Алёна ведьма. Чёрный Ритуал.

Глава 1.

В маленьком доме пахло сеном, деревом и остывшим отваром из иван-чая и чабреца. Лёгкий ветерок шевелил ситцевые занавески с вышитыми на них петухами.Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в ставнях, упал прямо на строчку: «…методы выделения ДНК из костных останков…» Алёна моргнула, поправила светлую косу и рукав белой рубахи-вышиванки с красными узорами. Отвела уставшие глаза от учебника.

На столе рядом с кипой книг по криминалистике лежал телефон с паутиной трещин на экране — одна палочка сети. Старенький ноутбук гудел, как шмель в банке.

— Ну вот, опять, — выдохнула, потирая переносицу.

Ткнула пальцем в экран. Сторис из далёкой столицы грузились бесконечно. Кто-то пил кофе с видом на Кремль. Кто-то гулял по набережной. А у неё тут — глухомань. Интернет через пень-колоду. Главное событие дня — если модем не сдохнет.

— Да ну его, — сказала вслух громко и отчётливо. — Еду в Москву!

С последним словом свеча на столе вспыхнула.

Алёна дёрнулась, пальцы впились в край стола. Сердце ухнуло куда-то вниз, перехватило дыхание. Жёлтое пламя взметнулось, дым потянулся чёрной струйкой к потолку, заволакивая комнату. Стало темно — хотя за окном было так же светло. Только свеча горела, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Тени шевелились. Слились в знаки, сложились в символы — один, другой, третий. Сменяли друг друга, быстрее, быстрее, быстрее. Алёна смотрела на них, не моргая. Некоторые были знакомыми, но большинство она видела впервые. Изогнутая линия, похожая на змею. Перекрестье, обведённое кругом. Три волны одна за другой. Знак, напоминающий руну «путь» из бабушкиной книги. Она вцепилась взглядом в каждый, пытаясь запомнить, пока они мелькали на стенах.

В ушах зашумело. Звук нарастал, давил изнутри. Ветер ударил холодный, резкий — хотя окно оставалось закрытым. В шуме слышались голоса. Шептали. Неразборчиво. Сквозь них пробивался треск костра, шелест листьев, журчание воды.

Алёна зажмурилась. Ладони вспотели, во рту пересохло.

Одно слово прорвалось отчётливо, будто кто-то шепнул прямо в ухо:

— Огнея…

Она вздрогнула. Открыла глаза.

Всё стихло. Свеча погасла. Свет вернулся. Тени исчезли. За окном щебетали птицы, ветерок шевелил занавески с вышитыми петухами.

Алёна сидела, не шевелясь. Пальцы всё ещё сжимали край стола. Сглотнула — в горле стоял ком. Глубоко вдохнула, выдохнула.

В дверь постучали.

— Алёнушка? — голос деда Лёни. — Ты не спишь, золотце? Выручи старика, опять беда…

Она провела ладонью по лицу. Встала. Ноги слегка подкашивались, но дошла до двери и открыла.

— Очки потеряли?

— А ты откуда знаешь? — удивился дед.

— Да вы постоянно их теряете. Или ключи. — Выдавила улыбку, пытаясь сдержать дрожь в руках. — Я к вам попозже подойду, прям через пять минуток, хорошо?

— А с тобой всё в порядке? — дедушка облокотился на костыль, пристально посмотрел на неё. — Что-то бледная как-то, не захворала ли?

— Да нет, хорошо всё. Просто… уснула, сон приснился плохой. А вы постучали, встала вот.

— Ладно. Тогда я во дворе поищу ещё. Подожду.

Дед повернулся, а Алёна, толкнув дверь, побежала к столу. Рисовала быстро, пока помнила. Изогнутая линия, похожая на змею. Перекрестье, обведённое кругом. Три волны. Знак, похожий на руну «путь», но не такой. Ещё три. Семь знаков. Неровных, кривых, но она старалась.

Потом открыла «Родник». Листала, сравнивала, водила пальцем по страницам.

Вот этот — похож на предвещение, предречение. Пророчество. Написала слово рядом с первым знаком.

Этот — дорога, путь. Она знала его.

Этот — Навь. Тоже знала.

Дальше — смерть. От этого символа веяло холодом.

Потом… рождение? Смотрела на знак, потом в книгу, потом снова на знак. Нет, не рождение. Рядом был похожий, но другой. Перелистнула, нашла. Точно. Этот знак означал женское начало. Дочь.

— Пророчество, — прошептала, водя пальцем по первому символу. — Путь. Навь. Смерть. Рождение. Дочь.

Перечитала ещё раз. Слова звучали странно, будто не её голосом.

А ведь был целый текст. Десятки знаков, мелькавших на стенах. Запомнила только эти. Вырванные из контекста, но связанные между собой.

Алёна закрыла «Родник», заложив листок между страниц. Посидела, глядя на свечу. Та стояла холодная, оплывшая, будто и не горела.

— С бабушкой бы поговорить… Она бы подсказала…

Лёгкий ветерок проник в незакрытую дверь, потрепал по волосам, коснулся щеки и пропал, забирая с собой тревогу. Её всё ещё потрясывало. Возникло острое желание побыть с кем-то… не одной.

Встала, осмотрелась — всё как обычно…, но не так. Ощущение чьего-то присутствия оставалось. В спешке обула колоши, выбежала из дома и побежала к деду.

Зелёная калитка знакомо скрипнула. Старик сидел на лавке, посматривая на небо, на косяк диких уток.

— Где последний раз были? Может, когда заходили в дом?

— Ох… напугала! Да где ж их… — дед задумался, почесав щетинистую щёку. — В сарае, кажись, были. Я там рамки для ульев пересматривал. А потом… к колодцу сходил, воды поддать козам. А там… ну, забыл…

— Так, хорошо, — Алёна уже мысленно составляла план. — Значит, последнее место — сарай. Пойдёмте, начнём оттуда. Это как в криминалистике, дедуля: сначала — точка последнего контакта.

Сарай встретил их запахом старого дерева, пыли и сладковатого сена. Алёна остановилась на пороге.

— Так. Сейчас будем работать по-научному и… по-нашему. Сначала — осмотр.

Присела на корточки, внимательно изучая пол у входа.

— Вот, смотрите, дедуля. Следы. Ваши. Видите, отпечаток подошвы размыт сзади — вы волочили ногу. Устали. И тут… — провела пальцем по едва заметному пятну. — Это глина. С колодца. Значит, из сарая вы пошли именно туда. Логично.

— Умница ты наша, — покачал головой дед. — Всё как есть.

— Это только первая улика, — улыбнулась Алёна.

