанный жаром пламени и треском лопающейся кожи. С другой стороны, я не хотела, чтобы меня сочли чокнутой

— Устала, наверное, — аккуратно ответила я. — Показалось, что пламя Люсьена вышло из-под контроля. А потом... ну, вы и сами видели.

Я опустила взгляд. Не хотела видеть, как парни переглядываются.

— Это стресс, Мэд, — тихо сказал Киллиан.

— А может, и нет. — Ксавьер протянул Люсьену белый платочек, но тот намеренно отвернулся. — У меня однажды тоже было. Не настолько ярко, но... Может, это академия шутит с нашим воображением.

Я неохотно кивнула. Нервы на пределе. Он говорил о видениях, но я знала: он не понимает. Не у него звенела в затылке струна и дрожали кончики пальцев.

Мы шли в лазарет — Люсьен впереди, весь в пене, Ксавьер рядом, попутно вытирая его платком, Киллиан придерживал меня за плечо, Демьян замыкал шествие. Четыре тени впереди, одна позади. Если я когда-нибудь потеряю их, у меня не останется никого. Это пронзило, точно стрела, оставив позади страх перед дурными видениями.

Глава 16. Пустой особняк. Часть 1

Мартин

Неделя до дня рождения пролетела, точно вор под одеялом — шумно, нагло и оставив после себя только холод. Такой селится только в углах большого дома, когда в нём перестают говорить. Родители из командировки не вернулись. Обещали приехать за день до праздника. Впрочем, как всегда — их слова стоили не больше прошлогоднего снега.

В особняке слишком тихо. Слишком пусто. Тишина здесь не жила — она хозяйничала, словно незваный гость, который пришёл и отказался уходить, расселся в креслах, забился в щели паркета.

И собаки нет. Мечта о питомце оборвалась на фразе «у мамочки аллергия на шерсть». Хотя это ничуть не мешало ей носить настоящую лисью шубу. Шерсть лисы, видимо, правильная, или аллергия удобно правильная. Я не знала, чему верить в доме, где и воздух умел врать.

Я завернулась в мягкий плед, пахнущий лавандой, и улеглась на кровать, уставившись в монитор игры. Персонажи бегали туда-сюда, занимались делами и копошились, будто муравьи в разорённом муравейнике. Периодически всплывали выборы — я стала пропускать их ещё через год после того, как игра перестала быть новой. Сначала мне нравилось. Было весело. В одиннадцать лет меня сняли с домашнего обучения и отправили в лицей. Там я сразу набрала популярность, будто Всевышний нажал кнопку «создать сверхновую», не спросив, хочу ли я гореть. И стало совершенно не до игрушек.

Сейчас мне скучно настолько, что тыкать в экран показалось развлечением. Густая скука не давала ни встать, ни думать. Только едва двигать рукой ради управления мышкой. Я делала глупые выборы: отправляла персонажа гулять ночью вместо сна, заставляла пробираться на закрытую кухню и тайком есть странные блюда — например, запечённую курицу с овощами и ананасами, политую майонезом и мёдом.

Пришло одно из обязательных решений. На экране высветилась памятка:

«Ваш персонаж сегодня отмечает день рождения. Вы можете выбрать для неё способность, которую она будет развивать всю жизнь. Вот список возможных способностей...»

Я пробежала глазами по строчкам. Телекинез. Пирокинез. Тёмная эмпатия. Ускоренная регенерация. Контроль над электричеством. Список длинный, точно дорога в никуда, и такой же многообещающий.

Я рывком стукнула по клавиатуре. Я пятый год трачу время на несуществующую жизнь, пока моя лежит на ладони и испаряется, не оставляя и мокрого следа.

— Почему она должна быть особенной? — проворчала я в пустоту. — Почему все должны быть особенными? Пусть будет обычной.

Я нажала на «отказ от выбора способности». Система подсветила красным: «Не рекомендуется администратором». Я нажала на кнопку подтверждения снова.

Экран моргнул и выключился. А вместе с ним свет во всём доме вырубился — разом. Словно особняк рухнул в обморок. Тьма навалилась чернильная и плотная.

— Да ёба... — выдохнула я, сползая с кровати. — Пробки, что ли?

Я материлась, шаря руками по стене в поисках выключателя. Ругала электричество, старую проводку и родителей за то, что оставили меня одну в этом склепе.

***

Утро дня рождения.

В семь утра я проснулась от того, что телефон пиликнул дважды. Коротко, сухо, точно пощёчина.

Первое сообщение — от мамы: «С днём рождения, золото! Целую». Пять слов. И ни одного смайлика — будто мать боялась, что лишний значок разорит бюджет наших отношений. Вот что я заслужила за роль примерной дочери.

Второе сообщение пришло спустя пару минут. От отца. Перевод на мой счёт. Круглая сумма, от которой у нормального человека перехватило бы дыхание. И комментарий: «Прости, не сможем вернуться вовремя. Вечеринка уже оплачена. Веселись».

Внутри закипала горькая обида. Любящие родители с сухой речью. Обломаешь зубы, хоть будь ты дятлом.

В восемь утра в дверь постучали. Кайл, наш дворецкий, вошёл с букетом — белые, изящные розы с каплями воды на лепестках. Я обшарила букет взглядом, перебрала стебли пальцами — искала спрятанную коробочку, колечко, хотя бы открытку с рукописным текстом. Пусто. Пятьдесят одна роза и маленькая карточка, воткнутая между листьями: «от Клэр и Винсента».

«Клэр и Винсент, — подумала я. — Замечательно. Уже не мама и папа, а Клэр и Винсент. Ещё пара лет, и они будут подписываться: "с наилучшими пожеланиями, администрация вашей жизни". Они настолько устали от работы, или это признак того, насколько наши отношения перешли на новый уровень — уровень, на котором меня можно поздравить по остаточному принципу?»

Я, видимо, слишком долго пялилась на эту злоебучую карточку, раз Кайл прочистил горло и слегка наклонился, чтобы тоже увидеть, что там такого шокирующего.

— Не жалейте меня, а то я ещё заплачу, — отозвалась я наигранно-драматичным тоном, цитируя женщину из старого фильма. — А плакать нет причин.

— Мне следовало быть предусмотрительнее и предвидеть, что ваши родители будут заказывать шаблонный поздравительный букет, — сдержанно ответил Кайл, аккуратно забирая карточку из моих рук и разрывая её на мелкие клочья. Они разлетелись по ковру, точно первый снег.

— У меня нет времени на этот цирк, — сказала я, откидываясь на подушку. — Как продвигается подготовка?

— Полным ходом. Закуски готовят на кухне с самого утра. Алкоголь заказан и прибудет в течение часа. Трёхъярусный торт доставили в пять утра, он ожидает своего часа в безопасном месте. — Кайл помолчал и слегка улыбнулся. Такое я видела, может быть, раз в год, и каждый раз удивлялась, что он вообще умеет: — Паркет надраен, все хрупкие вещи перенесены в свободную комнату и закрыты на замок до окончания праздного приёма.

— Ты чудо, Кайл, — выдохнула я. — Настоящее чудо.

Кайл коротко кивнул и вышел, оставляя меня наедине с пятьюдесятью одной розой. Они пахнут пыльцой и формальностью — два запаха, которые невозможно спутать ни с чем.

***

Последний обход

За час до прихода гостей я спустилась вниз — нарядная, с пепельными волосами, уложенными в небрежные волны, в чёрном платье. Его я купила сама. Точнее, водитель отвёз меня в ателье, где с меня почтительно сняли мерки и сшили наряд превосходного качества менее чем за две недели — так шьют исключительно для тех, кто платит, не глядя на ценник. Туфли на низком каблуке, чтобы не устать. Лёгкий макияж — только тушь и матовая помада.

Я прошла по первому этажу, точно генерал перед сражением. Подсветка на потолке просторной гостиной горела тёплым янтарным оттенком — не слишком ярко, не слишком тускло, отсекая недостатки и подчёркивая достоинства. Когда начнётся вечеринка, её переключат на разноцветный режим, и дом напомнит аквариум с пьяными рыбами. Закуски на столах: канапе, тарталетки, мини-бургеры, фруктовые и сырные нарезки. Достаточно, чтобы накормить небольшую армию, которая пришла не воевать, а жрать. Шампанское томилось в вёдрах со льдом, вино на отдельном столике только из морозильного отсека и покрылось тонким слоем испарины. Ящики с пивом и сидром в углу — для тех, кто не притворяется взрослым. Музыкальная аппаратура уже настроена, колонки тихо шипели в ожидании первого трека.

Я поправила салфетки на одном из столов, переставила вазу с цветами ближе к краю, чтобы было заметнее. Коснулась пальцем стеклянной поверхности — ни пылинки. Кайл — мастер своего дела.

— Вроде всё, — сказала я вслух, и голос прозвучал глухо в пустом зале. Слова упали в тишину и не вернулись. — Пора.

***

Первый гость

Он пришёл раньше всех. Мой парень.

Джейсон. Я познакомилась с ним на вечеринке в честь начала учебного года — он на год старше, учится в выпускном классе, играет в футбол и улыбался так, что у девушек подкашивались колени. Смазливое лицо с острыми скулами, глаза цвета мокрого асфальта, волосы тёмные, вечно уложенные в идеальный беспорядок. Он красив, точно картинка из журнала, и такой же глубокий, как глянец. Но меня это не волновало — он нужен для статуса, а я ему для денег. Честный обмен: два пустых человека заключили сделку, не читая мелкий шрифт.

Я открыла дверь. Джейсон стоял на пороге с огромным охапкой разноцветных пионов — пышных, пьянящих, пахнущих летом и сладковато-приторной пыльцой. В его глазах не было равнодушия — только лёгкая нежность. Раньше я не замечала её. Или он впервые показал эту сторону.

— С днём рождения, — сказал он, протягивая букет.

Впервые за долгое время я искренне улыбнулась, не страшась показаться дитём.

— Спасибо, — ответила я, принимая цветы. — Они прекрасны.

Мы зашли в дом. Джейсон кивнул Кайлу. Тот тут же ретировался, точно хорошо обученная тень. Джейсон протянул мне маленькую чёрную коробочку, перевязанную серебряной лентой.

— Я долго выбирал, — сказал он.

Я открыла подарок. На бархатной подушке лежала серебряная подвеска — тонкая, изящная, с маленьким сапфиром в центре. Он переливался в свете лампы, словно капля застывшей воды, пойманная и превращённая в украшение.

— Джейсон... — начала я.

— Не надо слов, — перебил он. — Просто носи.

Я, не медля, чмокнула его в щёку. Джейсон снисходительно улыбнулся и погладил меня по голове, точно нашкодившего котёнка.

***

Они ворвались в дом, словно стая голодных чаек — шумные, яркие и наглые. Натали, Кортни и Эшли. Я знала их с первого дня в лицее, и за эти годы так и не поняла, зачем они мне. Может быть, чтобы не быть одной — подобно попутчикам в дороге, с которыми не о чем говорить, но молчать вдвоём легче. А может, чтобы было кого презирать.

— Мартин! С днём рождения! — заверещала Натали, обнимая меня так, будто мы были лучшими подругами с пелёнок.

— Ты выглядишь потрясающе! — подхватила Кортни, окидывая взглядом чёрное платье.

— Это тебе! И это! И это! — Эшли вручила три коробки, перевязанные бантами — красным, золотым, фиолетовым. Все были запечатаны, с логотипами дорогих брендов, и все пахли новыми деньгами и старыми духами. Духи были тяжёлыми, приторными — такими душатся те, кто хочет, чтобы их заметили раньше, чем они войдут.

— Спасибо, — сказала я, улыбаясь дежурной улыбкой. — Я открою чуть позже, ладно? Сейчас гости подтянутся.

— Конечно-конечно, — пропела Натали и тут же потеряла ко мне интерес, устремившись к столику с шампанским.

Я сунула коробки на стеклянный столик между пионами и розами. Они напоминали маленькие гробы. Брать их в руки не хотелось, не то что открывать — мёртвые подарки для мёртвой дружбы.

***

Вечеринка

Всё стремительно превратилось в стандартный американский сценарий — музыка долбила, стены вибрировали, свет мигал разноцветными огнями, а алкоголь лился рекой. Гости танцевали, обнимались, целовались, теряли вещи и находили чужие. Кристина успела разбить бокал, Джейсон курил на веранде, другие прятались в тёмных углах с чужими девушками и парнями.

Я отыгрывала роль приветливой, милой и активной. Раз уж на мне маска, я всё ещё обязана вести себя подобающе. Так полагается девушке моего статуса и хозяйке вечеринки. Маска сидела плотно, точно вторая кожа. Я улыбалась каждому, кто подходил поздравить, обменивалась шутками, не всегда самыми светлыми, танцевала несколько танцев с Джейсоном, пока туфли не начали натирать ноги. Внутри росла усталость. Концентрироваться на простых действиях приходилось всё усерднее, а ноги шаркали по грязному ламинату. А пару часов назад он блестел, точно чёрное зеркало. Настроение портилось с каждой минутой.

Один из парней сунул в рот таблетку и поцеловал девушку, судя по всему, передавая ей дозу. В желудке свернулся комок отвращения, словно я сама проглотила эту гадость и теперь ждала, когда начнёт тошнить.

Я устроилась на диване в углу гостиной подальше от танцпола, поближе к выходу. Схватила бокал с шампанским и начала пить. Глоток за глотком, медленно, ритмично, будто пыталась утопить в алкоголе всё, что видела. Один бокал. Второй. Третий. Раньше я не пила, поэтому сегодня позволила себе уйти в небольшое забвение, позволяя себе неприлично дорогую вещь. Голова стала лёгкой, а мысли туманными. Время то тянулось медленно, то становилось слишком быстрым, словно передо мной щёлкали переключателем скоростей, не предупреждая.

Я застыла между сном и явью. Все звуки приглушены, а свет кажется слишком ярким и тусклым одновременно. Мир напоминал старую киноплёнку, прокрученную сквозь мутное стекло.

Девочки подошли, когда я допивала очередной бокал. Натали наклонилась к уху, перекрикивая музыку:

— Слушай, у твоего отца в винном погребе, говорят, есть несколько бутылок коллекционного вина... Может, достанешь? Хотя бы пару?

Я посмотрела на неё мутным взглядом.

— Нет, — отрезала я.

Кортни тут же встряла:

— А можно мне одну из комнат на втором этаже? Я с одним парнем... ну, понимаешь? Нам нужно уединиться.

— Нет, — повторила я.

Эшли открыла рот, но я не дала ей сказать.

— Вот шлюхи, — выпалила я, не глядя ни на кого. Голос прозвучал громко, но не пьяно — скорее устало. В душе я перестала притворяться уже после второго бокала, а теперь слова сами вырвались наружу, точно вода из переполненного ведра.

Девушки замерли. Музыка продолжала долбить, но нас окутал купол тишины. В нём не работали улыбки и не действовали дежурные фразы.

— Потеряйтесь, — добавила я, пригубив шампанское.

Лица подруг налились возмущённо-бордовым. Натали открыла рот, чтобы выдать тираду, но в этот момент подоспел Джейсон. Он мило улыбнулся дамам, положил руку на моё плечо и указал свободной рукой на столик с пуншем.

— Девочки, там, кажется, заканчивается лёд. Не хотите проверить?

Девушки уходили, бросая через плечо злые фразы: «Я шлюха? Она сама шлюха!», «Вот дрянь», «Никогда больше не приду в этот дом». Я смотрела им вслед, и на лице не дрогнул ни один мускул. Слова отскакивали, точно горох от стены, и падали на пол, где им самое место.

Джейсон сел рядом. Он слышал всё — и мои слова, и их ответы. Его челюсть была сжата, глаза сузились.

— Ты меня позоришь, — сказал он тихо, но жёстко.

Я не повернула голову.

— Ещё одна такая выходка... — он упёрся одной рукой в спинку дивана у моей головы, склонился надо мной, другой рукой грубо сжал подбородок, заставляя смотреть на себя. — И я...

— Что ты? — перебила я. — Бросишь меня?

Я посмотрела на него — прямо, не моргая, вновь ощутив себя серым силуэтом из кабинета Лангуста. Эта пустота напугала меня.

— Ты тоже катись следом за ними, — процедила я. — Мы расстаёмся. Нет, не расстаёмся. Я бросаю тебя.

Джейсон сильнее сжал подбородок, затем отпустил и выпрямился. Лицо дёрнулось в смеси гнева, обиды и непонимания, словно он достал из коробки с эмоциями несколько штук и не знал, какую применить к ситуации, которая пошла не по его шаблону.

Он сглотнул и, определившись с маской, чуть склонил голову, будто я была капризным ребёнком, которого надо успокоить:

— Давай без сцен, ладно, Марти? Ты сейчас на эмоциях. Я знаю, день рождения, нервы, всё такое. Мы можем спокойно поговорить, когда ты остынешь. Я не враг тебе.

«Когда ты остынешь. Будто мои чувства — неудобная температура, которую можно остудить, и она станет приемлемой для него. Очень удобно. И эта его снисходительная полуулыбка — точно печать на семейном уставе: «Право на снисхождение подтверждено». Только сегодня мой день, и этот устав не работает».

— Знаешь, что я поняла? Ты слишком нежный. Ввалился в мой дом, весь слащавый, благоухающий пионами и сапфирами. «Я долго выбирал»… Ха! Идеальная картинка «Барби‑боя». — Я залпом осушила бокал игристого, опустила его на низкий столик и по стеклу побежала тонкая трещина. — Ты даже не потрудился проветриться, прежде чем решился нарушить моё личное пространство. Или ты думал, что твой жалкий дешёвый парфюм меня впечатлит? От тебя разит чужими духами. Я не геодезист, но и не закупаюсь в секонд‑хенде. За дверь сам или помочь?

Он развернулся и ушёл. Скрылся в толпе. Скорее всего, нашёл того, кто не говорил ему таких слов. Я не следила.

Я потягивала очередной бокал — уже не шампанское, а смесь вина и пунша. Мне плеснули туда ещё и водки. Вкус отвратительный — будто пьёшь жидкое разочарование. Это не важно. Время застыло, а я стала невесомой. Казалось, меня накрыли большим, тёплым одеялом, из-под которого не хочется вылезать.

Я случайно заметила чужого. Он стоял в проходе между гостиной и холлом. Не танцевал. Ни с кем не общался и смотрел на меня. В руках нет бокала, на лице — ни улыбки, ни любопытства. Только изучающее внимание.

Он выглядел старше нас. Тёмные брюки в клетку, серая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу. Он не от мира этих пьяных подростков, обжирающихся спиртным и лизнувших экстази.

Я сцепилась с ним взглядом. Он моргнул первым, тут же развернулся и пошёл к выходу.

— Чёрт, — прошипела я, ставя бокал на столик, едва не отбив ему ножку.

Я знала это лицо. Видела его сотни раз на экране. Это персонаж из игры. Один из тех, кто мелькал в коридорах академии, кто сидел за соседними партами и иногда попадал в кадр, когда камера приближала моего персонажа. Не главный герой, а один из друзей. Его лицо я запомнила.

«Мне мерещится, — подумала я».

Но нет. Я не настолько пьяна, чтобы сойти с ума. Алкоголь здесь ни при чём — с ума сходят по-другому, тише и незаметнее для самого себя.

При подъёме тело слушалось плохо — ноги казались ватными, голова кружилась. Я протиснулась между танцующими телами и обогнула парочку. Те уже сняли друг с друга всё, что можно. Я вышла на крыльцо.

Незнакомец уже садился в машину — золотистый Аурус Сенат, припаркованный прямо у ворот. Я оглянулась, желая позвать охрану или Кайла, но вспомнила, что сама отпустила всех на этот вечер. «Никаких посторонних глаз», — сказала я тогда. Дура. Какая же дура.

В голове метались мысли: «Это вор? Почему он выглядит, точно неигровой персонаж? Я не могу ошибаться».

Ноги — или пьяный разум — понесли меня вперёд. Машина уже выруливала на проезжую часть, когда я рванула под колёса.

Удар пришёлся в бедро — достаточный, чтобы я медузой распласталась на капоте. Стекло ледяное, а металл ещё держал тепло мотора. В глазах вспыхнули звёзды.

Машина затормозила со скрежетом. Парень выскочил наружу, хватаясь за голову и выкрикивая бранную лексику.

— Ты в своём уме?!

Он бросился помогать мне подняться. И только мы оказались лицом к лицу, моё безвольное тело напряглось. Я сжала кулак и заехала ему по физиономии. Удар вышел слабым, но точным. Парень охнул, схватился за нос.

Меня трясло, и я вцепилась в воротник его рубашки изо всех оставшихся сил. Я впервые ударила человека, и это освежало.

— Ты кто такой? — прошипела я. — Отвечай!

— Чёрт... — он прижал ладонь к разбитому носу. По губе потекла тонкая струйка крови. — Ненормальная. Что ты творишь? Успокойся!

Я затрясла его за воротник — не столько чтобы напугать, сколько чтобы не упасть самой. Он выше и сильнее, но я пьяна и зла, а злость иногда заменяет мышцы тем, кто привык рассчитывать только на себя.

— Не пудри мне мозги! Ты был в моём доме. Твоя внешность мне знакома лучше, чем лица родителей! Ты вылитый персонаж из игры!

— Чушь какая, — он попытался вывернуться из хватки. — Я адресом ошибся. Я курьер. Вот и всё. Отпустите, юная леди.

Он поднял руки в знак капитуляции, но в глазах его не было страха — только раздражение.

— Твоя машина точно такая же, как у моих родителей, — сказала я, не разжимая пальцев. — Не держи меня за дуру. В моём доме сейчас находятся по меньшей мере пятьдесят пьяных подростков, а территория особняка патрулируется охраной.

Парень вздохнул и опустил руки.

— Ладно, миледи. Ты меня поймала. Я коллега твоих родителей. Завозил важные документы, передал их вашему дворецкому.

— Чушь, — отрезала я. — Мой дворецкий отдыхает.

Я осеклась. Он водит меня за нос. А у меня никакой охраны нет. Я одна, пьяная, на проезжей части у чужой машины, и держу за воротник незнакомца, который явно знает больше, чем говорит.

Парень вымученно улыбнулся.

— Разойдёмся мирно, ладно?

— Мирно? — Я разжала пальцы. Сделала два шага назад. — Хорошо. Можешь уезжать.

Он шустро вернулся к водительской двери, но я добавила:

— Однако хочу предупредить: по всему периметру особняка камеры. Мы сейчас попадаем под одну из них. Думаю, моим родителям будет любопытно посмотреть, как их «коллега» чуть не задавил их единственную дочурку. Думаю, тебя уволят по статье. А может, и по нескольким сразу. Мой отец не любит, когда трогают его собственность. Не говоря уже о том, что эта собственность — я.

Рука, лежавшая на дверной ручке, дрогнула, и парень замер.

— Стоп, стоп. Мне проблемы не нужны.

— Отлично. Тогда отвечай на вопросы и не увиливай. А я, так уж и быть, стану твоей крёстной феей и сотру записи за последний час.

Он сделал шаг от меня, покачал головой. Достал из кармана белый платок, сложенный втрое, и промокнул кровь под носом.

— Поговорим в машине? — он кивнул в сторону дома. — Не хочу, чтобы твои гости увидели нас такими.

Я прищурилась. Садиться в чужую машину — огромный риск. Но я слишком долго пряталась. Нельзя всю жизнь просидеть мышью в углу. Впервые за долгое время сердце стучало так рьяно.

Я выпрямилась, обогнула машину и встала у передней пассажирской двери, сложив руки на груди.

Парень подошёл к водительской , встал на порог, но я не пошевелилась. Он вздохнул, сжал челюсть и, прижимая платок к носу, обошёл капот, открыл мне дверь.

Я села, и он закрыл её — на удивление, без стука. Снова обошёл машину, плюхнулся на сиденье, завёл мотор и отъехал на обочину, подальше от дороги. Заглушил двигатель и уставился вперёд, на тёмную улицу. Впереди мерцал один фонарный столб.

— Правда ли, что ты коллега моих родителей?

Он кротко кивнул.

— Да. Мы работаем в одной фирме. Они на высокой должности, а я стажируюсь.

— Почему твоя внешность совпадает с внешностью персонажа из лимитированной игры?

— Потому... — он запнулся. — Это сложно объяснить. Эту «игру» разработала фирма, на которую работают твои родители.

— Я знаю. Но это не ответ.

— Возможно, мою внешность взяли для создания персонажа. Не знаю.

Его голос звучал иначе — словно он читал по бумажке. Ложь пахнет одинаково у всех — смесью спешки и осторожности.

— А если я позвоню родителям и задам им этот вопрос? — спросила я спокойно.

— Нет! — выпалил он. — То есть... нет.

— Тогда отвечай. Ты уже достаточно раз мне солгал. Ещё раз — и я устрою тебе ад.

Он помолчал. Сжал руль. Вена на виске запульсировала.

— Это секретная информация. Она не разглашается.

— Пока что видео, на котором ты сбиваешь меня на машине, — это тоже секретная информация. Но она перестанет быть таковой, если ты не перестанешь быть упрямым бараном.

Парень смотрел вперёд. Вена билась всё чаще. Он повернулся ко мне. В его глазах тлела тяжёлая усталость или отчаяние. А может, смесь.

— Твои родители не милые влиятельные люди, работающие на крупную компанию, — сказал он. — Это мафия.

Слова упали в тишину, точно камни в колодец. Это совсем не то, что я ожидала услышать. Это больше, страшнее и до странного логичнее.

Он поднял руку, жестом затыкая мне рот.

— Ты хочешь ответы — я дам их. Готова ты к правде или нет, это не мои проблемы. Сейчас закрой рот и слушай. Ничего не говори, пока я не закончу. Мы поняли друг друга?

Я кивнула. Пальцы задрожали, и я сжала их в кулаки, уперев в колени. Ладони оказались влажными. Пот выступил сразу, словно тело узнало правду раньше разума.

Он выдохнул, откинулся на спинку сиденья.

— Меня зовут Ян Фауст. Мне двадцать, и я прохожу университетскую практику в фирме, где работают твои родители. И это никакой не бизнес. За фальшивыми документами скрывается гигантский синдикат чёрного рынка. Я попал туда по семейной квоте: мои родители в этой конторе уже вечность. А сами они давно свалили из страны.

Он сделал паузу. Взгляд блуждал по приборной панели, по дороге и по рулю. В глазах стояла болезненно знакомая пустота, которую невозможно заполнить ни деньгами, ни людьми.

— Компания проводит эксперименты над человеческим мозгом. Тот, с кем ты меня спутала, — мой младший брат. Его зовут Демьян.

Пол уходил из-под ног, и меня стремительно засасывало в бездну.

— Я зашёл в твой дом не случайно, — продолжал Ян. — Проезжал мимо, увидел тебя на пороге. Ты тоже напомнила мне одного персонажа из этого проекта. Но теперь я понимаю, что ты не сбежавший экспонат. Ты — отдельная личность.

Ян говорил долго. Рассказал о том, что мои родители — серые кардиналы, что они были правой рукой отца нынешнего босса, а после его смерти стали перетягивать власть на себя. Рассказал и о том, что Мадлен — не персонаж в игре, а моя сестра, запертая в симуляции, и из неё не выбраться.

Я сидела, сжавшись в комок, и слушала. Голова казалась пустой и свинцовой одновременно. Я давно протрезвела — алкоголь выгорел в первые минуты этого разговора. Осталась лишь голая правда, колючая, точно раздувшаяся рыба-ёж.

Пять лет Демьян существовал для меня только на экране. Я изучила все его привычки: то, как он поправляет очки, разочарованно поджимает губы или смотрит на Мадлен. Безупречный и закрытый наглухо. Но Ян… Ян оказался настоящим. Он поставил на кон всё — карьеру, свободу, собственную шкуру — ради брата. В его безумии было то, на что Демьян не способен. Демьян так и остался красивой картинкой. А Ян — живой человек.

Слезы катились без остановки. Я уткнулась лицом в ладони, устав их вытирать. Кожа щипала, краснела, а макияж смазался. Час назад беда была в том, что я не могу найти места среди сверстников. А теперь узнаю, что всё могло быть иначе, если бы не жестокость родителей. Сколько я не знала и сколько ещё предстоит узнать. Я потеряла так много, притом не поняв этого. Оплакивала ли я сестру или идеальную жизнь в розовом куполе?

Ян не утешал. Он сидел рядом, смотрел на тёмную дорогу и ждал, когда я смогу говорить. В его молчании не чувствовалось холода — только вымученное терпение.

За пределами машины, в особняке, всё так же долбила музыка. Пятьдесят пьяных подростков танцевали, целовались и не могли представить, что в ста метрах от них рушился целый мир. Оказывается, миры не взрываются и не исчезают в ярких вспышках света, а тихо рассыпаются в пыль.

Акт 3. Глава 16. Пустой особняк. Часть 2

Мартин

Приборная панель высвечивала 4:23. Свечение — подводно-зеленоватое. Время не отсчитывало часы, а всплывало к поверхности, не в силах пробить толщу. Рассвет по всем законам уже должен сочиться сквозь тучи, но небо оставалось затянутым плотными пластами грозовых облаков — такими низкими, что, казалось, до них можно дотянуться рукой и нащупать мокрую шершавую изнанку. Ночь не уходила. Она лежала на городе, точно уставшее животное, и не желала сдвигаться с места. Время стояло — или делало вид, что стоит, — словно ртуть в разбитом градуснике: не течёт, а только холодно поблёскивает, напоминая, что его всё равно не собрать обратно в стекло.

Слёзы высохли. Они оставили на щеках тонкую корку соли — если провести пальцем, кожа ответит шершавым шёпотом. Темы обсуждены по нескольку кругов, будто старая пластинка. Её никто не слушает, но рука не поднимается снять с проигрывателя: а если в последний раз?

Осталось глухое понимание и разочарование. Они лежали рядом — два чувства с одинаково стёртыми лицами. Я не могла отличить одно от другого. Да и не хотелось. Голова стала тяжёлой, и мысли с трудом ворочались в ней.

— Родители считают, что я устроился в эту компанию, чтобы пойти по их стопам, — сухо произнёс Ян. — А я хочу спасти брата. Навещаю его так часто, как могу.

— А это возможно? — спросила я. Собственный голос показался чужим, словно говорил не человек, а заводной механизм с севшей пружиной, дотягивающий последние слова.

— Раньше огонь был невозможен для людей, — ответил Ян, глядя в лобовое стекло. — А затем молния ударила в дерево, и начался пожар. И сыр с плесенью был невозможен, пока пастух не забыл обед в пещере. Сыр остался там... И покрылся съедобной плесенью из-за климата. Понимаешь? Всё лучшее происходит случайно.

Гладкие слова Яна плавали в голове, точно речная галька, обтекаемая водой. Их приятно перебирать, но они ничего не весили. Слишком удобные.

— Философия — это, конечно, хорошо, — сказала я, — но я не смогу жить спокойно, зная, что она там. И что родители — волки в овечьей шкуре.

— Это не философия, а исторические факты. — Ян повернул ко мне голову и нахмурился. — И если ты не можешь сидеть со сложенными руками, тогда помоги мне разобраться. Раз ты так долго пользуешься этой «игрой», ты должна знать все фичи.

Телефон завибрировал. Я вздрогнула, хотя сама просила пришить к платью карманы для телефона, ключей и всего, что нельзя оставлять в сумочке. Её потерять легко, а себя — ещё легче. Я полезла внутрь, нащупала гладкий корпус, уже успевший нагреться от тела.

Сообщение от Карла: «Мистер и миссис Лифер сообщили, что их нужно забрать из аэропорта через полтора часа».

— Вспомни дьявола, — пробормотала я, набирая ответ: «Спасибо, ты лучший!»

Ян бесстыдно заглянул в экран — обычно так заглядывают не из любопытства, а по привычке читать чужие письма, когда своих нет и не предвидится. Прочитал и устало выдохнул.

— Я дал тебе столько ответов, сколько ты просила. Пожалуйста, сотри запись. Мне пора попрощаться, не хочу светиться.

Я цыкнула, не отрываясь от телефона.

— Нет.

— Что значит «нет»? — отозвался он жёстче, словно слова обернулись ребром. — Ты совсем не умеешь вести дела. И кому ты пишешь?

Я положила телефон на колено экраном вниз.

— Дворецкому. Предупредила, что родители скоро вернутся, я уеду, а ему придётся вместе с прислугой останавливать вечеринку и выметать прочь полуживых, полуголых подростков.

— Славно, что ты всё продумала. — Ян скрестил руки на груди. — А можно подробнее о том, куда это ты собралась ехать?

— Мы собрались. Отвези меня к моей сестре.

Он покачал головой — медленно, с сожалением. Точно над неизлечимым пациентом.

— Нет, не придумывай. Я не собираюсь брать ответственность за тебя. И никаких «мы». Выражайся правильно.

Я выгнула бровь, демонстрируя порицание. Он не захлопнул за собой дверь, а теперь удивляется сквозняку.

— Разве не ты сказал пару минут назад, что если я не могу сидеть на месте, то должна помочь тебе? — ласково спросила я. — А ещё ты сказал, что хочешь спасти брата. Значит, ты меня понимаешь. Так не делай вид, что это тебя не касается.

— Нельзя действовать без плана. Нельзя ворваться в здание и попасть в лабораторию. Нельзя...

— Отлично, — оборвала я его. — Ты уже думаешь об этом. Тогда думай не о том, что запрещено, а о том, как обойти это «нельзя».

Ян замолчал. Его пальцы застучали по рулю нервной дробью — в тишине салона она звучала точно пулемётная очередь, только пули холостые. Он думал. Или делал вид, что думает. Тишина набухала, становилась плотной.

— В лабораторию можно попасть по моему пропуску, — наконец выговорил он. — В здание придётся зайти через чёрный вход. Ты можешь только посмотреть. Ничего нельзя будет сделать или изменить. Сейчас им никак не помочь. Ты понимаешь?

Я кивнула. Боялась, что если открою рот, голос подведёт. Душа ходила ходуном. Эмоциональная стабильность была карточным домиком, собранным на сквозняке. Но шагнуть назад невозможно. С каждым движением вперёд пройденная дорога осыпалась за спиной. Возвращаться некуда.

***

В машине поселилось молчание. Совсем не уютное, витающее между своими, а гробовое, когда каждый звук кажется кощунством. Ян гнал слишком сильно. Стрелка спидометра вздрагивала, точно загнанная лошадь, которой больше нечего отдать, но её всё равно подгоняют. Я не жаловалась. Жалобы — роскошь, а время — валюта.

Руки на руле приковывали взгляд. Длинные пальцы и резкие тени на напряженных предплечьях, когда машина заходила в поворот. Поняв, что смотрю слишком откровенно, я отвернулась к окну. Щеки обжег стыд. Глупо, неуместно и совершенно неправильно. Но внутри уже шевельнулось любопытство, и приказ смотреть на дорогу больше не работал — чужие руки прочно обосновались в мыслях.

Через пятнадцать минут — набережная. Район бизнес-центров. Стеклянные коробки стояли вплотную друг к другу, отражая соседей, словно воры, пойманные с поличным и притворяющиеся зеркалами. Ян остановил машину с задней стороны самого высокого здания. Оно целиком застеклённое. На его крыше поблёскивал купол — огромный, сферический, похожий на глаз, который смотрит в небо и видит только серые тучи.

— Прости за нос, — прошептала я, дёрнув его за рукав — ткань жёсткая, чуть шершавая, и пахла казённым.

Ян замер. Кадык дёрнулся, и он коротко кивнул.

— Прости, что разрушил твой идеальный купольный мир и ткнул носом в самую грязную часть этой истории.

— А за это спасибо.

Я разжала пальцы. Рукав выскользнул, оставив на коже мгновенный холодок. Мы вышли. Ночной воздух пах рекой, сыростью и железом, оставлявшим на языке кисловатый привкус. Сами здания дышали ржавчиной.

***

Чёрный вход открылся легко. Карточка легла на терминал с тихим шорохом — словно игральная карта на зелёное сукно, — и дверь с готовностью отъехала в сторону, впуская нас в коридор, где пахло хлоркой и остывшей пылью. Несколько поворотов — углы были острыми, точно чужие локти, и так же норовили задеть, — и мы упёрлись в пост охраны. Охранника не видно.

Ян пальцем указал на турникет. Я пригнулась и пролезла под ним. Платье задралось — холодок пробежался по бёдрам, — плевать. Он жестом отправил меня за угол, прижав палец к губам. Я скользнула в тень, прижалась спиной к стене. Бетон холодный и чуть влажный, будто кожа земноводного.

Ян окликнул охранника. Тот, видимо, спал в задней комнате — из динамика над турникетом донёсся хриплый, ещё не проснувшийся баритон:

— Проходи. Потом отмечу.

— Благодарю, — учтиво ответил Ян, приложил пропуск и прошёл.

Я стояла в тени и думала: охраннику всё равно или они привыкли к тому, что Ян приходит в любое время? Наверное, и то и другое. Привычка — это и есть форма всё равно, только растянутая во времени. Я бы тоже при любой возможности ехала сюда. Так же, как он — к брату. Как никто никогда не ехал ко мне.

Лифт оказался просторным, железным. Стены, пол, потолок — всё из металла, и от него тянуло холодом, словно из погреба, где хранят то, что должно лежать неподвижно. С каждым этажом свет ламп мигал. На последнем этаже лифт остановился. Двери разъехались с шипением.

Коридор. Железный пол. Железные стены. Ни одного окна, ни одной щели — только глухой металл, искажающий отражения, делая их вытянутыми. Ян приложил пропуск к первой двери. Та разошлась в стороны, словно челюсти механического зверя. Следующий коридор — такой же. Ещё одна дверь. И ещё. Три шлюза, три судорожных вздоха гидравлики. Четвёртая дверь разъехалась — и впустила нас.

***

Я сделала шаг и застыла.

Лаборатория расположилась на самой верхушке здания — под стеклянным куполом. Сквозь него уже сочился первый свет: серо-молочный — вода, в которой долго полоскали кисти. В помещении темно. В полумраке планетария обычно мерцают созвездия, а здесь их заменяют глаза.

Стены были голографическими. Они дышали. По ним плыли изображения — одни глаза сменялись другими. Карие, голубые, зелёные, серые. Открытые, полуприкрытые, закрытые. Десятки. Сотни. Они висели на тёмном фоне и следили. Я двигалась — они провожали меня. Я замирала — они останавливались. Их взгляды оставляли на коже холодный отпечаток.

Помещение огромное. Свет давали только капсулы — высокие, прозрачные, точно ледяные саркофаги. Они светились холодным голубоватым, и в этом свете плавали силуэты. Подростки. Я узнавала лица — они пять лет мелькали на экране, но теперь обрели плоть, и это узнавание ударило под дых. Они были живыми. Живыми и запертыми.

Между капсулами стояли кровати — односпальные, металлические, на колёсиках. На них лежали дети. Маленькие — от новорождённых, сморщенных, точно подсохшие фрукты, до пятилеток с пухлыми щеками. Новые экземпляры. Они спали. Или их заставили спать — я не знала, но подозревала второе. Каждый опутан проводами: присоски на висках, на запястьях и груди. Тела были спелёнуты не тканью, а шнурами. Катетеры тянулись к капельницам, капельницы — к аппаратам, аппараты — к мониторам. На экранах бежали зелёные змейки графиков.

Капсулы с подростками тоже были обвешаны проводами — но здесь они ветвились иначе: для каждого своя конфигурация, своя паутина. Все шнуры уходили к компьютерной зоне — огромной панели, где горели десятки мониторов, а кнопки подмигивали, словно злые светлячки. В космическом корабле было бы меньше рычагов.

— Не стой столбом, — голос Яна прозвучал приглушённо, сквозь вату. Он дёрнул меня за локоть. — Двери не закроются, пока мы не отойдём.

Я вздрогнула. Сделала несколько шагов. Двери за спиной лязгнули.

Ян ушёл к компьютерной зоне, уткнулся в клавиатуру. Я не смотрела на него, только слышала его частую, быструю печать. Шла между рядами кроватей и считала детские лица. На некоторых застыла блаженная улыбка — от неё становилось мерзко.

— Где? — шёпот сорвался с губ, как сухой лист с ветки.

— Левая стена, третий ряд, второе место, — ответил Ян, не поднимая головы.

Ноги вели сами. Между кроватями, капсулами и проводами, свисавшими с потолка чёрными щупальцами.

Капсула. Холодное стекло с матовым налётом изнутри. Внутри — обнажённая девушка. Тело поддерживал тонкий железный каркас, охватывающий её под руки и колени. Она висела в этом каркасе — с закрытыми глазами и неприлично длинными пепельными волосами, размётанными по плечам и груди. Копия меня. Только волосы чуть темнее и губы тоньше. Лицо спокойное — такое, какого у меня никогда не было.

— Мадлен, — прошептала я, положив ладонь на стекло.

Холод обжёг кожу. Стекло ледяное, словно его вынули из морозильной камеры и вставили сюда навсегда.

Я перестала понимать себя. Всё внутри сжимало и кололо осколками. У меня отняли сестру. Близнеца, с которым я могла делить не только лицо, но и все страхи перед пустым особняком. Мне дали игрушку — и не сказали, что она жива. А это моя кровь.

Зачем родители так поступили с тем, что сами создали? И зачем они создали её, зная, что обрекают на такое?

Ян подошёл и встал напротив соседней капсулы. Я оторвала взгляд от Мадлен. За стеклом стоял парень, похожий на Яна теми же острыми скулами и густыми ресницами.

— Демьян, — прошептал Ян. Его челюсть сжалась, желваки проступили под кожей — точно корни деревьев на крутом склоне. — Я всё ещё не нашёл выход. Прости. Подожди ещё немного.

Я сглотнула и кисловатая тошнота с привкусом шампанского опасно подступила к горлу. Я прошлась вдоль ряда. Ксавьер. Люсьен. Киллиан. Имена всплывали в памяти, точно поплавки на тёмной воде. Я знала их всех. По привычке Ксавьера поправлять чашки, по внезапным вспышкам Люсьена или добродушной улыбке Киллиана. Я знала их лучше, чем одноклассников. И все они здесь — в стеклянных гробах, с проводами, уходящими в головы, и с голубоватым светом на лицах.

Я вернулась обратно. Ян смотрел на брата, словно на могилу, а моё сердце дробило кости.

— Зачем это всё создано, Ян? — прошептала я.

Он долго молчал и ответил совсем безжизненно. Точно человек, повторяющий заученный урок, уже не вкладывая в слова ничего:

— Это оружие. В систему помещается человек — полное погружение мозга в симуляцию. Ему дают всё, что необходимо для нормальной жизни. Но их мир — отдельный, с другими правилами и законами. Обычные неигровые персонажи проживают стабильную жизнь и иногда получают повышение. А «игроки» — они занимают место в одной из трёх академий. Помнишь, тебе давали такой выбор в начале игры?

Я кивнула.

— От этого выбора зависит специализация. Все задания создавали удобную среду для воспитания идеальных людей. Если делать выборы не наугад, как ты, а действовать согласно системе, можно вырастить идеальное оружие. Человек с идеальным характером и идеальной способностью. А после, в восемнадцать лет, «идеальный» заканчивает академию и поступает на работу в соответствии со своей способностью. Одни создают новые модели оружия, другие — шедевры искусства. Много отраслей.

— Но... — я запнулась. Слова застревали, точно камни в горле. — Каким образом все эти... экземпляры... переносятся в реальный мир?

— Если это оружие или чертёж, достаточно зайти в систему под логином учителя, изучить инновации, пообщаться с учениками — и понять принцип. Перенести данные наружу.

Я уставилась на Яна. Он так и не оторвался от застеклённого лица перед собой.

— Подожди, — выговорила я медленно. — Ты сказал — зайти в систему под логином. Тогда почему ты этого не сделал? У тебя было столько времени, чтобы зайти и поговорить с братом. Или ты это делал?

Ян издал смех — невесёлый и бархатный. Такой бывает только у тех, кого с детства учили, что смеяться громко неприлично.

— Мартин, ты умная девочка, умеешь переворачивать ситуации в нужную тебе сторону. Но твой маленький пятнадцатилетний мозг и несформированные лобные доли делают тебя наивным ребёнком. Быть может, лет через десять ты станешь такой же манипулятивной, как твои родители. Надеюсь, ты используешь это с умом.

Я нахмурилась. Внутри вскипело желание наступить ему на ногу — каблуком, со всей дури, чтобы замолчал. Но я сдержалась. Спросила тише:

— Ты когда-нибудь научишься отвечать на вопросы с первого раза без философских изречений?

Ян глубоко вздохнул. Наконец оторвался от капсулы и упёрся взглядом в меня — так смотрят на человека, которому собираются сказать то, что сами хотели бы забыть.

— Нельзя зайти в систему без доступа администратора. — Пауза. — И я сразу отвечу на твой ещё не заданный вопрос: у меня нет этого доступа. Он есть только у вышестоящих сотрудников. Например, у твоих родителей. Ещё вопросы?

Я посмотрела на него прямо. Можно ли ему верить? Разум твердил «нет», но интуиция молчала. Он был напуган не меньше меня, а теперь из-за моей глупой спешки поставил на карту всё. Сработает ли план? Слишком много «если». Ни у меня, ни у него нет гарантий. И все же... человек, который замышляет зло, не стал бы так рисковать ради чужого спасения.

Я открыла рот, чтобы сказать «у меня их миллион», но в этот момент железная дверь лаборатории открылась.

Ян среагировал, точно животное на вспышку. Схватил меня в охапку — его ладонь твёрдо легла на рот — и утащил в щель между капсулами Мадлен и Демьяна. Тесно и темно. Пахло нагретыми полимерами, гарью и тошнотворным запахом рыбы, пролежавшей на солнце пару дней. Я сдерживала желание вывернуть желудок прямо на руки Яну — избавиться от всего алкоголя, от всего этого вечера, от всего. Капсулы прикрывали нас спереди и с боков. Стекло холодило плечо сквозь платье.

В лаборатории стало шумно. Шаги — тяжёлые, уверенные, и каблуки, цокающие по полу, словно копыта по брусчатке. Несколько голосов. Ян выдохнул весь воздух из лёгких и прикрыл глаза. Рука на плече задрожала.

— Это босс, — прошептал он одними губами. — И твои родители.

Сердце заколотилось везде: в горле, в висках, под коленями и в подушечках пальцев. Я вжалась спиной в холодное стекло капсулы Демьяна и перестала дышать.

«Как вовремя они приехали... И сразу сюда, а не домой», — пронеслось в голове.

Беспощадно яркий свет зажёгся в передней части лаборатории. Тени от капсул и кроватей вытянулись по полу и стенам, длинные и тонкие, точно пальцы.

Голоса приближались.

— ...доклад по двадцать третьему сектору готов? — хрипотца в голосе, чужая, не отцовская.

— Всё в порядке, сэр, — спокойно ответил отец.

Таким тоном обсуждают погоду, курс акций или меню на ужин.

— Эксперимент идёт по графику, – добавил он.

— А что насчёт аномалии? — басовито поинтересовался мужчина. — Младенец, который просыпается?

— Уже решено, — вкрадчиво ответила мать. — Его переведут в сектор интенсивной терапии.

— Хорошо. — Шаги остановились. — Обсудим последние показатели по первому ряду.

Я зажала рот рукой. Дышать стало страшно. Хотя самое время вспомнить, как это делается.

Ян стоял рядом, вжавшись в капсулу напротив. В его глазах искрилась дикая, животная собранность — так замирает хищник перед прыжком.

Голоса приближались.

— Сектор семнадцать, — сказал отец. — Перспективные образцы.

— Те, что получили способности в этом году? — уточнил басовитый.

— Именно. У одного из них, кстати, сегодня день рождения. Пятнадцать лет. Активация прошла с ошибкой, но мы работаем над этим.

— Чья ошибка?

— Наша, — сразу ответила мать. — Мы уже разобрались. Технический сбой на сервере.

— Проследите, чтобы не повторилось.

— Разумеется, сэр.

Голоса и шаги начали удаляться — в другую сторону, туда, где мигали экраны и утробно гудели сервера.

Я выдохнула. Спёртый, пропитанный пылью воздух казался сладким. Ян всё ещё держал меня за плечо — не отпускал. В щели между капсулами темно, но я видела его бледное лицо с каплями пота на висках.

Мы просидели, не двигаясь и едва дыша, ещё несколько минут. Железная дверь, лязгнув, открылась и закрылась. Последние шаги затихли. Пространство окутал гул аппаратов и редкие писки мониторов.

Ян отпустил моё плечо, отстранился и повернулся к капсуле брата.

— Теперь ты знаешь всё, что знаю я.

Я вглядывалась в Мадлен и всё ломалось. Сердце, надежда и ось, на которой я держалась все эти годы в пустом особняке, среди фальшивых улыбок и пустых обещаний. Теперь ось треснула, и я висела над пропастью, не зная, сколько ещё выдержу.

— Что будем делать? — голос был сухим, точно прошлогодняя трава.

Ян покачал головой.

— Сначала выберемся отсюда.

Я кивнула, и мы бесшумно вышли из-за капсул. Лаборатория снова пуста. Только сотни глаз провожали нас, сонно перемигиваясь.

Я не обернулась. Боялась, что если увижу сестру ещё раз, ноги прирастут к полу и никакая сила не сможет их оторвать.

Глава 16. Пустой особняк. Часть 3

Ян

Ночь затянулась. Тишина в съёмной квартире стояла плотная, осязаемая — проведи пальцем, и останется след.

Я сидел за столом, ввинчиваясь взглядом в экран. Чёрные строки кода бежали вверх — беззвучный, монотонный поток муравьёв, спасающихся от невидимого наводнения. Стоило моргнуть, и они впечатывались в сетчатку, продолжая ползти под веками — зелёные змейки на чёрном фоне. Я уже не помнил, когда в последний раз спал больше двух часов подряд. В глазах зудел сухой, мелкий песок. Пальцы дрожали, но руки продолжали стучать по клавиатуре автономно, подчиняясь лишь мышечной памяти.

На столе, подключённые к ноутбуку через самодельный переходник, лежали чёрные часы с треснувшим экраном. Мартин отдала их в утро, когда мы сидели в машине, глядя на грозовые облака и договариваясь о невозможном. Тонкие и невесомые, они до сих пор хранили запах её духов — цветочный и одновременно резкий, законсервированное в железной коробке воспоминание о лете.

— Ну же, — прошептал я, запуская очередную попытку. Из горла вырвался хрип. За часы молчания связки совсем отвыкли от звуков.

Система работала в своё удовольствие. Безупречно для создателей и невыносимо для тех, кто пытался её взломать. Основной компьютер лаборатории собирал массив сведений о каждом «игроке»: действиях, эмоциях, выборах. На основе этой аналитики генерировались задания. «Ваш персонаж приболел. Позволите ему пропустить урок?» — и человек по ту сторону экрана нажимал «да» или «нет». Решение уходило обратно, превращалось в команду и проступало на часах подопытного: «Сегодня вы чувствуете слабость. Отдохните».

Идеально прописанная, безжалостная замкнутая петля. Но я собирался пробить эту стену.

Я скорректировал код — встроил в один из стандартных пакетов свое сообщение. Короткое: «Демьян, ты меня слышишь?» — и запустил в сеть, замаскировав под рядовую команду от «родителя». Пальцы замерли над клавишами, дыхание перехватило. Система обработала пакет, отправила и... заблокировала.

«Вирусная активность обнаружена. Отправка отменена». Красным по чёрному. От этого ядовитого свечения рябило в глазах.

Я ударил кулаком по столу. Часы подпрыгнули и жалобно звякнули о корпус ноутбука.

— Чёрт, — выдохнул я. — Чёрт, чёрт, чёрт!

Сменил протокол, зашифровал текст иначе, перенаправил через другой порт. Опять блок. Попытался пробиться на часы Мадлен — вдруг там защита слабее? Та же история. Послал сигнал на общий сервер академии, на устройства учителей, проверил лазейку на черном ходу, которую нашел в прошлый раз при анализе архитектуры сети... Бесполезно. Алгоритм выигрывал раунд за раундом.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове стоял низкий, монотонный гул трансформаторной будки. Я понимал, что действую импульсивно и глупо. Сиди здесь Демьян, он бы уже обошел защиту. Набросал бы скрипт за десять минут, посмеялся над моими кустарными попытками и показал, как надо.

«Лучше бы они отправили в этот чёртов эксперимент меня». Мысль старая, заношенная, но вытряхнуть её не получалось: другие не шли на ум. «Брат бы всё решил. А я... способен только пялиться в монитор. Беспомощный ублюдок, который не может отправить одну строчку собственному близкому человеку».

Красная надпись на мониторе горела несмываемым приговором. На треснувшем стекле часов Мартин плавали перевёрнутые буквы.

Её образ в машине снова встал перед глазами. Бледная, с размазанной тушью и странным, пугающим спокойствием. Мартин принимала решения и не отступала. Не умела сдаваться. Она требовала, требовала и требовала ответов, пока не получала их. А после потребовала действий.

«Я не могу сидеть и ждать, — сказала она тогда. — Не умею».

Я открыл глаза и поднялся. Суставы хрустнули слишком громко в мёртвой тишине квартиры. Налил из стоявшей на плите турки утренний холодный кофе. Гуща хрустела на зубах. Выпил залпом. Жидкость прокатилась по пищеводу ледяной волной, но не принесла бодрости. Я вернулся к ноутбуку.

— Ещё раз, — приказал я себе. — Последний.

Я изменил подход. Отправлять не сообщение, а скрытый импульс — микросбой, вспышку, любую системную ошибку, которая заставит взглянуть на запястье. Удалось нащупать заброшенный протокол отладки. Его использовали в первых версиях, ещё до того, как систему заковали в броню. Я пустил через него короткий сигнал. Алгоритм не заблокировал его сразу. Замер, обрабатывая запрос. Секунды вязли, растягивались. Наконец, пакет ушёл.

— Пожалуйста, — прошептал я. — Ну же.

Ответа не было. Ни через минуту, ни через десять. Сигнал растворился в пустоте. А через четверть часа система обнаружила аномалию и автоматически залатала дыру.

Экран мигнул и погас — батарея села. Я со стуком захлопнул крышку ноутбука, воткнул кабель питания, смахнул часы в ящик стола, с глаз долой, и рухнул на диван лицом вверх. На серой штукатурке потолка расползалась извилистая трещина, точно русло пересохшей реки. Далекий гул ночных улиц бил по расшатанным нервам. Так я и лежал до рассвета, слушая, как за окном заводится равнодушный город, в котором мне не было места.

***

Мартин

Неделя после вечеринки

В голове произошло извержение вулкана. Внутри всё закипело, бунтуя и сопротивляясь, а затем ядовитый жар выжег меня дотла. Я начала просыпаться посреди ночи от собственного крика, не помня снов. Наступила стадия пепла. Он оседал медленно, невесомо, покрывая серым налетом прошлое. Каждое семейное воспоминание, каждое «мы так рады за тебя» обнажило свою фальшь.

На этой мертвой пустоши я отчаянно пыталась нащупать хоть какую-то опору. Искала её в родителях. Вглядывалась в их лица, ловила интонации, замирала, когда они целовали меня в макушку перед сном. Я ждала, что это привычное, родное прикосновение сотрет ледяной ужас. Но магия исчезла. Она больше не работала.

Не могли же они быть грёбаными тварями всю мою жизнь? Там, под слоями лжи и холодного расчета, обязано было остаться хоть что-то человеческое. Хоть какая-то правда. Пусть не для прощения, но для понимания.

Я искала её. Судорожно перетряхивала прошлое, выискивая крупицы тепла. Вот мама с привычной нежностью поправляет мне воротник перед лицеем. Вот отец молча обнимает за плечи, когда я провалила первый важный экзамен. Я цеплялась за эти обрывки, надеясь оправдать их. Доказать себе, что мои родители — не монстры. Но сквозь их призрачные улыбки теперь проступал стерильный свет лаборатории, ряды капсул и сестра в стеклянном гробу. В голове набатом било одно: «Простить не получится. А забыть — тем более».

Я не знала, чего хочу больше — оправдания или окончательного приговора. Наверное, всего сразу. Я двигалась наощупь в абсолютно тёмной комнате, зная, что впереди стена, но продолжая идти.

***

Мы запрыгнули в машину, тяжело дыша и не включая фар. За лобовым стеклом свинцом наливались грозовые облака. Прямо там, в полумраке салона, мы заключили соглашение. Скрепили его не банальным рукопожатием, каким скрепляют обычные сделки. Нас намертво спаяло знание, которое невозможно носить в одиночку. Оно жгло изнутри.

— Я буду следить за ними, — сказала я, плотнее кутаясь в его куртку. Ткань слабо пахла лавандой. — Родители не догадываются, что я всё знаю. Смогу выведать информацию, подслушать... может, найду пропуск.

— А я взломаю систему, — кивнул Ян, вглядываясь в предрассветное небо. — Попытаюсь связаться с братом или с твоей сестрой. Они должны узнать, что мы здесь.

— Возьми, — я сняла с запястья часы и протянула ему. — Пригодятся. Дома скажу, что потеряла на вечеринке.

Ян принял их и повертел в руках. Экран не светился, но внутри точно спрятан ключ. Или дверь. Или хотя бы замочная скважина, в которую можно заглянуть.

— Ты уверена? — спросил он.

— Я её сестра. А это... железка.

— Но это единственная связь с ней. — Ян не настаивал. Он проверял, не передумаю ли я.

— Помимо часов, у меня есть целый терминал с доступом к симуляции. Часы просто для удобства. — Я выдержала паузу, в которой уместилось всё: пять лет игры, пять лет одиночества и пять лет лжи. — Я и есть её связь.

Ян убрал часы в карман куртки и положил ладонь на замок зажигания, но не повернул ключ. Посмотрел на руль, о чём-то напряженно думая, затем повернулся ко мне:

— Есть ещё кое-что. Твои родители не идиоты, Мартин. Рано или поздно они поймут, что ты в курсе.

— И что ты предлагаешь?

— Сыграть на опережение. Не пытайся быть идеальной шпионкой — сорвёшься. Будь наглой. Веди себя так, будто у тебя подростковый бунт, лезь на рожон. Пусть думают, что ты просто катишься по наклонной из-за той вечеринки. Пока они будут контролировать твои истерики, они проглядят то, что мы начнем копать у них под носом.

— Это чистой воды самоубийство, Ян. Нас вскроют в первый же день.

— Нет. Это заставит их паниковать и совершать ошибки. Они побегут докладывать и выведут нас на тех, кто стоит выше. К тому, кто решает. А там разберёмся.

Я долго смотрела на него. Машина, раннее утро, родители за горизонтом. И этот странный парень с разбитым носом, рассуждающий о теневых кураторах и тех, кто выше, будничным тоном.

— Ты либо полный идиот, либо гений, — сказала я наконец.

— Я хочу вернуть брата, — Ян пожал плечами. — Иногда этого достаточно, чтобы стать и тем, и другим.

Он повернул ключ в замке и мотор приятно заурчал, разбивая тишину салона. Мы тронулись с места, возвращаясь в город. Каждый молчал о своём. Нас больше не связывали банальные рукопожатия или клятвы — между нами встало общее преступление против системы.

Я отрешенно запоминала дорогу мимо серых коробок бизнес-центров до самого дома. Когда машина остановилась, я вышла на прохладный воздух, на этот раз не дожидаясь, пока мне откроют дверь.

Я уходила не оборачиваясь. Сделай я это — засыпала бы его вопросами, на которые ни у кого нет ответов. «А если у нас ничего не получится?», «Что мы будем делать, когда они узнают?» или «Тебе страшно?»

Мне — да. Но на панику не осталось времени. Отныне жизнь измерялась не минутами, а решениями.

***

Обед в малой столовой — незыблемый ритуал. Накрахмаленная до хруста белая скатерть, тяжёлое фамильное серебро и фарфор с тонкой голубой каймой. Этот сервиз доставали только для семейных встреч. Хотя семейными наши обеды были лишь формально — скорее, дипломатические приемы, где каждая фраза выверялась, а за каждым молчанием скрывался расчет.

Я сидела напротив матери. Во главе стола, по левую руку от меня, расположился отец. В детстве мне нравилось находиться в центре, между ними — защищенной и нужной. Но детство давно перечеркнул этикет. Раньше я обижалась на эту холодную дистанцию. Теперь же радовалась ей. Сама мысль о физической близости к родителям вызывала тошноту — этот воздух казался отравленным.

Отец читал газету. Мать пригубила белое вино. Никто ни на кого не смотрел. Три изолированных мира за одним столом, разделенные невидимой стеной.

— Мартин, дорогая, — начала мама вкрадчивым голосом, предвещающим разговор об оценках или планах на каникулы. — Мы заметили, что ты больше не носишь часы.

Я отложила вилку. Металл тонко звякнул о фарфор. Не торопясь, промокнула губы салфеткой и сложила её ровно, уголок к уголку — строго по правилам миссис Харрисон. Отрепетированный спектакль и безупречная маска. За ней я прятала то, что им ни в коем случае нельзя видеть.

— Они разбились на вечеринке, — сказала я, симулируя легкую досаду. — Ремешок расстегнулся, они упали на пол, и кто-то наступил прямо на экран. Я так расстроилась, вы себе не представляете.

Отец не спеша отложил газету и посмотрел на меня поверх очков — холодный взгляд топ-менеджера на переговорах, а не любящего родителя.

— А где они сейчас?

— Мы их похоронили, — меланхолично отозвалась я.

— Похоронили? — переспросила мать.

Её бровь дрогнула — единственный признак жизни за этим столом.

— Ну да, торжественно. С речами. Кайл продырявил крышку от обувной коробки, чтобы им было чем дышать. Поймите, я к ним привязалась. Пять лет вместе. Не выбрасывать же в мусорку.

Мать и отец переглянулись. Быстрый, колючий обмен шифровками — теперь я видела истинную суть этого взгляда, прежде казавшегося тайной родительской связью. Места для меня там нет, как и за этим столом.

— Милая, — мама отодвинула приборы и накрыла мою ладонь своей — прохладной, унизанной тяжёлыми кольцами. Настоящие кандалы на моей коже. — Эти часы важны. Нам необходимо вернуть их в компанию для диагностики, даже если они разбиты.

— Не могу, — отрезала я. — Их больше нет. Мы закопали их в саду, под старой яблоней. Хотите, покажу где? Можете эксгумировать, если вам так нужны останки.

— Мартин! — отчеканил отец. — Прекрати паясничать. Это серьёзный вопрос.

— А я серьёзно, — я подняла на него взгляд. — Мне жаль, что я сентиментальная дура, но эти часы значили для меня слишком много. Они были моим окном в другой мир. Теперь его нет. Я оплакала его и похоронила. Если хотите, чтобы я продолжала участие, дайте мне новые.

Повисла тишина, полная взаимных подозрений — невидимый и смертоносный газ. Только часы на камине тикали слишком громко. Старый деревянный футляр отец лет десять назад привёз из Германии. Механизм сработал, кукушка лениво отсчитала три часа дня и спряталась обратно в своё деревянное укрытие. Ещё одна пленница этой системы.

— Хорошо, — сказал отец после долгой паузы. — Ты получишь новые часы. Сегодня же. Но, Мартин... — он замолчал, подбирая слова. — Это не развлечение. Это наш проект. Закрытый. И твои действия напрямую влияют на результат.

— Я всегда это понимала, — ответила я. — Вы повторяли мне тысячу раз.

— Тогда почему ты пропускала контрольные выборы? Почему нажимала «не рекомендуется»? — мама подалась вперёд. — Алгоритм фиксирует любые аномалии, Мартин. Твой отказ выбрать способность для персонажа — это критический сбой.

Внутренности сковал спазм. Я не ожидала, что они отслеживают такие мелочи. Если в часах активирован трекер, родители в любой момент могут проверить их координаты. Оставалось молиться, что Ян первым делом закинул прибор в экранирующий чехол или вскрыл корпус, заглушив передатчик. Главное — продержаться.

— Мне показалось, это будет интересно, — ответила я после секундного замешательства. Голос остался ровным — спасибо годам домашней дрессуры. — Хотела проверить, что произойдет, если пойти против правил. Это же игра. В программах всегда заложено несколько финалов: плохие, хорошие, секретные. Они открываются тем, кто не боится нарушать инструкции.

— Здесь нет выбора, — жёстко отрезал отец. Каждое слово — вынесенный приговор. — Предусмотрен только один финал. Успешный. И мы рассчитываем на твою помощь, Мартин. Ты же хочешь, чтобы проект удался?

— Конечно, — я выдавила улыбку. Эту фальшивку я годами тренировала для светских приемов: уголки губ приподняты, взгляд расслаблен.

— Я сделаю всё, что вы скажете.

Мама снова погладила мою ладонь. Тяжёлые фамильные кольца мазнули по коже змеиной чешуей.

— Мы знаем, солнышко. Ты у нас такая эмпатичная.

Я смотрела на чистые, идеальные грани её бриллиантов и сапфиров. Сколько сломанных судеб скрыто за этим ослепительным блеском? Сколько ещё детей должно уснуть в лабораторных капсулах, сколько матерей — потерять дочерей, чтобы учёные из этого дома наконец зафиксировали свой идеальный результат? Грани драгоценных камней откровенно насмехались над моей скорбью.

«Эмпатичная», — повторила я про себя, нащупывая внутри ярость. — «Да. Именно это слово».

***

Часы привезли к вечеру. Курьер в чёрной форме держал кейс, пристёгнутый к запястью наручником. Словно внутри везли не гаджет, а коды от ядерных ракет — что, впрочем, недалеко от истины. Я черкнула подпись в электронном бланке, захлопнула дверь и долго смотрела на коробку, оставленную на стеклянном столике в прихожей.

Белый плотный картон, золотое тиснение. Внутри покоился близнец прежнего устройства. Чёрный матовый корпус и едва заметный логотип компании на застёжке.

Я застегнула ремешок на запястье. Экран мгновенно отозвался ядовито-зеленым свечением: «Добро пожаловать, Мартин. Ваш персонаж ожидает решений».

— Подавись.

Интерфейс не ответил. Или сделал вид, что не услышал.

***

Я наблюдала за ними неделю. Задавала невинные вопросы за обедом — отец отмахивался общими фразами, мама подливала чай. Когда они уходили, я обыскивала их вещи. Руки леденели. Любое неосторожное движение могло выдать меня. Я перебирала ящики комодов и карманы пиджаков — всё, что пахло табаком и дорогим парфюмом. Золотой карты нигде не было.

Каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, сердце ухало в пятки. Я замирала, буквально впрессовываясь в стену, и переставала дышать. Но звук затихал вдали. Никто не заходил. Никто ничего не замечал.

Одним вечером я проходила мимо отцовского кабинета. Дверь была приоткрыта — тонкая щель в палец. Я остановилась, ведомая глупым импульсом. Отец сидел на диване, откинув голову на спинку. В одной руке — стакан коньяка, в другой — снимок. Я не видела изображение, но он гипнотизировал этот клочок бумаги в отчаянной надежде, что тот оживет. Словно если не отводить глаз, мёртвый глянцевый кадр задышит.

Он повернул голову и посмотрел прямо на меня сквозь щель. Глаза отца были красными от застарелой, не проходившей неделями усталости. Он вымученно улыбнулся. Не чинной личиной, которую надевал за обедом, а по-настоящему.

— Мартин, — сказал он тихо. — Закрой дверь, пожалуйста.

Я подчинилась, отходя от двери с колотящимся сердцем. Он не хотел, чтобы я видела его слабым. И дело не в жестокости. Он банально не умел быть другим.

В итоге я перерыла половину дома, прежде чем осознала — карточка всегда при них. В кармане пиджака, в сумке мамы, в чехле телефона, но неизменно под рукой. Чтобы украсть её, обысков мало, нужно действовать нагло. Выждать момент, когда они отвлекутся, и вытащить прямо из-под носа.

***

Неминуемый разговор случился через три дня. Родители вызвали меня в кабинет — серьёзные, собранные, с толстыми папками на столе. На чёрной коже тиснением выделялись гербы. От этих документов исходил химический запах лаборатории. Я села на диван, скрестила ноги и положила руки на колени, готовясь к худшему. К тому, что сейчас услышу: «Мы всё знаем, Мартин, ты заперта до конца своих дней». Или того хуже: «Ты свидетель. Придётся занять капсулу рядом с сестрой».

— Мы хотели поговорить о твоём персонаже, — начала мама. — О той аномалии с активацией способности.

— Это не ошибка, — выпалила я. Слова сорвались быстрее, чем я успела себя затормозить. — Я отказалась сознательно.

— Мы знаем, — кивнул отец. — Алгоритм всё зафиксировал. Но мы его перенастроили. Когда ты получишь новое уведомление, выберешь любую способность из списка.

— А если я снова отвечу отказом?

— Не ответишь, — мама улыбнулась, но её взгляд остался мёртвым. — Ты знаешь, что это критически важно для финала. Ты же хочешь, чтобы у персонажа всё закончилось хорошо?

Я молчала, ожидая продолжения.

— Эта симуляция, — отец подался вперёд и понизил голос до шепота, хотя в кабинете не было никого, кроме нас, — не просто программа, Мартин. Это закрытый проект стратегического масштаба. Оружие будущего. Ты помогаешь нам, даже не представляя, насколько высоки ставки.

— Я догадываюсь.

— О чём именно? — насторожилась мама.

— Что вы делаете что-то грандиозное. Важное. Я... — я опустила взгляд, симулируя смущение. Дрогнувшие ресницы — безупречный штрих. — Я хочу быть частью этого. По-настоящему. А не просто бездумно нажимать кнопки.

Родители переглянулись. Мне не хотелось расшифровывать этот взгляд.

— Ты уже часть проекта, — веско произнес отец. — Когда ты активируешь код, алгоритм завершит цикл. Тебе больше не придётся тратить время на рутинные тесты. Твой персонаж получит автономность, а ты сможешь контролировать его развитие в любое время. Но запомни... — он на секунду замолчал. — Никогда не выбирай варианты с пометкой «не рекомендуется». Это тормозит процесс и ведет к критическому сбою. Мы на этапе финальных испытаний, Мартин. Ошибки исключены.

— Я поняла, — кивнула я. — Не подведу.

Они улыбнулись. Я в ответ. И от этой общей улыбки повеяло мертвецким холодом зимнего солнца. Не греет, а висит себе, безжизненной лампочкой под потолком морга.

— Мы гордимся тобой, детка, — добавила мама. — Однажды, когда ты станешь старше, мы введём тебя в курс внутренних дел. Будешь помогать нам по-настоящему. А может быть, через пару лет сама возглавишь этот проект. Кто знает?

Я снова кивнула.

«Кто знает, — повторила я про себя. — Действительно. Кто знает, где я окажусь через пару лет. И в каких камерах к тому времени будете гнить вы».

***

В командировку они уезжали через пять дней. Я ждала этого момента — затаившийся у водопоя хищник, растворившийся в тишине и спрятавший когти, чтобы добыча не почуяла опасность раньше времени. Пока родители суетились в спальне, собирая чемоданы и перебрасываясь короткими фразами о встречах и документах, я караулила в коридоре. Сердце билось ровно — за эти дни я научилась контролировать пульс.

Наконец они спустились вниз, в малую столовую, и заказали кофе. Я осторожно выглянула из-за угла. Два силуэта в утреннем полумраке: отец развернул планшет, мама листала что-то в телефоне, оживлённо обсуждая графики и цифры. Их внимание было где угодно, только не в этом доме.

— Я сейчас! — крикнула я им сверху, стоя у лестницы. — Только возьму кардиган.

— Поторапливайся, — отозвался из столовой отец. — Машина будет через полчаса.

Вязаная ткань уже лежала на плечах. Я накинула её заранее, просто нужен был повод остаться наверху. Развернувшись, я скользнула в спальню родителей. Бесплотной тенью, точно так же я исчезала в кабинете Лангуста, когда хотела стать невидимой.

Чемоданы стояли у кровати — два больших, чёрных, с золотыми бирками. На тумбочке — ключи от машины, портмоне и карточницы. Потёртая на сгибах кожа хранила отпечатки их пальцев. Я подошла, боясь сделать глубокий вдох. Перебрала кармашки — пальцы двигались сами. Пластик, пластик, пластик — белые, синие, зелёные карточки. Скидочные, топливные, визитки.

И одна — золотистая.

Она пряталась в потайном отделении, вплотную к подкладке. На лицевой стороне — клеймо компании: стилизованная буква «Р», зажатая в кольцо лаврового венка. На обороте — тонкая нить чипа, едва заметная на просвет.

Пластик едва не выскользнул из ледяных пальцев. Зажала золото в кулаке, сделала глубокий вдох — раз, два, три — и приказала себе успокоиться. Возвращая на место остальные карты, я наткнулась на спрятанный в глубине снимок с зажёванными углами. Аккуратно потянула его за край.

На фотографии бледная, но счастливо улыбающаяся мама лежала на больничной койке. Рядом стоял отец. В его руках покоились два крошечных свёртка. Два младенца.

Дыхание спёрло. На этом снимке родители выглядели молодыми и живыми. Они держали нас — меня и Мадлен — так, словно в этот миг мы были единственным, что имело значение во всей вселенной.

Слёзы подступали, пальцы дрожали. Я сглотнула горький ком. Хотелось разорвать снимок в клочья. Или швырнуть обратно и притвориться, что никогда не видела. Вместо этого я всматривалась в их молодые лица и думала: «Они любили нас. В тот момент. Что с нами всеми случилось?»

Судорожно выдохнув, я сунула в пустое отделение похожий пластик — серый, обманчиво отливающий глянцем, — и захлопнула визитницу. Застёжка сработала с тихим, хищным щелчком мышеловки. Я положила портмоне на тумбочку, вернув вещам прежний вид.

Я вышла в коридор, на ходу пряча добычу вместе со снимком во внутренний шов одежды. Шёлк платья холодил кожу, а украденная карта казалась раскалённой. Одёрнув кардиган, я мысленно молилась, чтобы ничего случайно не выпало. Ошибка сейчас означала мгновенный и окончательный провал.

***

— Я готова, — сказала я, спускаясь в столовую. — Можем ехать.

Мама обернулась, подошла ближе и поправила мне выбившийся локон. Привычный жест, но в нём сквозила странная осторожность. Словно она боялась разрушить хрупкую стеклянную фигурку.

— Мы летим на переговоры с военными, — спокойно произнесла она. — То, над чем мы работали годами, выходит на новый уровень. Если всё пройдёт успешно, мир изменится.

Мама говорила это с искренней, фанатичной гордостью и непоколебимой верой. Я задыхалась.

Она не знала, что во внутреннем шве моей одежды прячется золотая карта. Не знала, что их планы обречены, а привычная жизнь прямо сейчас летит к чертям. И этот карточный домик разрушила я.

Я выдавила ответную улыбку:

— Я рада за вас, мам.

Она ласково погладила меня по щеке. Тепло её ладони грело кожу, но не душу.

«Возможно, это последний раз, когда ты меня касаешься, мамочка».

Отец уже подхватил вещи и направился к выходу. Напоследок она бегло окинула меня взглядом и шагнула за ним.

Никто ничего не заметил. И это пугало сильнее всего. Не то, на какой риск я пошла, а пугающая легкость собственной лжи и то, как слепо родители поверили. Или мы все просто до конца играли свои роли.

Глава 17. Замурованные двери

Демьян

Я программировал раньше, чем научился писать без ошибок. Отец, уходя на работу, оставлял мне старый ноутбук с установленным «Ли́нукс» и говорил: «Развлекайся».

К десяти годам я знал три языка. К двенадцати — взломал академический сервер. Учитель имел глупость сказать, что это невозможно.

Способность, полученная в пятнадцать, не создала меня заново. Она лишь обострила то, что уже имелось. Раньше я понимал код. Теперь он — продолжение нервов, словно ещё один слой реальности, наложенный поверх обычной.

Три года назад способности ещё не было. Только я, ноутбук и ночь.

***

Комната одиннадцать спала. Люсьен разметался на кровати, сбив одеяло в ноги. Ксавьер дышал ровно, точно метроном. Киллиан свернулся в углу, прижав колени к груди. Я сидел на втором ярусе, поджав ноги, и экран ноутбука служил единственным источником света.

Спать не хотелось. Спать вообще редко хотелось. Ночью академия затихала, и в этой тишине думалось иначе — свободнее, чище. Днём приходилось отвлекаться на шум, на крики Люсьена, на вежливые просьбы Ксавьера, на молчаливое присутствие Киллиана. Ночью оставались только я и код.

Я пробивал школьную сеть не ради оценок. Оценки меня не интересовали. Меня интересовала архитектура — сама структура системы, её слабые места и стыки. Взлом не преступление, а исследование. Способ понять логику того, кто это строил.

Пальцы бежали по клавишам. Терминал выдавал строку за строкой. Я вошёл в систему незаметно, будто заглянул в пустой дом через незапертое окно, осматриваясь. Логи, протоколы и списки пользователей. Ничего особенного.

Глаза зацепились за пакет данных.

Странный и не похожий на остальные. Сигналы внутри него сплетались — десятки, может быть, сотни, перепутанных змеиных клубков. Каждый шёл из своего источника, каждый имел личный адрес назначения, но все они зашифрованы одним и тем же ключом. Этот ключ я не мог подобрать.

Я пробовал разобрать пакет по слоям — не вышло. Пробовал отследить источник — сигнал обрывался за пределами академии, уходил в точку, которой на картах нет. Я сидел, глядя на экран, и впервые за долгое время меня охватывал не азарт, а тянущая неудовлетворённость. Стена. Потолок. Без разницы. Моих знаний не хватало. «Правительственная защита, — думал я. — Или я недостаточно умён».

Я сохранил логи в зашифрованную папку, дал ей скучное техническое название, чтобы никто не полез, и закрыл ноутбук. Ночью я долго лежал без сна, глядя в потолок. Глупая, детская обида — словно меня не пустили в комнату, где спрятали нечто важное. Я наберу знаний и вернусь к этому позже. Когда смогу понять, что мне нужно: аккуратно взламывать замок или долбить стену перфоратором.

***

Сейчас мне пятнадцать. Я сижу на том же втором ярусе, и ноутбук — тот же, только железо обновлено. В комнате тихо. Рассвет ещё не начался, и небо за окном висит серой массой. Все спят после вчерашней попойки. А я никак не могу забыть церемонию Мадлен, её падение и горькие, но такие прекрасные слёзы. Она спит, уткнувшись лицом в подушку. Её дыхания не слышно, но видно, как мерно вздымается грудь.

Отсоединил её часы от ноутбука. Данные вели за город — туда, где нет ничего, кроме полей, леса и старой вышки. Сигнал шёл слишком далеко от города. За нами велась слежка.

Закрыл крышку ноутбука, но мысль не отпускала. Мысль крутилась на границе сознания — неоформленная и смутная, будто тень на периферии зрения. Озарение пришло не сразу. Старый пучок сигналов, что я не смог расшифровать в двенадцать лет.