Достала из кармана длинное чёрное перо ворона. Зажала в кулаке, закрыла глаза. Прошептала тихо, почти беззвучно — не наговор, а просьбу. И когда открыла глаза, пыль у её ног замерцала. По полу поплыли блёклые, прозрачные следы, светящиеся спокойным зелёным светом.

— Видите? Это — эхо ваших шагов. Зелёный цвет — вы были спокойны. Никакой спешки. Значит, ничего не роняли, не искали впопыхах.

Пошла за зелёной тропкой, дед с интересом плёлся следом. Следы вывели из сарая, петляли по двору к колодцу, а потом… раздвоились.

— Стра-а-анно, — нахмурилась Алёна. — Одна цепочка ведёт к дому, а вторая… к умывальнику?

Подошла к старому, облупившемуся умывальнику. Капля воды срывалась с крана с монотонным стуком. Алёна присела, щурясь от накатившей лёгкой головной боли — плата за ведовство. Но уже через несколько секунд, превозмогая ослабевающую мигрень, поднялась:

— Дедуля, а вы здесь руки мыли?

— Мыл, конечно! После сарая-то…

Алёна провела рукой по холодной жестяной тумбочке. И вдруг пальцы наткнулись на что-то твёрдое, спрятанное в тени под бочонком.

Очки.

— Нашли-и-ись! — торжествующе воскликнула, протягивая их деду. — Умывались, сняли, положили… и пошли по делам. А память, она как тот интернет — сегодня есть, а завтра нет.

Дедушка Лёня, сияя, водрузил очки на нос:

— Спасибо тебе, родная! Без тебя я бы как без рук! Настоящая ты наша спасительница!

Алёна смотрела, как он, довольный, ковыляет к своему дому, и на душе стало тепло и светло. Вот он, результат. Маленький, но настоящий. В деревне всегда так: то ключи от амбара потеряют, то коза убежит, то отвар кому срочно нужен. До ближайшей больницы километров с десять будет.

Вернувшись в горницу, снова уселась за стол. Раскрытый учебник лежал рядом с блокнотом, где аккуратные колонки химических формул соседствовали с бабушкиными зарисовками трав. Провела пальцем по странице, чувствуя шершавую бумагу.

Следы… эхо… глина… Всё одно к одному. Просто слова разные. Головная боль уже прошла, сменившись тихим, уверенным спокойствием.

За окном заливался соловей. Алёна глубоко вздохнула и с новыми силами погрузилась в чтение, уже представляя, как эти знания помогут ей в большом городе, где теряются не только очки, но и целые правды.

***

Вечер опустился на Малиновый Ключ, а в маленьком доме Берёзкиных пахло густыми щами из печи и свежим хлебом. Деревянные стены, почерневшие от времени, поглощали треск поленьев в русской печке. Алёна, всё в той же вышиванке, сидела за столом. У порога ждал её верный рюкзак, набитый травами и криминалистическими инструментами, будто заряжаясь перед дорогой и очень серьёзным разговором.

Отец, Игнат, молча доедал щи, его грубые, в трещинах и мазуте руки сжимали ложку с привычной силой. Мать, Анна, в клетчатом фартуке, подливала всем в тарелки, её взгляд то и дело тревожно скользил по дочери.

Алёна отпила из кружки и поставила её на стол с решительным стуком:

— Мама, папа… Я поеду. В Москву. Буду сдавать на полицию. Я уже решила.

Игнат поднял на неё усталые глаза:

— Москва, говоришь? Город — он не как деревня, Алёнка. Там бумажка нужна, диплом. А без него — раз, и вышибут. Как слепого котёнка.

— У меня не диплом, у меня — вот это! — Алёна ткнула пальцем себе в висок, а потом размахнулась, указывая на рюкзак. — И вот это! Бабушкино ведовство плюс криминалистика — вот и выйдет первый колдовской детектив! Во как!

Анна вздохнула, вытирая руки об фартук:

— И кому твои травы в столице нужны-то? Там, поди, одни асфальты да машины. Оставайся тут. Людям помогай, коз пасти — не худое дело.

— Мам, ну что ты… — Алёна заёрзала на стуле. Деревенщина, вот что они видят. А я смогу? — Пап, ты же трактором управиться можешь с поломкой любой? Я — ведовством! Это ж почти одно и то же! Принцип!

— Принцип… — фыркнул отец, отодвигая пустую тарелку. — По телевизору показывают, что в вашей Москве народ как щенки с цепи рвётся. Обманут тебя, оберут.

— А я не дамся! — выпалила она, импульсивность прорвалась наружу. — Я всё изучу! Все их законы городские! Им же помогать буду — преступников ловить! Брошу всё и поеду!

Замолчала, сжав кулаки под столом. Её упорство сталкивалось с родительским страхом, как два барана в узком загоне.

Спор длился долго. Алёна металась между научными аргументами из книг и простыми деревенскими истинами. Родители качали головами, но постепенно в их глазах проступала не горькая обида, а трепетная гордость за эту упрямую девчонку с веснушками и косой до пояса.

Игнат, наконец, тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу:

— Ладно уж… Езжай, пробуй. Только смотри… — посмотрел на неё строго. — Если назад вернёшься — коз пасти будешь. Без разговоров!

Радость ударила Алёну в грудь, как тёплый ветер:

— Спасибо! — выдохнула она, и лицо озарилось улыбкой. — Я докажу всем! Что колдовство и я — вместе мы справимся!

Анна, смахнув украдкой слезу, подошла и обняла её, пахнув щами и домашним теплом:

— Ты уж там, смотри… Письма пиши.

В этот момент дверь скрипнула, и на пороге появился дедушка Лёня с маленьким глиняным горшочком.

— Это вам, Алёнушка, — протянул он ей. — Мёду свежего. За очки спасибо. — Оглядел семейную сцену, кивнул Игнату. — Отпускаете птенца?

— Отпускаем, — просто сказал Игнат.

Дед Лёня одобрительно хмыкнул, ставя горшочек на стол. Мёд в нём был тёмным, пахнущим липой и летним лугом.

— Правильно. Нашему соколу в деревенском гнезде тесно стало. Москва… грозная сила. Все уши уже прожужжала. Но наша Огнея и не таких зверей укрощала.

Алёна взяла горшочек, почувствовав шершавость глины и исходящее от неё тепло. Вот он, оберег. Настоящий, деревенский.

— Спасибо, дедуля. Этот мёд… он как подклад для наговоров. Лучше всякой химии.

— Ты уж там, городская, не забудь, откуда корни, — добавила мать, поправляя на плече Алёны прядь волос. — И чужого варенья не ешь. У них там, в столице, сахар с крахмалом.

— Ма-а-ам, — протянула Алёна, закатывая глаза, но внутри всё ёкало от нежности и тревоги.