Тогда я упёрся в собственный потолок. Мне не хватало знаний. Сохранил логи и забыл. Они лежали в зашифрованной папке три года и ждали.

Три года назад у меня не было способности. Этого странного, прорастающего сквозь пальцы ощущения кода. Сейчас сеть стала продолжением моей нервной системы. То, что раньше казалось стеной, сейчас может стать дверью.

Пальцы коснулись тачпада и открыли нужную папку. Внутри черепа приятно запульсировало — повышение тактовой частоты. Данные трёхлетней давности открылись, точно давно забытый, но идеально сохранившийся бэкап. Информация впустила в себя, приняв меня как родное звено. Логи на месте — нетронутые, застывшие во времени. Те же перепутанные сигналы. То же шифрование. Тот же адрес за городом. Совпадение?

Двух одинаковых случайностей в коде не бывает. Если два сигнала из разных времён ведут в одну точку — это не баг. Это архитектура.

Я откинулся на подушку, глядя в потолок. Трещина на нём всё та же — тонкая, подобно руслу пересохшей реки. Мысли бежали, перебирая варианты. Три года назад данные уже передавались за пределы академии. Три года назад я не смог понять, кто и зачем. Теперь у меня есть способность, новые данные с часов Мадлен и старые логи, ставшие недостающим звеном. Три года назад я отступил перед этой стеной. Сегодня я её обрушу.

Глава 18. Клятва на крови

Люсьен

Часть первая. Беглец

Мне десять лет. До начала летней сессии — два дня.

Отец стоял напротив, заложив руки за спину. Прямой, точно шпага, которую он никогда не носил, но она прорастала из его позвоночника — невидимая, но ощутимая, и каждый его шаг отдавался в воздухе звоном. Берцы начищены до зеркального блеска, китель отутюжен, висок выбрит. Дома он всегда выглядел так, будто вот-вот уйдёт на построение и не вернётся до темноты. Я ненавидел этот вид. Ненавидел, когда он смотрел на меня. Он видел не сына, а нерадивого солдата, подлежащего перевоспитанию. В его взгляде не найти ни тепла, ни вопроса — только приказ, ещё не произнесённый, но уже подписанный.

— Ты поступишь в военную академию, — заявил он.

Не спросил. Не предложил. Слова упали на пол, будто отстрелянные гильзы, — и покатились к моим ногам.

Это не первое «ты поступишь». И не последнее. Я слышал это с тех пор, как научился различать слова. В пять лет — «ты будешь офицером». В семь — «ты должен гордиться, что идёшь по стопам отца». В девять — «военная академия — единственный правильный выбор». Каждый раз одно и то же. Заезженная пластинка. А игла всё скользит по одной и той же борозде, вытачивая её всё глубже.

— Нет, — ответил я.

Гнетущая тишина окутала меня. Слово повисло в воздухе. Отец не дрогнул. Желваки заходили на скулах — медленно, подобно жерновам, перемалывающим кости.

— Что значит «нет»?

— То и значит. Не пойду.

В углу гостиной мать вжималась в пуфик, словно мышь перед тяжелым армейским ботинком. Она невнятно пискнула — «Люсьен, не перечь отцу» или «дорогой, дай ему подумать», а может, просто всхлипнула. Она всегда так делала, когда отец повышал голос. Зажатая, какая-то уменьшенная. Она разговаривала, боясь, будто её слова займут слишком много места. Перед мужем она не говорила — она блеяла.

Отец шагнул вперёд. Один шаг — и его тень накрыла меня, точно грозовая туча, когда ещё нет дождя, но вокруг уже потемнело.

— Ты ещё слишком мал, чтобы принимать такие решения. Твоя обязанность — слушаться. Моя обязанность — направлять.

— Твоя обязанность — не врезать мне, когда я делаю не по-твоему, — огрызнулся я и сразу пожалел, вспомнив, чем это чревато. Я знал этот ритуал наизусть: каждое отточенное движение, звук и запах.

Отец не спеша, с тревожной методичностью снимал ремень с армейской бляхой. Металл тихо звякнул, создавая обманчиво интимную обстановку. Мать закрыла лицо руками. Я стиснул зубы и приготовился.

Ночью я лежал на животе, поджав колени к груди, и смотрел в потолок. Там, на побелке, расползалась несуразная трещина, похожая на ошейник с шипами. Моя комната вовсе не моя. Стены я не выбирал и кровать не просил. Плакаты с военной техникой отец повесил, когда мне было шесть. Танки, истребители и карты боевых действий приговором висели над головой. Когда открываю глаза утром и закрываю их в последний раз вечером, всегда представляю, что срываю их все, рву на мелкие кусочки и сжигаю вместе со всей комнатой. А от хвойного запаха отцовского одеколона хочется выблевать все внутренности. Эта отрава въелась в шторы, подушки и, самое отвратительное, — в маму.

«Уйду», — подумал я. Мысль пришла не в первый раз. Но сейчас она острее, чем обычно. Сегодня она пахла тем, что я обычно путал — кровью и свободой.

Я ждал, когда дом уснёт. Отец всегда ложился рано — военная привычка, вбитая годами службы. Мать ворочалась до полуночи, но сегодня сморилась быстрее — слишком много всхлипов и криков. В час ночи я бесшумно сполз с кровати. Тело ныло, но боль приятна — она напоминала, что я жив. Рюкзак я собрал ещё неделю назад — маленький и неприметный. Ветровка, сменное бельё и документы — их стащил из отцовского стола, пока тот на работе. Бумага пахла казённым — сургучом и чужой властью. Деньги копил со школьных обедов: не ел, отдавал одноклассникам за наличку, экономил на всём, на чём только можно. За полгода я похудел на шесть килограммов. Выпирающие сквозь кожу рёбра напоминали клавиши. Ребята в школе дразнили «дистрофиком». Мне было плевать. Плевать легче, чем есть.

Денег всё равно не хватало. Приходилось ночами пробираться в спальню родителей и лезть в мамин кошелёк. Отец вечно храпел, а мать спала чутко, но не замечала моих ночных вылазок. Или делала вид. Я не знал, что хуже.

Окно открылось без скрипа — я смазал петли машинным маслом ещё вчера. Подоконник холодный. За окном — ночь, и город спит. Фонари подсвечивают улицу тусклым жёлтым. Я перекинул ноги через край, повис на руках и спрыгнул в кусты. Ветки больно царапнули лицо. Кожа онемела от холода и адреналина.

Такси я вызвал с маминого телефона — код разблокировки знал, она его никогда не меняла. Машина ждала за углом, дыша выхлопом в ночной воздух. Я сел на заднее сиденье, назвал адрес и откинулся на спинку. Водитель — мужчина с усами и равнодушными глазами — не задал ни одного вопроса. Может, привык к ночным пассажирам и ему всё равно. Или он тоже когда-то сбегал.

Я смотрел в окно на проплывающие дома. Вот школа, где меня называли «бешеным». Вот парк, где я впервые ударил мальчишку. Он обозвал меня «папиным солдатиком» и получил за это по заслугам. Вот поворот к военной академии — туда, где я должен быть. Где меня должны сломать и перековать.

— Нет, — прошептал я.

Водитель покосился в зеркало, но ничего не сказал.

***

Академия Аврора встретила меня запахом мокрого камня и свободы. Свобода пахла сыростью, старой штукатуркой и яблоками. Я приехал за два дня до начала записи — хотел осмотреться, найти место для ночлега, понять, как тут всё устроено. Денег оставалось впритык: такси, канцелярия, одежда — самая дешёвая, но чистая.

Я бродил по коридорам, ещё пустым и не заполненным голосами других детей. Шаги отдавались гулким пещерным эхом. Смотрел на расписания, на доски объявлений и списки кружков. Здесь не нужно считать каждый вдох. График не расписан от рассвета до заката, подобно уставу караульной службы. Можно выбирать пары и решать, чем заниматься во втором полугодии. Са-мо-му. Сладкое слово.

«Я справлюсь», — подумал я. И впервые за долгое время поверил в это — не вполсилы, а целиком, с абсолютной уверенностью в завтрашнем рассвете.

***

Ксавьер

Часть вторая. Обманщик

Храм пуст. Свечи горели — сотни свечей. Я зажёг каждую, обходя икону за иконой, крестясь, ставя тонкие восковые палочки в железные подсвечники. Каждая свеча — короткая жизнь, догорающая к утру. Воздух пах ладаном и теплом. Я очень любил этот запах, он всегда меня успокаивал. Сегодня он душил, застревал в горле.

Я ходил от образа к образу, держа в руках стопку свечей. У каждой останавливался, крестился, ставил свечу и снова крестился. Богоматерь. Спаситель. Николай Угодник. Георгий Победоносец. Я не знал точного числа икон. Может, двадцать. Может, тридцать. Я сбился со счёта после десятой — пальцы стали восковыми, мысли — чужими.

Я хотел отмолить грех. Грех обмана. Завтра мой отъезд. Только совсем не в ту академию, куда меня отправляли родители. Не имени святого Луки, где растят целителей и священников, а в другую. В академию Авроры. О ней я разузнал в сети, пока матушка с батюшкой думали, что я читаю жития святых.

Интернет открыл мне глаза. Я узнал, что есть дети с особенной группой крови — отрицательной, мутацией, которая даёт способности. Что есть три академии: медицинская, военная и стратегов. Что у стратегов можно не учить конспекты до колик, не вставать по команде «подъём» и не проводить часы в молитвах. Там большая библиотека и много свободного времени между парами. Там можно пить чай в любое время дня и ночи.

Я хотел этого так сильно, что душа горела ярым пламенем. Оно разгорается в груди при каждой мысли о собственном выборе.

Родители, служители храма, пели на клиросе и продавали свечи в лавке — они никогда не поймут. Для них существует только один путь: медицинская академия, служение и место в церковной иерархии. Матушка гладила меня по тёмным прядям и приговаривала: «Ты станешь отличным целителем. А может, и писателем. У тебя такой красивый почерк». Отец кивал: «Либо врач, либо мой пост, когда я уйду».

Я не хотел ни того, ни другого. Я хотел писать рассказы. Хотел читать книги, не входящие в список рекомендованной литературы. Хотел однажды проснуться и не чувствовать на себе взглядов сотен святых с икон — осуждающих, жалеющих, требующих. Их глаза смотрели с позолоты, и в них не было ответа — только вопрос.

Я решил обмануть их. Впервые в жизни.

— Я так рвусь поскорее изучить стены академии, — сказал я за ужином. — Можно я поеду в мае? Посмотрю, где буду учиться. Познакомлюсь с городом.

Родители переглянулись, коротко кивнули друг другу и перевели взгляды на меня. Светлые, с гордыми улыбками. У меня заныло под ложечкой.

— Какой ты у нас любознательный, — сказала мать. — Конечно, сынок. Мы всё устроим.

И они устроили. Купили билеты, забронировали гостиницу и дали денег на карманные расходы. Я мысленно нарёк себя предателем. Но отступать поздно — поезд моей лжи уже набирал ход, и рельсы уводили в другую сторону.

Глубокой ночью я пришёл в храм. Стоял перед иконами, сжимая в кармане список академий. Я распечатал его в школьной библиотеке и прятал от родителей. Бумага приятно нагрелась от тела и едва слышно шуршала. Я молился, чтобы у меня хватило сил довести дело до конца и чтобы родители простили. Возможно, однажды они поймут, что я не предатель, а человек, стремящийся к свободе.

В глубине души, в точке, где я не смел признаться себе, теплилась другая мысль: «А что, если перевесить несколько икон местами? Просто так. Чтобы утром посмотреть на испуганные лица». Я подавил эту мысль, но она отказывалась умирать навсегда и теплилась, точно уголёк под золой.

***

Утром меня отвезли к академии святого Луки. Родители плакали — счастливыми слезами, обнимали и целовали в макушку. Мать сунула в карман ещё тёплый и пахнущий капустой пирожок, завёрнутый в салфетку. Отец по-мужски пожал руку.

— Мы гордимся тобой, сын.

Я кивнул и вошёл в вестибюль. Подождал, пока родительская машина скроется за поворотом. Выхлопной дым рассеялся, я вышел обратно на холодный воздух и вызвал такси.

— В академию имени Авроры, пожалуйста.

Водитель кивнул. Я успокоился и посмотрел на меняющиеся пейзажи за окном. На душе стало теплее, чем после причастия.

Свобода оказалась совсем негромкой и не праздничной. Она стала первым вдохом после долгой попытки утопления.

***

Часть третья. День открытых дверей

Ксавьер

Январь. Мне уже одиннадцать. Снег шёл с самого утра такими огромными хлопьями, что мир за окном превратился в белую комнату без стен. Академия утонула в этом снегу, но внутри кипела жизнь. День открытых дверей — первая встреча после полугода разлуки. Воздух в вестибюле спёртый от дыхания и ожидания.

Я стоял у входа, вглядываясь в лица входящих. Родители Киллиана — маленькие, суетливые, они обнимали сына так, будто разлука длилась десять лет. Родители Мадлен — элегантные и сдержанные. Они тихо переговаривались о личном. Я боязливо ждал своих. Боялся не того, что они скажут, — а того, как они на меня посмотрят.

Они пришли ровно в назначенное время. Мать — в длинном пальто, с платком на голове, пахнущая ладаном и воском. Запах детства теперь казался обвинением. Отец — в строгом костюме, с Библией в руке. Они не плакали и не обнимали. Стояли и смотрели на меня, точно видели впервые, отказываясь признавать во мне своего сына.

— Мы поговорим на улице, — сухо сказал отец.

Снег падал на плечи, на волосы и таял на ресницах. Январский кусачий холод пробирал до костей, а каждый вдох отзывался проглоченным стеклом. Мать куталась в платок и молчала. Отец не кричал. Не умел. Говорил тихо и пугающе спокойно. Эта интонация страшнее любого крика.

— Ты обманул нас, — сказал он. — Ты предал наше доверие. Мы молились за тебя, сын. Каждый день. А ты... ты выбрал эту... академию. Где нет ни бога, ни дисциплины, ни целительства. Что ты там будешь делать? Играть в шахматы?

— Учиться, — ответил я. — Стратегии. Аналитике. Там хорошая библиотека.

— Библиотека, — горько сказал отец. — Ты мог бы читать жития святых. Мог бы помогать людям. А вместо этого...

Мать тихо заплакала. Точно так же плакала чужая мать неподалёку.

«Все матери в этом мире плачут одинаково — одними и теми же чистыми слезами. А мы из раза в раз разочаровываем их стремлением вытоптать собственный путь».

— Я не хочу быть врачом, — сказал я. — И не хочу быть священником. Я хочу писать.

— Писать, — отец с укором покачал головой. — Господь дал тебе талант, а ты... — Он не закончил и махнул рукой. — Что с тобой случилось? Твоя бровь и эта прядь волос... О каком инциденте мне говорил директор?

— Несчастный случай, — соврал я. — Упал.

Отец не поверил. Но не допытывался — то ли из усталости, то ли из страха узнать правду.

— Мы не будем забирать тебя. Пока что. Но если ты ещё раз обманешь нас... ты вернёшься домой. И будешь учиться там, где мы скажем.

Мать всхлипнула громче. Отец обнял её за плечи — привычным, заученным движением.— Обещай, — сипло прошептала она. — Больше никаких обманов. Никаких!

— Обещаю, — слово легло на язык горькой пилюлей.

Они уехали. Снег всё падал. Я стоял у ворот, смотря вслед машине, а внутри потухало доверие. К себе, к родителям и миру, слишком сложному, чтобы обходиться в нём без лжи.

Я повернулся, чтобы идти обратно, и увидел Люсьена.

Тот стоял в десяти метрах, у машины. Рядом с ним — двое взрослых. Мужчина в военной форме, с перекошенным от злости лицом. И женщина, маленькая, вся в слезах, напоминавшая намокшую, неспособную взлететь птицу. Люсьен был бледным, в расстёгнутой куртке, под ней — тонкая футболка. Стоял, опустив голову, и не огрызался. Не кричал. Он принимал всё, что на него обрушивали. Словно его здесь не было.

Отец Люсьена голосил, точно зверь. Изо рта летела слюна, а руки заметно дрожали.

— Ты опозорил меня! — кричал он. — Опозорил фамилию. Трус и вор. Вот кто ты. А теперь ещё и в этой... академии для бездарей.

— Я не...

— Молчать!

Мать Люсьена всхлипывала, прижимая платок к лицу. Она не заступалась и не пыталась утихомирить своего мужа — только плакала и становилась всё меньше.

Я хотел уйти. Отвернуться. Сказать себе: «Это не моя семья, не мои проблемы». Но ноги не слушались. Они словно приросли к земле, намертво схваченные снегом. Я стоял и смотрел, как отец Люсьена замахивается кулаком.

Удар пришёлся в скулу. Звук вышел глухим, будто кусок мяса бросили на разделочную доску. Люсьен пошатнулся, но устоял.

— Ты... — отец замахнулся снова.

И я побежал. Не помню, как оказался рядом. Не помню, как прыгнул. Не помню, как кулак врезался в челюсть этого хряка. Помню только ослепляющую ярость. Она выжгла всё, чему меня учили: смирение, послушание, «не противься злому».

Я повис на отце Люсьена, точно обозлённый кот на собаке. Вцепился руками и ногами, бил куда попало — в глаз, лоб, челюсть. Мужчина орал, ругался, пытался скинуть меня, но я держался. Ногтями впился в лицо — расцарапал его от лба до щеки, оставляя красные борозды.

Меня отшвырнули. Я проехался по земле, раздирая ладони и колени. Снег набился в рот — холодный и безвкусный. Любимая куртка, на которую я копил полгода, с треском порвалась.

Я тяжело перевернулся на спину, уставившись в серое небо. Сугроб холодил затылок. Боль ещё не наступила, но холод уже пробирал до костей. Вдалеке, на периферии слуха, зашлась криком мать Люсьена, но закричала она слишком поздно.

***

Остаток дня провели в лазарете. Люсьену зашили губу. Мне обработали царапины и перевязали эластичным бинтом ушибленное плечо. Прошло уже полгода с тех пор, как Глеб решил сделать из меня решето, но шрам тянул и напоминал о себе каждый раз, когда я поднимал руку.

Мы сидели на соседних койках. Молчали. Но это не было враждебной тишиной. Мы напоминали двух хищников, впервые решивших не бросаться друг на друга. Медсестра шуршала бинтами в углу, пахло йодом и стерильными простынями.

Вскоре приехала полиция. Родители Люсьена давали показания, мой отец примчался в академию через час (о том, как он узнал, я не спрашивал). Громкий скандал с директором, угрозы судом и много горьких слёз со стороны матери Люсьена. Самого Люсьена оставили в академии. Его отцу грозили волчьим билетом, но выписали лишь предписание и штраф. Для военного это позорно.

Мой отец ушел в кабинет ректора улаживать вопросы с бумагами. Мама, к слову, после этого не разговаривала со мной три дня. Ни одного звонка и ни одной строчки. Её молчание всегда хуже любого крика.

В пустом коридоре отец Люсьена подошёл к нам. Он говорил тихо, но у меня кровь застыла в жилах:

— Я забуду об этом. Ты, — он ткнул пальцем в Люсьена, — делай что хочешь. Но если мне хоть раз ещё позвонят из этой паршивой академии... Если будет хоть одно неудовлетворительное оповещение... Я заберу тебя. Отправлю в военную. А ты, — он повернулся ко мне, и в его глазах горел холодный огонь, подобие синего края пламени, — ты ещё пожалеешь, что влез не в свое дело. Я уничтожу и тебя, и твою семью. И ни одна из бестолковых молитв тебе не поможет. Ты меня понял?

Я слегка задрал подбородок и выдержал его взгляд. Он не дождался моего кивка, плюнул под ноги и развернулся. Я смотрел на него до тех пор, пока он не ушёл. Мать Люсьена, всхлипывая, поплелась за ним. Её фигура в снегу казалась всё меньше и меньше, пока не исчезла за поворотом.

Мы с Люсьеном остались одни. За окном всё ещё падал снег. Снежинки бились в стекло, словно наводнившие ночь мотыльки.

— Прости, — сказал Люсьен. — Из-за меня...

— Заткнись, — перебил я. — Ты не виноват.

Мы замолчали. Люсьен достал из кармана перочинный ножик — старый, с потёртой рукояткой, на ней ещё виднелась гравировка «Л.Э».

— Клянёмся, — сказал он. — Что этот разговор останется между нами. Что я никогда не буду шантажировать тебя тем, что ты сделал. И что сколько бы мы ни дрались... мы всегда будем мириться. Оставаться друзьями и опорой друг другу. Что бы ни случилось.

— Клянёмся, — ответил я.

Он аккуратно прижал лезвие к подушечке своего большого пальца. Люсьен даже не поморщился, когда выступила густая тёмная капля. Затем он протянул нож мне рукояткой вперед. Я взял его и полоснул по своему пальцу. Боль оказалась недолгой и на удивление приятной, особенно в сравнении с ранами от разбитой бутылки, заживавшими полгода.

Люсьен раскрыл ладонь, и я с хлопком накрыл её своей. Мы намертво прижали порезанные пальцы друг к другу.

За окном падал снег. А мы, два одиннадцатилетних дурака, стояли друг напротив друга в холодном вестибюле. Кровь смешалась с кровью, превращая наше обещание в нерушимый закон преданности.

Глава 19. Пепел и молнии

Мадлен

Каждый день после «сбоя активации» напряжение разрасталось, подобно грибнице в темноте. Плодовых тел ещё нет, но под ногами уже всё дышит и ждёт.

Сначала я списала всё на стресс. На то, что опозорилась перед всей академией. И то, что у всех есть способности, а у меня — пустота, заклеенная пластырем «технической ошибки». Но с каждым днём странностей становилось больше.

Часы жили своей жизнью. Экран вспыхивал в темноте, точно открывшийся кошачий глаз, показывал надпись и гас, не давая прочитать. «Системное обновление». «Сбой синхронизации». «Входящий сигнал». Меня преследовало щемящее чувство, будто кто-то стоит за плечом и дышит в затылок, но исчезает до того, как я успеваю обернуться.

Телефон, мой верный спутник, тоже записался в предатели. Значки появлялись и пропадали, оповещения приходили пустыми — без текста, только заголовок: «системное оповещение». Я открывала — ничего. Белый лист с надписью «нет уведомлений». Издевательство! Будто телефон научился врать.

За неделю я отдалилась от мушкетёров. Не специально — так вышло. Расстояние наросло само, наподобие льда на реке — незаметно, но уже не пройти. Они ходили на практику по способностям, а я бродила по пустым коридорам, заглядывала в чужие кабинеты, подсматривала за тем, как другие учатся управлять огнём, молниями, силой. Я стояла в дверях прозрачной тенью. Я рисовала — портреты, пейзажи, абстракции, — а затем рвала листы и начинала заново. Бумага рвалась с тихим треском, напоминавшим вздох. Ничто не выходило. Руки словно забыли движения карандаша. Линии выходили непослушными, и каждый штрих уходил не туда.

Я — трижды склеенная ваза. Каждая сволочь норовит поставить меня на край стола — просто чтобы задеть плечом. Скоро я рухну и разобьюсь с диким звоном. И никто не станет собирать осколки. Все слишком заняты.

***

Твердым шагом я двигалась в сторону одиннадцатой комнаты, чтобы высказать Демьяну всё, что думаю о его хакерских выходках. Если кому и хватало наглости взламывать мои часы и телефон — тихо и методично, — то только этому вечно лохматому гению. Уверена, он и сейчас прятался за экраном ноутбука, точно за крепостной стеной, и выглядывал из-за неё только ради очередного невыносимо точного замечания.

Ворвалась без стука. Дверь грохнула о стену. Я открыла рот, чтобы выдать тираду. Но слова вместе с воздухом застряли в горле.

Комната разгромлена. Стулья опрокинуты, постель сбита, на полу — порванные книги, истоптанные бумаги, ручки, перья, рассыпанный сахар и битая кружка с синими цветами. За пять лет она пережила подвал, переезды и падения. Этот день оказался для неё последним.

Ксавьер и Люсьен стояли друг напротив друга в центре хаоса и не замечали ничего вокруг. Мир сузился до двух пар глаз, двух пар рук и того, что между ними дрожало.

Ксавьер держал в руках фиолетовые сгустки молний. Они пульсировали, шипели, оставляли в воздухе запах грозы — когда разряд уже ударил, но грома ещё нет, и в этой тишине слышно горение дерева. Люсьен играючи перекидывал из руки в руку огненный шар размером с теннисный мячик. Его лицо отливало белым — не бледным, а именно белым, будто чистый лист. Глаза горели жёлтым отсветом пламени.

Между ними стоял Киллиан, раскинув руки в стороны, наподобие распятия. Его пальцы дрожали. Ксавьер и Люсьен прожигали друг друга взглядами. Точно два волка, чьи раны не залечить чаем и разговорами.

— Это сделал ты.

Это не привычный крик Люсьена или истерика. Каждое слово он словно обмакивал в кислоту и пропускал сквозь себя, прежде чем произнести. Слишком едко. Волосы на голове вставали дыбом от бешеного, льдистого спокойствия.

— Я тебе уже говорил, что никогда...

— Лжец! — рявкнул Люсьен.

Демьян на заднем плане метался между розетками, выдёргивая шнуры и спасая электронику. Ноутбуки, зарядки, внешние диски — всё летело в ящики стола, точно в спасательную шлюпку тонущего корабля. Он не взглянул на меня. Сейчас важнее сохранить то, что нельзя восстановить. Железо можно купить. Данные — нет.

Я хотела крикнуть и спросить, что происходит. Люсьен размахнулся и запустил в Ксавьера огненный шар. Не теннисный мячик, а огромный и пульсирующий, будто сердце умирающего зверя. Правой рукой Ксавьер оттолкнул Киллиана в сторону — тот отлетел к стене. Левой отбил атаку — молнии встретились с огнём.

Взрыв ослепил. Я не успела отвернуться, только дёрнула головой. Горячий осколок от лампочки вошёл в щеку. Рука метнулась к лицу. Кровь скатилась по коже до подбородка и капнула на ладонь.

— Ты совсем... — прошипел Ксавьер.

Он дрожал от сдерживаемой ярости.

— Не затирай мне тут, Ксавьер, — отчеканил Люсьен каждое слово. — Только ты знал об этом. Только. Ты. Знал.

Киллиан наконец заметил меня. Он открыл рот, чтобы предупредить остальных, но Ксавьер и Люсьен ничего не замечали. Воздух между ними пел на ультразвуке. Этот звук не слышен, но от него ныли зубы и сводило скулы.

Демьян, спрятав последний ноутбук в ящик, поднял голову. Увидел меня и кровь. Я моргнула, а он уже рядом — не подошёл, а именно оказался, будто расстояние между нами схлопнулось. Схватил за руку, повернул к себе и заглянул в лицо.

— Ты ранена, — констатировал он.

— Ерунда, — отмахнулась я.

Демьян поднес руку к щеке и сразу отдёрнул себя. Подушечки его пальцев стали красными.

— Пошли, — он потянул меня к двери, не взглянув на ссорящихся. — Здесь небезопасно.

Хотелось возразить, что не могу оставить их. Но Демьян уже выводил меня, прижимая к себе. Он загораживал плечом от возможного нового взрыва, огня, молний и всего, что ещё могло случиться в этой комнате, служившей нам безопасным домом пять лет.

Я обернулась на Киллиана, и он наконец решился. Положил одну руку на затылок одному, другую — другому. И со всей силы столкнул их головами, вытряхивая из них дурь и ярость. С глухим стуком столкнулись два мира, и оба замерли, моргая, будто очнулись от долгого, душного кошмара.

— Замолчите оба, — приказал Киллиан. — Ксавьер, выйди. Пройдись и остынь.

Он вытолкал Ксавьера за дверь — тот не сопротивлялся, шёл точно заводная кукла, глядя в пол. Спина прямая, но в нём читалось глубокое изнеможение. Киллиан обернулся к нам, стоявшим в коридоре, прижавшись к стене.

— Идите в лазарет. Я успокою Люсьена.

И закрыл дверь изнутри. Замок щёлкнул, подобно точке в конце предложения.

За дверью Люсьен кричал зло и отчаянно. Киллиан говорил спокойно, не прерываясь из-за чужих всплесков. Я не разбирала слов, но интонация была такая, словно он уговаривал раненого зверя не бросаться на людей. Будто он сам был этим зверем и знал, как с ним говорить.

***

В лазарете пахло йодом и стерильной простынёй — этот запах всегда въедается в одежду и остаётся там на несколько дней, напоминая о том, что ты слаб.

Медсестра обработала мне рану. Осколок оказался маленьким, но глубоким. Она вытащила его пинцетом. Стекло звякнуло, упав в металлический лоток. Сверху наклеила пластырь.

— Шрам останется. Но маленький. Не переживай.

— Я и не переживаю, — ответила я.

Демьян всё время был рядом — молчаливый, надёжный. Пока медсестра возилась с бинтами, он неловко погладил меня по голове, взъерошив волосы. От его ладони шло непривычное тепло, заставившее меня на короткое время забыть о боли.

Отчасти это правда. Шрам на щеке — не самая большая проблема. Настоящие проблемы глубже, под кожей, там, где их не достать пинцетом.

Ксавьеру дали лёд для головы — якобы он упал со стула, когда вкручивал лампочку. Медсестра с прищуром посмотрела на него — никаких синяков и ссадин, только бледное лицо и дрожащие руки, не удержавшие и лёгкого пакета со льдом, — но ничего не сказала. Она давно работала в академии и знала, что лучше не задавать вопросов. Вопросы требуют ответов, а ответы здесь редко бывают простыми.

— Ступайте, — сказала она. — И больше не вкручивайте лампочек голыми руками. В её голосе мелькнула усталая ирония. Или материнская забота, разучившая выражаться иначе.

***

Мы уселись в моей комнате. Четыре кровати и столько же тумбочек. По комнате витал запах дешёвых духов и химически-фруктовых мармеладок, — соседки любили жевать перед сном. Этот аромат въелся в шторы и простыни.

Соседки — Лина, Мира и третья, чьё имя я вечно забывала. Они появились подобно грибам после дождя, точно мотыльки на свет, наводнив комнату стремительно и без приглашения. Увидели Ксавьера, и их глаза хищно загорелись.

— Ой, Ксавьер, ты, наверное, замёрз? Хочешь чаю? — Лина уже суетилась у столика с электрическим чайником.

— Может, печенье? У меня есть с шоколадной крошкой, — Мира открыла тумбочку, достала жестяную коробку. Коробка звякнула слишком громко для этой комнаты.

Третья (Катя? Кира?) села рядом с Демьяном слишком близко, прижавшись бедром, и положила руку ему на предплечье.

— Ты такой умный, Демьян. — проворковала она, — Расскажи что-нибудь умное.

Демьян смотрел на её руку долго и изучающе, будто на случайно допущенный баг. Перевёл взгляд на меня. Я сидела на своей кровати, сложив руки на коленях. Моё спокойствие держалось на честном слове, а лицо выражало всё от «убейте меня» до «я сейчас начну убивать». Это видно по забегавшему взгляду Демьяна.

Его пальцы коротко и брезгливо коснулись запястья девушки, только чтобы убрать её руку с предплечья. Демьян пересел на мою кровать, и наши плечи соприкоснулись. Его тепло втекало в меня, и это расслабляло. Рядом с ним часто хотелось спать.

— Я тут посижу, — сказал он.

Прозвучало не резко, но сложилось впечатление, что он захлопнул дверь перед чужим носом. Ёмкое «нет» без права на апелляцию.

Лина застыла с чайником в руке. Мира так и не открыла коробку с печеньем. Третья (Кира, вот как её звали) поджала губы и отошла к окну. В темнеющем стекле её отражение казалось угрюмым и обиженным.

Тепло разлилось в груди. Чай ещё не подали, но и без него стало тепло. «Занято, леди, занято», — прочитала я в глазах Демьяна.

Ксавьер не заметил всей этой сцены. Он вообще мало что замечал сейчас. Взял чашку, протянутую Линой, отхлебнул и поморщился, но не отказался. Держал её обеими руками, точно искал способ согреться, и смотрел в одну точку на стене, где обои чуть отошли от шва. Мысленно он всё ещё стоял напротив Люсьена, который смотрел на него словно на заклятого врага. На того, кого любил и кто, по его мнению, совершил предательство.

— Что между вами произошло? — осторожно поинтересовалась я.

Ксавьер поднял на меня усталый взгляд. Тень лежала под его глазами и уже не собиралась уходить.

— Не сейчас, — сказал он. — Пожалуйста.

Я кивнула. Я всегда умела ждать — часы, задания, выборы и зелёные галочки, не приносящие радости. Но это ожидание висело в воздухе, плотное, наподобие намокшей шерсти, и кололось, будто взятый голыми руками ёж, которого теперь не знают, куда пристроить.

В коридоре хлопнула дверь. Послышались тяжёлые, целенаправленные шаги. Киллиан или кто-то из учителей. Может, сквозняк. В этой академии он всегда звучит как тихие шаги.

Я взяла Демьяна за руку. Пальцы холодные, но не дрожащие. Он сжал в ответ. Я не знала, что это означает — для него, меня и нас. Но впервые за эту бесконечную неделю мне не хотелось вырываться и прятаться.

В комнате пахло чаем, печеньем и горечью. Самое страшное всегда приходит после, когда драка уже отгремела и у каждого остаётся только своё молчание.

Глава 20. Отсчёт

Мартин

Машина скользила по мокрому асфальту, разрезая лужи, и вода расступалась с тихим шипением. Словно город давал нам дорогу. Родители обсуждали рабочие темы. Их голоса сливались в монотонный гул, ровный и бессмысленный. Я старалась абстрагироваться. В последнее время меня тошнило от этих разговоров. От слов «контракт», «поставки», «взаимодействие с партнёрами». Каждое слово вылизанное до блеска. Они врали за глаза — друг другу, мне и миру. Ложь текла из них водопадом, а они не замечали, что промокли.

Я концентрировалась на мелькающих домах. Пересчитывала окна. Раз, два, три... На первом доме — двенадцать. На втором — восемь. На третьем — двадцать два, но два из них тёмные, заклеенные плёнкой. Может, жильцы уехали или давно умерли. Досчитав до ста, я начинала отсчёт заново.

Детская привычка. Если путь скучный или нужно не слушать — считай. Не важно что: дома, окна, красные машины или фонарные столбы. Главное — эффект. Спасительная отстранённость от жизни. Будто ты не здесь, а внутри цифрового купола, который никто не способен разбить.

Я неделю не ходила в лицей. На следующий день после дня рождения оказалось, что псевдоподружки выставили меня шлюхой. А бывший — Джейсон, этот смазливый пустышка, — подтвердил, добавив, что именно я предложила закупиться экстази и устроить групповуху. Естественно, были и «доказательства». Фотографии, где подростки улыбаются с высунутыми языками, на которых растворяются таблетки. И где они обжимаются полуголые, с пустыми глазами беззрачковых кукол.

Я не стала ничего опровергать. Смысл? Они всё равно поверят не мне, а картинкам. Картинка всегда побеждает слово — этому меня научили не родители, а жизнь.

Сейчас мы ехали в лицей. Родители — впереди, я — сзади, точно ценный груз, который нужно доставить по назначению, не помяв и не запачкав. Я знала, что будет дальше. Они выложат на стол кругленькую сумму за молчание, за выкуп всех фотографий, за чистую характеристику. Деньги решали всё. Деньги были их богом, оружием и единственным понятным языком. А после — документы заберут, и меня вернут на домашнее обучение.

Я не против. Лучше пусть скучные учителя приходят ко мне или общаются дистанционно, чем я буду тащиться в это отвратительное место, где каждый второй готов вонзить нож в спину за лайк в соцсетях. Где дружба измеряется количеством отметок на фото, а любовь — доступом к чужому телу.

В кабинете директора мы провели около часа. Родители говорили тихо и вежливо — с ледяной дипломатичностью, от которой меня всегда тошнило. Среди шороха папок, скрипа перьев и лицемерных рукопожатий время тянулось невыносимо мучительно.

Когда выходили на улицу, уже смеркалось. Я бросила последний взгляд на здание — серую коробку с узкими окнами-амбразурами. Из таких никогда не стреляют, но всегда целятся. «Прощайте, лживые отморозки», — подумала я и неспешно пошла к машине.

В салоне удалось переиграть маршрут: мы вместе доедем до аэропорта, а оттуда я уже одна, с Карлом, вернусь в особняк. Водитель сегодня казался подозрительно тихим — тише воды, ниже травы. Обычно он суетился: «Леди, вам не холодно?» — и при отрицательном ответе всё равно включал подогрев сидений. Или интересовался: «Как прошёл ваш день? У меня новый релаксирующий плейлист, желаете присоединиться, юная мисс Лифер?» А сегодня — ни слова. Только побелевшие пальцы на руле и прямой, неподвижный взгляд.

Прощание у трапа вышло слезливым спектаклем. Мать обнимала меня до боли в рёбрах, отец сухо и формально целовал в макушку. Слишком много красивых, лживых фраз: «мы скучаем», «береги себя», «ты наша гордость». Я кивала, улыбалась, обещала звонить. Внутри всё постепенно замерзало, точно вода в луже при первом морозе, когда по краям уже схватывается хрупкая корочка.

Карл открыл дверцу. Я села.

— К набережной. Хочу пройтись.

— Хорошо, мисс.

***

На набережной царствовал свободный ветер. В воздухе смешивались запахи водорослей, мокрой земли и бензина от катеров. Закат догорал за горизонтом, оставляя на воде красные дорожки — яркие, будто пролитая краска, которую река отказывалась принимать. Я прошла вперёд, уселась на скамейку и уставилась на эту пылающую гладь. Вода текла медленно, лениво, подобно сонной змее. В её отражении тонуло небо — опрокинутое и бледнеющее.

«Вид потрясающий. Идеальный фон для того, чтобы через час сдохнуть с самой честной улыбкой на лице».

Рядом, через пару минут, бесшумно опустился Ян. Скамейка скрипнула под его весом.

— Долго, — сипло сказал он. — Думал, уже не дождусь.

Я не взглянула на него. Стая уток дрейфовала мимо с видом старых бюрократов, занятых своим важным ничем. Потрясающее отсутствие интеллекта в глазах и никакой ответственности за содеянное. Пейзаж и утки ничего не решали, но впервые в жизни я по-настоящему позавидовала птичьим мозгам.

— Отвратительный день, — ответила я. — Я бы с удовольствием перенесла все наши приключения на следующий год. Но боюсь, у нас нет такого выдающегося промежутка времени.

— У тебя нет времени, приятель, — сказал Ян глубоким, словно у чтеца аудиокниг, голосом. — В этом беда всех человеческих существ. Времени нет ни у кого из нас, и твой «поддающийся оценке промежуток» ничего не значит в этом жутком таинственном мире.

Я покосилась на него. Он пожал плечами.

— Это учение Дона Хуана. Отдельная реальность.

— Удивительно, как я сразу не догадалась, — снисходительно ответила я.

Ян взглянул на меня с лёгкой улыбкой. Верил ли он в сказанное? Я не стала спрашивать. Он полез в карман за телефоном — проверить время — и замер. Я заглянула в экран без стеснения. Он тоже так делал со мной. На дисплее светилось уведомление.

«Исходящий сигнал зафиксирован. Хост: академия стратегов им. Авроры. Контр-сигнал: совпадение с архивным пакетом».

Он открыл логи. Неужели внутри академии пытаются пробить защиту? Реально ли изнутри отправить данные наружу?

— Что это? — спросила я.

— Это рабочее приложение с личным кабинетом. Я с него рассылал маячки. Точнее, рассылал я с компьютера, а в телефонной версии мало что можно сделать, но... — Ян поднял на меня глаза. — Внутри знают, о замкнутости системы. Он пытается достучаться.

Я бросила взгляд на новые часы и вновь на Яна.

— Кто он?

— Можно только догадываться. Надеюсь, это Демьян, а не сотрудник, зашедший под логином академии. В таком случае это нас пытаются вычислить.

Он убрал телефон. Отвернулся, прочистил горло и спросил сухо:

— Так... Она у тебя?

— Если тебя это успокоит, то всё по плану.

Мы посидели в тишине ещё несколько минут. Смотрели на воду, на уток, на догорающий закат и сумерки. Они подкрадывались не с неба, а от земли, заполняя пространство снизу вверх.

Встали мы синхронно и направились к комплексу бизнес-центров.

***

Оказавшись на месте тем же путём, что и в прошлый раз, я вновь замерла как вкопанная. Эти чёртовы глаза на стенах пугали меня куда больше, чем спящие дети. Дети хотя бы дышали. А глаза только смотрели. Они висели на голографических экранах — десятки, сотни. Одни смотрели прямо, другие косили, третьи были закрыты, будто их хозяева спали, погружённые в вечные сны. Они следили за каждым шагом, провожали взглядами и перешёптывались без звука.

«Не смотри на них», — приказала я себе. — «Смотри только вперёд. Вперёд — это туда, где нет глаз».

Я сжала руку Яна — холодную, с длинными дрожащими пальцами, — и заставила себя шагать к главному компьютеру.

Ян сразу же нырнул в панель управления. Пальцы замелькали над кнопками, экранами и клавиатурами — быстрые пауки, плетущие сеть.

— Карту, — бросил он.

Я кивнула и выудила из потайного кармана карту — с печатью компании на одной стороне и тонким чипом на другой, поблёскивающим в холодном свете.

Протянула, и Ян успел только взять её. Железные двери разъехались в стороны с тихим шипением змеи, готовой укусить. Мы замерли, точно пойманные в мышеловку крысы.

Я видела его впервые. Слепой мафиози. Ян говорил о нём много, но это не передавало масштаба представшего передо мной образа. Он не носил тёмных очков — его глаза были открыты, а взгляд уходил мне за плечи.

По оба его плеча выстроились два телохранителя — массивные и одинаковые, подобно двум стенам. Слева от одного из них стояли мои родители: отец с каменным лицом и мать с застывшей улыбкой, не касавшейся глаз. Справа — женщина лет тридцати пяти, в строгих очках, сжимающая в руках бланк. Помощница, секретарь или придворная летописница — она запишет всё, что здесь произойдёт.

— Ян, — взял слово мафиози. — Я надеялся, что ты окажешься умнее.

Ян сжал карту в кулаке. Его костяшки побелели.

— Простите, сэр, — вкрадчиво ответил он. — Я не мог иначе.

— Не мог иначе, — эхом повторил босс. — Все вы так говорите. А потом я нахожу вас в серверных с чужими картами доступа, и мне приходится решать, что с вами делать. Каждое слово падало медленно, подобно каплям из плохо закрытого крана.

Отец шагнул вперёд. Лицо болезненно бледное, но голос ровный.

— Мартин, подойди к нам. Немедленно.

Я не двинулась. Ноги упрямо приросли к полу.

— Мартин! — мать повысила голос. — Ты слышала отца?

— Слышала, — ответила я. И посмотрела в пустые глаза босса. — Вы собираетесь нас убить?

Тишина стала гнетущей. Глаза на стенах перестали перемигиваться.

Босс повернул голову в мою сторону. Его глаза смотрели сквозь меня, а их тяжесть придавливала к полу.

— Это зависит от вас, — сказал он. — От того, что вы скажете. И от того, зачем вы здесь.

Я перевела дыхание и ярко улыбнулась, вынуждая себя не трястись, а действовать.

— Мы здесь, чтобы спасти тех, кого вы заперли в этом аду. И я не уйду, пока не увижу сестру.

Мать ахнула. Отец стал синюшно-бледным. Я будто выкачала из него всю кровь одной неосторожной фразой.

Босс молчал долго. Я начала считать про себя и сбилась на тринадцати.

— Любопытно, — невозмутимо отозвался он. — Любопытно и... неожиданно.

Каждое слово он словно пробовал на вкус, и они оказались незнакомыми. Он сделал шаг вперёд. Телохранители шагнули следом. Родители — за ними.

Ян встал плечом к плечу со мной.

— Что ж. Нас ждет длинная ночь и ещё более длинный разговор.

Глава 21. Осколки в кулаке

Мадлен

Киллиан появился в дверях нашей комнаты с мягкой, обволакивающей улыбкой из арсенала лечащих и не требующих. Соседки засуетились, устроив суматоху ночной моли под фонарём.

«Чай, кофе, печенье, садитесь, пожалуйста, мы так рады вас видеть!»

— У миледи и мушкетёров обязательное собрание, — произнес Киллиан, удерживая на лице добродушное выражение. — Прошу прощения, что не разделю с вами чаепитие. В следующий раз обязательно пообщаемся.

Он не дал им повода для обиды, но и не оставил пространства для возражений.

Киллиан никогда не примет их угощение. Он вообще не притрагивался к еде в присутствии посторонних. Особенно его пугал сахар. Он до сих пор до паники боялся, что внезапный приступ вызовет всеобщий позор.

Ксавьеру не нужно повторять дважды. Он первым рванул к выходу, точно освобождённый узник, перед которым распахнули дверь камеры. Следом потянулись мы с Демьяном. Киллиан наградил нас долгим, внимательным взглядом. Заметил наши переплетённые пальцы, но промолчал. Лишь благодушно кивнул и последовал за Ксавьером. Тепло ладони Демьяна согревало и заставляло страх отступить.

***

В подвале стоял тяжелый, сухой запах залежалой пыли и перегретой проводки. Люсьен стащил у Ксавьера чай с бергамотом и теперь глушил его вприкуску с шоколадной пастой, наспех размазанной по куску хлеба.

Кожу мгновенно опалило ознобом, и волоски на руках встали дыбом.

Люсьен сидел на диване, поджав ноги. При нашем появлении он не поднял головы. Только пальцы судорожно сжались в кулаки до побелевших костяшек и заметной дрожи в запястьях. Передо мной был не прежний громкий, невыносимый Люсьен. Из темноты на нас смотрел кто-то абсолютно незнакомый — смертельно уставший и загнанный в угол.

Ксавьер не взглянул на него. Прошёл к своему столику, где стоял электрочайник и единственная уцелевшая кружка — с синими цветами, треснутая, с отбитым краем, но всё ещё целая. Небрежным движением смахнул на пол биту с надписью «Люсьен всегда прав» — она покатилась с глухим стуком. Ксавьер заваривал себе новую порцию — не пакетированный суррогат, а настоящий листовой бергамот. Движения оставались точными и выверенными. В каждом из них сквозила сдерживаемая ярость, запертая в фарфоре и кипятке.

Киллиан присел на диван рядом с Люсьеном. Адвокат дьявола — близко, но не заодно. Между ними оставался зазор всего в ладонь, но эта ладонь казалась непреодолимой пропастью. Мы с Демьяном втиснулись в кресло — тесно и бескомпромиссно близко. Тепло просачивалось сквозь ткань, и я жадно, по-воровски забирала его себе.

— Мы здесь, чтобы разобраться, — отчеканил Киллиан. — Без криков и драк. По-взрослому.

Люсьен поднял голову. Серые тени, залегшие под воспаленными от бессонницы глазами, выдавали всё, что он пытался скрыть.

— С чего начнём? — хрипло спросил он.

— С того, что между вами произошло, — ответил Киллиан, фиксируя каждое движение Ксавьера.

Тот не оборачивался. Спокойно ждал, пока закипит чайник, сковав подвал давящим безмолвием. Тишина била по ушам громче любого крика и тяжелым мокрым сукном ложилась на плечи, лишая возможности вздохнуть.

— Рассказывай, — поторопил Демьян. — Времени в обрез, а проблем слишком много.

Ксавьер повернулся к дивану. Люсьен принял этот удар. Их взгляды скрестились, намертво сцепились и завязли друг в друге. На несколько секунд пространство вокруг них сжалось, выстроив непроницаемый кокон, отрезавший парней от остального мира. Они тонули в этой безмолвной дуэли.

Мне захотелось зажмуриться и раствориться в кресле. Я случайный свидетель чужой исповеди. В такое не принято смотреть. В этом безмолвии таилось то, что принадлежит лишь им и никому больше в целом мире.

— Он уверен, что я его предал, — ровно произнес Ксавьер, не поворачивая головы. — Будто я слил его родителям координаты. Нарушил клятву.

— А ты нарушил? — тихо спросила я.

Ксавьер устало качнул головой.

— Я никому не говорил. Никогда.

— Тогда откуда утечка? — Киллиан перевел тяжелый взгляд на Люсьена.

Тот сильнее стиснул зубы. Костяшки пальцев окончательно побелели.

— Пришло сообщение. Прямо на личный телефон отца. Внутри был полный массив моей статистики: драки, отчеты психолога, активированная способность. И точный адрес академии.

***

Люсьен

Я читал на кровати, когда телефон завибрировал. Номер скрыт. Я открыл сообщение и перестал дышать.

На экране чёрным по белому горело имя, которое я мечтал навсегда вычеркнуть из памяти. Отец. Пространство вокруг мгновенно схлопнулось, воздух стал густым и горячим, застревая в горле.

Внутри скриншот пересланного письма. Моё досье из академии. Драки — все двенадцать. Прогулы, ночные вылазки за периметр. Отчеты психолога, способность и точные координаты корпуса. Неизвестный отправитель вывернул мою жизнь наизнанку и преподнес ему на блюдечке.

Следом высветилась текстовая реплика отца:

«Значит, Аврора. Тратишь мои деньги и своё время в этой дыре. Твои «успехи» — позор. Хорошо, что нашёлся сам, мне не придётся тратить бензин на поиски. Жди, приказ на перевод готов. Буду через три дня. Приведи себя в порядок, поедем выбивать из тебя эту дурь».

В ушах заложило, к горлу подступила тошнота. Пальцы свело судорогой, телефон выскользнул из рук и со стуком ударился о паркет. Отец никогда не писал мне. Никогда. Это могло означать только одно: некто, кто знал обо мне абсолютно всё, намеренно натравил его на меня.

Демьян? Ему плевать на людей. Киллиан? Смешно. Мадлен? Она скорее даст руку отрезать.

Ксавьер.

Отец ведь угрожал его семье. Обещал раздавить, уничтожить. Ксавьер тогда сказал: «Я не сдам тебя». Но страх имеет свойство накапливаться. Пять лет — слишком долгий срок. Возможно, он просто сломался. Решил, что проще выдать меня, чем вечно оглядываться.

Я не спал двое суток, варясь в этом ядовитом бреду. И когда на исходе третьих суток сознание окончательно отключилось, оно подкинуло единственный, неопровержимый вывод.

Кроме Ксавьера, никто не знал.

***

Люсьен выдержал длинную, тяжёлую паузу.

— Кроме вас и него, моя локация была тайной для всего мира. Я думал...

— Ты решил, будто я не умею держать язык за зубами, — перебил Ксавьер. — Поверил, что я настучал твоему отцу из мести? Или сломался от страха перед его угрозами?

— А разве нет? — Люсьен вскочил с дивана. — Он обещал уничтожить твою семью! Раздавить твоих родителей! У него для этого достаточно власти!

— Достаточно, — жёстко подтвердил Ксавьер. — И всё равно я смолчал. Клятва на крови — не пустой звук. Для меня, в отличие от тебя.

Чайник щелкнул и отключился. Ксавьер залил крутым кипятком сухие листья. Густой аромат бергамота поплыл по подвалу, вытесняя горький запах застарелой обиды.

— Это не Ксавьер, — подал голос Демьян.

Все обернулись к нему.

— Это алгоритм, — продолжил он. — Те же системные сливы, что произошли у Мадлен. И у меня. Подозреваю, корпорация начала вскрывать карты каждого из нас.

Демьян достал телефон, перебрал вкладки и развернул экран. В открытой галерее висели скриншоты — рваные строки битого кода с хаотичным набором символов, кричащих искаженным компьютерным алфавитом.

«Люсьен Эммануэль — 12 драк_err_404...» «Киллиан. Киллиан. Kill_i_a_n_Øχ§¶±_FATAL_ERR» «Демьян. Пожалуйста_0x2A_твой брат_Ян».

— Это что за чертовщина? — спросил Ксавьер, подходя ближе.

— Логи системных сбоев, — ответил Демьян. — Пакеты с этими данными падали нам на часы и телефоны всю последнюю неделю. Сначала я принял это за неизвестный вирус или хакерскую атаку. Перехватил входящий поток и запустил суточный мониторинг сети. Читаемый текст — это лишь верхушка. Сам сигнал идет не из академии. Передача транслируется из-за пределов города.

— Ты проверял геолокацию? — нахмурился Киллиан.

Демьян кивнул и выложил всё: про скрытые трекеры, перехват пакетов и частотные аномалии, совпавшие с его собственным кодом. Он молчал до последнего — надеялся разобраться в одиночку, без шумихи. Не вышло.

— У меня нет брата, — глухо произнес Демьян, вчитываясь в строчку с именем Яна. Он на секунду замер, словно наткнувшись на невидимую стену в собственной памяти, и нахмурился. — Я единственный ребёнок в семье. Это либо программная ошибка, либо чья-то идиотская шутка.

— Не шутка, — тихо сказала я.

Все обернулись ко мне.

— Помните аномалии в моих гаджетах? Я грешила на Демьяна, — я бегло осмотрела подвал. — Но всё началось сразу после моего дня рождения, когда я отказалась активировать способность. Алгоритм заклинило. А теперь штормит всех нас. Один сбой — случайность. Два — совпадение. Но здесь под удар попали абсолютно все.

Я подошла к стене, где висел старый план академии, когда-то тихо вынесенный нами из кабинета завуча ради антуража. Кончик пальца замер на линии, отмечающей серверную директора.

— Мы обязаны вскрыть главный терминал, — заявила я. — Перехватить входящие пакеты и выяснить, откуда бьет сигнал.

Киллиан скрестил руки на груди.

— Это чистое безумие.

Я ударила ладонью по столу.

— Оставлять всё как есть — безумие посерьезнее. Сильно нравится сидеть в неведении и покорно ждать финала?

Люсьен переглянулся с Ксавьером. В этом молчаливом обмене репликами сквозила старая, заржавевшая, но всё ещё прочная связь.

— Раз пошел такой замес, — произнес Люсьен, — есть кое-что, о чём вы не знаете. Мы с Ксавьером планировали унести это в могилу, но сейчас скрывать правду глупо.

Ксавьер бросил на него предупреждающий взгляд. Люсьен упрямо мотнул головой: «Они должны знать».

— Помните наш первый день открытых дверей? — продолжил Люсьен. — Мои предки тогда приехали одновременно с его родителями. Встреча вышла паршивой. Мы тогда крупно... облажались. — Он запнулся, поморщился, явно подбирая более цензурный аналог вертевшегося на языке мата. Благодарный кивок Ксавьера подтвердил мою догадку. — В общем, мы сцепились. На смерть. А когда всё утихло и администрация разъехалась, мы вдвоём пробрались в кабинет директора.

— Ксавьер и я подрались. Сильно, — отчеканил Люсьен и покосился на Ксавьера, и тот едва заметно кивнул. — Да, подрались. А когда все разошлись, мы вдвоём пробрались в кабинет директора.

— Какого черта вы там забыли? — нахмурился Киллиан.

— Я слишком хорошо себя знал, — ответил Люсьен. — Понимал, что продолжу влипать в неприятности. И если руководство хоть раз сольет отчеты отцу — мне конец. Он заберёт меня из академии и закроет в кадетском корпусе строгого режима. Пришлось играть на опережение.

— Мы отправили официальный отказ с директорской почты, — подхватил Ксавьер. — Я составил текст от лица выгоревшего, утратившего всякую веру руководителя. Дескать, Люсьен совершил побег. Академия исключает его, аннулирует документы и больше не несет за парня ответственности. Смысл был один: не ищите сына в наших стенах.

— А после мы взломали личный ящик моего отца, заблокировали этот адрес и подчистили все следы в отправленных у директора, — закончил Люсьен. — Заодно вырезали из базы данных академии все контакты наших семей. Чтобы администрация при всем желании не смогла с ними связаться. Ни при каких обстоятельствах.

В подвале повисла тишина.

— Так вот откуда у тебя этот навык вскрытия замков, — подал голос Демьян. — Я давно подозревал нечто подобное.

— Ночной визит к директору лишь один из эпизодов. Обычная уличная практика с детства, — беззаботно пожал плечами Люсьен.

— И поэтому твои родители потеряли твой след, — добавила я. — Они были уверены, что ты в бегах, и прекратили поиски. А теперь... кто-то восстановил контакты и слил им правду.

— Это не случайная ошибка, — заключил Ксавьер. — Это целенаправленная кибератака. Кому-то позарез нужно стравить нас между собой, уничтожить доверие и разбить команду поодиночке.

— Кому-то, кто знает о нас абсолютно всё, — добавил Киллиан. — И имеет беспрепятственный доступ к системе.

Демьян жестко нахмурился, вглядываясь в экран телефона.

— Я вычислю эту тварь. Обещаю.

Ксавьер наградил Люсьена долгим, непроницаемым взглядом. Люсьен ответил тем же. В их глазах всё ещё тлела боль от пережитого предательства, но уже не слепая и разрушительная. Теперь обида могла стать для них топливом, а не ядом. Ксавьер веско кивнул.

— Я в деле, — сказал он.

— Я тоже, — твёрдо добавил Люсьен.

Киллиан облегчённо выдохнул, разом сбросив колоссальное напряжение последних минут. Воздух покинул его легкие со свистом. Демьян обвел всех собравшихся решительным взглядом.

— Тогда слушайте план, — скомандовал он.

***

Мы вышли из комнат в половине десятого. Коридоры опустели, а лампы перешли в тускло-жёлтый дежурный режим. Этот свет не столько освещал, сколько обозначал границы темноты. И из неё по полу тянулись длинные и тонкие тени, подобные пальцам мертвецов.

Мы поднялись на четвёртый этаж — туда, где были учительские кабинеты. Директорский — в самом конце коридора, за массивной дубовой дверью с медной табличкой. Она начищена до блеска, и в ней отражалась дрожащая точка света.

Люсьен достал маленькую, изогнутую отмычку. Металл блеснул в тусклом свете. Ксавьер поднёс ладонь к замку, сконцентрировался, и на его пальцах вспыхнули фиолетовые молнии. Они росли, набухали, складываясь в шар электричества, пульсирующий в такт сердцебиению. Воздух вокруг поплыл, нагреваясь, запахло приближающейся грозой.

Люсьен покосился на этот шар — тот уже гудел, и с него срывались крошечные разряды.

— Не спали меня, — прошептал он. — Я ещё нужен этому миру.

— Не спалю, — так же тихо ответил Ксавьер. Шар на его ладони перестал расти — замер, подрагивая, но не выходя из-под контроля.

Люсьен работал оперативно, но осторожно. Из-под рыжих волос стекла капелька пота. На его месте и я бы боялся, что Ксавьер может случайно ударить током. Или не случайно. Замок щёлкнул раньше, чем напряжение между ними достигло критической точки, и дверь открылась.

Мы вошли и включили свет. В кабинете чисто, пахло старой бумагой и валерьянкой. Люсьен молниеносно нашёл дверь в серверную с табличкой «Посторонним вход закрыт. Система управления». Вскрыл и её.

— Ты становишься профессионалом, — заметил Киллиан.

— Я всегда был профессионалом, — огрызнулся Люсьен. В его голосе мелькнула прежняя искра — та, что всегда вспыхивала перед бурей.

Демьян сразу нырнул в серверную. Там гудели блоки питания, мигали огоньки на стойках, пахло нагретым пластиком. Он сел за главный терминал, потянулся к клавиатуре. Пальцы привычно легли на клавиши.

— Киллиан, включи ноутбук на столе директора. Посмотри папки, связанные с учениками. Особенно с нами.

— Понял.

— Мадлен, Люсьен, Ксавьер — проверьте документы. Всё, что касается системы, способностей, сбоев. Ищите имя Мадлен, фамилии и то, что напоминает отчёт об ошибке.

Мы разошлись по кабинету. Ксавьер ушёл к дальнему стеллажу с книгами, Люсьен — к тумбочке с папками. Я начала рыться в ящиках стола. Бумага сухо шуршала под пальцами, приходилось действовать медленнее задуманного, чтобы ничего не порвать.

Сразу стало очевидно, что Люсьен не может сконцентрироваться. Взгляд из раза в раз пересекал комнату и падал на Ксавьера. Тот стоял у стеллажа, перебирая корешки книг и делал вид, что ищет полезную информацию.

Люсьен швырнул документы в ящик и пересек кабинет. Сдался. Замер рядом с Ксавьером — так непозволительно близко, что холод, исходящий от того, стал общим. Меня этот лед обжигал через половину комнаты, но Люсьен решил в нём согреться.

В это пространство «своих» не пускают и близких. Это их безмолвный диалог, в который невозможно вклиниться.

Здесь невыносимо. Я не могла дышать этим. Эмпатия вгрызалась в меня изнутри, голодным зверем. Я должна вмешаться либо уйти.

«Мне здесь не место», — пронеслось в голове. Я бесшумно выскользнула из кабинета, увлекая Киллиана за собой в серверную.

— Куда ты меня тянешь? — возмутился он.

— Не кудахтай. Всё равно от нас здесь пользы нет, — пробормотала я, закрывая за нами дверь.

Замок щёлкнул, отрезая кабинет от серверной. Только среди гудения машин ко мне вернулось чувство реальности — там, за спиной, она была слишком зыбкой.

***

Люсьен

Я перестал притворяться. Последний лист выскользнул из пальцев и бесшумно осел на пол. Всё, что я мог, — это смотреть. Ксавьер замер у стеллажа, изображая сосредоточенность, но его пальцы едва касались корешков книг. Его плечи были натянуты, точно тетива, и этот внутренний ритм вот-вот сломает его изнутри.

Я сдался. Позволил себе это движение. Кабинет казался бесконечным, пока я пересекал его, чтобы встать рядом. Я нарушил черту, за которой заканчивается дружба и начинается зона поражения.

От Ксавьера веяло холодом — колючим и горьким, проступающим сквозь него, когда он злился или отчаянно боялся. Я стоял так близко, что этот лед просачивался под мою кожу. Но я не отстранился. Напротив — я хотел стать тем, кто этот холод разделит.

Ксавьер не поднял взгляда. Он впился в разворот книги с болезненным вниманием, каким смотрят на неизбежное. Я знал этот взгляд — ловил его на себе слишком часто, в моменты, когда Ксавьер думал, что я не смотрю.

Мой взор невольно зацепился за строчку на середине страницы: «Счастье в тебе начинается и в тебе заканчивается».

Дальше я читать не стал. Текст расплывался. Я слишком хорошо знал Ремарка — благодаря ему. Ксавьер втаскивал нас в мир «Трех товарищей» и «Триумфальной арки», когда мы, огрызаясь, отмахивались от классики. Все книги, взятые из библиотеки, вплоть до этих страниц пропитались запахом чая. Его чертов чай с бергамотом, за эти годы въевшийся мне под кожу. Теперь это единственный запах дома.

Горло сдавило. Я сделал ещё шаг, стирая дистанцию, пока между нами не осталось ничего, кроме запаха бергамота и холода. Заговорил шёпотом, так, чтобы слова коснулись только его:

— Я виноват перед тобой.

Ксавьер не поднял взгляда, но его губы едва уловимо дрогнули, прежде чем снова сжаться в тонкую линию. Крошечная трещина на его идеальной маске. Я научился ловить эти мгновения из тысячи.

— Мне следовало винить кого угодно, но не тебя, — продолжил я.

Слова выходили сухими и царапали горло, застревая в сузившейся гортани.

Ксавьер сглотнул — кожа на его шее натянулась. Он бережно закрыл книгу. Глухой стук в тишине кабинета вышел хлёстким, ознаменовав финал нашего безмолвного договора.

Он неторопливо вернул её на полку, выравнивая корешок к корешку с пугающей аккуратностью, и повернул голову. Его глаза встретились с моими — и я замер. В них нет ни привычного гнева, ни льда, которым он отгораживался от мира. Только усталость.

От этого взгляда внутри всё рухнуло, а тяжесть стала невыносимой. Я остро желал одного: пусть бы он сорвался, пусть бы ударил — лишь бы не смотрел так понимающе, без единого слова упрёка.

— Это твоё прощание? — спросил он.

В самой глубине его голоса мелко задрожала натянутая струна. Я слишком хорошо его знал, чтобы сейчас обмануться.

Я разом проглотил все заготовленные извинения. Их накопилось слишком много, и сейчас они казались жалкими, точно горсть битого стекла, сжатая в ладони. Эти серые глаза смотрели с такой печалью, в них застыло столько всего, что я так и не научился читать.

Меня прошибло осознанием: это финал. Отец заберёт меня со дня на день. В ближайшие годы нас будут разделять границы и чужая воля, а дальше — взрослая жизнь, где каждый пойдёт своим путём.

— Я... не хочу прощаться, Ксави.

Внутри всё раскалывалось от тяжести того, что мы так и не решились произнести вслух.

— Не хочешь прощаться? — Ксавьер горько усмехнулся. — Тогда начни вести себя так, будто тебе важно, где ты находишься.

Я опешил. Буквы путались на кончике языка, а слова крошились и складывались в бессмысленные, мертвые слоги. Мысли переплелись, оставляя только один отчетливый, панический вопрос:

— Важно ли для тебя, чтобы я... — голос сорвался, и я не смог закончить.

Ксавьер подался вперед и мертвой хваткой вцепился в мой воротник. Пальцы сжались на ткани до треска, перекрывая воздух. Стало больно, и внутри всё затопило безумным, диким восторгом. Наконец-то. Наконец-то я пробил этот лед. Пусть душит меня, пусть ломает — лишь бы эта живая, яростная эмоция принадлежала мне.

— Не притворяйся дураком. Ты прекрасно знаешь, что это так. Как только ты отступишь назад, они учуют кровь в воде. Так что да. Для меня важно, чтобы ты стоял здесь. Если мне придётся обернуться и увидеть кого-то другого на твоём месте... — голос сорвался до дрожи, он сглотнул и продолжил твёрдым шёпотом. — Это проблема, которую я не допущу.

Клубок боли, скапливавшийся всё это время, трещал по швам. Вырвавшись наружу, горечь окончательно сломила сдержанность. С гортанным звуком — наполовину рыданием, наполовину мольбой — я шагнул вперёд и врезался в него, выбивая обоих из равновесия.

Плечи столкнулись с глухим ударом. Воздух между нами исчез, вытесненный отчаянным порывом, а вместе с ним стёрлось и расстояние между лицами. Мир сузился до одной точки. До короткого, украденного у тишины мгновения, в котором не существовало ничего: ни моего отца, ни неизбежной разлуки, ни завтрашнего дня. Только сокрушительный вдох на двоих и гулкое биение сердца. Я впитывал его тепло через сжатые на воротнике пальцы. Мы заполнили собой пустоту, так долго нас разделявшую.

Руки обнимали его так крепко, что после обязательно останутся следы. Я держался за него, словно тонущий за обломок мачты. Всё остальное — грош цена.

Ксавьер не отстранился. Он замер подобно статуе. Я не торопил, давая ему столько времени, сколько потребуется, и вот его руки осторожно легли мне на спину. Так боязливо, будто он касался того, что способно разбиться. Он уткнулся лицом в мои волосы. И если бы кто-то посторонний наблюдал за нами в этот миг, то этот свидетель уже бы лежал на земле, обуглившись от смеси огня и молний. Такие мгновения — сокровенные, пограничные — всегда должны оставаться только между двумя. Здесь заканчиваются слова и начинается то, чему нет места в обычном мире. Мы оказались в эпицентре шторма, где, вопреки всему, единственное безопасное место — друг в друге.

— Дурак, — прошептал он. — Какой же ты дурак.

— Знаю, — ответил я, не разжимая объятий. Я прозвучал глупо, но впервые за долгое время не почувствовал ярости. Только облегчение и лёгкость.

Не знаю, сколько мы стояли так и сколько бы простояли ещё. Я первый разжал руки и отступил.

— Я знаю, что это не ты. Теперь знаю. Но я уже допустил эту мысль, Ксави. Поверил, что ты мог. — Я провёл ладонью по лицу, стирая остатки слёз. — И этого... уже не стереть.

Ксавьер не отводил от меня глаз. Плечи расслабились, руки безвольно повисли вдоль тела.

— Зато теперь ты понимаешь, что и клятва на крови — лишь слова. Важно то, что ты делаешь после того, как усомнился. Ты пришёл, спросил и выслушал. Да, по-своему, дико, но...

Он выдержал паузу, покусывая губу, и добавил:

— Этого достаточно.

Я неуверенно кивнул и улыбнулся поневоле.

— Ты невыносим со своей мудростью. Скажи уже, что прощаешь. Разберёмся с этой долбаной системой и пойдём пить чай.

Ксавьер ухмыльнулся, чуть приподняв бровь. Напряжение, только что душившее нас обоих, окончательно сошло на нет.

— Чай давно остыл, Жоан. Заплесневел, пока мы тут шатаемся.

Сердце кольнуло от такого сравнения. Я прекрасно помнил тот разворот «Триумфальной арки» и знал, почему Ксавьер так долго на него смотрел.

— Значит, заваришь новый, — я отмахнулся, чувствуя прилив тепла к щекам. — Или... лучше выпьем кальвадос. Где наши рюмки, Равич?

Ксавьер не выдержал и негромко рассмеялся. На его бледных щеках проступил непривычный, живой румянец.

Из системной комнаты осторожно показалась белобрысая голова Киллиана, безжалостно разбивая идиллию о реальность:

— Парни... Кажется, мы в заднице.

Глава 22. Ложь во спасение – тоже обман

Ян

Карта врезалась в кожу ребром, нагреваясь от пульсации крови. Пластик казался живым — он дышал в такт сердцу, то обжигая, то остывая, и каждая такая смена била крошечным разрядом вдоль запястья. Сервера утробно гудели. Вибрация передавалась через пол, поднималась по позвоночнику и оседала в затылке. Я стоял в двух шагах от блока. Карта жгла ладонь, и хотелось разжать пальцы.

Мартин замерла рядом. Её дыхание сбилось. Обратной дороги нет. Следующая остановка — Ад.

Глава мафии стоял в проёме, точно восковая фигура, по ошибке выставленная не в музее, а здесь, среди капсул и проводов. Свет флуоресцентных ламп обтекал его, не касаясь — и от этого он казался частью лаборатории, ещё одним механизмом в ряду прочих.

Платиновый блондин в итальянском костюме, сидящем так безупречно, что сама ткань, казалось, боялась помяться. Ни единой складки. Серебряные запонки тускло мерцали. Чёрные туфли блестели — в их зеркальной глубине могло бы отразиться испуганное лицо того, кто подошёл бы слишком близко.

В правой руке — трость. Я никогда не видел её раньше, но сразу понял: она не для опоры. Чёрное дерево, инкрустация, набалдашник в форме хищной птицы — не то ястреб, не то сокол, не то грифон, замерший за секунду до броска. Глаза птицы — зелёные бриллианты, крошечные и цепляющие взгляд с расстояния.

Мафиози смотрел исключительно вперёд, неподвижным взглядом. От него корёжило. Глаза белёсые, подобно плотной стене дыма. Белый цвет, поглощающий любое движение. Хотелось отступить на шаг, спрятаться, стать маленьким и незаметным. Я не мог шевельнуться — рядом стояла та, кому ещё страшнее, и её страх леденил меня сильнее собственного.

— Простите, сэр, — хрипло выдохнул я. — Я не мог иначе.

— Не мог иначе, — повторил мафиози. Без насмешки, скорее с глубокой усталостью. — Все вы так говорите. А потом я нахожу вас в серверных, с чужими картами доступа, и мне приходится решать, что с вами делать.

Винсент Лифер шагнул вперёд. Лицо бледное, глаза бегают, а голос ровный, точно доска, которой заколачивают гробы.

— Мартин, подойди к нам. Немедленно.

Её глаза расширились, губы дрогнули, но она не шелохнулась.

— Мартин! — повысила голос Клэр. — Ты слышала отца?

— Слышала, — ответила Мартин и перевела взгляд на мафиози. — Вы собираетесь нас убить?

Тишина в лаборатории сгустилась, напоминая неспешно перемешиваемый бетон. Глаза на стенах непрерывно следили и перемигивались друг с другом, будто обменивались беззвучными комментариями.

Мафиози неторопливо повернул голову в сторону голоса. Его пустые глаза просвечивали предметы насквозь, и от этого взгляда, направленного в никуда, внутри разрастался холод.

— Это зависит от вас, — ответил он. — От того, что вы скажете. И от того, зачем вы здесь.

Дыхание Мартин сбилось до короткого и рваного. У меня затряслись руки. Страх щемил под ложечкой и стягивал желудок в тугой узел. Мартин вымученно улыбалась. От этой улыбки становилось только хуже.

— Мы здесь, чтобы спасти тех, кого вы заперли в этом аду, — проговорила она нараспев. — И, прошу меня извинить, я не сделаю ни шага назад, пока не увижу сестру.

Клэр втянула воздух — резко, с присвистом, похожим на уханье. Винсент побелел ещё сильнее, капилляры в глазах проступили алым пунктиром. Мафиози молчал долго.

— Любопытно, — наконец произнёс тот. — Любопытно и... неожиданно. — Он сделал шаг вперёд, а его трость глухо стукнула о гранитный пол. — Ну что же, нас ждет длинная ночь и ещё более длинный разговор.

Он неторопливо развернулся — с достоинством, которое не покупается. Трость застучала по полу метрономным тиканьем, отсчитывающим секунды до приговора.

Я выдохнул и тут же рванул воздух полной грудью. Я взглянул на Мартин, проследив за её взглядом. Она смотрела вниз. Туда, где среди обычного плиточного покрытия желтела тактильная разметка — полосы, круги и точки. Они тянулись от входа к серверным, от них — к кроватям и капсулам, от капсул — к выходу. Карта, видимая лишь тем, кто опускает глаза.

Я привык не наступать на жёлтые плитки — для меня они были частью пола, не предназначенной для ботинок. У Мартин раньше, видимо, не находилось повода смотреть под ноги. Слишком велико оказалось первое потрясение. А теперь она смотрела и, кажется, понимала: эти жёлтые круги и полосы — глаза для слепого короля.

Босс шёл, и трость вела его по дорожкам, точно верный поводырь. Ни одной запинки. Ни одного лишнего движения. На равных с любым зрячим. И это страшнее, чем если бы он видел.

Следом вышли двое охранников. Одинаковые, подобно близнецам, в чёрных костюмах и шляпах — настоящие гангстеры из старых фильмов. На поясах — кобуры. Они не смотрели по сторонам, только вперёд, на спину босса.

Винсент указал на выход. Жест — резкий, свойственный человеку, привыкшему отдавать приказы. Мартин пошагала вперёд, механически, точно кукла. Я последовал за ней.

Мы шли по коридору, и это походило на похоронную процессию. Впереди — босс с тростью, за ним — помощница в строгих очках, с папкой в руках. Она молчала, но, казалось, запоминала каждую деталь. Потом — охранник, после — я плечом к плечу с Мартин. За нами — Винсент и Клэр. И в хвосте — второй охранник. За нами через весь отсек тянулось эхо шагов и мерный стук трости.

***

Конференц-зал этажом выше. Просторное помещение в бежевых тонах — стены, шторы, кожа кресел — с элементами лофта: бетонные балки, открытая проводка, трубы, не спрятанные, а вписанные в интерьер. Панорамные окна открывали вид на набережную, где мы с Мартин сидели часом раньше. В чёрной воде отражались огни города, напоминая упавшие в колодец звёзды.

Во главе длинного стола сел босс. По обе стороны застыли охранники — руки за спиной, ноги на ширине плеч. Лица — каменные. Первые места заняли Винсент и Клэр Лифер. У Винсента подрагивали пальцы. Клэр слишком часто поправляла воротник блузки, и каждое её движение казалось заученным. Помощница босса села на предпоследнее место — то ли по привычке, то ли не желая приближаться к эпицентру.

Нас с Мартин усадили со стороны Клэр, через одно кресло от родителей. Мартин села, выпрямив спину и положив руки на колени, точно на светском приёме. Клэр не удостоила дочь и беглым взглядом.

Все замолчали. Минута. Две. Вечность. Тишина давила на лёгкие, на позвоночник, на кончики пальцев ног. Я слышал мерное тиканье настенных часов с маятником — туда-сюда, подобно ходу гильотины. Слышал, как за окном пели птицы — звонкие, далёкие, точно из другой вселенной, где не крадут детей и не запирают в стекле. Но и Белоснежке не повезло: сколько ни пой, однажды окажешься в хрустальном гробу, а птицы будут оплакивать твою душу.

Босс положил руки на стол. Сцепил их в свободный замок. Белые глаза устремились в пустоту — туда, где, казалось, толпились тени всех, кого он потерял или убил.

— Господа, — вымолвил он вкрадчиво. — Благодарю, что почтили меня присутствием. Для меня большая честь присутствовать в кругу столь достойных людей. Я искренне рад видеть каждого из вас...

Он выдержал мхатовскую паузу, которой научены только прирождённые актёры или патологические лжецы.

— Так всегда говорил мой старик. Царствие ему небесное, — он слегка наклонил голову, и белые глаза блеснули. — А я — слепой. Так что усаживайтесь поудобнее и следите за языком: я не вижу ваших лиц, но отлично чувствую, как у вас потеют ладони.

Моя ладонь, сжимающая карту, стала влажной. Я не вытер её — боялся, что движение привлечёт внимание. Помощница босса, услышав слова о поте, поднялась, приоткрыла окно на несколько сантиметров и вернулась на место. Свежий воздух потянул в зал — сырой, речной, с запахом водорослей и далёкой свободы.

— Не обольщайтесь, — продолжал босс. — Чтобы пустить пулю в предателя, мне глаза не нужны. Достаточно запаха вашего страха.

Я стиснул челюсть. Желваки заходили под кожей, мышцы шеи напряглись до боли. Хотелось улыбнуться — от чёрного юмора, от циничной игры, — но я сдержался, сжав зубы так, что заныли корни. «Не улыбайся. Не улыбайся, идиот. Это не шутка. Он нас всех перестреляет».

Я перевёл взгляд на Мартин. Она сидела с прямой спиной. Под столом её пальцы сжимали подол платья, костяшки побелели, и на тонких кистях проступили вены. Она не смотрела на родителей. Не смотрела на босса. Смотрела в одну точку на стене, где висел старый пейзаж — лошади, охота. Я хотел накрыть её руку своей, убедить, что всё будет хорошо. Но не решился.

— Для всех новоприбывших я представлюсь, — босс чуть подался вперёд. — Меня зовут Джулиан. Джулиан Варкос.

Он снова выдержал паузу — вслушался в дыхание, в стук сердец и шорох одежды.