Посмотрела на их лица — уставшее, продубленное ветрами лицо отца, доброе и морщинистое лицо матери, улыбку деда Лёни. Эта кухня, этот запах щей и дерева были её крепостью. И сейчас она сама открывала ворота.

— Ладно, — поднялась, стараясь говорить бодро. — Пойду, вещи дособираю. Завтра с рассветом — на автобус.

В своей комнате опустилась на кровать, слушая, как за стеной родители и дед перешёптываются. Сердце стучало, как сумасшедшее, смешивая страх и предвкушение. Потянулась к рюкзаку, вытащила блокнот — свою «Книгу теней». На одной странице были засушены листья мяты, на другой — карандашная схема отпечатков пальцев.

Деревенщина в городе? — пронеслось в голове старым, знакомым страхом. Но потом вспомнила зелёные следы деда Лёни и точный ответ умывальника, пропажу часов у председателя, как леший тропинки в лесу путал. Нет. Не деревенщина. Сила!

Открыла блокнот на чистой странице и уверенно вывела:

**«Дело № 1. Москва».**

За окном зашумел ветер, обещая перемену погоды. Алёна улыбнулась.

Первое дело уже началось.

***

Рассвет в Малиновом Ключе был тихим и прозрачным. Солнце только-только золотило макушки берёз за окном, а в доме уже стоял густой запах свежеиспечённого хлеба — мать, Анна, встала затемно, чтобы испечь его «в дорогу, чтоб не голодала». Алёна, до света собравшая свой армейский рюкзак, теперь перепроверяла его содержимое в последний раз, щурясь в скупом свете.

На столе лежало мамино напутствие:

Свёрток с едой: пироги с капустой, тот самый глиняный горшочек с мёдом от деда Лёни, пучок сушёной мяты «от нервов».

Телефон с треснутым экраном светился уведомлением: «Билет № 014, вагон 7, место 38. Отправление 14:30».

Пальцы Алёны скользнули по знакомым предметам в рюкзаке:

Книга теней — потёртый блокнот в кожаной обложке, страницы с пятнами воска и засушенными травами между листов.

Бабушкин нож — в берёстовых ножнах, руны на рукояти слегка царапали подушечки пальцев.

Травы — аккуратные пучки зверобоя, чабреца и полыни, связанные нитками.

Деньги — конверт с 8360 рублями — трёхгодичная копилка от продажи оберегов и помощи соседям.

Тихо-тихо, — думала она, прислушиваясь. За окном цокали копыта — сосед выгонял коров. В доме мерно тикали настенные часы с кукушкой, отсчитывая последние минуты.

Прощание было недолгим, как и всё в деревне. Отец, Игнат, молча внёс чемодан на колёсиках, купленный на распродаже в райцентре «на вырост»:

— Держи, Алён. Катится ничего так.

Мать, не говоря ни слова, повязала ей на шею колючий шерстяной шарф:

— В Москве, слышно, ветра злые… Горло не застуди.

Игнат потрепал дочь по плечу, его грубая ладонь показалась на мгновение невесомой:

— Ну, смотри у меня… Ежели что — звони. Трактор заведу — и приеду. Быстрее ихних поездов.

Голос Алёны дрогнул, комок подступил к горлу:

— Спасибо, пап… Я… я справлюсь.

Дорога на вокзал началась с телеги соседа-фермера. Колесо подпрыгивало на колеях, рассыпая под ноги душистое сено. Алёна вцепилась в край сиденья, глотая холодный утренний осенний воздух, пытаясь запомнить каждую берёзу, каждую избу. Потом был автобус, пахнущий соляркой и пылью. Прижала к груди рюкзак, уставившись в окно: проплывали поля с васильками, стая грачей над покосившейся избой.

Прощай, Малиновый Ключ… Или до свидания?

В плацкартном вагоне пахло «Хвойным» дезодорантом от соседа-дальнобойщика и жареным луком из купе проводниц. Колёса выстукивали дробный ритм под аккомпанемент детского плача и перешёптываний студентов. Устроившись на нижней полке, Алёна достала свою Книгу теней. Переплёт был шершавым, знакомым до каждой царапины. Раскрыла её на странице с поисковым шепотком.

За окном мелькали леса.

Вот он, мост, — подумала она, глядя на мелькающие за окном леса. С одной стороны — колдовство, с другой — Москва. Посередине — я.

***

Воздух ударил в лицо первым — густой, спёртый, пахнущий бензином, жареной выпечкой и потом тысяч людей. Алёна выдохнула, выйдя из вагона, и её отбросило к стене волной спешащих куда-то тел. Казанский вокзал оглушил её. Грохот колёс, рёв громкоговорителя, объявляющего прибытие, пронзительный плач ребёнка — всё это слилось в сплошной гул. Она прижалась спиной к холодной каменной колонне, чувствуя, как сердце колотится, как пойманная птица. Господи, тут людей больше, чем берёз в нашем лесу.

Она пробиралась сквозь толпу, как сквозь густую чащу, держа рюкзак перед собой. Рекламы с неоновыми огнями резали глаза, люди в чёрных костюмах неслись мимо, не глядя по сторонам. И тут она увидела её — дверь с табличкой «Отдел полиции». Окно с надписью «Только по записи».

Собравшись с духом, Алёна подошла открыла стальную дверь и подошла к стойке. За ней сидел мужчина в форме, устало тыкающий в компьютер. — Здравствуйте, — начала она, стараясь перекричать гам. — Я хочу устроиться на работу. В полицию.

Он поднял на неё глаза, пустые, как два пятака. — Документы об образовании? Диплом?

— У меня… — Алёна лихорадочно полезла в рюкзак, доставая папку с распечатками. — Вот, сертификаты с онлайн-курсов по криминалистике, основы права… Я всё знаю! Следы, отпечатки…

Из папки неловко выпала её Книга Теней, старая, в кожаной обложке. Мужчина скривился. — Это ещё что? Магия, что ли?

Алёна покраснела, хватая книгу. — Это… для души! Просто так!

Он фыркнул, отодвигая её папку. — Девушка, идите в психушку с такими знаниями. Мне даже смотреть на это некогда.

Он отвернулся к монитору, ясно давая понять, что разговор окончен.

Алёна отступила, будто её ошпарили. А ещё двое полицейских, смеясь и пережёвывая чебуреки, «попросили» покинуть помещение »иначе участок потеряет двух доблестных сотрудников, умерших от смеха«.

Она вышла на площадь и опустилась на холодные ступеньки, не в силах держать ноги. Слёзы подступили комом к горлу, жгучие и горькие. Это всего лишь первый отказ… Но что, если они все такие? Сумасшедшая деревенщина с травками.

Её взгляд упал на смятую газету, брошенную на соседней скамейке. Чтобы отвлечься, она подняла её. «Вечерняя Москва». Листая влажные от чьих-то рук страницы, она наткнулась на раздел «Криминальная хроника».