— Имена каждого из присутствующих я знаю. Мне известны и цели вашего сегодняшнего визита в мои скромные владения. Для начала хочу дать слово своему верному заместителю и его жене, состоящей в исполнительном комитете. Винсент, Клэр, вам слово.

***

Винсент говорил долго. Гладко, словно читал по писаному. Рассказал, что сразу заметил необычное поведение дочери — её внезапное любопытство насчёт «игры». Раньше Мартин охотно задавала вопросы лишь в первый год, а после остыла. И снова интерес. Это дало им пищу для размышлений.

— Мы считаем, что Мартин, будучи достаточно любопытным подростком, могла нарыть то, чего не следовало. И влезть туда, куда не надо.

Клэр подхватила. Рассказала, что они попросили дворецкого приглядывать за Мартин. Кайл докладывал им, с какой регулярностью Мартин ходит на цыпочках у их спальни и кабинета и тайком проверяет карманы курток при возвращении домой.

— Мы действовали активнее, — сказал Винсент. — И лично проверили камеры видеонаблюдения в доме.

Они увидели, что в день рождения Мартин, когда в доме проходила «аморальная, возмутительная вечеринка», с внешней камеры стёрт крупный кусок записи. Пришлось отмотать время, чтобы увидеть сцену: я, проезжавший мимо, остановил машину и пристально смотрел на Мартин, пока она встречала друзей на пороге. Затем отъехал на обочину, припарковался и выжидал, глядя на дом. После кусок записи стёрт — вплоть до шести утра, когда улица опустела, а из дома начали выползать полуживые подростки, напоминая участников внезапно начавшегося зомби-апокалипсиса.

— Так же мы проверили камеры в лаборатории, — едко произнесла Клер. — И обнаружили дочь. В компании лаборанта Фауста.

Плечи Мартин напряглись. Взгляд острый, не моргающий. Пальцы, вцепившиеся в подол, побелели сильнее.

— Мы знали, что если прижать Мартин к стене, она закроется в себе, как ракушка, и не признает правды, — продолжил Винсент. — Поэтому мы предприняли попытку поймать её на месте преступления. Нарочно положили карты на видное место. И никуда не улетали — только дали ей повод действовать.

Он сделал паузу. Одарил меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Что касается вас, мистер Фауст... Мы всегда знали, что вы нас на дух не переносите. О, какой же радостью для нас стало то, что на камеры попали именно вы. Вы — паршивый лаборант. Вы держитесь на своём месте исключительно благодаря непутёвым родителям.

Я сжал зубы. Слишком хорошо знал эту историю. Мои родители — умные, осторожные люди — после принудительной отдачи младшего сына на эксперимент оставили меня на воспитание родственникам и уехали из страны. Говорили, в Швейцарию. Или в Аргентину. Работали удалённо, через VPN-сервисы. Мне стукнуло пять, когда родился Демьян. Я ждал брата, готовился и радовался. Его отдали сразу. Моим слезам не было меры. Я истерил до посинения, а кричал так, что соседи вызывали полицию. Это моя великая трагедия, самое большое предательство и огромный нервный срыв, после которого я долго ходил к психотерапевту. Запомнил это на всю жизнь. И поклялся вернуть брата.

— Вы нарушили множество протоколов, — каждое слово Винсента было отчеканено кувалдой и вбито в кору мозга. — Вы всегда были опасны для организации. Вы должны быть уничтожены во имя сохранения конфиденциальности. К тому же вы явно запудрили мозги нашей дочери.

Я видел, что Мартин напрягается всё сильнее. Её плечи поднялись, спина выпрямилась, точно струна перетянутой гитары, а пальцы, комкавшие подол, замерли. Я ясно представлял, как она сейчас встанет, стукнет хрупкими кулаками по столу и закричит: «Я протестую, ваша честь!». Но Мартин сидела молча. Выглядела раздражённой, но терпела.

У меня руки чесались накрыть её ладонь своей. Сказать: «Мы справимся. Мы выйдем из этой комнаты живыми». Мне было стыдно, что я втянул её в эту историю. Стыдно, что не смог защитить.

Я уже протянул руку, когда Мартин прошептала:

— Нет.

Я замер. Подумал, что это мне.

— Мартин, — голос Клэр напоминал бархат на коже, — не влезай, золото. Ты и так доставила нам много проблем.

Но Мартин уже поднималась.

Скрип тяжёлого дубового стула по лакированному паркету прорезал пространство. Винсент и Клэр вскочили, пытаясь перехватить дочь.

— Сядь, Мартин! Немедленно! — прошипел Винсент, хватая её за плечо.

Она резко вырвалась, и он отшатнулся.

Джулиан Варкос поднял руку. Тонкие пальцы замерли в воздухе — и этот жест подействовал сильнее любого крика. Винсент и Клэр отступили на шаг.

— Говори свои претензии громко и чётко, Мартин Лифер, — произнёс он.

Белая прядь выбилась и прикрыла невидящий глаз. Казалось, он сканирует каждое лицо и каждую вибрацию в помещении.

Мартин сделала шаг вперёд. Двое телохранителей за спиной Джулиана вскинули пистолеты, с сухим щелчком снимая предохранители. Я смотрел, как Мартин пересекает комнату, не вздрогнув. Сумасшедшая. Совершенно безумная девушка.

— Назад, — коротко бросил Джулиан охране, и те нехотя опустили стволы.

Мартин вдохнула полной грудью, так, что плечи поднялись. Она собирала волю в кулак — каждую мышцу, каждый нерв и все воспоминания о том, что привело её сюда.

— Вы не тронете Яна, — сказала она. Голос вначале дрогнул, но тут же окреп, заполнил собой всё пространство зала. — Ни пальцем. Ни словом. Проблема не в том, что он «мешает» вам. Проблема в том, что ваша организация — гнойная рана на теле этого города. Вы кормите всех сказками о «виртуальном рае» для детей с инвалидностью. Но мы оба знаем правду.

Она шагнула ближе и ударила ладонями по столу — перед лицом Варкоса. Бокалы звякнули друг о друга.

— Вы крадёте детей. Скупаете их у отчаявшихся и используете невинные жизни в качестве топлива для экспериментов. Превращаете живых людей в послушное оружие. Сколько детей погибло, так и не дождавшись вашего «цифрового рая»?

Её голос звенел чистой яростью.

— Вы — убийца, мистер Варкос. И никакое наследство вашего отца не оправдает эту гору трупов.

Она замолчала так же резко, как и начала. Сбитое дыхание не хотело подчиняться.

«Боже, Мартин...» — пронеслось в голове. Я вспомнил те ночи, когда, поддавшись чувствам и алкоголю, выкладывал ей правду о «детских центрах». Слишком сильно посвятил её в дела организации. Хотел разделить груз совести. Не думал, что она решит бросить эту правду в лицо дьяволу.

Винсент и Клэр посерели. Винсент негнущимися пальцами расстегнул верхнюю пуговицу и ослабил галстук. Клэр вцепилась в край стола, точно в спасительную соломинку. Они обменялись быстрыми, паническими взглядами заговорщиков, чей план пошёл прахом.

Джулиан Варкос хранил стоическое спокойствие. Он неторопливо мизинцем завёл выбившуюся прядь за ухо и откинулся на спинку кресла. Глаза застыли. Два пустых окна в мир, который он не видел, но чувствовал острее любого зрячего.

— Здесь так и смердит потом, пропитанным лживыми словами и цитрусовым парфюмом. Не терплю цитрусовые, — наконец отозвался Джулиан. — Лиц я не вижу, юная леди. Однако смею предположить, что сейчас твои родители выглядят стайкой загнанных крыс.

Он слегка повернул голову в сторону Винсента и Клэр.

— Значит, «лучшая жизнь», о которой вы мне докладывали все эти годы, выглядит так?

Он горько усмехнулся. Совсем без злобы.

— Я и раньше догадывался о том, что здесь происходит. Неудивительно. Тьма в пределах моих глаз всегда была чище той, что вы развели у меня за спиной.

Винсент и Клэр заговорили, перебивая друг друга, выплёвывая слова, точно пулемётные очереди. Винсент — о том, что шестнадцать лет назад старый босс (чьего имени я не запомнил — нечто пафосное, с двумя «к» и латинским корнем) активно собирал детей. Что им пришлось отдать своего ребёнка. Подобно моим родителям, вынужденным пожертвовать новорождённым. Что бывший босс был тираном, но поистине умным. Разработал целую систему полного погружения мозга, структуру ухода за телами — капельницы, массажи, биодобавки, поддержание конечностей в форме.

— Всё делалось по высшему разряду, — голос Клэр дрожал. — Мы отчитывались перед ним каждую неделю. У нас есть документы, подписи, печати. Всё хранится в...

— Ложь, — встряла помощница.

Все повернулись к ней. Она сидела, прижав бланк к груди, и её глаза за стёклами очков смотрели в сторону. На пустоту всё же приятнее смотреть, чем в глаза кучке змей.

— По моим данным, — продолжила она так же тихо, но отчётливо, — всё это делалось лишь на бумаге. Ухаживали только за теми, чьи тела переходили в критическое состояние. Остальные... — она не закончила.

Этого хватило. Джулиан дважды звонко щёлкнул пальцами. Телохранители за его спиной вскинули оружие, направив стволы на Винсента и Клэр.

Я выдохнул. Впервые за последние полчаса. Воздух шёл горячий, пропитанный едким по́том и страхом, но он поступал в лёгкие, а это главное.

Клэр отреагировала быстрее. Она достала пистолет из кобуры под столом. Я не понял, как он там оказался, но позже догадался: оружие было прикреплено к столешнице скотчем.

Холод металла обжёг кожу. Круглое дуло упиралось в левый висок чуть выше уха. Запах смерти и оружейной смазки расположились в восемнадцати миллиметрах от мозга.

— Никто не двигается, — сказала она.

Её спокойный фасад казался прочнее, чем полагается человеку, который только что выхватил пистолет.

Я не дышал и смотрел на Мартин. Она стояла, выпрямившись — лицо бледное, осунувшееся, глаза широко раскрыты. Не закричала. Не заплакала. Смотрела на меня, на пистолет, на мать, которую, возможно, видела впервые.

— Клэр, — подал голос Винсент, и в его тоне впервые за весь вечер прорезался животный страх. — Опусти оружие.

— Нет, — отрезала она, не сводя с меня прицела. — Мы уходим. Все трое. И этот паршивец пойдёт с нами. В качестве заложника и гарантии.

— Я не позволял вам уходить.

Варкос не повысил голос и не сделал ни одного резкого движения. В его словах читалась спокойная, абсолютная власть.

— Вы окружены, — продолжал Джулиан. — Мои люди блокируют все выходы. Ваши карты доступа деактивированы. Вы не сможете вызвать подкрепление — его нет. Вы одни.

Клэр истерично рассмеялась.

— Вы забываете, мистер Варкос, — парировала она. — Я знаю каждую дыру в этом здании. Каждый чёрный ход. Каждую отключённую камеру и каждую дверь, которую можно открыть без карты.

— Мам... — сорвалось с губ Мартин.

Её голос прозвучал тихо — так тихо, что я едва расслышал. Но все в зале услышали.

— Мама, пожалуйста, опусти пистолет.

— Мартин, молчи!

— Нет, — Мартин сделала шаг вперёд. — Я не буду молчать. Ты не та, кем я тебя считала. Вы оба не те. Но это не значит, что вы должны стать убийцами прямо сейчас. Разве ты не понимаешь, что они откроют огонь на поражение, как только ты спустишь курок?

Клэр посмотрела на дочь. Я никак не мог прочитать эмоции на её лице — совершенно непроницаемая женщина.

— Ты ничего не понимаешь, — отрезала она.

— Тогда объясни, — ответила Мартин. — Объясни, почему ты держишь пистолет у виска человека, который хотел спасти брата. Почему вы отдали Мадлен на эксперимент, когда ей было несколько дней от роду. Почему вы врали мне все эти годы. Объясни.

Клэр молчала. Пистолет в её руке заметно дрожал.

Я не двигался, опасаясь, что малейший шорох станет для меня последним.

— Клэр. Убив его, вы ничего не докажете, — сухо отозвался Варкос. — Вы потеряете всё. Дочь, положение и жизнь. Если вы опустите оружие — я обещаю вам честное разбирательство. Без подстав и тайных казней. Вы получите адвоката и суд.

— Суд? — голос Винсента сорвался. — Какой суд? Вы сами знаете, что нас ждёт.

— Вас ждёт то, что вы заслужили, — ответил Джулиан. — Я сын своего отца, но не его тень. Послушайте скромный совет: воспользуйтесь моим предложением сейчас, пока я готов идти вам навстречу.

Клэр опустила пистолет. Рука дрожала. Пальцы разжались, и оружие с глухим звяканьем упало на пол.

Всё закончилось. Я жив.

Телохранители подошли к Винсенту и Клэр, обыскали их, забрали оружие, усадили обратно на стулья и сковали наручниками руки за спиной. Они не сопротивлялись. Сидели, опустив головы, и молчали.

Джулиан повернул голову к Мартин. Она непрерывно прожигала скованных родителей взглядом.

— Твоя сестра, — сказал он. — Ты хочешь её увидеть?

Мартин кивнула. Я тихо кашлянул и дважды коснулся пальцем виска. Она опомнилась и хрипло выдохнула:

— Да. Конечно...

Джулиан, опираясь на трость, неспешно поднялся со своего места:

— У меня к вам предложение, мисс Лифер.

Он не ждал ответа. Развернулся и направился обратно к лифтам. Трость отбивала ритм — ровный, спокойный, подобно мерному сердцебиению. Охранники остались, контролируя, чтобы пленники не шевелились.

— Идите за мной, — бросил он через плечо. — Оба.

Я переглянулся с Мартин. Она всё ещё смотрела на родителей — на их скованные руки, на опущенные головы. Лицо бледное, но сухое. Она не проронила ни слезинки.

— Мартин, — тихо позвал я.

Она моргнула, возвращаясь в реальность. Посмотрела на меня и кивнула.

Мы двинулись следом за Джулианом. Лифт, подъём, коридор. Снова лаборатория. Снова капсулы с детьми. Снова глаза на стенах, провожающие нас в тишине.

Джулиан остановился перед рядами капсул. Положил ладонь на одно из холодных стёкол.

— Вы хотите, чтобы все они были свободны, — сказал он. — Я тоже.

Он повернул голову. Белые глаза смотрели сквозь нас:

— Я предлагаю вам войти в симуляцию.

Глава 23. Интерлюдия. Дворецкий

Мартин

Ночной воздух тянул из рассохшихся оконных рам. Сквозняк поднимался от самых погребов. Мартин спускалась по лестнице. Пламя свечи в её руке дрожало, бросая на ступени косые полосы. В особняке никого не было: родители уехали, прислуга разошлась. Только часы в холле монотонно отсчитывали секунды.

Она шла ровно, беззвучно. Так ходит тот, кто контролирует каждый квадратный метр этого дома. И кому больше некому подчиняться. Мартин остановилась перед дверью, из-под которой пробивался свет. Толкнула створку без стука.

Кайл сидел в кресле у окна. Маленькая, но дорогая комната: бордовые обои, шкаф с натёртыми до блеска кожаными корешками книг. На столике — блюдце с обветренным печеньем и остывший чай. Пахло воском, бумажной пылью и табаком. Курить в доме запрещалось, но Кайл плевал на правила. Здесь подчинялись только тем, у кого была сила.

Он читал, придерживая страницу кончиками пальцев.

— Мисс Лифер. Что-то случилось?

Мартин шагнула внутрь и заперла дверь. Щелчок замка ударил по ушам. В пустом холле акустика всегда становилась врагом.

— Поговорим.

Кайл отложил книгу. За годы службы он научился хоронить дела в долгий ящик. Его светло-серые глаза оставались пустыми — выработанный взгляд человека, который слишком много знает и умеет вовремя заткнуться.

Мартин заняла кресло напротив, откинулась на спинку и закинула ногу на ногу. В аристократку она не играла. Она пришла забирать долги.

— Вы в этом доме двадцать три года, — сказала она. — Знали деда. Знали отца до того, как он залез на вершину. Вы в курсе всего.

— Я понимаю, к чему вы клоните.

— Тем лучше. Меньше пустых слов.

Кайл взял чашку и сделал глоток, чтобы занять руки.

— Вы втягиваете меня в партию смертников, мисс Лифер.

— Я зачищаю хвосты. — Тишина между ними стала осязаемой. — И вам это выгодно. Вам тоже надоело.

— Что именно?

— Быть мишенью. — Мартин склонила голову набок, сканируя его лицо. — Сколько раз за день, шагая по этим коридорам, вы ждёте пулю в спину?

Кайл поставил чашку на блюдце. Фарфор звякнул.

— Чаще, чем вы думаете.

— И дольше, чем я живу, — отрезала Мартин.

За окном ветер качнул ветку яблони. Тень скользнула по шторе. В глубине особняка скрипнула половица.

— Что нужно делать? — спросил Кайл.

Его пальцы впились в подлокотник. Кожа на костяшках побелела.

— Сначала вы дадите гарантии.

Он приподнял бровь.

— Оформите кураторство. Если с родителями что-то случится. — Мартин заставила его держать взгляд. — За их шкуры я не ручаюсь. Но мне нужен юридический щит до совершеннолетия. Станьте моим опекуном.

Кайл молчал. Лицо оставалось маской, но на виске запульсировала тонкая жилка. Мартин зафиксировала этот сбой.

— Я не имею права даже думать о таком исходе.

— Но вы подумаете, — Мартин подалась вперёд. — В случае их гибели вы оформите опеку. Выхода у вас нет.

Он промолчал. Жилка на виске забилась чаще. Мартин мысленно перевернула королевскую пешку — партия выиграна.

— Когда я отдам вам чип и мы с родителями уедем, — она вытащила из кармана сложенный лист и толкнула по столу, — отправитесь сюда. Это безопасный адрес. Внутри компьютер. Вставите накопитель, подтвердите права доступа и исчезнете.

Кайл взял листок, развернул. Взглянул на адрес — ровно столько нужно, чтобы вбить координаты в память, — и сложил обратно. Никаких лишних движений. Суета выдаёт смертников, а Кайл хотел жить.

— Это всё?

— На сегодня — да. — Мартин поднялась. — Доброй ночи.

Она сделала шаг к выходу и повернула ключ в замке.

— Я в этом здании двадцать три года, — негромко произнёс Кайл ей в спину. — И последние тринадцать лет я ждал, когда хоть у кого-то в этой семье отрастут яйца.

Мартин не повернула головы. Только едва заметно кивнула и переступила порог. Спина прямая, шаг ровный. За её спиной осталась душная комната, забитая бумагой и страхом. Кайл заглотил наживку. Он — трус, но трус исполнительный. Самый удобный тип инструментов.

В коридоре царствовала темнота. Сквозняк из разбитых рам лизнул лодыжки. На первом этаже часы в холле продолжали монотонно отбивать секунды. Каждое тиканье отдавалось пульсом тяжелораненого зверя, который ещё не понял, что истекает кровью. Этот дом уже мёртв. Родители этого ещё не знали, но Мартин уже вычеркнула их из списков живых.

Она дошла до своей комнаты, заперлась и только тогда поднесла ладонь к лицу.

Пальцы мелко дрожали — реакция тела на запредельный выброс адреналина. Мартин запомнила эту слабость. Сжала пальцы в кулак, накрыла сверху второй ладонью и сдавила до сухого хруста в суставах. Боль отрезвляла.

Она глубоко вдохнула ледяной воздух комнаты, подавляя тряску. Контроль вернулся.

Глава 24. Точка входа

Мартин

— Я вызову сотрудников. Меня подключат к терминалу вместе с вами. Хочу увидеть систему, которую собрал мой отец.

Мы с Яном переглянулись. Затянувшаяся пауза выдавала нас с потрохами. Джулиан безошибочно повернул голову на звук нашего дыхания. Белёсые, лишённые зрачков глаза сузились.

— Вы не удивлены.

— Нет, — отрезал Ян. — Мы на это рассчитывали.

Джулиан замер. Ждал стандартной человеческой реакции — фальшивой благодарности или удивления. Не дождался. Архитектура его лица осталась неподвижной.

— Объясните.

Ян полез в карман и выудил золотую карту. Несколько раз крутанул в пальцах, а затем с силой нажал по центру. Треск дешёвого поливинилхлорида разорвал тишину. Настоящий носитель — многослойный титановый сплав с лазерной гравировкой так легко бы не сдался. Ян шагнул вперёд и вложил хрустящие обломки прямо в раскрытую ладонь Джулиана.

Тот перебрал куски тонкими пальцами, сканируя подушечками рваные края и внутреннюю структуру среза. Констатировал:

— Это фальшивка. Пластик.

— Фальшивка, — Ян процедил слова сквозь зубы. — Мы знали, что родители Мартин ведут лог-анализ сети и следят за каждым нашим шагом. Знали, что они попытаются поймать нас на горячем в момент копирования дампов. Мы скормили им приманку: меня с этой пустышкой в руках. Пока они тратили ресурсы на мою поимку, настоящий бэкап-ключ через удалённый шлюз активировал другой человек.

Ян дал словам осесть в воздухе и заговорил более тихо:

— Ваш заместитель, Винсент Лифер, и его жена думали, что заманили нас в ловушку. На деле это мы изолировали их в секторе. И вас тоже. Мы собрали всех в одной комнате, чтобы говорить начистоту.

Джулиан повернул голову в мою сторону. Кончики его пальцев всё ещё поглаживали излом фальшивого пластика.

— И вы, мисс Лифер, с самого начала знали, что ваши родители будут слиты?

Я встретила его слепой взгляд. Желудок мгновенно сжался. Перед глазами стояла последняя ментальная проекция родителей: опущенные головы, пустые глаза, трусливая неподвижность. Они облажались. Я зафиксировала это зрелище, как скриншот ошибки системы, и выжгла остатки жалости.

— Я давала им шанс одуматься, — мой голос прозвучал сухо. — Когда поняла, что они пойдут до конца — да, я их списала.

Джулиан усмехнулся. Из нагрудного кармана его пиджака донёсся сдавленный писк — сработал автономный тактильный пейджер. Он прижал палец к сенсорной панели на лацкане, считывая вибрацию кода.

— Забавно, — протянул Джулиан, и его незрячие глаза сощурились. — Моя внутренняя сеть только что зафиксировала удалённый коннект. Кто-то использовал оригинальный титановый ключ. Прямо сейчас идёт несанкционированное скачивание корневых директорий. Карта активирована за пределами этого комплекса.

— Именно, — кивнул Ян, сделав шаг к терминалу. — Настоящий ключ сейчас вставлен в разъём ПК на окраине города. Его активировал наш человек. Дворецкий Мартин — единственный, кто имел физический доступ к терминалу за пределами симуляции.

Джулиан наклонил голову, просчитывая алгоритмы.

— И зачем вам этот слив? Вы же понимаете, что я могу заблокировать хост-сервер за секунду?

— Не успеете, — Ян жёстко улыбнулся. — Данные уже транслируются напрямую в изолированные подсети виртуального пространства. Мы заливаем пакеты информации с метаданными и сносками о реальном положении дел прямо на локальный терминал симуляции.

Джулиан замер, осознавая масштаб диверсии.

— Вы хотите, чтобы они узнали правду? Они подростки. Дети. Большинство из них даже не догадается открыть командную строку.

— Мы сделали ставку на человеческий фактор, — отрезала я. — Среди них есть любопытные. Рано или поздно кто-то залезет в скрытые папки главного компьютера, увидит логи и поймёт, что их мир — сплошной исполняемый код. Это риск. Но мы поставили на него всё.

***

Хлёсткий жест рукой, и телохранитель вложил в ладонь Джулиана рацию. Он нажал тангенту и бросил в микрофон:

— Блок С-семь. Протокол погружения. Три слота.

Динамик выдал треск и короткое: «Принято».

Через три минуты гидравлика двери шипнула, впуская инженеров смены в серых комбинезонах и стерильных масках. Приказы Джулиана здесь выполнялись оперативно. Без лишних слов они выкатили три мобильных ложемента и развернули стойки с аппаратными шлюзами. Воздух мгновенно пропитался изопропиловым спиртом и вонью перегретого текстолита. По полу змеями поползли оптоволоконные кабели и толстые шины питания.

Старший техник защёлкал тумблерами на консоли. На экранах побежали зелёные строки логов.

— Профиль авторизации? Учитель, администратор, гражданский или свободный бот.

Джулиан замер, уперевшись ладонями в набалдашник трости.

— Я вхожу без маски. Используйте мой корневой ID. Оставьте аватар открытым.

Техник забил команду в консоль и, не оборачиваясь, спросил:

— Локация выгрузки? Координаты точки входа.

Ян ответил на опережение:

— Сектор три. Ворота академии «Аврора».

Пальцы техника зависли над терминалом, а затем выбили дробь по клавишам.

— Активирую системный триггер «Внешний аудит». Займёте слоты инспекторов департамента контроля и защиты детей. Легенда зашита в ядро, симуляция не выдаст ошибку.

Я уже опускалась на ложемент, но на секунду замерла. Инспекторы департамента. Вход в «Аврору» не в роли загнанных крыс или беглецов, а в статусе ликвидаторов с абсолютными полномочиями. Усмешка дёрнула угол губ. Отрезанный мир симуляции сожрёт эту ложь и попросит добавки.

Ложементы в ряд — узкие анатомические каркасы, сочащиеся стерильным холодом сплава. К каждому тянулись шлейфы данных.

Ян лёг, вытянувшись в струну. Лицо превратилось в неподвижный слепок. Техники не церемонились: на виски легли нейрообручи прямого интерфейса, запястья зажали холодные манжеты фиксации пульса. Оптоволоконные жгуты паразитами поползли от его головы к распределительному щиту.

Джулиан лёг следом. Прислонил трость к изголовью каркаса. Инженеры зафиксировали крепления, прогнали тест-сигнал по шинам и вбили параметры авторизации в терминал.

Я легла последней. Металл ложемента пронзил лопатки холодом. Виски обожгло спиртом, следом лёг склизкий электропроводный гель. Фиксаторы на запястьях защёлкнулись, пережав кожу. Стеклянный купол лаборатории над головой начал светлеть — сквозь него пробивался блёклый, грязный рассвет. Ночь закончилась.

Старший техник диктовал правила монотонным голосом, начитывая регламент безопасности. Хост-сервер начнёт генерировать наши аватары с нуля на основе биометрии: пульса, температуры, гальванической реакции кожи и паттернов нейронной активности. Процесс оцифровки требовал времени.

— Выбор оригинального ID увеличивает время рендеринга оболочки, — добавил он. — Анонимные боты загрузились бы мгновенно.

Джулиан проигнорировал замечание.

— Протокол аварийного прерывания сессии, — продолжал техник. — Поднимите руку, трижды сожмите ладонь в кулак. Система зафиксирует жест на физическом уровне, и мы запустим принудительный дамп памяти. Ваши тела под постоянным мониторингом.

Сотни глаз на стенах казались сфокусированными на нас слепыми зрачками. Они сжимали в кольцо. Я закрыла глаза.

Сознание сорвалось в тёмную пустоту исполняемого кода. На краю гаснущих мыслей осталась одна: «Пусть это мясо остывает здесь. Я иду на ту сторону. Туда, где ждёт она».

Глава 25. Первый свет

Джулиан

Белая, раскалённая вспышка ударила по зрительным нервам с такой силой, что в затылке заломило. Я зажмурился до боли. Мозг, двадцать лет живший в абсолютной изоляции от света, захлёбывался чужеродным потоком данных. Сигнал интерфейса насиловал сетчатку.

Пришлось заставить себя разомкнуть веки.

Мир не красив. Он агрессивный и хаотичный. Жёлтый диск вверху — солнце — выжигал глаза. В лицо плеснуло жаром, и только по этому тепловому контуру и сухому шелесту я понял: то, что дрожит надо мной — листва. Цифровой рендеринг выдавал её не единым массивом, а миллионом отдельных, колеблющихся зелёных фрагментов. Органы чувств не справлялись с детализацией.

Я поднял руку к лицу. Картинка двоилась. Пришлось сфокусироваться, чтобы осознать: серое вытянутое пятно с тёмными провалами между полос — моя ладонь. Кожа, линии и тени. Я разглядывал пальцы с тупым, заторможенным удивлением животного, у которого впервые открылись глаза.

Сквозь визуальный шум пробился голос Мартин. Спрашивала, всё ли нормально. Я проигнорировал. Горло свело судорогой.

Прямо передо мной громоздилась двухмерная стена из переплетённых чёрных и грязно-рыжих линий. Пальцы наткнулись на холодное железо. Металл пах окалиной и старой краской. Слух и осязание перевели картинку для мозга: это ворота. Ржавые, облезлые, кованые ворота. Но для меня этот визуальный кошмар стал монументальным.

За ними высилась сама академия «Аврора». Нагромождение светлых прямоугольников и массивных каменных цилиндров — колонн. Солнечные лучи резали фасад, дробя его на куски глубоких теней и слепящего камня. Я видел шероховатость пилястр. Видел, как ветер колышет тёмные плети плюща у фундамента. С карниза сорвался мелкий серый комок, захлопал крыльями и исчез в небе.

Я впервые увидел полёт птицы.

Отец создал всё это. Он был ублюдком. Скупал детей, консервировал их в стеклянных гробах, лгал и ломал судьбы. Но он сотворил функционирующую реальность. Стоя у ворот, я не мог разделить эти сущности — тяжесть его преступлений и масштаб гениальности.

Я застыл, перегруженный визуальным мусором, и впитывал терабайты данных. Внутри закипала первобытная ярость, смешанная с восторгом. Контроль трещал по швам. Трудно понять, сойду я сейчас с ума от обилия света или раздавлю тех, кто встанет у меня на пути.

Я давно выжг в себе понятные чувства к отцу. Любовь и ненависть сварились в один неделимый монолит.

Его одержимость идеей обмануть смерть и выкупить абсолютную свободу поражала. Он выбрал кровавую, грязную дорогу. И я не собирался её полировать. Но и топтаться на его могиле я никому не позволю.

— Идём, — Мартин коснулась моего локтя.

Её голос пробился сквозь пелену, но долетел искажённым эхом. Мир симуляции требовал слишком много вычислительной мощности от мозга, чтобы я отвлекался на девчонку.

***

Вестибюль обрушил на меня прохладу и галдёж сотен голосов. Звенели звонки, хлопали двери, а коридоры вибрировали от детского смеха. Такие живые, мечущиеся во все стороны. Один на ходу высек на ладони огненный шар и тут же сжал пальцы, гася пламя. Двое других яростно жестикулировали у окна, и на суставах одного из них трещали бледно-синие разряды молний.

Код симуляции воспроизводил магию. Настоящее колдовство, ставшее здесь бытовой рутиной.

Лицевые мышцы непривычно натянулись. Я поймал себя на том, что судорожно улыбаюсь. За два десятилетия в абсолютной тьме я напрочь забыл механику улыбки. Своей или чужой. Забыл, под какими углами расходятся губы и где собираются складки кожи возле глаз. Сетка аватара заставила мёртвое лицо ожить.

Директор поджидал у парадной лестницы — грузный, в строгом костюме и с седыми полосами на висках. Он монотонно рапортовал о «плановом аудите», «департаменте контроля» и своей готовности содействовать. Его спич шёл фоном. Внимание намертво приковал его тёмно-синий галстук — геометрический узор гипнотизировал меня.

— Я выделю вам сопровождающего, — вещал директор. — Из числа лучших студентов.

Он обернулся и выкрикнул имя в толпу. К нам шагнул парень — светлые волосы, мягкий овал лица и прозрачно-голубые глаза. Высокий, широкоплечий, но в его осанке сквозило желание сжаться и занять меньше пространства. Внутренний радар безошибочно определил в нём жертву.

— Покажешь гостям локации академии, — распорядился старик.

Киллиан перевёл взгляд на нашу троицу. Кровь моментально отлила от его лица, оставив землистый оттенок. Парень справился с оцепенением за долю секунды, но я успел сосчитать его эмоции. Он провел параллели и понял, кто перед ним.

— Конечно, — выдавил он. Губы разошлись в натянутом оскале. — Идемте.

***

Мы двигались по коридорам. Киллиан отрабатывал роль экскурсовода: на автомате перечислял кабинеты и расписание лекций. Я сканировал пространство. Мимо пронеслись девчонки. Одна из них на ходу кристаллизовала воду в стакане — так небрежно, сквозь смех. В открытой аудитории шёл спор с преподавателем. А на интерактивной доске сами собой выстраивались формулы — нейропроекция, управляемая студентом с места.

Этот мир функционировал без сбоев. И я чувствовал каждый его герц.

Киллиан замер у двери с исцарапанным номером.

— Наш жилой блок, — выдавил он. — Одиннадцатая комната.

Дверь поддалась с сухим скрипом, ручка ударилась о стену. Демьян, Ксавьер, Люсьен, Мадлен. Изнутри протиснулась девчонка — судя по всему, соседка. Она протиснулась мимо парней, стукнулась плечом о косяк и скрылась в соседней комнате.

Я считывал их лица, моментально распределяя роли в этой иерархии. Демьян — ментальный дубликат Яна: те же колючие скулы, взъерошенные тёмно-русые волосы и жёсткая складка губ. Ксавьер — высокий, с врождённой аристократической осанкой, ранней сединой на виске и глубоким шрамом, рассекающим левую бровь. Люсьен — рыжий, взлохмаченный, с лихорадочным блеском в глазах. Парня била внутренняя дрожь — избыток энергии, готовый в любую секунду выплеснуться в деструктивную вспышку.

А Мадлен… Мадлен оказалась точной копией Мартин. Тот же пепельный оттенок волос, серые глаза и упрямый разворот плеч. Они застыли друг напротив друга в абсолютной, звенящей тишине.

Она оцепенела. Губы приоткрылись, но она не издала ни звука. Взгляд с Мартин перешёл на меня и Яна, а в глазах кристаллизовалось понимание.

Кожа покрылась мурашками. Я выпрямил спину, подавляя минутную слабость. Позволить себе вздрогнуть перед этой толпой означало проиграть.

Киллиан попятился и вжался в плечо Ксавьера, пытаясь превратить его в живой щит, хотя тот был ниже на полголовы и никого не мог уберечь. Трусость парня выглядела жалко, но он хотя бы попытался.

— Они не… — Киллиан подавился собственным голосом.

Демьян с нескрываемым паническим страхом переводил взгляд с моего лица на лицо Яна. Люсьен рванулся вперёд, перекрывая собой Мадлен. На его пальцах затрещали искры.

— Что вам здесь нужно? — рявкнул он.

Тратить слова на объяснения не хотелось. За стеклом ветер трепал крону дерева, разбивая зелень на миллионы чётких пикселей. Настоящие живые облака и шелест листвы интересовали мой оживший мозг гораздо больше, чем перекошенные от ужаса лица подростков. Два мира столкнулись в одной точке, но я уже просчитал их боевой потенциал.

Глава 26. Эффект присутствия

Демьян

Из серверных шкафов доносился утробный, монотонный гул блоков питания. Я сидел перед главным терминалом. Пальцы зависли над клавиатурой. Мы только что пережили бойню, едва не разорвавшую команду на куски, и до сих пор дышали через раз.

Киллиан подпирал дверной косяк. Мадлен забилась на край стола, подобрав ноги и до подбородка закутавшись в плотный кардиган. Из кабинета директора через толщу стен долетали приглушённые голоса Ксавьера и Люсьена. Удивительно, что они ещё не разнесли там мебель в щепки.

— Мы должны вскрыть систему, — я нарушил тишину. — Прямо сейчас.

Пальцы заколотили по клавишам, вызывая консоль, протоколы безопасности и журналы логов. На экране всплывали обрывки данных — рваные, шестнадцатеричные строки кода, похожие на вырванные из контекста фразы. Я пытался связать их в единую структуру, но архитектура ломалась.

В нижнем углу монитора вспыхнуло диалоговое окно. Система выдала уведомление: «Получены права суперпользователя. Внешний шлюз активен»

Пальцы замерли. Какого чёрта? Кто санкционировал удалённый доступ? Кто знает, что мы делаем?

— Что это за дамп? — Мадлен наклонилась к экрану, обдав меня запахом страха.

Я проигнорировал вопрос. Логика требовала действий. Я уже вскрывал корневые директории.

Папки разворачивались одна за другой, обнажая то, чего в нашей закрытой академии существовать не могло. Медицинские карты, логи ментального мониторинга, графики запредельной нейронной активности. И наши имена.

Я читал вслух, чеканя слова. Спецификация системного лога не терпела эмоций.

— «Субъект семнадцать. Гражданское имя: Ксавьер Поль. Возраст: пятнадцать лет. Статус: симуляция. Неврологическая активность повышена в фазе быстрого сна. Статус физического тела: мышечная атрофия нижних конечностей средней степени, профилактический массаж дважды в неделю…»

Мадлен до белизны суставов вцепилась в край стола.

— «Субъект тринадцать. Имя: Люсьен Эммануэль. Состояние стабильное. Базовый пульс учащённый. Проколот курс седативных препаратов. Физическое тело: зафиксировано три спонтанных выхода из комы — в возрасте полутора месяцев, полугода и трёх лет. Требовалось экстренное медикаментозное вмешательство…»

Киллиан сполз по стене. Опустился на колени, обхватив голову руками. Жалкая, сломленная поза.

— «Субъект девять. Имя: Киллиан Эмерсон. Патологии: дефицит массы тела с рождения. Физическое тело: искусственное энтеральное кормление через зонд, системная аллергия на анестетики. Две клинические смерти в возрасте до года…»

— Это бред, — прошептала Мадлен.

— «Субъект двадцать один. Имя: Мадлен Лифер. Состояние…»

Дочитать я не успел. Мадлен обмякла и начала заваливаться вбок.

Я рванулся вперёд и перехватил её под мышки, удерживая на краю стола. Тело лёгкое и безвольное. Часы на запястье моргнули — индикатор «сбой активации» погас. Экран потух. Я яростно полоснул пальцем по стеклу сенсора, пытаясь реанимировать устройство. Ответа не было. Часы сдохли. Система заблокировала периферию.

Киллиан вскочил. Его шатало, но он уже рвал на себя дверь серверной, выкрикивая в коридор. Голос сорвался на сип, но прозвучал отчетливо:

— Парни... кажется, мы в полной заднице.

Ксавьер и Люсьен сразу влетели в помещение. Люсьен набрал в грудь воздуха, готовый орать, но я срезал его на взлете:

— Заткнись и бери Мадлен. Тащите её в подвал к распределительному узлу. Я выкачиваю остатки дампа и иду следом.

Ксавьер не стал спорить. Подхватил обмякшую Мадлен, фиксируя её голову на своем плече. Люсьен, растерявший всю спесь, молча двинулся за ним, перекрывая тыл.

***

Подвал запер нас в звенящей тишине и застоявшейся пыли. Мерцающая гирлянда бросала на бетонные стены ломаные тени. Это убежище видело наши драки, слёзы и пьяные откровения. Теперь оно принимало наш крах.

Я воткнул накопитель в порт ноутбука. Команда рассредоточилась по углам. Мадлен оставалась в отключке на продавленном диване под шерстяным пледом. Экран вспыхнул. Открыл корневые директории, запуская повторное чтение скомпрометированных логов. Полное досье на каждого из нас.

Люсьен мерил шагами бетонный пол, громко глотая пиво из железной банки. Ксавьер сидел неподвижно, вытянув струной позвоночник. Когда я зачитывал спецификацию его парализованных в реальности ног, на его лице не дрогнул ни один мускул. Только пальцы впились в колено, оставляя на коже красные полумесяцы. Люсьен на ходу вырвал из его руки остывшую чашку и до краёв плеснул туда дешёвого ликёра. Ксавьер молча принял суррогат.

Киллиан глушил алкоголь прямо из горлышка мелкими, судорожными глотками.

— Мы вообще существуем? — его голос прозвучал с горечью. — Если наше мясо гниёт в трубках там… Кем мы являемся здесь? Мы настоящие?

Ему никто не ответил. Вопрос не имел практического смысла.

Мадлен открыла глаза и села, рванув плед к подбородку. Сходу мазнула взглядом по мёртвому экрану наручного трекера, а затем уставилась на нас. На застывшего с банкой Люсьена. На Ксавьера, греющего пальцы о чашку. На Киллиана, сжавшегося в комок. На меня и синее свечение монитора.

— Я считал себя хакером, который ломает код, — я захлопнул крышку ноутбука. — На деле код прописал меня до моего первого вдоха.

Слова вышли чеканными. За этой интонацией невозможно сосчитать мой внутренний коллапс.

Мадлен ахнула и замерла. Её взгляд расфокусировался, уплывая в пустоту.

— Мадлен! — я рванулся к ней и встряхнул за плечи.

Она судорожно вздохнула. Зрачки сузились, вернув чёткость, но дыхание оставалось прерывистым.

— Там, у входа… — она указала пальцем в потолок. — Тварь в коридоре. Она выглядит точь-в-точь как я. Клянусь вам. Мне нужно убедиться.

Мы переглянулись. Люсьен со стуком опустил жестянку на стол. Ксавьер поднялся, фиксируя Мадлен за локоть. Её лихорадило сильнее, чем Люсьена в периоды самых жёстких срывов.

Мы бесшумно поднялись по лестнице и рассредоточились у выхода. Я осторожно заглянул в коридор. Пусто. Только пыль дрожала в косых лучах.

Мадлен шумно выдохнула и сжала виски ладонями — возможно, дикая смесь облегчения и паранойи. Я притянул её к себе, блокируя дрожь. Под пальцами её сердце выбивало сумасшедший ритм.

За окнами вставало солнце. Пора возвращаться в комнату.

***

На занятия никто не пошёл. В коридорах уже мелькали девчонки в пижамах, сновали из комнат в душевые и обратно. Академия бодро включалась в новый день. Мы вернулись в одиннадцатую выгоревшими дотла призраками.

Люсьен кивнул Мадлен на кровать. Она покачала головой и мёртвой хваткой вцепилась в рукав моей толстовки. Люсьен пожал плечами и рухнул на матрас, зарывшись лицом в одеяло. Ксавьер, кривясь, пробормотал про мерзкий привкус во рту и ушёл в умывальник чистить зубы. Киллиан хмуро бросил, что раздобудет кофе. Люсьен, не шевелясь, выставил из-под одеяла большой палец.

Я забрался на второй ярус. Мадлен легла рядом, уткнувшись лбом мне в ключицу. Я натянул плотное покрывало до самых голов, отрезая нас от наглого утреннего солнца. Её дыхание постепенно выровнялось до глубокого и размеренного. А мой пульс продолжал долбить в виски паническим ритмом.

***

Прошло два часа. Спать никто не мог. Киллиан с кофе так и не вернулся.

— Его только за смертью посылать, — Люсьен сорвался с кровати. — Рота, подъём! — выкрикнул он, фальшиво скалясь. — Мы потеряли нашего связного Портоса!

Ксавьер поморщился.

— Оставь его. Парню нужно переварить инфу. Нас всех только что размазало по стенке.

В дверь требовательно постучали. Люсьен рявкнул:

— Заходи!

Я поморщился и прикрыл ухо рукой. В комнату влетела девчонка из соседней комнаты. Запыхавшаяся, со вспученными от паники глазами. Мадлен на втором ярусе она и не заметила.

— Там аудит! — выпалила соседка, хватая ртом воздух. — Заявилась комиссия из департамента контроля. Киллиан сам таскает их по блокам. Всё паршиво! Он на ногах едва держится, лица на нём нет.

Люсьен и Ксавьер вскочили. Я спрыгнул со второго яруса на пол и бережно спустил Мадлен за талию. Соседка оцепенела от шока, переведя взгляд на Мадлен, но плевать на её мнение.

— Комиссия уже в блоке, — выдохнула девчонка, пятясь в коридор.

Мы двинулись на выход. Ксавьер плечом толкнул дверь, и наша группа шеренгой перешагнула порог.

В коридоре стояли трое. Высокий блондин, парень — моя взрослая, заматеревшая копия. И девушка.

Она медленно повернула голову. Пряди серебром рассыпались по плечам. Ледяные глаза сканировали нас в упор. Пальцы сильнее впились в плечо Мадлен. Перед нами стояли два абсолютно идентичных лица — одно дышало мне в грудь, второе застыло в пяти шагах.

Позади прибывших маячил Киллиан. Обескровленный и раздавленный страхом, он тупо хватал ртом воздух.

Пространство между нами сжалось до точки. Два мира столкнулись, и эта реальность готова взорваться.

Акт 4. Глава 27. Точка отсчёта

Мадлен

Коридор сузился до одного лица. Моего собственного. Девушка стояла в нескольких шагах. Стены, окна и голоса за спиной перестали существовать. Только она. Пепельные волосы, серые глаза, разворот плеч — мой до последней чёрточки. Будто отражение вынули из зеркала и заставили дышать отдельно.

Рядом с ней двое парней. Высокий блондин с тростью, одетый дорого и строго, и брюнет с острыми скулами. В лице второго сквозила жуткая знакомость. Я перевела взгляд на Демьяна. Он смотрел на этого парня и не дышал.

— Полагаю... — начала я, голос прозвучал глухо. — Вы не из департамента образования, верно?

Девушка кротко кивнула и сделала шаг вперёд. Возникло резкое желание отступить — мышцы дёрнулись раньше мысли. — Меня зовут Мартин Лифер, — произнесла она. — Я твоя сестра.

Мне в голову будто вылили жидкий холод. Киллиан за моей спиной издал сдавленный звук и отступил к стене. Люсьен, наоборот, вышел вперёд и заслонил меня плечом.

— Кто вы такие? — Его голос звенел. — Что здесь происходит?

— Всё хорошо, Люсь... — Ничего хорошего в этом нет, и голос мой дрожал, точно у испуганной птицы. — Пусть объясняют.

Парень, похожий на Демьяна, заговорил. Голос — ниже, старше, но интонации и паузы те же.

— Меня зовут Ян. Я брат Демьяна. Настоящий. Там, снаружи. — Он помолчал и добавил, — если вы понимаете, о чём я.

Демьян не ответил, только пальцы, всё ещё лежавшие на моём плече, дрогнули. Он разжал хватку и скрестил руки на груди. Знакомое молчание, звучащее только в экстренных случаях, когда информация не желала укладываться в его внутренний процессор.

Блондин с тростью заговорил последним. Голос низкий, спокойный, без единой лишней ноты:

— Джулиан Варкос. Владелец лаборатории, в которой находятся ваши настоящие тела. Я пришёл, чтобы помочь.

Люсьен рванулся вперёд:

— Помочь?! — Его кулак сжался. — Вы нас заперли здесь! Вы...

Ксавьер схватил его за плечи. Не произнося ни слова, он сжал их, и Люсьен замер. Его трясло от гнева, но он отступил на полшага.

— И долго мы там? — голос Люсьена звучал хрипло, но уже не на пределе. — В этих... телах?

— С рождения, — ответил Джулиан. — Каждый из вас.

— А вы, значит, нас растили? Как скот? — Люсьен шагнул вперёд, но Ксавьер перехватил за локоть.

— Я не растил. — устало ответил Джулиан. — Но я в ответе за тех, кто это делал.

— И что теперь? Отпустите? — Киллиан подал голос из-за спин.

— Если вы этого захотите. Но сначала нужно поговорить.

— А если мы не хотим вашей помощи? — бросил Ксавьер, не отпуская Люсьена.

— Тогда вы останетесь здесь навсегда.

— Мы знаем, — тихо отозвалась я. — Мы уже знаем. Про симуляцию, тела и про... всё.

В глазах Джулиана ни удивления, ни облегчения, лишь один спокойный кивок.

— Тогда вы понимаете, почему мы здесь. Необходимо определиться, в каком направлении двигаться дальше.

— Дальше? — испуганно переспросил Киллиан из своего угла. — А что можно сделать? Если мы... если всё это ненастоящее...

Мартин посмотрела на него, затем на Джулиана и в конце одарила меня странным взглядом. Я не могла понять, что он означает.

— И мне страшно, — наконец сказала она. — Тем не менее я рада, что мы встретились.

Она протянула руку. Ладонь открыта, а пальцы едва заметно подрагивают. Это негласный призыв. Она ждала решения, предлагая перешагнуть через взаимное отчуждение и довериться.

«Бояться больше нечего. Мой личный апокалипсис уже наступил. А всё худшее, что могло случиться, — случилось», — подумала я и сделала шаг к ней.

Мартин добродушно улыбнулась, и её ладонь легла в мою. Кожу пронзили тысячи игл. Электрический разряд пробежал от пальцев к затылку.

Её лицо поплыло. Струна, что зазвучала впервые при виде горящего Люсьена, сейчас взвыла, точно сирена, и мир рассыпался на вероятности. Спираль закручивалась всё быстрее. Стены утратили твёрдость, пол ушёл из-под ног. Чужие жизни хлынули в меня потоком. Слова складывались, перемешивались, картинки мелькали и разбивались, тянулись и таяли. Я не могла понять, что вижу и имеет ли это значение.

Лица расплывались и исчезали. Кровь на полу. Могилы под серым небом. Ксавьер курит у окна. Я не могла это остановить. Впускала в себя и захлёбывалась.

Время растягивалось до вечности и сжималось в секунды. Перекручивалось, ломалось и било по щекам.

Я открыла глаза от боли. Мы всё ещё стояли в коридоре. Точнее, они стояли, а я полулежала на полу. Демьян, опустившись на колени, держал меня, и я спиной упиралась в его теплую грудь. Обеспокоенные лица окружающих давили, и тошнота накатывала волнами.

Мартин, опустившись передо мной на колени, всё ещё сжимала мою руку и смотрела с испугом. В её глазах стояли слёзы.

«Она куда беззащитнее, чем пытается казаться. Мы обе сотканы из одних и тех же трещин».

— В порядке? — прошептала она. — Я отвесила тебе пощёчину. Больно было? Прости.

Я всё ещё держала её за руку. Пальцы онемели, но я не разжимала их.

— Всё в порядке, — кивнула я, не понимая, на который из вопросов ответила. — Мне не больно.

В глубине коридора скрипнула половица. Тени на стенах дрогнули. И тишина, повисшая между нами, стала отсчётом до того, что должно случиться дальше.

Я провела пальцами по часам. Не заработали. Время шло и утекало сквозь пальцы. Я никак не могла собрать его воедино. Сохранить и спасти.

— Предлагаю пройти в нашу комнату. Прошу вас... — учтиво отозвался Ксавьер и открыл дверь в одиннадцатую.

Киллиан вышел из-за его спины и робко кивнул:

— Нашей миледи нехорошо. Проходите, там разговаривать будет удобнее.

Демьян поднял меня на руки и понёс в комнату, остальные двинулись за нами.

— Сама могу.

— Не геройствуй, — отрезал он.

Глава 28. Сделка

Мартин

Пробуждение пришло болезненным ударом в грудь. Воздух ворвался в лёгкие рывком, судорожно, словно тело разучилось дышать. Я открыла глаза. Стеклянный купол лаборатории всё тот же. Небо за ним серое, с придавленными тучами. Прошло не больше трех часов с момента погружения.

Я познакомилась с сестрой. Держала её за руку и обнимала на прощание. А теперь тепло её тела сменилось холодом.

Сотрудники помогли мне сесть. Их пальцы быстры и профессиональны — снимали датчики, отсоединяли манжеты, проверяли пульс. Спрашивали, но я не слышала о чём. Вокруг мельтешили белые халаты. Одни меняли капельницы. Другие записывали показатели в планшет. У всех — мешки под глазами и заученные движения. Они работали здесь годами, и работа эта высосала из них всё, кроме профессионализма.

Рядом просыпался Ян. Джулиан уже стоял — бледный, опирающийся на трость, с прямой спиной. Здесь, в реальности, он не видел ничего. А мне до сих пор чудилось, что он умел смотреть сквозь стены.

— Мы увидели достаточно, — произнёс он, когда сотрудники отошли. — Теперь есть только один способ защитить их.

Я знала, что будет сказано дальше, ещё до того, как он открыл рот:

— Вырвать корень.

Ян перевёл взгляд с Джулиана на меня. В его глазах поселилась глубокая тревога.

— Вы о чём?

— О моих родителях, — сухо ответила я. — Они — корень. Пока они здесь, система будет работать по их правилам. А они хотят оружие.

Джулиан коротко кивнул и стукнул тростью об пол, ища разметку.

— Вы предлагаете... — Ян осёкся. Его кадык дёрнулся, челюсть сжалась. — Вы предлагаете убить их? Взять и... — Он не закончил. Отвернулся, провёл ладонью по лицу. — Есть другой путь. Мы можем запереть их. Отдать под суд. Мы не обязаны становиться...

— Какой суд? — Перебила я. В голосе свозило спокойствие, которое напугало меня. — Ты сам говорил: они слишком умны. Слишком влиятельны. Они вывернут любой суд наизнанку, подкупят любого прокурора. Ты это знаешь. Суд на судей не работает.

Ян молчал, сжимая кулаки с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он хотел возразить, но не мог произнести ни слова.

— Я не заставляю, — вымолвил Джулиан. — Только даю Мартин право выбора.

Он повернул голову в мою сторону. Белые глаза смотрели прямо в душу.

— Я не могу принять это решение за вас, мисс Лифер. Они ваши родители. Если мы пойдём этим путём, назад дороги не будет.

Я смотрела на руки, которые только что держали руку сестры. В голову лезли тысячи километров воспоминаний: ложь, годы притворства, детей в капсулах, Мадлен, запертую в стеклянном гробу. Горячий, тошнотворный гнев поднялся изнутри — он ослеплял, заставлял глотать вкусом горечи и предательства с каждым вздохом. Они украли у меня сестру. Превратили детей в эксперимент. Врали каждый день, каждую минуту, каждым: «мы тебя любим».

— Я согласна.

Ян отвёл взгляд. Нескрываемое разочарование читалось в каждом его жесте. Тишина стала плотной. Джулиан сжал набалдашник трости, пока тот не заскрипел.

«Я способна на такое? Неужели? Это же мои родные, хорошие или плохие. Я думала, что никогда бы не осмелилась вступить с ними в открытый спор, не то что...»

Я оборвала мысль.

***

Собрание назначили на следующее утро.

Джулиан сделал всё оперативно и без ненужных речей. Около тридцати человек заполнили конференц-зал. Моих родителей привели под конвоем. Отец шёл с каменным лицом, но я видела дрожь в его коленях. Мать — бледная, с поджатыми губами, и в её глазах застыло выражение, которого я никогда раньше не видела. Животный ужас. Им не сказали, зачем их ведут. Но они, кажется, всё поняли.

Джулиан заговорил. Голос его звучал ровно, безэмоционально, но каждое слово било точно в цель.

— Шестнадцать лет назад отец запустил проект. Он хотел дать детям-инвалидам шанс на жизнь в виртуальном мире. Он хотел, чтобы они стали свободны. — он выдержал мхатовскую паузу. — Но то, что сделали с этим проектом мистер и миссис Лифер, не имеет ничего общего со свободой. Они превратили безопасную среду в живое оружие. Они принимали в программу здоровых детей — тех, чьих родителей удавалось запугать или подкупить. Они манипулировали системой, растили из детей идеальных солдат и продавали их способности. Всё, что происходило здесь последние шесть лет, — их рук дело.

Зал молчал. У одних взгляд в стол. Другие открыто пялились на родителей. В глазах ни гроша сочувствия.

— Я решил, — закончил Джулиан. — Организация не может существовать, пока корень зла остаётся внутри неё.

Он не сказал «убить». Не потребовалось. Их поставили у стены. Мать, которая раньше устраивала скандал из-за криво накрашенных губ, сейчас не замечала, что тушь черными ручьями въедается в морщины. Отец, всегда казавшийся мне титаном, стал маленьким и сутулым. Из него будто разом выпустили весь воздух. Он смотрел только на меня. Этим своим дурацким, прищуренным взглядом, который я получала, когда заваливала экзамены или разбивала коленки в саду. Взглядом, который я так отчаянно ненавидела, а теперь в последний раз пересчитывала каждую морщинку вокруг его глаз.

Отец с усилием выпрямился, но его пальцы судорожно, вслепую искали руку матери. Они крепко переплелись ладонями, ища спасения друг в друге. Мать всхлипнула и уткнулась лбом в его плечо, прячась от дула, словно ребенок от грозы.

— Золото, выбор был прост: её мозг или твой, — зашептал он, давясь слезами. — Мы выбрали тебя. Мы спасали тебя, слышишь?! А теперь подумай... стала бы она спасать тебя, окажись вы наоборот?

Я не отвела взгляд. И когда прозвучали два выстрела — один за другим, — не зажмурилась. Тела осели на пол. Я думала, смерть звучит громче. Кровь расползалась по паркету. В утреннем свете она выглядела чёрной. Следом запах пороха ударил в нос и осел на языке металлическим привкусом.

Сотрудники смотрели на Джулиана, на меня и тела своих коллег. Никто не проронил ни звука. В их глазах читалось то, что нельзя спутать ни с чем: «Кто следующий?»

Джулиан опустил голову. Рука на трости побелела.

Я вышла первой. Шла по коридору, считая шаги. Раз, два, три... На тринадцати сбилась. За спиной хлопнула дверь, отрезая конференц-зал и всё, что в нём осталось.

Я не знала и не видела, куда иду. Сколько уже прошла? Долго или коротко? Что от меня осталось? Колючей проволокой хотелось выгибаться и орать, пока голос не стихнет. Я — это всё ещё я? Могу ли я быть собой, если всё, из чего состояла моя семья, я не смогла спасти? И не захотела.

Позади раздался звук трости и твёрдый, размеренный шаг. Он следовал за мной. Не будь Джулиан главой мафиозной организации, его можно было бы сравнить с потерянным щенком. Не так. Скорее, цербер в овечьей шкуре.

«Пусть он выстрелит мне в голову. Пусть закончит это сейчас... Нет. Слишком рано отступать и слишком поздно всё менять».

Ноги стали ватными и замерли. Я добровольно ждала его? Шаги делались стремительнее, и я испугалась, что мы вот-вот столкнёмся. Но он остановился в двух шагах от меня.

Он выжидал, прислушивался к каждому моему вдоху и сердечному ритму. Заговорил тихо, монотонно, не обращаясь конкретно ко мне, а скорее вываливая мысли в пустое пространство. А я служила ему свободными ушами.

— Они были лучшие в своём деле. Жестокие, расчётливые и безумно умные. Сколько бы кровавых денег ни принесли компании, они всегда были на высоте. Лучшие. Бывшие правая и левая рука моего отца. Неужели я становлюсь таким же, каким был он? Ни в одной вселенной я бы не смог убить сотрудников на глазах у всех и запугивать. Но это происходит. И я слышу, как они боятся меня.

Меня трясло. Я прижала ладони к лицу и впервые за этот бесконечный день заплакала. Ужас перед собой сковывал по рукам и ногам.

Джулиан сделал лишь один шаг ко мне, и этого хватило. Я сорвалась и уткнулась лицом в его пиджак. Дорогая ткань пахла чистотой и холодом. Я вцепилась в лацканы, дрожь пробивает всё тело, до кончиков пальцев. Он не обнял меня в ответ. Стоял — прямой, неподвижный, — и позволял мне прятаться в его тени.

Кого я боялась больше? Его — слепого мафиози, приказавшего убить моих родителей, или себя — ту, что сказала «согласна».

«Корень зла истреблён. Почему легче не стало?»

Глава 29. Реабилитация

Мадлен

Прощаться никто не умел. Всё вышло скомканным и совсем торжественным. В груди саднило, словно от зашитой наспех раны.

В одиннадцатой тесно до спёртого дыхания. Никто не говорил, но воздух дрожал от чужого раздражения.

Люсьен возился у кровати, шуршал одеждой и время от времени резко бросал предметы на стол или в стену, будто мебель лично оскорбила его. Он собирал вещи. Со злостью швырял футболки, и каждая складка ткани, влетавшая в нутро рюкзака, отдавалась у меня под рёбрами.

Ксавьер стоял у окна. Не хотел быть заметным, но и исчезнуть полностью не решался. Киллиан на диване, обхватив колени руками. Демьян крепко держал меня за руку, заземляя.

Отец Люсьена приедет сегодня. Так сказал директор.

— Я не поеду. — Люсьен рывком застегнул рюкзак. Треск ткани и молнии разнёсся по комнате. — Я не вернусь к нему. Пусть катится к чёрту со своей кадеткой и мундирами.

Ксавьер не обернулся. Его голос прозвучал глухо, из самого нутра:

— У нас нет выбора. Настоящий ты — там, в лаборатории. Придётся подождать, пока нас всех приведут в норму и отключат от системы.

Люсьен замер. Рюкзак соскользнул с колен на пол и остался жалко лежать.

— Чёрта с два я собираюсь ждать. Я сожгу его машину. Сожгу всю гребаную академию. Я...

— Ты ничего не сожжёшь. — Ксавьер наконец обернулся. — Ты соберёшь вещи и уедешь. И прибереги нервы. По словам Яна наши эмоции отражаются на реальных телах. А они в критическом состоянии. Если тело не выдержит твоих же эмоций, ты умрёшь там, снаружи, — навсегда. А пока ты жив, у нас есть шанс.

Люсьен смотрел на него. Глаза блестели, но он не заплакал — стоял, сжимая и разжимая кулаки.

— Я вернусь, — сказал он. — Слышишь? Что бы ни случилось. Я выберусь и...

Ксавьер шагнул к нему. Положил ладонь на затылок — пальцы зарылись в рыжие пряди, — и рывком притянул к себе. Люсьен уткнулся лицом в его плечо и затих. Его спина вздрагивала, но он не проронил ни одного случайного всхлипа. Ксавьер прижимал его к себе всё крепче, и его пальцы сжимались в волосах Люсьена и на его плече. Это удержание. Попытка запереть другого в себе, чтобы не исчез.

Я отвела взгляд. Слишком личное, чтобы долго смотреть. Киллиан опустил взгляд, рассматривая узоры на ламинате. Я сжала руку Демьяна крепче, и он ответил тем же.

Не так всё должно быть. Мы должны быть вместе. Мы не должны терять Люсьена. Я не должна покидать этот мир без них. Я рассматривала их лица и не понимала: почему мы плывём по течению? Почему Ксавьер сдался? Почему Люсьен, который никогда не слушался никого, покорно собирает вещи? Почему я сама сижу и молчу?

Неужели мы все сдались добровольно?

Но вслух ничего из этого не сказала. Только встала и обняла каждого по очереди — Люсьена дольше всех. Привычно пахнет гарью и ванилью. Я больше не сомневалась, что последний попадает Люсьена через руки Ксавьера.

— Это не последняя наша встреча. Мы ещё соберёмся вместе. Клянусь.

Я постаралась ярко улыбнуться, но улыбка вышла вымученной. Покидала подвал я в тишине.

***

Реальность встретила болью. Всё болело: мышцы, которые не использовались пятнадцать лет. Кожа, отвыкшая от прикосновений. Глаза, не знавшие настоящего света. Тело не слушалось. Это не моё. Лишь оболочка, в которую меня засунули. Чужие руки переворачивали меня, кормили с ложечки, делали массаж атрофированных ног. Я ненавидела эту беспомощность — жгучую, унизительную, подступающую к горлу кислотой.

Тело оказалось умнее разума. Через две недели я уже сидела. Через месяц — сделала первые шаги вдоль кровати, держась за поручни. Ян навещал меня каждый день. Приносил новости: кого из детей готовят к отключению и какие сдвиги есть в расследовании. О Мартин говорил мало — только что она жива и здорова. Его слова царапали, но я не допытывалась. Я была занята тем, чтобы снова научиться ходить.

В один день мне надоело ждать чуда, и я спросила прямо:

— Когда я смогу их увидеть?

Ян замолчал слишком надолго, чтобы всё было хорошо. Я оторвала взгляд от поручней и посмотрела на него.

— Скоро, — неуверенно произнес он.

— Ян. — Я впервые назвала его по имени. — Что случилось?

И он рассказал. Про собрание. Про разоблачение. Про Мартин, которая сказала «я согласна». Про два выстрела в конференц-зале.

Мои пальцы соскользнули с поручня. Ноги подкосились, и я осела на пол — на холодный больничный кафель.

— Ты врёшь.

— Нет.

— Она не могла. — Мой голос сорвался в хрип. — Она не могла... Это её родители. Наши родители. Она... я только узнала, что у меня есть сестра, а она...

Ян молчал. Я ударила кулаком по кафелю. Раз. Другой. Костяшки лопнули, кровь брызнула на белый пол. Боли нет. Только пустота — огромная, вставшая во весь рост. Я кричала. Выла. Била по полу и по коленям.

«Я не успела с ними познакомиться. Не успела так много спросить: почему вы меня отдали? Вы жалели об этом? Вы бы смогли полюбить, если бы узнали меня?»

Всю ночь я пролежала без сна. Стены давили. Воздух пах антисептиком и чужой бедой. Я думала о Мартин — о её бледном лице, о дрожащих пальцах, которые сжимали мою руку. Она сказала: «Мне тоже страшно». И убила наших родителей. Истерический смех вырвался из горла, и мне пришлось впиться ногтями в кожу лица, чтобы заткнуть себя. Чтобы меня снова не накачали успокоительным.

Я думала о симуляции. О подвале с гирляндами. О чае с бергамотом. О песнях Люсьена под гитару. О голосе Демьяна, объясняющем алгоритмы. О смехе Люсьена. О Ксавьере, читающем вслух. О Киллиане, прячущемся за чужими плечами.

«Это фальшивый мир. Но он мой. Там всё ещё есть мои родители — ненастоящие, но живые. Там меня ждали. Там я не одна».

Решение пришло под утро. Тихо, подобно вору. Я села на кровати. Ноги ещё дрожали, но уже держали.

«Я хочу домой».

Глава 30. Красный

Мартин

Четыре недели. Тридцать суток, в которых минуты не текли, а цеплялись друг за друга, точно шершавые куски льда. Семьсот двадцать часов и ни одной секунды тишины внутри.

Особняк опустел. Кайл — мой опекун. Он тактичен до прозрачности: не лез с разговорами, не спрашивал, как я себя чувствую, не пытался заменить родителей. Следил, чтобы в доме была еда, чтобы счета оплачивались, чтобы я не сошла с ума в одиночестве. Иногда мне казалось, что это единственное, что держит меня на плаву, — его молчаливое присутствие этажом ниже. Знание, что дом не до конца пуст.

Джулиан помог с документами. Сказал, что это меньшее, что он может сделать. Я не ответила. С того разговора в коридоре, когда я ревела, вцепившись в его пиджак, мы не общались. Мне стыдно за то, что позволила эту слабость при нём.

Вскоре траур испарился, а следом за ним и оперативные похороны. Закрытые гробы, несколько сотрудников, которых обязали присутствовать, и священник с пустыми словами. Я безучастно смотрела, как их опускают в землю. Комья мёрзлой почвы глухо ударились о крышки. В голове крутилось: «Они тратили миллионы на мои платья и вечеринки, а себе заказали самые дешёвые гробы».

Слёзы выплакала в первые дни. Осталась выжженная пустошь, где не росло ничего. Корень зла истреблён. Почему легче не стало? Этот вопрос я задавала себе каждое утро и вечер, так и не найдя ответа.

Ранним утром я сидела в гостиной, поджав ноги, бездумно листая книгу, и завтракала в глухом одиночестве. Больше нет нужды сидеть в столовой и строить из себя аристократку. Рингтон телефона прорезал иллюзию умиротворения. Я с досадой захлопнула книгу. Номер Яна.

— Слушаю.

— Мадлен хочет обратно, — сказал он без предисловий. — Она узнала про казнь и... Я пытался отговорить. Она не слушает. Завтра утром её погружают.

Книга выпала из руки и ударилась о ковёр.

— Где она?

— В лаборатории. С неё снимают показатели. Но, Март...

Я не дослушала. Накинула пальто и выбежала в холл. Только хлопнув входной дверью, до сознания дошло, что Кайл только что интересовался, куда я собралась. На него нет времени. Она хочет обратно в клетку. Я не позволю.

— Мартин, послушай! — кричал Ян на линии. — Её психика не справляется. Есть процедура, её нельзя просто так...

— Она моя сестра. — Я уже садилась в машину, захлопывая дверцу. — Я не дам ей уйти обратно в эту клетку. Не после всего.

Водительского удостоверения нет, а мои познания об автомобиле заканчивались бесцельными ночными поездками с Карлом по городу. Эта машина родительская. Их личные вещи, в том числе ключи от машин и злосчастные стопки пластиковых карт, сразу же отдали мне.

Дорога до лаборатории занимала пятнадцать минут. Я сжимала руль до побелевших костяшек, и он моляще скрипнул. Гнев и отчаяние кипели и плескались. Я потеряла родителей. Я не могла потерять ещё и её.

Перекресток выпрыгнул из темноты. Красный ударил по глазам слишком поздно. Тело отреагировало раньше разума, и нога вдавила педаль в пол. Фура справа не тормозила.

Удар вмял дверь внутрь. Металл заскрежетал, сминая ребра. Ремень впился в грудь, удерживая кости от вылета на асфальт. Стекло взорвалось, впиваясь в лицо тысячью игл. Я зажмурилась.

«Вот и всё», — пронеслось под веками.

Шипел бензин. Капала кровь. Горло сдавил рвотный позыв. Я попыталась двинуть ногами — и захлебнулась болью. Правая нога исчезла. Левая — совсем ватная. Ниже пояса образовалась мертвая пустота. Тело обрубили, оставив одну голову.

«Мадлен. Я не доехала».

Вой сирены разрезал воздух. Голоса. Вспышки фонариков. Чужие пальцы впились в плечи, вытаскивая из обломков. Тело двигалось, но я не ощущала прикосновений. Теперь я похожа на Мадлен. Такая же отключенная и сломанная пополам.

Перед обмороком возник бледный Ян с жуткими глазами. Его губы шевелились, но звук застрял в вакууме.

«Пришел, — мелькнуло в сознании. — Он пришел».

***

Тишина.

Только тишина и запах бензина. Боль пришла не сразу. Волнами. Сперва глухая и ноющая во всём теле. Следом острая, пульсирующая, сосредоточенная внизу. Я попыталась пошевелиться, и рваный крик вырвался из горла.

Вдалеке выла сирена. Неразборчивые голоса, смазанные лица и руки, вытаскивающие меня из покорёженного металла. Я цеплялась за обрывки сознания, но накатывала удушливая темнота.

Белый потолок скорой. Бледный Ян с животным страхом в глазах нависал надо мной.

— Держись, Мартин. Слышишь? Не закрывай глаза.

«Пришёл. Он пришёл ко мне...»

Я попыталась ответить, но губы не слушались.

Темнота сомкнулась.

***

Очнулась я в больнице. Стены, простыни, тумбочки — сплошной белый. И свет ламп режуще-белый. В окно лился серый, безрадостный рассвет, туда смотреть приятнее. Руки слушались, грудная клетка дышала, а ниже пояса — пусто.

Я попыталась пошевелить ногами. Левая отозвалась — слабо, неуверенно, но отозвалась. Правая — отказалась подчиняться. Совсем.

Врач говорил долго, использовал слова, которые ничего для меня не значили: «ЗПСМТ», «шок второй степени», «перелом диафиза», «прогнозы». Я слушала его, глядя на руки поверх одеяла, и каждое слово проходило мимо ушей. Я уже знала. Врач рассматривал окно до тех пор, пока я не отвела от него взгляд. Медсестра поправляла капельницу, поджимая губы, и ни разу не посмотрела на меня.

Когда они ушли, я долго и бесцельно пялилась в потолок. Перевела взгляд на трость, которую Некто заботливо оставил у изголовья. Она походила на трость Джулиана — простенькая, из чёрного дерева и с изогнутой рукоятью.

Я засмеялась. Смеяться совсем не хотелось. Смех вышел хриплым и слишком надрывным. Но я смеялась и смеялась, пока смех не перешёл в вой. Медсестра вбежала, попыталась успокоить. Я не могла остановиться.

«Интересно, Джулиан тоже в первые дни смеялся над слепотой? Или он плакал? А может, лежал и смотрел в пустоту подобно мне?»

За окном серый город. Отсюда не видно улицу, на которой я разбилась. Но она была где-то там, за горизонтом. Там же, где и Мадлен. Она вновь в своей капсуле, а я не успела доехать. Надеюсь, что хотя бы одна из нас теперь счастлива.

«Мы с ней похожи больше, чем кажется. Она сбежала. Я бы тоже — было бы куда».

Глава 31. Л

Люсьен

В первую ночь я верил, что пламя можно спрятать под языком.

Нас подняли до рассвета — сирена взрезала воздух, точно тупой скальпель. Тело соскочило с койки раньше, чем мозг понял, где я. Казарма пахла хлоркой, ваксой и мужским потом. Запах въедался в ноздри и оставался там навсегда. Приказы врезались в барабанные перепонки осколками. Я в строю, сжимал кулаки и твердил про себя: «Я Люсьен Эммануэль. Я — огонь». Повторял словно молитву, заклинание или строку кода, вбитую в процессор. Это единственная броня, которую у меня не успели отнять.

Отец отдал меня сюда лично. Генерал Морган Эммануэль, чьи погоны весят больше, чем иные люди, передал сына начальнику училища с той же интонацией, с какой сдают щенка на дрессировку. «Выбейте дурь», — не произнёс, но подразумевал. Это читалось в его глазах — холодных, светлых и лишённых всякой принадлежности к родству.

Он не простил мне побега в академию стратегов имени Аврора. Не простил матери, что покрывала. Не простил Ксавьера.

В военной академии Грейстоун нет места сыновьям. Только курсантам. Только порядковым номерам в журнале учёта.

Ломать меня начали планомерно. С первого дня.

Первое, что отняли — пространство. Койка в углу, у самого окна, где зимой от стекла тянет могильным холодом, а летом солнце выжигает сетчатку.

Четверо соседей. Все старше. Все с крысиными глазами и чутьём на чужую кровь. Они знали, чей я сын. И знали, что сам генерал велел «гонять по полной». Для них это стало индульгенцией.

Второе — имя. На построении сержант Дрейк — квадратный, лысый, с венами, выступающими на шее, и татуировками, выглядывающими из-под выглаженного воротника, — остановился напротив.

— Курсант Эммануэль! — рявкнул он, и его голос ударил в лицо горячим воздухом, пахнущим кофе и гнилыми зубами. — Вы думаете, ваша фамилия что-то значит?

— Никак нет, сэр!

— Правильно думаете! Вы здесь — пустое место. Вы здесь — дерьмо. Вы здесь — ноль. Повторить!

— Я пустое место. Я дерьмо. Я ноль, сэр!

Слова выходили из глотки, царапая её, точно наждак. С каждым повторением от меня откалывался кусок. Но я повторял. Громко, чётко и с ненавистью, которую они принимали за усердие.

В мыслях я повторял совсем другое: «Я Люсьен. Я огонь. Вы все сгорите в аду».

Третье — тело. Физическая подготовка здесь не имела ничего общего со спортом. Это инженерия унижения. Бег в полном обмундировании, пока лёгкие не начинали гореть, словно подожжённая вата. Отжимания до тех пор, пока ладони не стирались в мясо, а плац не окрашивался бурым. «Твой отец сказал: никаких поблажек», — цедил Дрейк, наступая сапогом мне на спину, когда я не мог подняться в сотый раз. Его сапог пах гуталином и засохшей грязью. Я запомнил этот запах наизусть. «Генерал Эммануэль хочет сделать из тебя мужчину. А пока ты — баба. Тряпка. Позор рода».

Хотелось закричать, что мне плевать на род. Что мой огонь не для него. Но воздух кончился. Вместо крика вышел только хрип.

Четвёртое — свет. Меня заперли в карцере на третьи сутки. Не за проступок — для профилактики. Бетонный мешок без окон, где единственным спутником оказывалась лампочка под потолком. Она не гасла никогда. Я сидел на голом полу, обхватив колени, и смотрел на неё, пока глаза не высыхали до рези. Тишина звенела. Она становилась звуком — высоким и пронзительным, сверлящим дыру в черепе.

Внутри щёлкнуло. И я заговорил. Но не с Богом.

— Ты бы сейчас сказал: «Люсьен, ты идиот, прекрати страдать и придумай план», — прошептал я в пустоту. Голос вышел незнакомый — сиплый и мёртвый. Но он был.

— А я бы ответил: «Ксав, плана нет. Есть только холод и лампа». А ты бы закатил глаза и сказал бы: «Тогда просто дыши».

Я дышал. Раз. Два. Три. И с каждым выдохом рождались строчки. Никакая не молитва, а письмо, которое никогда не отправится.

***

Письмо первое — неотправленное.

Здесь чёртов холод. Не на подобии домашнего, когда пробирает до костей и отступает под шерстяным пледом. Этот — леденящий. Он снимает с меня кожу слой за слоем, особенно когда я стою в строю. Сегодня я чистил картошку на кухне. Наказание за то, что посмотрел не так. Я чистил её четыре часа, пока пальцы не онемели. Знаешь, о чём я думал? О том, как ты однажды сказал, что ненавидишь картофельное пюре. Я тогда рассмеялся. А сейчас держусь за эту мысль, словно за рукоять ножа. Единственное острое, что у меня осталось.

***

Они бьют меня каждую неделю.

Не на занятиях по рукопашному бою — там правила, перчатки и свисток инструктора. Бьют ночью. Четверо соседей набрасывают одеяло, глушат крик, вбивают кулаки в рёбра, в живот и лицо.

Я научился сворачиваться в клубок, прикрывая голову и внутренности. Научился терпеть. Научился не плакать. Слёзы всё равно не приносят облегчения, только дают дополнительный повод для насмешек.

Дрейк знает. Дрейк поощряет. «Закаляют характер», — говорил он на утреннем осмотре, разглядывая свежий синяк на моей скуле. — «Курсант Эммануэль, доложите о происшествии!» — «Упал, сэр!» — «Плохо падаете, курсант. Будете тренироваться. Сто отжиманий».

Я отжимался. Сто. Двести. Триста. Руки дрожали так, что я не мог удержать ложку. Но я выдержал. Научился держать ложку иначе. И спину. И лицо.

***

Письмо второе — неотправленное.

Сегодня Дрейк заставил меня ползти через полосу препятствий в противогазе. Сорок минут. Противогаз запотел изнутри, я не видел ничего, кроме мутной пелены. В ушах стоял только звук собственного дыхания — точно кузнечные меха. На середине пути я понял, что больше не могу. А потом представил, что ползу к тебе. Что финиш — это не красный флажок, а ты. Знаешь, я прополз бы ещё столько же, если бы знал, что ты ждёшь на том конце.

Но там только Дрейк. Его сапог. И хохот.

***

Меня ломали через стыд. Через построения. Меня выдёргивали из строя и заставляли пересказывать устав, стоя по стойке «смирно» в одних трусах перед всей ротой. Через публичные выволочки: «Посмотрите на него, курсанты! Сын генерала! Не умеет заправить койку! Не умеет маршировать! Не умеет отжиматься! И после этого вы хотите, чтобы я называл вас мужчинами?»