«ТРЕТЬЕ ЗАГАДОЧНОЕ УБИЙСТВО: СЛЕДОВ НЕТ», — кричал заголовок. Текст сообщал о найденном на окраине города теле, смерть которого, по мнению экспертов, «носит ритуальный характер». Пресс-секретарь полиции уверял, что это дело рук сектантов и задержание не за горами.

Алёна хмыкнула. Сектанты… Удобно всё списать. Но её взгляд зацепился за размытую чёрно-белую фотографию с места происшествия. На земле, возле очертаний тела, кто-то мелком обвёл странные знаки. Полиция сочла их «вандальными рисунками».

Сердце Алёны пропустило удар. Она прищурилась, вглядываясь в фото. Эти символы… не были просто каракулями. Один из них, с тремя переплетёнными дугами, она видела в бабушкиной книге. Он означал «жертва» или «плата». Другой, похожий на сломанную стрелу, читался как «молчание».

Неужели… кто-то всерьёз? — по спине пробежал холодок. Это было не просто убийство. Это было послание. И полиция его не понимала.

Она хотела было рассмотреть подробнее, но в висках с новой силой застучало от пережитого стресса и шума вокзала. Какие ещё преступления? Сперва бы самой с голоду не сгинуть и крышу над головой найти.

С силой смяв газету, она швырнула её в ближайшую урну. Сомнения и тревога остались, как заноза под кожей, но сейчас им не было места. Нужно было выживать.

Она глубоко вздохнула, поднимаясь. Ноги были ватными, но внутри закипала знакомая упрямая злость. Ладно. Не взяли по-хорошему, будем пробиваться по-плохому. Она потянула рюкзак на плечи и побрела обратно, под своды вокзала, вглядываясь в лица прохожих в поисках хоть какой-то зацепки. Первое дело в Москве начиналось с неё самой. Ограбление и магия

Холод каменных ступеней пробирался сквозь джинсы. Алёна сидела на вокзале уже несколько часов, сжав кулаки, и смотрела, как мимо неё, не замедляя шага, течёт людская река. Унижение жгло щёки. Психушка. Нашёл что сказать!

— Эй, ты! Девушка с магией! Над ней возникли двое полицейских в форме, те самые, что только что выгнали из отделения. Лицо старшего, сержанта, выражало чистую скуку и насмешку. — Здесь сидеть нельзя. Проходная зона. Билет на поезд есть? Алёна, подавленно тряхнув головой, поднялась. — Я… я просто отдышаться… — Без билета — свободна. Идите, гуляйте, — он мотнул головой в сторону выхода на площадь. — А то составлю протокол за бродяжничество.

Её снова подтолкнули в спину, на этот раз — к стеклянным дверям. Она вышла на шумную площадь, оглушённая рёвом машин и чужими взглядами. Вот тебе и Москва. Сначала — в психушку, теперь — за бродяжничество. Во как.

И тут произошло это.

Мимо них, чуть не сбив сержанта с ног, промчался мужчина в идеально сидящем дорогом костюме. Лицо его было бледным от паники. — Украли! — задыхаясь, выпалил он, хватая полицейского за рукав. — Кожгалантерея! Кошелёк! А там документы, билет на «Сапсан» через сорок минут! Помогите, умоляю!

Сержант вздохнул, смерив его взглядом, полным профессионального цинизма. — Спокойно, гражданин. Идите в отделение, напишите заявление. Описания примет, ориентировка…

— Да какие ориентировки! — почти взвыл мужчина. — Я ничего не видел! Толкнули, и всё!

В этот момент Алёна шагнула вперёд. Её собственный страх отступил перед знакомым азартом. — Я могу помочь.

Все трое уставились на неё. Мужчина — с надеждой, полицейские — с нарастающим раздражением. — Ты опять? — буркнул сержант. — Отстань.

— Дайте шанс, — настаивала Алёна, глядя в глаза бизнесмену. — У вас есть что-то… личное? К чему вы только что прикасались?

Тот, не понимая, полез в карман пиджака и достал шелковый платок. — Вот… носовой…

Алёна взяла платок. Шёлк скользнул в пальцах, пахнул дорогим парфюмом и чужим потом. Она отошла на шаг, заслонившись от любопытных взглядов спиной сержанта. Левой рукой она незаметно достала из кармана перо ворона, правой сжала платок. «Духи-указчики, нить мне покажите, что у хозяина уволокли…» — прошептала она, едва слышно.

Пространство перед её глазами поплыло. Тысячи людских следов, аур, запахов слились в радужный туман. Голова тут же отозвалась тупой, нарастающей болью. Слишком много народа… Но сквозь этот хаос она увидела это — тонкую, едва заметную серебристую нить, которая тянулась от платка в её руке через толпу и прикреплялась к карману куртки одного из троих парней, прислонившихся к стене у киоска с шаурмой. Тот, в кепке, нервно курил.

— Вон у того, — выдохнула Алёна, чувствуя, как земля уплывает из-под ног. Она покачнулась, опершись на рюкзак. — В серой куртке, в кепке. У него. Проверьте.

— Что? — сержант смотрел на неё, как на говорящую лошадь. — Да проверьте же! — взмолился бизнесмен. — У меня поезд!

Полицейские, пожимая плечами, нехотя направились к группе. Последовала короткая перепалка, вскрик «Да вы что, я не брал!». Один из патрульных заглянул в карман куртки парня в кепке и извлёк оттуда чёрный кожаный кошелёк.

Бизнесмен, получив его, расцвёл. — Документы на месте! Деньги… ну, ладно, не все потратить успели. Да и не в них дело! — Он схватил Алёну за руки. — Спасительница! Как вас отблагодарить?

Голова у Алёны раскалывалась, в висках стучало. Она пыталась сфокусировать зрение, но края предметов плыли. — Да не за что… — пробормотала она. И вдруг, сама того не осознавая сквозь туман боли, прорвалась её деревенская прямота, приправленная отчаянием. — Хотите — пять тысяч дайте!

Она сказала это почти в шутку, ожидая усмешки. Но мужчина, не моргнув глазом, достал из внутреннего кармана пиджака пачку купюр и отсчитал пять хрустящих тысяч. — Берите, конечно! Честно заработали!

Он ещё раз поблагодарил и помчался на перрон. Алёна стояла, сжимая в потных ладонях деньги. Пять тысяч. Столько она за раз в жизни не зарабатывала! Ей-богу… Они тут с ума сошли… Я тащу-у-усь!