Меня ломали через голод. За опоздание на построение — без ужина. За невычищенные сапоги — без завтрака. За «дерзкий взгляд» — сутки на воде. Я перестал чувствовать желудок. Он превратился в сжатый кулак внутри, который уже не просил — молчал, точно и я.

Меня ломали через изоляцию. Никто не говорил со мной. Никто не садился рядом в столовой. Никто не передавал соль. Я словно прокажённый. Чумной. Сын генерала, которого отец велел сгноить.

И самое страшное — это работало.

Огонь внутри угасал не сразу. Он сопротивлялся. Вспыхивал искрами ярости, когда я швырял поднос в стену. Тлел углями упрямства, когда я молча поднимался после очередного падения. Но кислород кончался. День за днём, унижение за унижением, синяк за синяком — пламя задыхалось.

На пятой неделе я перестал его чувствовать. Внутри стало тихо и пусто. Точно в карцере после выключения лампочки.

***

Письмо третье — неотправленное.

Помнишь, мы жгли старые тетради на заднем дворе академии? Ты сказал: «Огонь — не разрушение, а превращение». Я тогда не понял. А теперь понимаю. Меня превратили, Ксав. Я больше не горю и не тлею. Я — пепел. Меня можно сдуть одним выдохом.

Знаешь что? Пепел нельзя поджечь. Нельзя сломать или унизить. Мёртвое не боится боли. Когда это дошло до меня, страх перед Дрейком исчез. Как и перед отцом. Перед кем бы то ни было. Сегодня я смотрел в глаза сержанту — и он отвернулся. Отвернулся, Ксав. Увидел в них то, что ты видишь каждую ночь. Ничего.

***

Письмо четвёртое — последнее.

Мне кажется, если бы ты меня сейчас увидел, ты бы меня не узнал. Я отрастил мышцы там, где раньше были только кости и дерзость. Я научился двигаться так, как они хотят. Я научился молчать так, как они ждут. Я научился смотреть сквозь людей, словно их не существует.

Последнее, чему я научился, — врать. Я сказал отцу, что благодарен ему за эту академию. Что он был прав. Что я наконец стал мужчиной. Он поверил. Все поверили. Моя игра безупречна — им до неё далеко.

Но после отбоя я лежу под колючим одеялом и включаю фонарик. Свет дрожит на бумаге, строчки пляшут точно ненормальные. Только тогда я снимаю маску. И говорю с тобой.

Я больше не горю. Но это не поражение, скорее диагноз. А диагноз — первый шаг к излечению.

Я найду способ вернуться. Не знаю как. Не знаю и когда. Но я найду. Там, где нет огня, всегда остаётся искра. А моя искра — ты.

Держись.

Л.

***

Я сложил письмо вчетверо. Фонарик нагрел губы. За окнами выла сирена. Мне всё равно. Я поднялся с койки бесшумно — этому тоже научился: двигаться, не тревожа пыль. Босые ступни прилипали к ледяному полу.

В углу библиотеки стоял шкаф с уставами. Пыльные корешки, пахнущие казённым клеем. «Устав гарнизонной и караульной служб». Единственная книга в этом месте, которую не открывал никто и никогда.

Я сунул письмо между страниц, прямо в главу «Обязанности часового», и захлопнул книгу. Никто не найдёт. Никто не прочитает. Но этого достаточно. Пока я пишу — я существую. Пока говорю с тобой — я помню, кто я. А пепел, Ксавьер... Пепел однажды снова станет огнём.

Глава 32. Код покрытый кровью

Ян

Ночь в лаборатории не затихала — она дышала гортанным гулом серверов, прощупывала тишину миганием синих диодов. Капельницы вели метроном.

Три часа перед главным монитором. Стул перестал быть предметом. Он врос в позвоночник. После того возвращения Мадлен в симуляцию и аварии Мартин — сердце не переставая щемило. Она так и не смогла добраться до сестры. Обе они не смогли. Сон превратился в абстракцию, и, сдавшись, я вновь приехал в лабораторию. Я часто слышу, что у плохого предчувствия дурной вкус. Моё не имело вкуса, зато имело плотность. Оно лежало под диафрагмой, то холодное и гладкое, подобно речной гальке, то становясь колючим кактусом.

В 3:14 вистема выплюнула единственную строку: «Локальное отключение сегментов 17 и 21. Вредоносное ПО. Несанкционированный доступ к ядру». Сегмент 17 — Демьян. Сегмент 21 — Мадлен. Я вывел визуализацию.

Подвал. Тот, где по логам и моим поздним бдениям они прятались от старших, варили планы возмездия, пили ликёр из горлышка и заразительно звонко смеялись. Сейчас пространство между их аватарами звенело иначе — там вызревало решение, и комнату этим выстудило.

Данные сыпались дробью: пульс Мадлен — частый, нитевидный, но без аритмии. Ритм Демьяна замедлялся, будто сердце готовилось к погружению на глубину. Нейронная активность у обоих зашкаливала. Система крутила статус: «неклассифицируемое взаимодействие».

— Нет, — выдох сорвался раньше, чем я успел облечь его в слово. — Что вы задумали?

Клавиатура отозвалась стуком — я пытался перехватить управление, зажать протоколы в кулак, но доступ администратора, дарованный нами же, обернулся лезвием. Демьян всё предусмотрел. Он захлопнул дверь за собой так плотно, что мой корневой доступ разбивался о неё. Мой гениальный, невыносимый младший брат. Он всегда опережал меня на шаг. Теперь мне не хватало этого шага, чтобы дотянуться до его плеча.

«Почему ты не оставил лазейку? Хотя бы нить. Хотя бы зазор, куда я мог бы втиснуть ладонь и вытащить тебя?»

Отказ. Отказ. Отказ. Протоколы осыпались пеплом. Система больше не опознавала их как угрозу — она признала их своей тканью, срослась с ними нейронами.

Экран визуализации грубый, схематичный, — но достаточный, чтобы зрение заволокло краснотой от увиденного. Аватары, сотканные из линий и света, стояли лицом друг к другу. Мадлен протянула руку и Демьян её сжал. Пальцы сомкнулись — ни мольбы, ни колебания. Только согласие. А затем их тела начали истлевать с краёв. Сначала периферия — кончики пальцев, пряди волос, — затем плечи, грудная клетка. Код Демьяна — зелёные строки, чей ритм я помнил с его детства. Код Мадлен — синие, цвета летних сумерек, которых я никогда не видел в её глазах. Они переплетались, свивались — двойная спираль, которая больше не принадлежала ни ему, ни ей. Только им двоим. Неразделимая.

В лаборатории взвыли сирены.

Стул опрокинулся — звук удара пришёл уже после того, как я оказался на полпути к капсулам. Сегмент 17 запищал первым: пронзительно, непрерывно, той самой частотой, что врезается в слуховой нерв и оставляет в нём рубец. Я слышал её однажды — когда у ребёнка из пятого сектора отказал ствол мозга. За ней — сегмент 21. Два сигнала слились в один воющий, невыносимый, он входил в грудь не через уши — через рёбра.

Мониторы над капсулами вычерчивали финальную прямую. Ни пульса. Ни нейронной вспышки. Ничего.

Демьян лежал за стеклом — тёмные волосы, всегда непослушные, сейчас казались прилизанными чужим светом; острые скулы обтянуло восковой бледностью, ресницы отбрасывали тени на щёки — он похож на спящего. Но он не спал. Рядом Мадлен: пепельные волосы разметались по подушке, лицо умиротворённое. Сёстры Лифер. Одна — в инвалидном кресле, потерявшая всё за миг. Другая — в стеклянном саркофаге, унесшая всё с собой.

Я стоял между ними, и мир слой за слоем осыпался, подобно штукатурке в заброшенном доме, когда в него входит зима.

Я не смог его спасти. Не смог спасти никого.

На рабочем столе терминал всё ещё держал последнюю строку лога — автоматическую, холодную, безжалостную:

«Сегмент 17: активность прекращена. Сегмент 21: активность прекращена. Синхронизация утрачена. Проект „Алгоритм свободы“ завершён».

Какой алгоритм? Какая свобода?

В лабораторию ворвались сонные, испуганные сотрудники и разбежались по лаборатории. Проверяли данные и перекрикивались. В ушах стоял гул.

Я рухнул на колени перед капсулой брата — пол прижался к костям холодом керамики. Открыл его капсулу и взял за руку. Это первый раз когда я коснулся его. Нет ничего — ни ответного тепла, ни пульса. Я захлёбывался в этой умиротворённости. Остался только запах жженых проводов и перегоревших предохранителей. Я обхватил руку Демьяна ладонями и прижался к ней лбом.

«Почему я никак не могу согреть тебя?»

Глава 33. Память

Мадлен

Подвал встретил тишиной и прохладой. Эта безмятежность вязла в гортани, а прохлада обнимала плечи шершавой ладонью каменных стен. Аромат чая, ликёра, нагретых проводов и книжной пыли спекся в единый воздух — им дышали только мы.

Гирлянда на стене больше не горела — она спала, свернувшись пыльной змейкой, забытая нами в последний визит. Всё здесь замерло. Диван, продавленный телом Люсьена. Стул, хранивший отпечаток пиджака Ксавьера. Кружка Киллиана с отбитым краем и голубыми цветами. Вещи помнили нас лучше, чем мы сами.

Я опустилась на диван, похлопала ладонью по обивке. Звук вышел глухим — диван не хотел просыпаться. Демьян помедлил, но опустился рядом. Старые пружины под нами выдохнули знакомым скрипом. Он заглушил все мысли. Мы впервые остались вдвоём после всего, что случилось.

— Демьян, — начала я и замолчала.

Гортань сжалась, воздух загустел. Слова слишком малы для того, что предстояло сказать. — Всё это нереально.

Он не посмотрел на меня. Его взгляд прикипел к стене, где раньше висели распечатки кода.

— Да, я помню. Мы всего лишь пиксели на мониторе. Спасибо, что не даёшь мне забыть.

Голос сухой и надломленный. Месяц без меня выел в нём все нервы. Это заметно по ломающимся гласным. Месяц, пока Ксавьер пил, пока Киллиан тонул в попытках утешить его, пока Люсьен уехал с отцом, оставив за собой эхо гитарных аккордов.

Он сидел здесь один — мой гениальный, невыносимый Демьян — и ждал. Ждал, может быть, меня, может быть, конца. Это ожидание отпечаталось в воздухе запахом застоявшегося табака, хотя месяц назад никто не курил.

Я покачала головой и взяла его за руки. Кожа тонкая и сухая, готовая порваться. Я сжала его пальцы, пытаясь согреть и одновременно скрыть дрожащие пальцы.

— Всё происходящее сейчас — моя иллюзия. Ты видишь одно из возможных будущих событий. Совсем скоро оно закончится... но не сразу. Мы должны многое успеть.

Я вливала тепло в его ладони. По моим запястьям бегали мурашки.

Он нахмурился, развернулся ко мне. Ладони сомкнулись вокруг моих — крепче, надёжнее. Сжатие вышло болезненным, но боль желанна — она значала, что мы ещё здесь.

— Я не понимаю тебя, Мадлен. Объясни мне. Пожалуйста.

Я заглянула в его глаза, и впервые за долгое время в них таился не расчёт и не анализ — только доверие. Тяжёлое, точно ртуть, — оно легло мне в живот холодным грузом. Он смотрел на меня так, будто я единственная константа в мире, который рассыпался на пиксели.

Я сделала вдох и начала:

— Моя способность активировалась, Демьян. Я боялась, что пуста. Это оказалось не так.

Слова давались подобно обнажению. Я рассказала ему про вероятностные нити, про обрывки мыслей и чувств — словно собираю разрозненные ноты в мелодию, которую ещё никто не исполнял. Но этого хватает, чтобы собрать воедино план.

Он слушал, не перебивая. Я рассказала о том, что нашла в обрывках памяти Джулиана и Яна: способности можно синхронизировать. Если объединить мою «вероятность» с его «кибернетикой», мы сможем стать не просто частью системы — мы сможем стать ею. Развеять себя до цифрового кода, до самой мелкой единицы информации. Я говорила, а сама видела, как в его взгляде прорастает понимание — разворачивается папоротником в ускоренной съёмке, выпуская листья из тьмы.

— Это опасно, — сказал он. — Если что-то пойдёт не так...

Он говорил размеренно, но кадык дрогнул. Эта дрожь пробежала по моему горлу отражением.

— Знаю. Но это рабочий способ. Мы получим доступ ко всем данным — к тому, каким образом работают капсулы, как отключать детей без вреда для мозга, как улучшить систему. Когда в реальной временной линии нас начнут отключать, они будут знать ровно то, что мы узнаем сейчас. Это спасёт всех.

Он молчал долго. Кончики пальцев немели, и я уже хотела выпустить его пальцы. Он удержал их. Поднёс к губам — благоговейно — и поцеловал. Губы сухие и горячие — единственный живой огонь в этом склепе

— Я согласен, — прошептал он, и голос его дрогнул впервые. — Не ради всех. Ради тебя.

«Вот так просто?» — мысль мелькнула и погасла, оставив лишь тихую, страшную благодарность. Сейчас был запредельный уровень доверия, и слова не требовались. Я ответила пожатием — так сжимают ладонь не любовники, а сообщники до прыжка в пустоту.

Он открыл терминал прямо в воздухе — соткал его из зелёных строк, и строки эти пахли свежестью весенней травы и электричеством. Протянул ко мне ладонь, экран послушно развернулся. Пальцы забегали по виртуальным клавишам, вплетая наши сигнатуры в ядро системы. На его лбу выступила испарина, дыхание стало чаще — он работал на пределе килобайт. Я закрыла глаза и потянулась к нему не руками, а тем новым, что проснулось во мне после вспышки. Вероятностные нити вибрировали под пальцами, натянутые до предела; каждая развилка звенела на собственной частоте, и я выбирала ту, что вела к нам. На вкус она отдавала горечью пепла.

Система впустила нас не сразу — сначала сопротивлялась, опознавала чужеродным объектом. Её щиты колючее крошево, режущее изнутри. Мы действовали синхронно, и защита пала. Наши сигнатуры смешались: зелёные строки Демьяна и синие — мои. Мы вросли в её архитектуру, раскинулись нейронной сетью по всем сегментам.

Тело начало растворяться — не больно, а странно, будто кожа становилась туманом и я больше не знала, где заканчивается моя щека и начинается воздух. Демьян, стоящий напротив, делался прозрачным. Мы исчезали — не в пустоту, а в свободу. Свобода имела цвет: сине-зелёный, пульсирующий, и этот цвет прохладнее мятной жвачки.

— Демьян, — прошептала я и не узнала голос. — Я растворяюсь. Нам нужно концентрироваться на плане. Запомни каждую строчку, каждую формулу. Когда мы станем кодом, у нас не будет памяти. Только цель.

Он притянул меня к себе — уже не руками, а тем, что от них осталось. Зелёные строки обвили синие, сплетаясь в узел, который невозможно развязать. Я не знала, где заканчивалась я и начинался он, и это не имело значения. Вокруг нас разрастался кокон — сине-зелёный, сотканный из нашего дыхания, наших страхов, нашей решимости.

Его губы невесомо коснулись моих на грани исчезновения.

— Я доверяю тебе свою жизнь, — прошептал он.

Слова вылились последним разрядом тепла, прежде чем всё стало кодом.

— А я — свою.

Экран терминала вспыхнул в последний раз и погас. В подвале тишина. Тела исчезли, оставляя пыль кружиться под лампочкой.

Код, вжатый в ядро системы, хранил медицинские протоколы, карты реабилитации, чертежи капсул, алгоритмы отключения и всё, что нужно, чтобы спасти тех, кто ещё ждал.

***

В другой реальности, на экране ноутбука, стоящего на коленях у девушки, чья душа и тело заштопанны прочными нитями, загорелась надпись: «Вы прошли игру».

Глава 34. Тень на негативе

Киллиан

Ксавьер поселился у окна пять лет назад и больше от него не отходил.

Я не преувеличиваю. Он спал на подоконнике, укрывшись пальто, а по утрам пил холодный чай, прислонившись лбом к стеклу. Зимой стекло запотевало от его дыхания, и он пальцами выводил на нём послания в пустоту. Иногда одну и ту же букву — «Л». Я никогда не спрашивал зачем. Ответ на ладони. Когда конденсат высыхал, он рисовал снова

Я пытался его кормить. Сначала — супы, каши, бутерброды. Он благодарил, отставлял тарелку и забывал. Чай — единственное, что он ещё принимал. Иногда я добавлял в него мёд, чтобы в его организме осталось хоть что-то, помимо ликёра. Ксавьер не замечал подмены.

Тело тем временем вспоминало худобу. Не костлявую и угловатую, которая была в детстве. Тогда я мог пересчитать себе каждое ребро. Новая худоба оказалась другой: мышцы сохли, оставляя после себя дряблую пустоту. Я весил девяносто, когда мы выпустились. Восемьдесят пять когда начал работать. Семьдесят шесть — сейчас. Каждое утро я вставал на весы и смотрел, как убегают цифры, и ничего не мог с этим сделать. Еда застревала в горле. Уже не от старой болезни, а от новых знаний. От мысли, что всё это ненастоящее. Что калории, которые я поглощаю, — пиксельные. Белки, жиры, углеводы — строки кода, придуманные системой, чтобы я верил, будто ещё жив.

Я пытался быть примером. После выпуска нас оставили преподавать. У Ксавьера старшая группа — подростки от пятнадцати до девятнадцати. Мне досталась младшая группа — дети от десяти до четырнадцати. Они ещё помнят мир за пределами академии. Я рассказывал им про дружбу, про выбор, про то, что страх не делает слабым. Они слушали, раскрыв рты, а я возвращался в подвал и давился собственными словами.

— Мистер Киллиан, а вы были храбрым?

Вопрос прозвучал от девочки с косичками. Она вечно забывала домашнее задание, но никогда не забывала задавать вопросы. От них сводило горло.

Я присел на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Этот приём я вычитал в книге по детской психологии, когда узнал, что меня оставляют преподавать, а я ничего не умею.

— Нет, Мэлори. Я не был храбрым. Я боялся всего на свете. — Она нахмурилась, ожидая другого ответа. — Но я знал тех, кто был. Они боялись, но делали шаг вперёд. Вот что такое храбрость. Не отсутствие страха, а действие.

— А где они сейчас? — спросил мальчик с последней парты.

Я выдержал паузу. Ровно настолько, чтобы голос не дрогнул.

— Один из них смотрит в окно и ждёт. Двое ушли очень далеко. А четвёртый пока не может вернуться. Но я верю, что сможет.

— А вы? — Мэлори дёрнула меня за рукав. — Вы ждёте кого-то?

— Я жду их всех, — сказал я. — И пока жду, учу вас не повторять моих ошибок.

— Каких ошибок?

— Я слишком долго молчал, когда надо было говорить. А теперь — всё. Урок окончен. Домашнее задание: съесть по бутерброду перед сном. Это обязательное.

Дети засмеялись, и я искренне улыбнулся в ответ.

***

Мы ездили к военной академии трижды. Первый раз — сразу после выпуска, когда Ксавьер слил все накопленные деньги на машину. Второй — через полгода, когда Ксавьер перестал спать. Третий — через год, когда он перестал есть. Каждый раз одно и то же: серые ворота, колючая проволока и охранник с каменным лицом.

— Без разрешения командования вход запрещён. Родственники?

— Друзья.

— Друзьям тем более нельзя.

Ксавьер стоял у ворот и смотрел поверх колючей проволоки. Там за плацем, казармами и полосой препятствий дышал Люсьен. Он молча разворачивался и шёл обратно. В машине он не плакал. Я делал это за нас обоих, отвернувшись к окну, чтобы он не видел.

Мадлен пыталась помочь. Джулиан подключал людей — тех, что остались после чистки. Но военная академия существовала в автономном контуре, отгороженном от остальной системы. Её серверы не общались с серверами Авроры. Её протоколы безопасности писали люди, не доверявшие никому. Чтобы отключить курсанта от симуляции, требовалось его личное, осознанное, подтверждённое согласие. Без вариантов. Без обходных путей. Психика не выдержит сомнений, — так говорил Ян, а ему врачи. Так говорила и Мартин. В её голосе звучало знание человека, однажды уже сделавшего попытку обойти правила и заплатившего за это.

Люсьен не давал согласия. Год за годом. После долгих лет молчания стали приходить письма. Мы читали их вслух по вечерам, передавая листки друг другу, пока бумага не истончилась на сгибах. Ксавьер знал каждое наизусть и всё равно перечитывал — надеялся найти между строк слово, пропущенное в прошлый раз.

Ксавьер сразу же отказался отключаться без Люсьена. Отрезал, не задумываясь. Он обещал дождаться, не уходить и быть рядом в секунду, когда они покинут этот мир ради другого — нового, неизведанного и… реального. Я не спрашивал, когда была дана эта клятва. В день, когда мы узнали, что нас кормят ложью с рождения, или позже? Я знал, что он сдержит слово, даже если придётся ждать вечность. И я остался с ним. Не из героизма — из полной неспособности уйти. Бросить его означало признать, что всё кончено. А я не умел признавать. Я всегда держал его, не разжимая пальцев: рану, плечо, рассудок.

Я съездил к родителям. К тем, кого система назначила мне мамой и папой.

Мама плакала на пороге. Точь-в-точь как в детстве, когда я впервые уезжал в академию. Морщинки вокруг глаз, передник в муке и руки, пахнущие ванилью. Она обнимала меня, причитала, что я «исхудал», и тут же бежала ставить чайник. Отец вышел из кабинета — статный, с газетой и в очках, сползших на кончик носа. Он пожал мне руку, заглянул в глаза и сказал:

— Ты вырос мужчиной, сын.

Я тепло улыбнулся. Они строки кода, прописанные неизвестным программистом много лет назад. Их любовь алгоритм, а слёзы триггер на появление объекта «ребёнок» в зоне видимости.

И всё равно я любил их. Других родителей у меня не было.

Когда мне стукнуло шесть, я разбил мамину любимую чашку. Швырнул об пол в приступе злости: меня заставили есть осточертевшую кашу. Посуда разлетелась. Я замер и притих.

Мама вошла, увидела осколки и побледнела. Опустилась на колени и начала осторожно собирать их голыми руками, будто это не керамика, а живое существо, которое можно спасти.

— Ты порезалась, — сказал я, заметив кровь на её пальцах.

— Ничего, котёнок, — ответила она. — Это всего лишь осколки. А ты у меня один.

Много лет спустя я спросил у неё, зачем она собирала битое голыми руками. Она не помнила этого случая. Для неё это был обычный вторник.

Эти руки пекли пироги, когда я болел. Этот голос читал мне сказки на ночь, пока я не засыпал. Эта женщина с передником в муке — единственная мама, которую я знал, и никакая правда о симуляции не могла этого отменить.

Я вернулся в подвал и не рассказал Ксавьеру. Он бы не понял. Он родителей похоронил в день, когда они назвали его отступником от Бога и предателем церкви. Понятия не имею, в каких грехах он пытался им покаяться.

Фотографии я хранил в жестяной коробке из-под чая. Все кружки Ксавьера с синими цветами уже разбиты, и я рисовал на коробке новые. Получилось плохо. Я не помнил, как выглядели те цветы, и рисовал наугад — лишь бы синие, лишь бы он заметил.

Достал её в вечер, когда Ксавьер уснул особенно крепко — после трёх порций ликёра и пачки сигарет.

Сверху лежал снимок, сделанный Мадлен: мы впятером на крыше академии. Люсьен показывает язык, Демьян щурится от солнца, Ксавьер поправляет мне воротник, а я смотрю в объектив и улыбаюсь так, как никогда не улыбался в реальности. На обороте надпись её почерком: «Мушкетёры. Год третий. Побег с физкультуры удался».

Под ним — первое Рождество. Гирлянда горит всеми цветами. На мне браслетом с волком, Люсьен уже успел надеть футболку с черепом и теперь пытается стащить печенье у меня из рук. Демьян сидит в углу с ноутбуком. Уголки губ подрагивают, и он вот-вот улыбнётся.

Дальше — выпускной. Две мантии, двое аттестатов, две пары вымученных глаз. Ксавьер на этом фото смотрит не в камеру, а за край снимка, где должен был стоять Люсьен.

Я перебирал их, словно чётки. Каждое воспоминание — бусина. Каждая бусина — осколок. К концу коробки пальцы дрожали.

Я убрал фотографии обратно и закрыл крышку. Ксавьер спал, приоткрыв рот, и седая прядь упала на лицо. Я подошёл и поправил её. Он приоткрыл глаза, сонно рассматривая меня.

— Ты когда-нибудь думаешь о том, что они сделали? — не выдержав спросил я.

Ксавьер прикрыл глаза и долго молчал. Показалось, что он снова уснул. Я уже хотел уйти, но он сипло ответил:

— Каждую ночь.

— Я не могу понять, — подхватил я. — Я пытался. Год за годом. Умом я всё знаю: они спасали остальных, они оставили нам протоколы, без них система бы не выдержала. Но сердцем...

Я прижал ладонь к груди. Внутри больно щемило, и дышать глубоко стало тяжело.

— Сердцем не понимаю, как можно вот так взять и уйти. — продолжил я. — Развеять себя. Сказать «так будет лучше» и исчезнуть.

Ксавьер открыл глаза. В полумраке его лицо казалось вырезанным из серого камня.

— Ты никогда не думал о том же?

Вопрос повис в воздухе, подобно приговору. Я мог соврать. Мог сказать «нет». Но перед Ксавьером врать бессмысленно — он чует ложь точно горелое.

— Думал, — шепнул я. — В тот год, когда ты перестал есть. Я лежал ночью и думал: может, им там лучше. Может, если я тоже уйду, то встречу их там — не в коде, а за пределами, где всё по-настоящему. Смогу поговорить с ними хоть минуту, и, может, тогда перестану чувствовать эту тяжесть.

Я сглотнул. Проговаривать вслух больнее, чем думать об этом. Но если он готов слушать, то я готов открывать душу.

— А потом я представил, как ты просыпаешься, а меня нет. И понял, что не могу.

Ксавьер долго молчал, затем поднялся и, протянув руку, сжал моё плечо.

— Они думали, что спасают всех нас, — он горько усмехнулся, глядя под ноги. — Но лучше не стало. Стало тише. Обыкновенное кладбищенское «тише». Это разные вещи.

— Мы не доглядели.

— Нет, — он покачал головой. — Они доглядели за нас. А мы остались с последствиями. Это наша работа — жить с ними.

— Я не знаю, как, — прошептал я.

— Я тоже, — ответил Ксавьер. — Но если мы до сих пор здесь, значит, что-то получается.

Часы на тумбочке показали пять утра. Ещё одна ночь, которую мы пережили. И ещё один день, который нам предстоит пережить.

Шёл снег. Может быть, над военной академией, может быть, над нами. Я не знал. Знал одно: это ещё не объявили, но это уже конец. А когда он наступит и последняя искра надежды погаснет, а тишина станет окончательной, — я не дам себе дышать. И Ксавьер тоже.

Мушкетёры не дышат без огня — они тлеют.

Глава 35. Рождество

Мадлен

Декабрь наполнял воздух ароматом корицы.

В подвале тепло. Не от батарей — те вечно грели вполсилы, — а от скопления людей в одном месте. Когда хорошо вместе, уже не разобрать, греет ли тебя плед, плечо рядом или смех, застрявший в углах комнаты.

Гирлянда подмигивала с потолка. Мы с ней подружились давно, ещё в ноябре, когда первое похолодание разбудило в подвале сквозняки. Она перемигивалась со мной: зелёный — красный — жёлтый — синий, и если долго-долго смотреть, не моргая, на кончиках ресниц прорастало северное сияние.

Гирлянда светила торжественнее обычного. Всё благодаря директору — он наконец подписал бумагу. «Организовать на базе подвального помещения клубное пространство» — формулировка до тошноты взрослая, но суть мы уловили сразу. Отныне это не секретная нора и не вечное «опять они там прячутся». Это наше законное место.

Я на диване, укутанная в плед. Плед тоже наш — Люсьен выпросил его, заявив, что в общежитии невозможно спать, все мёрзнут, и если завхоз не выдаст им ещё одно одеяло, он лично ляжет поперёк двери в прачечную и будет петь до утра. И завхоз выдал. Плед пах пылью, старым деревом и совсем капельку бензином, которым его пытались отчистить от пятна непонятного происхождения. Но под этим слоем, если зарыться носом глубоко-глубоко, жил ещё один запах, ассоциировавшийся с домом. Я вдыхала его, и внутри разворачивалось нечто тёплое и круглое, похожее на свёрнутого калачиком зверька.

Ксавьер колдовал над чайником.

Процесс достоин отдельной симфонии. Он не признавал пакетиков. Всегда возился с заваркой и заваривал долго, помешивая серебряной ложечкой. Ксавьер хранил её в бархатном мешочке, хотя она самая обычная. Или только мне так казалось.

Он бросил в чайник палочку корицы и три гвоздики — острые и похожие на крошечные стрелы. Запах пополз по комнате, перемешиваясь с пылью, гирляндным светом и шероховатостью старых книг.

В груди неспешно нарастал жар, словно от камина. Стало так уютно, что хотелось зажмуриться. И я зажмурилась. На минуту. Только чтобы запомнить. Казалось, что я тёплый клубочек кота, довольно облизывавшийся после миски хозяйской сметаны.

Запах — тоже память, просто другая. Она не раскладывается на слова, не держит дат. Она приходит однажды под рёбра и остаётся там. И когда через много лет ты снова учуешь корицу с гвоздикой, всё сожмётся и заноет: там хорошо. Там я была счастлива.

Киллиан принёс рассыпчатое печенье в сахарной пудре. Она сразу осыпалась на свитер, диван и на всё вокруг, покрывая нас белой пыльцой.

Моему удивлению нет предела. Киллиан и печенье в одном предложении до этого дня всегда заканчивались одинаково: «побежал в туалет». А тут он взял одно. Съел. Взял второе. И тоже съел. Протянул руку за третьим — и замер.

Киллиан выжидающе посмотрел на пальцы. Они все в крошках и пудре. Он вертел их перед глазами и так и эдак, будто впервые видел.

— Они не трясутся, — сказал он так изумлённо, будто обнаружил вторую пару рук. — Я столько съел, Мадлен. Целых три! И всё ещё не тошнит.

Тело, которое он привык считать врагом, сидело тихо и не бунтовало. И Киллиан улыбнулся — так ярко и искренне, как улыбаются, когда враг впервые протягивает руку не для удара, а для примирительного рукопожатия.

Демьян сидел в углу, уткнувшись в ноутбук. Экран подсвечивал его лицо зеленоватым и от этого он казался старше двенадцати, серьёзнее. Пальцы порхали над клавиатурой. Он всегда печатал так, будто разговаривал с системой на её языке.

— Демьян, — позвал Люсьен, роясь в пакете. — Отлипни от экрана. У нас тут, вообще-то, Рождество.

— Рождество — это сезонный культурный конструкт, — отозвался Демьян, не поднимая глаз. — Не вижу причин прерывать отладку кода ради иррационального празднования.

Люсьен завис, впитывая ответ, равнодушно пожал плечами и выдал:

— Понял. Значит, две тебе.

Ноутбук закрылся со щелчком. Демьян поднял взгляд.

— Я передумал. Иррациональность иногда оправдана.

Из груди вырвался смех, лёгкий и пузырчатый, подобно вкусной газировке.

Люсьен торжественно вытряхнул содержимое пакета на диван.

— Так! — объявил он голосом ярмарочного зазывалы. — Внимание, мушкетёры. В этом году я, ваш покорный слуга и главный по эстетике, потратил всю стипендию на вас. Прошу любить и жаловать.

Он развернул чёрную оверсайз-футболку. Белые буквы на груди складывались в строчки, которые я сразу узнала. Люсьен успел изнасиловать этой песней все наши посиделки:

«Я боялся и есть, и дышать под давлением, Вжавшись в ком от чужих мразей-глаз. Под кумаром вбивал в себя сон до забвения, Просыпаясь в бреду каждый раз...»

Киллиан, не отрываясь от печенья, поймал футболку на лету одним движением, и я в который раз поразилась его реакции. Он бросил короткий взгляд на надпись, обменялся быстрыми улыбками с Люсьеном и продолжил своё занятие. Видимо, за прошедшие недели Киллиан зазубрил песню до дыр и без лишних движений знал, что будет на его футболке.

Они вдвоём сочиняли её по ночам в подвале и никого не пускали внутрь. Я слышала обрывки шепота и чертыхания через дверь. Иногда и заливистый смех. Ксавьер предлагал помощь, но Люсьен отказался показывать ему и черновой вариант текста: «Ты всё забракуешь, Ксави, сиди и пей чай». А потом, когда песня была готова, Люсьен спел её для нас под гитару. А теперь она здесь — на футболках.

Ксавьер взял бережно, сложил и провёл ладонью по принту: «Меня ложью кормили из маленькой ложечки, остывал нецелебный отвар. Где финишный створ на безумном заезде? Где момент, что рассеет кошмар?...»

На его лице просвечивалось изумление, будто он получил не ткань с буквами, а важное доказательство того, что он свой, что он нужен и что он часть странных и невозможных людей.

Демьян разглядывал футболку с научным интересом, будто препарировал её взглядом. Ему достались строки: «Ты считал, я заперт в этих плотских доспехах, что душа — как кривая черта. Но я мир перестроил, убрав горечь-спесь, и кадык пережал у скота».

Казалось, Люсьен идеально подобрал слова под каждого.

— «Мушкетёры», — прочитал он вслух текст с обратной стороны футболки. — Вокально-инструментальный коллектив с выраженной социальной тематикой... Косишь под «ДТ»? Ты находишься под их культурным влиянием, Люсьен.

— Я нахожусь под их всем, — отмахнулся Люсьен. — Мерить, мерить давай.

Стянул старую водолазку через голову, взлохматив волосы ещё сильнее. Натянул одинаковую футболку с черепом. Череп ухмылялся, и Люсьен ухмылялся точь-в-точь так же. Череп окружили строчки: «Мир совсем не на обещаниях держится, а на тех, кто остался со мной. Ты ждала, что в тоннеле свеча моя выгорит, Но я здесь, чтоб поджечь этот строй».

Он повернулся ко мне.

— Миледи.

Он сделал реверанс и торжественно сунул мне в руки футболку. Такая же большая, чёрная, как и у них. На ощупь мягкая и ворсистая. Если провести пальцем — остаётся след. На груди — череп. Из его левой глазницы выползала змея, а вокруг, сквозь кости и трещины, пробивались алые розы. Они обвивали глазницы, распускались на лбу, прорастали сквозь зубы. Каждый лепесток прорисован настолько тщательно, будто художник писал не принт, а произведение искусства, которое стоит не носить, а сразу же отправить на выставку.

— Ты говорила, что любишь черепа́, — сказал Люсьен. — Ну, в эстетическом смысле. И розы. Ты говорила, что розы пахнут и после смерти. И я подумал... в общем, мерий.

В горле встал плотный ком, будто туда забрался тот свёрнутый зверёк. Он не просто запомнил мои предпочтения, а использовал свои знания. С минуту я гладила футболку, сдерживая слёзы.

— Люсьен, — только и смогла выдавила я. — Это... ты всё потратил?

— До копейки, — гордо подтвердил он. — Последнюю неделю питался одной гречкой из столовой с солью и хлебом. Но это стоило того! Смотря на твоё лицо, у меня ощущение, будто я подарил тебе луну. Да и к тому же мне давно было пора завязывать с вредной ху... кхм, с вредной пищей.

Я прижала футболку к груди. Ткань пахла типографской краской и лавкой, куда мы бегали ночью за ветками. Я помнила пробирающий до костей и сквозь подошву холод и гулкий стук сердца в ушах. И Люсьена, который шагал впереди и оглядывался, проверяя, не отстала ли, не замёрзла ли, не струсила ли. А теперь эта футболка с подглядывающей бордовой змейкой.

— Спасибо, — прошептала я, стирая слезу. — Мне очень нравится.

Люсьен отмахнулся в жесте – пустяки. Но кончики ушей заметно загорелись. Он всегда краснел, когда смущался, и всегда пытался это скрыть.

Ксавьер дождался, пока стихнет первая волна восторга, и тихо поднялся с места. Без спешки и не привлекая особого внимания, — но мы замолчали. С таким испуганным выражением лица можно делать только важные вещи. Боялся ли он, что мы посмеется над ним?

Он не произнёс речь. Достал из-за дивана четыре маленьких свёртка в крафтовой бумаге и перевязанных бечёвкой и протянул каждому.

— Это... ну, — голос его сорвался, и он прочистил горло, — я собирал понемногу.

Я развернула свёрток. Внутри лежал кулон — маленькая серебряная подвеска на тонкой цепочке. Не идеальная: край чуть скошен, гравировка на обороте — мои инициалы — с крошечной запинкой, будто рука дрогнула. Серебро холодило пальцы, и я сразу представила, как оно нагреется на коже и станет частью меня. Гравировка читалась подушечками пальцев шершавым шёпотом: «М.Л». Мои буквы. Моя вещь.

Киллиану достался браслет — кожаный, с выжженным волком. У него задрожали губы. Люсьен, развернув подарок, замер, анализируя увиденное, и заржал — громко и счастливо, на грани срыва: Ксавьер подарил ему медиатор. Я наклонилась поближе, чтобы тоже рассмотреть гравировку. С одной стороны девочка с демоническими рогами и яблоком в руках, а с другой стороны надпись: «Один за всех и все за одного». Люсьен сразу зажал его в кулаке до побелевших костяшек. Демьян долго смотрел на кулон — минималистичный, в его центре крошечный камень, некая линза. В которую если заглянуть, то будет видна фраза. На небольшой открытке подписано: «Обычно в таких кулонах заточаются тысячи слов о любви на разных языках. Но я знаю твой язык любви другой, поэтому там идеальный код». Демьян ничего не сказал, только губы слегка дрогнули в полуулыбке. Положил его не в карман, а перед собой на столик, и время от времени трогал пальцем.

— Ксав, — выдохнул Люсьен, всё ещё стискивая медиатор. — Ты... ты долго делал это? И волка сам выжигал?

— Ну, — Ксавьер опустил глаза, уши у него загорелись посильнее, чем у Люсьена, — в городе есть мастерская. Они пускают, если заплатить за материалы. Я полгода копил со стипендии.

— Со стипендии, — повторил Демьян, и в голосе пробилось уважение. — Рациональное распределение ресурсов. Впечатляет.

— Боже, Демьян, — простонал Люсьен, — скажи «спасибо» как нормальный человек!

— Спасибо, как нормальный человек.

Смех захватил пространство, а гирлянда на потолке заморгала быстрее, подыгрывая настроению. На секунду показалось, что этот подвал, разноцветные огни и эти люди — единственное, что существует в мире. Всё остальное слишком далёкое и чуждое там, за дверью, в декабрьском снегу.

Люсьен вскочил с дивана.

— Так! — Он взмахнул руками, точно дирижёр. — Песня! Я репетировал. Слушайте.

Он выпрямился, прижал руку к груди и затянул. Первая же нота ушла вверх и перекосилась, но он пел так громко и так искренне, что фальшь становилась частью мелодии. Я узнала песню — старую, рождественскую, из тех, что крутят по радио в каждом магазине. Он пел про снег, колокольчики и огонь в камине, и с каждым куплетом интонация уползала всё дальше от оригинала.