Боль в голове начала потихоньку отступать, сменяясь головокружением от неожиданного успеха. Она побрела прочь от вокзала под ничего не понимающими взглядами полицейских и увидела уютную витрину кафе с тортами. Желудок предательски заурчал. Зайдя внутрь, она попала в царство запахов свежей выпечки и кофе. Сев за столик, она заказала самый большой кусок шоколадного торта и чай.

Когда принесли счёт, у неё отвисла челюсть. — Тысяча триста пятьдесят?! — прошептала она, глядя на цифры. — За чай и кусок торта? Да это же грабёж дневной!

Она с болью в сердце рассталась с деньгами, чувствуя себя обобранной хуже, чем тот бизнесмен. Нет, так дело не пойдёт. С такими ценами мои пять тысяч испарятся за день.

Мысли лихорадочно закрутились. Нужно жильё. Сейчас же. Достав свой телефон с треснутым экраном, она с трудом поймала чей-то открытый Wi-Fi и вбила в поиск: «хостел недорого центр». Один из первых вариантов предлагал койку за 1200 рублей в сутки. Адрес был где-то недалеко.

Через полчаса она уже стояла у дверей невзрачного здания. Войдя внутрь, увидела молодую девушку за стойкой, которая что-то бойко печатала на ноутбуке. — Мне… на сутки, пожалуйста, — сказала Алёна, протягивая паспорт и деньги.

Девушка, представившаяся Катей, кивнула, выдала ключ-браслет и простыни. — Ты на кухне не оставляй еду, а то тараканы сбегутся. И соседка у тебя студентка, вроде тихая.

Комната оказалась маленькой, с двухъярусной кроватью, но чистой. Алёна скинула рюкзак на свободную нижнюю полку и опустилась на свою кровать, слыша, как за стеной играет негромкая музыка. Она разжала ладонь. В ней лежали оставшиеся три тысячи восемьсот рублей и смятый чек из кафе.

Вот я и в Москве, — подумала она, ощущая холод чужого постельного белья и сладкий привкус шоколада на языке. Психом назвали, но первую зарплату получила. Волшба и я… вроде справляемся. Хостел и соседка

Комната в хостеле оказалась капсулой, зажатой между мирами. Пахло средством для мытья полов с лимонной отдушкой и чужими духами. Алёна сидела на своей нижней полке, слушая, как за тонкой стеной кто-то смеётся, а сверху доносится ровное дыхание. Она достала Книгу Теней, чтобы записать дневные траты, как дверь скрипнула.

Вошла девушка лет двадцати, с огромным рюкзаком за спиной и уставшим, но добрым лицом. Волосы её были собраны в неаккуратный пучок. — Привет! Я Маша, твоя соседка сверху. Тоже новенькая?

— Алёна, — кивнула та, прикрывая блокнот. — Да, сегодня заехала.

Маша с грохотом сбросила рюкзак. — Я из-под Тулы. В мед поступила. Жду, когда место в общаге дадут, а пока тут. Ох, голова раскалывается… В метро, наверное, надуло.

— Мигрень городская, — понимающе хмыкнула Алёна. — У меня тоже после вокзала полдня гудело. Хочешь, чаю сделаю? С травами, от боли помогает.

— Серьёзно? — Маша с надеждой уставилась на неё. — А то таблетки я уже всё, кажись, перепробовала.

Пока Алёна разогревала воду в общем кухонном электрочайнике, достала из рюкзака маленький холщовый мешочек. — Мята, ромашка, щепотка душицы… Бабушкин рецепт.

— Ты что, травница? — удивилась Маша, наблюдая, как Алёна руками, привычными к этому делу, засыпает смесь в кружку.

— Ну… что-то вроде того, — уклончиво ответила Алёна. Она протянула Маше кружку. — На, пей, пока горячее.

Маша сделала глоток и через пару минут с удивлением протёрла лоб. — Ой, а правда легчает! Спасибо! Ты волшебница!

Алёна смущённо улыбнулась. — Тогда, может, на картах погадаю? За компанию. У меня с собой колода есть, старинная.

— Давай! — Маша с готовностью подсела к ней на кровать. — Только на любовь! Есть тут один парень…

Алёна достала из берестяного туеска потрёпанные карты Таро с выцветшими изображениями. Она перетасовала их, почувствовав шершавость картона, и положила три карты рубашкой вверх. — Загадывай на того парня.

Маша зажмурилась. Алёна перевернула первую карту. На ней был изображён молодой человек в богатой одежде, с солнечным диском за спиной. — Король Жезлов… Светловолосый, харизматичный, да?

— Точно! — воскликнула Маша. — Андрей! Он с инстаграма такой…

Алёна нахмурилась, переворачивая вторую карту. На ней красовалась Башня, поражённая молнией. — Гм… Нестабильный он. Ненадёжный. Всё может рухнуть в один момент.

Третья карта — Рыцарь Мечей. Холодное лицо, заострённый клинок. — И… жестокий. Рану может нанести, даже не заметив. — Алёна подняла на Машу серьёзный взгляд. — Маш, слушай… Не общайся ты с ним. Он плохой. Честно.

Маша фыркнула, но в глазах у неё мелькнула тень сомнения. — Да ладно тебе! Карты… они же не наука. Я на него с первого взгляда… А ты веришь в эту магию?

— Верю ли я? — Алёна усмехнулась. — Я её каждый день на завтрак ем. Но дело твоё. Я предупредила.

— Ладно, ладно, — Маша махнула рукой, но видно было, что зёрнышко засеяно. — Спасибо за предсказание. И за чай! Держи, в благодарность! — Она полезла в свой рюкзак и достала аккуратную коробочку с суши. — Роллы! Ты пробовала?

Алёна с любопытством разглядывала свёрнутые рисом колбаски. — Нет… У нас в деревне такого не готовили.

— Это палочками едят! Смотри! — Маша ловко орудуя палочками, подняла кусочек и отправила его в рот.

Алёна попыталась повторить. Деревянные палочки выскальзывали из пальцев, разваливая ролл на составные части. — Да что ж это за инструмент такой неудобный! — рассмеялась она, в конце концов схватив кусок руками. — У нас ложкой проще!

Они сидели и смеялись над её неуклюжими попытками, а за окном горели огни чужого, но уже не такого страшного города. У Алёны в кармане лежали десять тысяч, а рядом появился почти что друг. Может, и правда справимся, — подумала она, сгрызая очередной кусок ролла. — И волшба, и я.

Смех постепенно стих, сменившись усталым зевком Маши. — Ой, я, кажется, отъезжаю. Спасибо тебе, Алён, за компанию и… за предупреждение, — она потянулась, костяшками хрустнула спина. — А чай твой — это что-то. Голова прошла, как не бывало.

— Не за что, — улыбнулась Алёна, собирая крошки от роллов в ладошку. — По-деревенски — сосед соседу первый друг и помощник.

Маша полезла на верхнюю полку, кровать заскрипела под её весом. Алёна сходила в общую душевую, где пахло сыростью и дешёвым гелем для душа, и умылась ледяной водой. Вернувшись в комнату, она погасила свет. Комнату освещал только тусклый отсвет уличного фонаря из окна, рисующий на стене длинные тени.

Сверху послышался сонный голос: — Алён, а ты правда веришь, что по картам можно будущее увидеть?

Алёна, устроившись поудобнее на своём тонком матраце, укрылась шерстяным шарфом. Он пах домом, мамиными щами. — Не будущее, — тихо ответила она, глядя в потолок. — А… направление. Как ветер, который листву крутит. Можно понять, откуда дует и куда несёт. А уж куда тебе идти — твой выбор.

— Понятно… — Маша замолчала, и через пару минут её дыхание стало ровным и глубоким.

Алёна лежала и слушала звуки спящего хостела. Где-то скрипела дверь, за стеной кто-то тихо разговаривал по телефону, за окном гудели машины. Этот городской шум был совсем не похож на тихий шелест листьев в Малиновом Ключе. Но он уже не казался таким враждебным.

Она перевернулась на бок, сжимая в руке берёстовый кулон. Пять тысяч нашла, соседку хорошую встретила, головную боль вылечила. Не самый плохой первый день.

Перед сном она посмотрела цены на жильё. Хотелось закричать! Но взяв себя, а руки, мысленно прикинула: десять тысяч четыреста пятьдесят рублей. До цели — сто десять тысяч. Ох, и денёк предстоит… И не один — последняя мысль была уже сонной. Но теперь она засыпала с лёгким сердцем. Не одна в огромном городе.

***

Утро в хостеле началось с духоты и запаха чужой яичницы. Алёна проснулась с твёрдым намерением — найти работу или хотя бы ещё один способ заработать. Позавтракав в столовой порцией овсянки за сто рублей (скрипя сердцем записала расход в блокнот), она вышла на улицу.

Город встретил её смогом и грохотом. Она бродила по улицам, вглядываясь в витрины с объявлениями «Требуется», но везде нужны были то паспортистки с опытом, то курьеры со своим авто. Возле одного из столбов её взгляд зацепился за листок с фоткой пушистого рыжего кота. «Пропал кот Барсик. Нашедшему — вознаграждение 3000 руб. Тел…» Три тысячи… — сердце Алёны ёкнуло. Это уже не просто так.

Она отошла в тихий дворик-колодец, достала из рюкзака маленький мешочек с кошачьей мятой. Травка пахла пыльно и терпко. «Ну, Барсик, сейчас найдём твои следы невидимые», — подумала она, рассыпая щепотку мяты на асфальт. Потом взяла перо ворона и, водя им по кругу, прошептала заклинание: «Духи улиц, братья хвостатые, на зов мятный идите, товарища пушистого мне укажите!»

Она ожидала, что появится одна-две бродячих кошки. Но эффект превзошёл ожидания.

Сначала из-за угла показался полосатый толстяк. Потом, с подоконника первого этажа, спрыгнула изящная чёрная кошка. За ней — ещё один, и ещё… Через минуту вокруг Алёны, мурлыкая и тычась в ноги, крутилось уже штук десять котов всех мастей и размеров. Они терлись о её джинсы, оставляя шерсть, и с надеждой смотрели на мешочек с мятой.

«Во как разошлись!» — с ужасом подумала Алёна, пытаясь отодвинуться от нахлынувшей пушистой волны. Прохожие оборачивались, кто с улыбкой, кто с недоумением. Одна бабушка с авоськой даже перекрестилась.

— Эй, пушистые, не толпитесь! — прошептала Алёна, пробираясь сквозь строй мурлыкающих тел. — Мне одного нужно, рыжего!

Она шла по дворам, а за ней, как хвост кометы, двигалась вереница котов. Вдруг она почувствовала лёгкий зуд на руках. «Начинается… плата». Но отступать было поздно.

Наконец, в одном из дворов её взгляд упал на забравшегося на дерево у забора рыжего красавца, точь-в-точь как на фото. Рыжик сидел и с презрением смотрел на суету внизу.

— Вот ты где, барсик неугомонный! — обрадовалась Алёна.

Забрав кота (что оказалось непросто под восторженные взгляды его «свиты»), она отнесла его обрадованной хозяйке, старой женщине, которая чуть не расплакалась. Три тысячи рублей оказались в кармане. Но зуд к этому времени превратился в невыносимую чесотку, будто по ней бегали невидимые муравьи.

Вернувшись в хостел, она первым делом бросилась в душ. Оттирала кожу мочалкой до красноты, но ощущение, что вся в шерсти, не проходило. «Ну и волшба… хоть сейчас в зоопарк меня сдавай», — ворчала она, надевая чистую футболку.

Вечером вернулась Маша, сияющая. — Алён! Мне дали комнату в общаге! Я там девочкам рассказала про тебя — ты им так понравилась! Они хотят, чтобы ты им погадала. И травок твоих, от головной боли… Только, — Маша сделала виноватое лицо, — они же студенты, денег много нет. По пятьсот рублей за гадание осилишь?

Алёна, почёсывая локоть, ухмыльнулась. Пятьсот рублей — это лучше, чем ничего. И клиенты уже есть. — Осилю, — кивнула она. — Скажи, что приду! И травки у меня всегда с собой.

После ухода Маши она открыла свой блокнот и сделала новую запись:

15.09

-100 ₽ Завтрак (овсянка) 10 350 ₽ «Экономить!»

15.09 +3 000 ₽ Нашла кота Барсика 13 350 ₽ «Чесотка адская, но овчинка стоит выделки» Итого: +3 000 ₽ -100 ₽ 13 350 ₽ Цель: 120 000 ₽. Осталось: 106 650 ₽

Неплохой денёк, — подумала она, несмотря на зуд. Кота нашла, клиентов наметила.

***

Вечером следующего дня Алёна, сверяясь с треснутым экраном, отыскала нужную общагу. Здание встретило её запахом старого линолеума, жареной картошки и громкой музыки из-за дверей. Она позвонила Маше, и та, сияя, выскочила её встречать.

— Алён, предупреждаю, тут тебя уже ждут! — зашептала она, проводя её по длинному коридору. — Я всем рассказала!

Дверь в комнату Маши была приоткрыта. Заглянув внутрь, Алёна ахнула. На кроватях, стульях и даже на полу сидело человек семь девушек и парней. При её появлении все замолчали, уставившись на неё с любопытством.

— Ну что, — выдохнула Алёна, ставя рюкзак на стол. — По очереди, да? Кто первый?

Первой подошла худая девушка в очках. — У меня сессия через неделю. Ничего в голове не задерживается. Может, есть что-то для памяти?