На третьем куплете я не удержалась и хихикнула. Люсьен сбился, бросил на меня уничтожающий взгляд и тут же хихикнул.

— Ну Мадлен!

— Прости-прости! Продолжай!

— Нет, всё. Вдохновение погибло! — Он театрально рухнул на диван и тут же подскочил. — Ладно, смена программы! Врубаю то, что вы любите.

И он запел снова — на этот раз своё привычное. «Дайте танк». Куплет про то, насколько велики глаза у страха, я помнила наизусть: Люсьен успел крутануть его нам раз пятьдесят.

Он наконец попал в нужную тональность и больше не кричал. Он пел, и песня, которая всегда казалась печальной, сейчас звучала иначе. Будто слова про веру в лучшее были не вопросом, а ответом. Будто здесь, в нашем убежище, среди гирлянд и чая с корицей, всё будет как будет — и это обязательно должно быть хорошо.

Киллиан подпевал, не зная половины слов, и заменял их мычанием. Ксавьер покачивал головой в такт, прикрыв глаза. Демьян и рта не открыл, но его пальцы отбивали ритм по колену.

Я вглядывалась в лица каждого, стараясь запомнить каждую родинку и чёрточку.

На громкого и нелепого, но бесконечно преданного Люсьена. На заботливого и помнящего каждую мелочь Ксавьера. На осторожного Киллиана, который морально сильнее каждого из нас. На колючего Демьяна, который в кое-то веке сидел с нами, а не с ноутбуком.

Странная штука — счастье. Его не замечаешь, пока оно длится. Оно не звенит и не бьёт в глаза. Оно разлито в воздухе запахом корицы и печенья. Ты дышишь им, не думая, что однажды это станет воспоминанием.

Когда отзвучал последний куплет, Люсьен рухнул на диван между мной и Киллианом, разбросав руки. Футболка задралась, обнажив полоску живота. Он тяжело дышал, но глаза сияли.

— Ну как? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Ужасно, — сказал Демьян спокойно. — Но эмоционально.

Люсьен заржал.

Наступила уютная тишина. Гирлянда всё так же мигала. Чайник затих, выпустив последнюю струйку пара. У меня на ладони лежал кулон — серебро уже нагрелось и больше не казалось чужим.

Я подумала, что так бывает не всегда. Что бывают дни, когда ничего не случается. Вечер, четверо нас, укутанные в мягкий плед, и злой мороз за стенами.

Сейчас мы вместе.

И это — навсегда.

Дверь скрипнула. Старшекурсник сунул голову в подвал, буркнул «отбой через полчаса» и исчез. Мы синхронно вздохнули. Я взглянула на Люсьена, он подмигнул.

— Помнишь, мы бегали за ветками? Было так круто, да?

— Ага, а после у меня три дня насморк был, — отбила я. — Ты обещал, что будет «быстро и тепло».

— Зато у нас есть вот это. — Он кивнул на стену: вокруг доски для дартс, прикреплённые скотчем и изолентой, висели еловые ветки, украшенные снежинками. Мы вырезали их из бумаги, картона и пачек из-под чипсов — они разноцветные и кривоватые. У некоторых нет лучиков, но гирлянда подсвечивала их, и они казались волшебными.

Мы шли через спящий город. Люсьен вёл меня за руку: мои ноги вечно проваливались в сугробы, я застревала и канючила: «Ну оставь меня здесь до весны!». Мы хихикали, и казалось, вот-вот разбудим полмира. Он тогда мечтательно закинул удочку: «Вот бы целую ёлку, а, Мадлен? Представляешь, тащим её вдвоём, я с одного конца, а ты с другого». Я перепугалась, что он всерьёз, и отчаянно замотала головой. Люсьен рассмеялся — пошутил. В итоге мы набрали полные руки веток и гордо понесли их обратно. Хвоя колола щёки. Я дышала этим запахом ещё неделю. Сейчас эти ветки висели на стене в окружении бумажных снежинок. Подсыхали, но всё ещё казались чудом. Мы добыли их сами. И пальцы до сих пор помнили злющие колючки.

— Эй, — сказал Киллиан. — А давайте... давайте посидим вот так чу-чуть. Без песен и без всего. Запомним. Я хочу запомнить.

Мы расселись. Гирлянда мигала, чай остывал, а печенье кончилось. Люсьен положил голову мне на плечо, Ксавьер пересек комнату и поднял шарф, который Люсьен успел снять и бросить на пол. Отряхнул его от невидимой пыли и бережно закутался в него. Киллиан сдвинулся к мягкому подлокотнику, освободив место для Ксавьера, и тот пристроился рядом с Люсьеном. Киллиан то разглядывал нас, то опускал взгляд на свои руки. Демьян закрыл глаза, и его лицо впервые за вечер стало мягким и расслабленным.

Я впитывала вечер до последней крошки. Запоминала аромат чая из кружки. Свет гирлянды на скулах Демьяна. Заливистый смех Люсьена. Ксавьера, прячущегося в красный шарф. И Киллиана с искренней улыбкой.

И это самое большое счастье.

«Если ты читаешь это сейчас — значит, тебе больно. Значит, мы прошли вместе через нечто тёмное, гложащее душу».

«Запомни вечер, тот звонкий смех. Запомни счастье в глазах детей».

«Рождество всегда ждёт тебя».

***

Текст песни

«Мир не на обещаниях».

Мир совсем не на обещаниях держится, А на тех, кто остался со мной. Ты ждала, что в тоннеле свеча моя выгорит, Но я здесь, чтоб поджечь этот строй.

Меня ложью кормили из маленькой ложечки, Остывал нецелебный отвар. Где финишный створ на безумном заезде, а? Где момент, что рассеет кошмар?

Я боялся и есть, и дышать под давлением, Вжавшись в ком от чужих мразей-глаз. Под кумаром вбивал в себя сон до забвения, Просыпаясь в бреду каждый раз.

Ты считал, я заперт в этих плотских доспехах, Что душа — как кривая черта. Но я мир перестроил, убрав горечь-спесь, И кадык пережал у скота.

Глава 36. Волшебный клубок

Джулиан

Лаборатория пропиталась жасмином и сладко-химическим запахом. Когда за стенами плавился асфальт, здесь всё равно морозно. Холод и тишина — часть этого места. Их никто не заказывал, но они пришли и остались.

Я перед голографической стеной. Увидеть её не мог. Но знал, что она здесь. Воздух перед лицом становился плотным, напитывался статикой, и веки начинало покалывать. Стена дышала мне в щёки теплом проекторов. Дышала и смотрела.

Глаз стало больше. Раньше — десятки. Теперь — сотни. Мартин говорила, что они разномастные: карие, зелёные, серые, голубые, — и каждый живёт своей жизнью. Моргает. Расширяет зрачок. Следит за каждым, кто входит в зал. Я не видел их. Но взгляд имеет вес. Когда на тебя смотрит сотня мёртвых, этот вес ложится на плечи, затылок, солнечное сплетение и прогибает позвоночник. Я носил его каждый день, точно старый плащ — тяжёлый, но уже привычный.

Среди этой сотни два особенных. Мартин рассказывала, что видит в них Мадлен и Демьяна. Говорила тихо и виновато, будто признаваясь в сумасшествии. Я не спорил. Грань между бредом и прозрением истончилась давно, ещё на третий год после их ухода. Теперь сквозь неё просвечивало ожидание. Мы оба ждали, и сами не зная чего.

Система пыталась удалить эти глаза. Каждую перезагрузку. И каждую перезагрузку они возвращались. Я запрашивал логи — вернее, приказывал зачитывать их вслух, — и логи отвечали одно и то же: объект не найден, объект не определён, объект восстановлен. Глаза врастали в код, подобно врастающий в плоть занозе. Не вытащить и не отторгнуть.

Я подозревал. Нет, знал. Глаза — не интерфейс. Не безумная задумка покойного отца. Это дети. Те, кто погиб внутри системы и остался в ней навсегда. И теперь они смотрят. На меня. На Мартин. На всех, кто не успел.

Сто рук. Сто прикосновений. Холодных. Детских. Прикосновений.

Я всё ещё слеп, Но часто стал погружаться в систему. Там я видел. Свет рождался прямо в мозгу, и система собирала картинку из данных, минуя мёртвые нервы. Я давно там не был. Слишком много дел.

Восстановить репутацию организации.

Оправдаться перед семьями, чьих детей использовали в качестве оружия.

Объяснить — слово, за которым пряталось другое: солгать. Правду никто не примет.

Каждое утро помощница зачитывала мне сводки. Голос у неё был высокий, с металлической ноткой — я так и не запомнил её имени, только этот голос, врезающийся в тишину кабинета. Проект не уничтожен, говорила она. Проект мутировал. Код Мадлен и Демьяна проник слишком глубоко — глубже, чем кто-либо мог предположить. Система больше не подчиняется полностью. Она слушается, но с оговорками. У неё появились рефлексы. Или желания. Или нечто третье, чему мы пока не придумали названия.

Последняя строка утреннего доклада: «Самопроизвольная активность в секторах. Система пытается перезапустить проект „Алгоритм свободы“».

Я опустил голову. Понимание растекалось медленно, чернильным пятном по сознанию. То, что сделали Мадлен и Демьян, с одной стороны, спасло спящих. Их выгруженные данные, протоколы и отчаянный прорыв в ядро системы сработали. Дети просыпались без вреда. Структурированные отключения работали. Но с другой стороны — они создали нечто новое. Оплодотворили систему собой. И теперь она росла, дышала и прогрессировала. Живой организм. Ему не нужны капсулы — ему нужна свобода.

«Что же вы наделали?» — подумал я. И тут же себе ответил: «То, что должны были. А мы теперь расхлёбываем вашу победу».

Я протянул руку к голографической стене. Пальцы коснулись холодного экрана. Давно запомнил их расположение. Два взгляда — самых ярких и настойчивых. Мадлен и Демьян. То, во что они превратились. Или то, что Мартин принимала за них, сходя с ума — как и я.

Я убрал руку. В глубинах кода их строки ещё сплетены. И не знал, благодарить их или проклинать.

***

Мартин, пять лет спустя

В лаборатории царил привычный гул. Я тенью проехала по коридору на легкой карбоновой коляске мимо знакомых дверей и постов охраны. Охранники давно перестали спрашивать пропуск и кротко кивали. Некоторые улыбались. Я стала здесь своей. Наверное, с того самого дня, когда Джулиан впервые открыто появился со мной. Он ничуть не стыдился катить коляску или держать за руку. Тогда он при всех сказал: «Теперь это и твоё тоже».

Моя личная капсула стояла в отдельной комнате. Тело уже прикипело к мягкой кровати. Специалисты знали мой график наизусть, готовили всё заранее, и когда я подъезжала, крышка была уже открыта. Меня встречали с уважением. Может, дело в родителях, стоявших у истоков проекта. Может, из-за Джулиана, который за эти пять лет перешёл из мафиозной структуры в нечто теоретически легальное. Или всё из-за статуса «выжившего близнеца» — того, кто прошёл через ад и остался стоять. Или сидеть. Неважно.

Но там, внутри, я ходила.

Раз в неделю, иногда чаще. Я ложилась в капсулу, закрывала глаза, и мир пересобирался заново — уже с ногами и возможностью бегать. Мышцы и кости помнили, как это делается. А душа помнила другое. То, каково, когда тело не слушается. Каждый шаг в симуляции — это маленькая месть. А каждое движение — победа над тем, что отняли врачи и диагнозы.

Академия стратегов имени Авроры.

Аврора. Так звали мать Джулиана. Он редко говорил о ней, но когда это случилось, в его голосе проступала детская хрупкость.

Здесь, в симуляции, мои студенты здоровы. Я помнила их патологии из реального мира — у одних не работали ноги, у других руки. Третьи не могли говорить или дышать без аппарата. Здесь всё это оставалось за порогом. Здесь они бегали, смеялись и шалили.

— Директор Лифер! Доброе утро, директор Лифер!

Девочка с протезом руки — в реальности протез был обычным, бежевым, и она вечно разрисовала его под драконью чешую, и чешуя переливалась на свету. Здесь у нее обе руки были здоровые. Она пронеслась мимо, хохоча и махая мне ручкой. За ней гнался мальчик. В реальности он не вставал с коляски, а здесь бегал быстрее всех, но всегда поддавался друзьям.

— Финн, тише! — крикнула я, но в голове не доставало строгости.

Финн обернулся, показал большой палец и укатил дальше.

«Спасибо, что не средний». — подумалось мне.

Год назад он до ужаса боялся симуляции. Пугало всё: от стерильной лаборатории до пучков тонких проводов. Здесь он получил способность — реактивную тягу. Для всех она казалась проклятием, но только не для него. Он носился по коридорам, и его смех разлетался эхом вместе с клубами пыли из-под пят. Никто не одёргивал. Здесь было можно всё. Здесь мы не были пациентами. Здесь мы наконец-то были собой.

Я прошла мимо аудитории, где шёл урок. За стеклом — девочка, сидящая на полу в позе лотоса. Вокруг неё в воздухе висели огненные картины: она выжигала их прямо на пустоте, и пламя слушалось движения её пальцев. На стеллаже стояли её работы — деревянные дощечки с выжженными рожицами, смешными, кривыми, полными жизни.

Дальше — другая аудитория. Там играли в классики на потолке. Мальчик и девочка подпрыгивали, отталкиваясь от пола под немыслимыми углами, и гравитация послушно отпускала их. Один из них управлял инерцией. Я не запомнила, кто именно, хотя знала каждого по имени.

Чудаки. Мои чудаки. С ними никогда не удавалось сдерживать улыбку.

У меня свои тайны. Я бегала по спортзалу, пока сердце не начинало колотиться в горле. Танцевала — одна, под музыку на полную громкость, и никто не видел, как я неуклюже переступаю, размахиваю руками, запрокидываю голову и смеюсь в потолок. Я гуляла по городу — по местам, не существующих в реальности. По улочкам, пахнущим кофе и нагретым асфальтом. И каждый раз думала: «Это понравилось бы Мадлен? Она бывала здесь? Видела это?»

О побегах знали только самые близкие: Джулиан, Ян и Кайл. Последний после моего совершеннолетия остался мне верной опорой и поддержкой.

Сегодня я шла по коридору — ногами, в своём теле, — мимо аудиторий, смеха и снега за окнами. Вошла в пустой класс в конце галереи. Урок уже закончился, и в аудитории тихо. Я подошла к окну.

С неба падали крупные хлопья снега. Он укрывал газон, лепился к веткам голых деревьев, прятал грязь и серость под белым. Снег завораживал меня с детства, когда я сидела в гостях на ужине важных людей и ждала, когда родители закончат пустой трёп и мы поедем домой. Но ужин заканчивался только после законченной бутылки просеко и нескольких подписанных документов.

В стекле показалось чужое отражение. Пепельные волосы, упрямый подбородок и глаза цвета зимних сумерек. Моргнула, и отражение исчезло. В стекле снова только я — директор Мартин Лифер, выжившая.

Сердце сжалось и отпустило. Боль тупая и привычная, подобно кости, ноющей к перемене погоды.

«Мадлен, ты здесь? Ты всё ещё здесь?»

Снег падал медленно. В коридоре снова засмеялся Финн.

Я сердито вытерла мокрую щёку и пошла к двери. У меня расписание. Совещание. Отчёты. Жизнь, выстроенная на костях и кровавом коде.

Жизнь, за которую я платила каждую ночь, когда сон не шёл, а под веками всё ещё стояли двое, сплетённые в единый узор.

***

Морозный воздух пощипывал ноздри, снег хрустел под ногами, небо держалось низко и обещало продолжение снегопада.

Я никогда не переставала этому удивляться. Мышцы помнили. Кости помнили. А душа помнила другое — помнила беспомощность, помнила злость, помнила, каково это, когда мир сужается до инвалидного кресла. И каждый шаг здесь был местью. Маленькой, тихой, но местью.

Кладбище молчало.

Зима выбелила его, спрятала ограды под сугробами, приглушила все звуки, кроме скрипа снега под подошвами. Деревья стояли голые и чёрные на белом фоне. Вдали каркнула ворона и замолчала, будто и ей здесь не полагалось шуметь.

Рядом шёл Джулиан держа меня за руку. В симуляции он видел — зрение возвращалось к нему здесь, как и ко мне — способность ходить. И первое, что он захотел увидеть, когда мы вошли сюда после длительного отсутствия в системе, — моё лицо. Он долго рассматривал меня:

— Ты меняешься.

— В какую сторону?

— Словно вино.

Две могилы. Надгробия простые. Никаких ангелов и эпитафий в три абзаца.

«Мадлен Лифер» и «Демьян Фауст».

Под датами одна строка на двоих:

«Спасибо, что дали нам шанс».

Я опустилась на колени перед могилами. Снег намочил пальто, и холод пробрался сквозь ткань. Я бережно положила цветы. По букету белых роз на каждую могилу. У роз блёклый запах на морозе, но я всё равно вдохнула, а память дорисовала остальное.

Я поймала краем глаза короткий блеск кольца на пальце. Джулиан неподвижно стоял рядом, похожий на надежную стену. Опора и единственное спасение, не позволявшее рухнуть все эти годы.

— Я не знаю, слышите ли вы меня. Там, в коде, или где ещё. Может, вы — аномалия, которую мы не можем удалить. Или вы давно погасли, и только мы, живые, всё ещё цепляемся за ваши тени.

Джулиан сжал мои пальцы крепче. Тепло прошло от ладони до плеча и к тому месту, где пять лет назад поселилась пустота.

— Но мы справились. Благодаря вам система работает. Дети просыпаются. И Академия стоит. Там, — я сглотнула, — там смеются. Каждый день. Ты бы их полюбила, Мадлен. Ты бы их учил программировать, Демьян. Они упрямые, как вы, и такие же невозможные.

Ветер совсем пропал, и снежные хлопья неспешно падали на розы, плечи и надгробия.

— Всё получилось, — прошептала я. — У нас получилось.

Джулиан молчал. В этой тишине больше слов, чем мог вместить в себя снежный сад.

Я поднялась и отряхнула снег с пальто. Розы остались на мраморе.

Я выплакала все слёзы за эти годы — по капле, по бессонной ночи, по сеансу в капсуле, когда кричала в подушку, чтобы не слышали окружающие. Осталось только горькое смирение.

— Идём, — сказал Джулиан, протягивая руку в перчатке. — Холодно.

— Тут мне не бывает холодно.

— Я знаю.

Я выдержала его взгляд. Его голубые, точно небо, глаза прекрасные. И он захотел открыть их для меня вместе с душой. Приняв его руку, мы развернулись и двинулись прочь.

Глубоко в коде, в самом сердце системы, две строки — зелёная и синяя — вспыхнули ярче. И погасли.

Или нет. Или они ждали, как и ты—

Если ты читаешь это сейчас — значит, ты держишься. Значит, ты тоже потерял огонь и продолжаешь идти. Значит, у тебя тоже есть могилы, реальные или цифровые, перед которыми ты стоишь и говоришь: «У нас получилось».

Они слышат. Всегда.

Рождество всё ещё ждёт тебя.

Глава 37. Лучшее

Ян

Когда теряешь брата, мир не рушится сразу. Он истончается. Медленно. По миллиметру в день. И однажды просыпаешься и понимаешь: всё, что ты видишь вокруг, — декорация. Настоящее осталось в прошлом, между двух капсул, на холодном керамическом полу лаборатории.

Я перешёл на удалённую работу. Так проще — не встречаться ни с кем, не отвечать на вопросы, не ловить на себе взгляды тех, кто помнил. Раз в месяц я погружался в симуляцию. Не в качестве лаборанта или техника. Просто я, который всё ещё помнит.

Я не мог воскресить брата.

Но я мог навещать тех, кто остался.

Ксавьер и Киллиан отказались от реального мира пять лет назад. Нет — не отказались. Сдались. Это другое слово, и оно точнее. Их тела уже тогда находились в критическом состоянии, но медицина могла вытянуть. Могла реабилитировать. Могла дать им шанс на ту жизнь, где за стенами лаборатории существует солнце, ветер, дождь, асфальт под ногами. Они не захотели.

Двадцать лет в капсулах. Двадцать лет неподвижности. Мышцы атрофировались, кости истончились, а суставы закостенели. Тела забыли, как жить. И они смирились с этим. Без боя и протестов. Молча.

Они сдались задолго до начала иссыхания тел. Опустили руки, когда Люсьен уехал. Когда Демьян и Мадлен растворились в коде. Они перестали бороться. И я их не винил. Сам едва держался.

В подвале тихо, точно в гробу.

С трудом верилось, что раньше это помещение трещало от наполненности смехом, гитарными аккордами, шипением паяльника и вечным стрекотом клавиш Демьяна. Теперь здесь пахло табаком и спиртом. Гирлянда больше не горела. Она умерла два года назад, и никто не потрудился заменить лампочки.

Они сидели там каждый вечер. После уроков. После академии. После всего.

Ксавьер — у окна. Киллиан — на диване, продавленном до последней пружины.

Они пили чай. Молчали. Ждали.

Я не знал, чего они ждали. Может быть, чуда. Может быть, конца. Может быть, того, что дверь распахнётся и на пороге возникнет Люсьен — рыжий, громкий, невыносимый, — и заорёт: «Ну что, мушкетёры, кого обнимать первым?»

Этого не случалось. Но они всё равно ждали.

Киллиан в реальности похудел до костей. Здесь, в симуляции, он всё ещё широкоплечий, но глаза погасли. Улыбка больше не достигала глаз. Она вообще редко появлялась — только когда он задумчиво смотрел на руки.

Ксавьер бледен до синевы. Пил много. И совсем не чай. Курил — эту привычку он приобрёл на второй год без Люсьена. Одевался неприлично дорого, но не ради статуса. Одежда единственное, что он ещё мог контролировать. Единственное, что не рассыпалось в пальцах.

Я не рассказывал им про Мартин. Про её кольцо они и сами знали — видели. Про могилы они, наверное, знали тоже — посещали чаще, чем медицинский кабинет, хотя никогда об этом не говорили. Я не спрашивал. Это слишком жестоко.

Я сидел с ними. Иногда молчал или приносил новости из внешнего мира. И они не имели значения.

Погода, Политика и Новые разработки. Они слушали, не перебивая. Я давно знал — им всё равно. Они утратили всякий интерес целую вечность назад.

Мы сидели втроём — три тени в подвале, который раньше был самым живым местом на свете. Гирлянда молчала. Чай остывал. За стенами академии падал снег. Отсюда не возвращаются. Дело не в силе или запретах. Никто не хочет обратно.

***

Ксавьер

Окно выходило на дорогу, ведущую к воротам академии. Я стоял у него каждый вечер. Смотрел на снег, на голые деревья, на пустой асфальт, который фонари заливали жёлтым. Ждал.

Я думал о Люсьене. Не вспоминал — думал постоянно, точно дышишь, моргаешь или холод стекла холодит пальцы. Это не отдельное действие. Это фон. Шум крови в ушах. Сердце, бьющееся не для себя, а для призрака.

Письма приходили тайком. Раз в месяц. Без обратного адреса.

Первое — длинное, на три страницы, полное ярости и обещаний. Почерк прыгал, буквы налезали друг на друга, и я представлял, словно Люсьен пишет его, сгорбившись и прикусив губу, в каморке, где пахнет машинным маслом. «Я выберусь. Я вернусь. Я сожгу эту академию дотла».

Второе — короче. Но всё ещё горячее. «Отец следит. Но я найду способ. Жди».

Третье. Четвёртое. Пятое.

С каждым годом строчек становилось меньше. Ярость уходила, словно вода в песок. Оставалась сухость.

В последнем письме, полгода назад:

«Я больше не горю».

Я хранил их в шкатулке. Деревянной, с выжженным на крышке волком — таким же, как на браслете Киллиана. Люсьен выжигал его сам. У него дрожали от волнения руки, и волк вышел кривы. Он злился тогда, хотел переделать, а я сказал: «Оставь. Он живой». И он оставил.

Все письма лежали там. Я перечитывал их по ночам, когда Киллиан засыпал — или делал вид, что засыпал. Губы беззвучно повторяли строчки. Я знал их наизусть. Каждую помарку. Каждую кляксу. Каждое место, где перо рвало бумагу от нажима.

Я думал о том, что если бы Люсьен остался. Если бы мы все остались. Если бы тот декабрьский вечер не кончился. Если бы гирлянда не погасла. Если бы Демьян не закрыл ноутбук в последний раз. Если бы Мадлен не растворилась. Если бы «Алгоритм свободы» означал что-то другое, а не медленное умирание в капсулах, из которых уже не выйти.

«Если бы» — это проклятие. Я запретил себе поддаваться ему много лет назад. И всё равно поддавался. Каждый вечер. Каждую ночь. Каждую минуту, когда за окном шёл снег, а дорога оставалась пустой.

***

Телевизор в углу работал без звука. Мы никогда не включали громкость. Картинка и мельтешение лишь способ замылить глаза, пока руки заняты стаканом. Киллиан спал на диване. Я сидел за столом и пил, перебирая отчёты, которые уже неделю надо сдать.

Вчитываясь в гротескную строчку, я потянулся за маркером, рука задела бутылку, та стукнулась о стол, и ликёр пролился. Янтарная лужица растеклась по столу, достигая пульта. Я подскочил, матеря на чем свет стоит, сгреб все бумаги со стола и схватился за салфетки. Спасение пульта увенчалось успехом, и телевизор ожил.

«Экстренный выпуск».

Вещал диктор равнодушным голосом. Я не вслушивался в слова, но рыжие волосы и зелёные глаза, блеснувшие на экране, завладели моим вниманием.

Сердце — глупый орган, всё продолжало биться и качать кровь. Держать меня в этом теле, в этой комнате, перед этим экраном.

«...Погиб 21-летний сын генерала Моргана Эммануэля... Тело обнаружено на лестничной клетке. Предположительно, падение с высоты...»

Упал с лестницы? Люсьен, который мог забраться на крышу академии в десять и который лазал по деревьям, точно Рембо, упал с лестницы?

«...На теле — многочисленные гематомы. Ведётся расследование...»

Синяки и кровоподтёки... Его били. Били долго, системно и методично. И однажды что-то сломалось. Сердце, позвоночник? Я никогда не узнаю. Но знал его отец. Его проклятый отец, который увёз его и обещал «сделать из него мужчину», который бил его с детства. Почему я позволил Люсьену уехать вместе с ним?

Я нажал кнопку на пульте, и телевизор погас на середине фразы. Стало тихо. Снег за окном неторопливо кружился крупными хлопьями, застилая собой всю грязь.

Я подошёл к окну и прижался к стеклу лбом. Я всё ещё жив? За что? От ладоней несло пролитым ликёром, а в отражении на меня смотрел испуганный, заросший щетиной парень с впалыми глазами.

Пальцы нашли телефон, открыли плейлист и сами нажали на нужный трек. Много лет назад Люсьен так и не допел её.

Телефон с грохотом упал на подоконник, а зажигалка щёлкнула громче, чем должна была. Гадкий дым потянулся к потолку, но не сумел перекрыть взор на пустую дорогу.

Заиграла песня. Я зажал сигарету между зубами, вгрываясь в фильтр, и открыл ящик стола. Достал оттуда старый пожелтевший лист. Он весь исчерканный и с пятнами уже непонятно происхождения. Текст Люсьена. Он сочинял песни, стихи и баллады вместе с Киллианом, но многое попросту сжигал, не давая и прочитать. Я просил дать хоть что-то, а он отмахивался, издевательски называя себя «Наследником Гоголя». Перед одним Рождеством Люсьен выбирал всем подарки и спросил, что же мне подарить. Я сказал, что хочу песню. И он потратил целый месяц, тягая Киллиана в подвал. Между уроками, заместо столовой, тихого часа или заместо сна, он закапывался в текстах. На Рождество он подарил всем мушкетёрам песню, распечатав ее куплеты на футболках. Я думал, что это всё, но потом, когда все легли спать, он разбудил меня и потянул за собой.

— Скорее, Ксави, скорее!

Он пытался шептать, но только ещё больше создавал шума. Я укутался одеялом и невнятно пробормотал:

— Это не может подождать до утра? Я только согрелся...

— Пожалуйста.

И я встал. Этого достаточно, чтобы поднять меня хоть из могилы. Я успел надеть только тапочки, и он за руку потянул меня за собой.

В полусонном состоянии я брел за ним, не разбирая дорогу. Дверь скрипнула, и меня обдало холодом, а рука Люсьена стала горячей, словно печка.

Мы оказались на каменном полукругом балконе. Витиеватые перила покрыты блестящим инеем, а на нас медленными хлопьями падал снег. Впереди виднелся лес, а за ним вдалеке дорожка фонарей подсвещала трассу.

Я посмотрел на Люсьена, думая спросить, что мы здесь забыли, но потерял все слова. Он смотрел вдаль, и глаза его сверкали. Может, так странно падал рассеянный свет или всё дело в снежинках, но он светился. А на каждый выдох изо рта валил пар. Он перевел взгляд на меня, и я точно остолбенел, а он только хитро улыбнулся.

— Я написал песню.

— Да, я... Мне очень понравилось, — выпалил я первое, что пришло в голову, — я буду носить футболку, честно!

Люсьен покачал головой и крепче сжал мою руку. Тепло от кончиков пальцев растеклось до локтя.

— Нет, ты не понял. Я написал песню... для тебя.

Он полез в карман пижамных штанов с глупыми утятами, достал свернутый листок и протянул мне. Он написал ещё одну для меня? Я не решался поднять руку и принять это. Люсьен слегка потряс листком.

— Бери, это твое, — сказал он с улыбкой.

Я принял листок и взялся в полумраке вчитываться в строки, точно в священное писание. Каждое слово било под дых и топило, топило и топило, пока мои губы не задрожали.

Я шагнул к нему и безумно крепко обнял. Он сразу обнял меня в ответ, и стало так тепло. Я уткнулся ему куда-то, то ли в шею, то ли в ухо, на морозе нос отмёрз, но телу уже становилось слишком жарко. Я задыхался.

— Для меня это — всё.

— С Рождеством, Ксави.

— С Рождеством, Лё...

***

Я развернул изжелтевший лист, который стерся настолько, что рвался от каждого неаккуратного движения. Буквы прыгали и налезали друг на друга и сливались вместе завитушками.

Среди мириад угасающих звёзд Я имя твоё отыскал в черноте. Сквозь хаос обломков и пепел комет Я силой забрал тебя только к себе.

Пройдя напролом через Млечный маршрут, Сквозь толщу пустых и бездушных миров, Ты пальцы мои умудрился сомкнуть — И я стал сильнее любых катастроф.

И пусть вся Вселенная рухнет во мгле, И гаснут орбиты — за веком век! Я прежде искал опору в себе, А космос открыл, когда встал за тобой.

Там — пепел систем, что сгорели дотла, Тут — свет от Адары в ресницах твоих. Вот — гравитация нам всем врала — Нет притяжения к плеяде сильней.

И вспышки... Сверхновых... Не светят... Сильней...

Я отложил лист. Пальцы дрожали, и горлышко бутылки билось о край стакана, но я налил себе ещё и рухнул в кресло.

В песне на фоне доигрывал последний куплет. Я не слушал его тогда, а теперь он звучал громче всего остального. Музыка стихла, оставив тишину, в которой растворялись отголоски его голоса.

Я закрыл глаза. Странно. Я не слышал этой строчки тогда. А сейчас она звучала так, будто он знал, что я буду слушать её здесь, спустя годы, и никто не скажет мне: «Ты всё забракуешь».

«А вдруг счастливым я был...»

Я выдохнул дым и прикрыл глаза.

Вдруг? Вдруг счастливым я был в том декабре, когда гирлянда горела, чай пах корицей, он пел фальшиво и громко, а мы все были живы. Мадлен смеялась, укрытая пледом. Демьян смотрел на нас, а не в монитор. Киллиан ел печенье и смеялся. А я кутался в мягкий шарф Люсьена и думал, что это навсегда.

Песня закончилась, и телефон замолчал. Я глубоко затянулся, не открывая глаз. Ничего нового я больше никогда не увижу. Комната заросла грязью, подобно моей голове. За окном падал снег и прятал дорогу. Впустить бы его сюда. Может, тогда бы я смог...

Я позволил мысли просочиться, ибо держать её больше нечем. Что если бы я дослушал песню? Если бы обнял, а не притерся? Если бы сказал то, что вертелось на языке? Если бы побежал за машиной? Если бы сказал: «я без тебя не смогу»?

Я не сказал. Никогда не говорил громкие фразы вслух. Я никогда не слушал песни до конца, боясь, что это станет последним прослушиванием. Никогда не говорил то, что думал, боясь быть неудобным. Никогда не бегал, ведь люди, знающие себе цену, никогда никуда не спешат.

Теперь он лежит там с многочисленными синяками и кровоподтёками, а я здесь. Я всё ещё здесь.

Я открыл глаза, вглядываясь в темноту. Сигарета дотлевала до фильтра. Киллиан на диване уже давно не спал. Движение под веками выдавало его всего. Над головой скрипнула половица под невидимой ногой.

Сегодня никто не придёт. Завтра никто не придёт. Больше никто — никогда — не придёт.

Киллиан бесшумно поднялся с дивана. Босые ноги прилипали к грязному полу. Он сел передо мной на корточки. Мои пальцы разжались, и бычок упал на пол. Я наклонился вперед, и он обнял меня за шею, прижимая к себе. Мне не нужно утешение. Но оно нужно ему.

И в этом объятии скопилось всё: «я знаю», «я здесь», «я тоже», «мы вместе», «мы до конца». Всё, что не требовало слов, и всё, что говорилось, только так — кожей к коже и пульсом к пульсу.

Под ногами в подвале гирлянда больше никогда не загорит. А ликёр в кружке с синими незабудками больше никогда не будет принадлежать рыжему мальчику.

***

Я не помнил, как оказался в салоне. Ключи уже торчали в замке зажигания. Двигатель взвыл, разрезая тишину.

***

Киллиан

Я вылетел на снег босиком. Сквозь морозный воздух долетел глухой рев — Ксавьер заводил мотор. Я рванул ручку двери, но замок щёлкнул изнутри. Заперто.

Ударил кулаком по стеклу:

— Открой!

Ксавьер будто оглох. Он вдавил педаль газа. Непрогретый мотор зачихал, машина дернулась, колеса бешено зашлифовали ледяную корку. Окно было приоткрыто — щель всего в пару сантиметров. Схватившись за этот шанс, я навалился на дверь, просунул пальцы внутрь и с силой рванул стекло вниз. Пластик внутри двери хрустнул, стекло со скрежетом провалилось.

Я вогнал руку в салон, одной рукой перехватывая шею Ксавьера. Машину тут же повело юзом. Наослеп я потянулся к приборной панели, выдернул ключи и швырнул их назад. Мотор захлебнулся. Успел дернуть вверх рычаг ручника, прежде чем Ксавьер взбесился.

Он бился в моих руках, подобно обезумевшему. Шипел, впивался ногтями, рвал кожу. Его зубы вгрызлись в моё запястье — глубоко, точно зверь, решивший, что это последний кусок пропитания в его жизни. Я разжал хватку. Этой секундной слабины ему хватило: резким, яростным толчком Ксавьер отшвырнул меня от машины.

Я рухнул в сугроб. Тут же вскочил, не обращая внимания на холод и боль. Ксавьер больше не пытался бежать — он бессильно уткнулся лицом в руль, мёртвой хваткой сжимая оплётку. Через опущенное стекло я выдернул кнопку блокировки вверх и рванул дверь на себя.

Шагнул к нему и, обняв за дрожащие плечи, силой заставил поднять голову. Прижался своим лбом к его лбу, перехватывая этот дикий, невидящий взгляд:

— Я не дам тебе умереть. Слышишь меня?

Он молчал, лишь крупно, прерывисто вздрагивал. Он не смирился. И никогда не смирится.

«Он же добровольно идет на плаху», — набатом билось у меня в голове.

Снег падал с небес, заметая дорогу. Тишина стала единственным ответом на все вопросы.

Рождество всегда ждёт, но не все до него добираются.

Дисклеймер

Поздравляю, ты только что пережил смерть.

Конечно, не свою — их. Детей, которые верили. Ты видел их падение, россыпь кода и угасание огня. Как они ждали тех, кто никогда не придёт, и того, что больше не случится.

Ты имеешь право остановиться здесь. Закрыть книгу, положить её на полку и сказать: «Так бывает. Иногда люди ломаются, системы побеждают, а любви бывает недостаточно».

Это будет честно и по-взрослому.

Но если ты под рёбрами чувствуешь, что это неправильно. Если ты всё ещё помнишь, как они смеялись, и знаешь, что они умерли не напрасно...

Если ты отказываешься принимать этот финал —

переверни страницу.

Там снег не выпал, а дорога не опустела.

Предупреждаю, дальше не «хорошая концовка». Дальше другой путь — не менее трудный и не менее страшный.

Если бы у меня был такой выбор, я бы перечитала «Рождество», закрыла книгу и убрала её на полку.

К несчастью, мне поздно посыпать голову пеплом. Я здесь, чтобы нести скорбь в твою душу и возрождать её заново, подобно Фениксу.

Оставляю выбор за тобой.

Рождество всё ещё ждёт. Но дорога к нему ещё не пройдена.

Послесловие

Мадлен

Я открыла глаза.

Коридор. Стены цвета слоновой кости. Свет из окна — зимний и бьющий по сетчатке своей резкостью. Тот же свет, что минуту назад. Или пять лет назад.

Пальцы всё сжимали руку Мартин.

Её ладонь тёплая и влажная. Она стискивала мои пальцы так, будто я могла исчезнуть. Я не исчезла.

Вдох. Выдох. Сухой воздух с примесью нагретого пластика и одеколона. Он входил в лёгкие и выходил обратно, и это казалось чудом. Самым простым и невозможным.

Вокруг стояли они.

Демьян — на полшага позади остальных. Лицо бумажно белое. Глаза расширены. Зрачки — две чёрные точки на тёмно-медовой радужке. Он смотрел только на меня. Во взгляде стоял ужас пополам с облегчением, и ни то, ни другое ещё не победило.

Ксавьер у стены. Он неотрывно смотрел на Люсьена, сжимая манжет рубашки.

Люсьен тяжело дышал прижав ладонь к груди. Пальцы растопырены, ногти впились в ткань футболки. Его грудная клетка трепетала и вздымалась.

Киллиан беззвучно плакал. Слёзы текли по щекам, подбородку и капали на рубашку. Руки повисли вдоль тела, точно тяжёлый балласт.

Ян, бледной тенью стоял у окна. Смотрел мимо всех, в стену. Взгляд пуст и полон одновременно. Он видел то же, что и мы. Видел всё.

Джулиан — рядом с Мартин. На его лице ничего нельзя прочесть. Челюсть сжата до желваков, костяшки пальцев белеют. Он не смотрел ни на кого конкретно и на всех разом, будто пересчитывал.

Пальцы Мартин дрожали.

— Ты видела? — прошептала она.

Голос сел. Сорвался на второй гласной. Она смотрела мне в глаза, и в её зрачках я видела отражение всего, что прошло сквозь нас. Внутри гудело, но голос прозвучал ровно. Я удивилась этому.

— Мы все видели, — сказала я.

Мартин прерывисто выдохнула, отпуская фантомную боль.

Я обвела взглядом пространство. Коридор ещё не декорация. Стены ещё не выцвели. Пол ещё не стёрся под шагами тех, кто ушёл. Всё можно изменить.

Демьян встретил мой взгляд, и пелена страха отступила. Осталась ясность.

— Теперь мы знаем, как всё исправить.