— Для памяти у меня вот это, — Алёна достала пакетик с розмарином. — Заваривай как чай, по утрам. Пахнет, конечно, как шашлык, но голова проясняется. И перед сном учи — сон запоминание укрепляет, это даже наука подтверждает.

Девушка унесла травку, оставив пятьсот рублей и шоколадку «Алёнка».

Следующей была пара, державшаяся за руки. — Мы хотим узнать, всё ли у нас… серьёзно?

Алёна разложила карты Таро. Выпали Влюблённые и Солнце. Она улыбнулась. — Всё у вас более чем серьёзно. Как у лебедей в пруду.

Парень с облегчением выдохнул и сунул ей в руку купюру, а его девушка — пакет с мандаринами.

Так и шло: кому-то она заваривала чай от бессонницы с мелиссой, кому-то предсказывала скорую удачу на экзамене. Комната наполнилась ароматами трав и приглушёнными возгласами удивления.

И тут к столу робко подошёл долговязый парень с густой шевелюрой. Он густо покраснел, едва взглянув на Алёну. — Мне бы… ну… чтобы… с девушкой… — он замолчал, безнадёжно махнув рукой.

Алёна почувствовала, как жар разливается по её собственным щекам. Вот тебе раз… — Понятно, — пролепетала она, стараясь смотреть куда-то мимо него. — Чтобы… ночью подольше…? Э-э-э… Сейчас.

Она, краснея ещё сильнее, насыпала в бумажный кулёк смесь из корня женьшеня и ягод годжи. — Заваривай как компот. Но не больше стакана в день, а то… — она сделала предупреждающий жест, — …а то уснуть не сможешь совсем.

Парень, не глядя, сунул ей деньги и исчез, будто сквозь землю провалился.

К концу вечера в её рюкзаке лежали не только деньги — 7400 рублей! — но и пакет с печеньем, пачка гречки, те самые мандарины и шоколадка. Студенты расплатились кто чем мог.

Вернувшись в хостел, Алёна высыпала добычу на кровать. Она пересчитала купюры, аккуратно сложила их и записала в блокнот, с трудом сдерживая улыбку. Потом разложила продукты: гречку, печенье, мандарины. Теперь на еду тратить почти не придётся. Во как!

16.06 +7 400 ₽ Гадание/травы в общаге 20 750 ₽ «Оплата деньгами и едой!» Итого: +7 400 ₽ 20 750 ₽

Цель: 120 000 ₽. Осталось: 99 250 ₽

Девяносто девять тысяч двести пятьдесят, — подумала она с вызовом. — Уже не сто!

Она достала телефон и, поймав шаткий сигнал Wi-Fi, полезла на популярную городскую площадку. Кончиком пальца, стараясь не промахнуться, она вывела объявление: «Помогу советом, травяными сборами (от бессонницы, для бодрости), погадаю на картах Таро. Опыт. Не дорого.»

Глава 2.

Утренний свет, пробивавшийся в комнату хостела, на этот раз не сулил ничего хорошего. Первой мыслью Алёны был не план на день, а холодный расчёт. Она открыла свой блокнот и с тоской посмотрела на вчерашнюю запись: «Остаток: 20 750 ₽». Затем достала ключ-браслет и пошла к администратору.

— За двое суток, пожалуйста, — сказала она, протягивая две тысячи четыреста рублей. Крупные купюры таяли на глазах. Две тысячи четыреста… Это два с половиной кота Барсикав день, чтобы не умереть, — с горечью подумала она, возвращаясь в комнату. И это самое дешёвое жильё. Ещё и есть надо. Во как.

Она открыла сайт с объявлениями. Сердце ёкнуло — в личных сообщениях было три новых письма! Надежда вспыхнула, но быстро погасла.

Первые первое оказалось пустышкой. Одна девушка хотела гадание, но привести кого-то в свою общагу Алёна не могла. Второе сообщение было от женщины с вычурной аватаркой: «Срочно нужна консультация. Готова оплатить 2000 руб. Адрес:…»

Адрес оказался на другом конце Москвы. Алёна, стиснув зубы, поплелась к метро. Дорога заняла больше часа в душном вагоне, пахшем потом и металлом.

Квартира поразила её стерильным блеском: хромированные поверхности, белоснежные ковры, пахло дорогими духами. Хозяйка, женщина лет сорока в шелковом халате, оценила Алёну с ног до головы.

— Ну? — протянула она, не предлагая сесть. — Говорите, что ждёт моего мужа в командировке?

Алёна разложила карты на стеклянном столе, неудобно устроившись перед клиенткой, раскинувшейся на кресле. Руны легли не лучшим образом: Отшельник и Шут. — Вижу… одиночество. И несерьёзные намерения. Возможно, он не один.

— Что за чушь! — фыркнула женщина. — Я ждала конкретики! И чего-то другого! Вот, держите, — она сунула Алёне пятьсот рублей, а не обещанные две тысячи. — На такси. Пока!

— Но мы договаривались… — начала Алёна. — Договаривались на результат! — отрезала та и указала на дверь, не дав девушке договорить.

На улице Алёна сжала купюру в кулаке. Злость кипела внутри. Чем богаче, тем жаднее! Ей-богу! Дорога туда-обратно обошлась ей в сто сорок рублей. Чистый заработок — триста шестьдесят. Позор.

Она уже хотела ехать назад, когда телефон завибрировал. Пришло смс от третьего клиента: «Жду по адресу, как договорились. Ул. Старая Басманная, 15».

Адрес был ближе. Алёна, плюнув, поправила огромный рюкзак и поехала на новую встречу. Хоть бы этот оказался нормальным.

Чёрный человек из-под обоев.

Дорога до Тушинской оказалась испытанием. Выйдя из метро, Алёна ещё почти два километра шла пешком вдоль шумной дороги, вдыхая выхлопные газы и чувствуя, как наливаются свинцом ноги. Нужный дом оказался панельной высоткой, серой и безликой. Лифт поднимался на десятый этаж с тяжёлым скрежетом, будто нехотя.

Дверь открыла женщина лет тридцати, с тёмными кругами под глазами и в мятом домашнем халате. Лицо её было бледным и до предела измождённым. — Проходите, — прошептала она, пропуская Алёну в тесную прихожую. — Я Светлана. Спасибо, что приехали.

В квартире пахло пирогом с вишней и скрытым отчаянием. За чаем Светлана, заламывая пальцы, рассказала историю. Её семилетний сын Артём уже месяц почти не спит. — Говорит, что в комнате прячется «чёрный человек». Ночью кричит, стучит по стенам… Пробовали к школьному психологу — сказал, проблемы в семье. Но мы не ссоримся! Муж Вася на заводе пашет по полторы смены, я в аптеке. Денег мало, но живём… нормально.

Алёна спросила про лекарства. Светлана, потупив взгляд, созналась: — Давала снотворное, понемногу… Но хуже стало. Засыпает, а через полчаса — вскрик, весь мокрый от ужаса.

— А когда началось? — уточнила Алёна. — Месяц назад. Примерно… после ремонта в детской. Делал знакомый мужа, недорого, чтобы подешевле. Но сделал хорошо, на совесть.

Алёна попросила показать комнату. Пока Артём тихо спал на кровати под одеялом с машинками, она осмотрелась. Комната была уютной, но её взгляд сразу зацепился за свежие, чуть криво наклеенные обои. И тут она увидела — тень на стене. Резко обернувшись, она подошла к окну. На внешнем подоконнике болталась самодельная кормушка для птиц. Крупный ворон подлетел, клюнул крупу, и кормушка, качнувшись, отбросила на стену причудливую, зыбкую тень, которая исказилась в отражении зеркала.

Вот тебе и чёрный человек, — с облегчением подумала Алёна. — Стресс от школы, ремонт, игра света…

Но Светлана, фармацевт по образованию, уверяла, что с психикой у сына всё в порядке. Узнав, что днём ребёнок спит хорошо, а после восьми уложить его невозможно, Алёна решила подождать до вечера.

К шести часам проснулся Артём, сонный и серьёзный. Он уставился на Алёну в её вышиванке, но не испугался. За чаем она задала ему несколько безобидных вопросов из детской психологии, проверив слова Светланы, и сама убедилась — мальчик был абсолютно адекватен. К восьми он начал ёрзать, поглядывая на дверь своей комнаты.

— Оставьте меня одну, — попросила Алёна, входя в комнату.

Она закрыла дверь, достала из рюкзака восковую свечу и плошку с сушёной полынью. Зажгла, прошептав заклинание из бабушкиного репертуара — «Серый дым, открой мне глаза, покажи, что в тенях таится». Сначала ничего. Лишь горьковатый дым наполнял комнату. Потом воздух застыл. Дым начал сгущаться, клубиться, принимая форму полупрозрачной, размытой фигуры в углу. Из носа Алёны потекла тёплая, солёная кровь — плата за прозрение.

Тень качнулась и поплыла к ней. Алёна быстрым движением достала мешочек из кармана и рассыпала по полу соль, очертив вокруг себя защитный круг. Дух, наткнувшись на невидимую преграду, поплыл к стене и… начал с тихим стуком биться о неё головой.

… Тук. Тук. Тук. — монотонно, с отчаянием запертого, смирившегося зверька.

По коже Алёны побежали ледяные мурашки. Теперь она понимала мальчика до слёз. Это был заложный покойник — дух, умерший не своей смертью или так и не нашедший покоя. Слабый, безобидный, но оттого не менее страшный. Он не желал зла, он просто мучился, привязанный к месту своей беды.

Алёна почувствовала его боль всем нутром — острую, как нож, тоску по чему-то безвозвратно утраченному. Решив прекратить эти мучения хоть на время, она провела обряд изгнания, известный любой деревенской ведунье.

— Не ходи́ ты, тоска-кручина, по белу свету, не смущай ты душу живую. Ступай своей дорогой, на свой покой, за быстры реки, за тёмны леса, где тебя ждут. Земля тебе пухом, а нам — покой. — она дунула на свечу, и пламя погасло, вобрав в себя призрак.

Комната опустела. Алёна, вытирая платком кровь с лица, включила свет и открыла дверь.

— Причина тут, — твёрдо сказала она Светлане, указывая на то место на стене. — Дайте мне нож, любой.

Женщина, широко раскрыв глаза, принесла кухонный нож. Алёна подцепила лезвием край новеньких обоев и рванула. Бумага с хрустом отстала, открыв свежую штукатурку. Та тоже легко поддалась ножу и посыпалась, а под ней показался старый, пожелтевший слой. А там…

В этот момент в прихожей громыхнула дверь, послышался грубый мужской голос: — Света! Ты чего там?

Через секунду в комнату, не снимая грязных ботинок, ввалился коренастый мужчина. Его лицо побагровело, когда он увидел испорченную стену и Алёну с ножом в руке.

— Что за херня тут происходит?! — прорычал он, наступая.

— Вася! Успокойся! — бросилась к нему Светлана. — Это знахарка, из деревни! Она помогает Артёмке!

— Какая ещё знахарка?! — завопил мужчина, его глаза злобно сверкнули. — Шарлатанка! Квартиру ломает! Деньги вымогает!

Он навис над Алёной, сбивая её своим запахом пота и машинного масла. — Вали отсюда, пока цела!

Алёна, сердце которой колотилось где-то в горле, попыталась объяснить: — Вам нужна помощь! Тут дух… заложный…

— Дух?! — Василий фыркнул с такой яростью, что Алёна отшатнулась. Он пнул её рюкзак, разбрасывая содержимое по полу. — Собирай своё барахло и катись!

Испуганная до дрожи, Алёна стала быстро складывать вещи. Мужик, не выдержав, схватил её за плечо, вытолкал в прихожую, швырнул вслед рюкзак и ботинки и с силой захлопнул дверь. Из-за двери ещё долго доносились его крики и плач Светланы.

Алёна, всхлипывая, опустилась на корточки, собирая выпавшие травы и пробирки. Она долго шла до метро по тёмным улицам, чувствуя себя униженной и раздавленной. Ненавижу этот город, — проносилось в голове. — Ненавижу!

Но, зайдя в ярко освещённый вестибюль метро, она глубоко вздохнула и с силой вытерла слёзы. — Нет. Везде есть и плохие, и хорошие. Не им решать, что я могу, а что нет.

Вернувшись в хостел, она заварила успокоительный чай с мятой и клевером. Желудок урчал от голода, но на еду не оставалось ни сил, ни желания. Она выпила густой отвар из корней одуванчика, притупляющий голод, и открыла блокнот.

«17 июня. Приход: 0 рублей (Светлана). Расход: 70 (метро, Тушинская), 70р (метро, обратно). Остаток: 17 370р. Чёрт бы побрал всех злых людей».

Перед сном она машинально проверила объявление. Там была новая заявка: « Домовой проказничает, всё из углов выкидывает. Помогите, милая. Заплачу 500р.»

Алёна удивилась. Домовые? Она читала о них в бабушкиных книгах, но даже та говорила, что эти древние духи-хранители давно покинули людские дома, обидевшись на суету и небрежение. Интересно, — подумала она, уже засыпая. — Настоящий домовой в Москве…

Извинения и изоляция

Первый луч утра, бледный и холодный, пробился сквозь грязное окно хостела, упав на лицо Алёны. Она проснулась от запаха пыли и чужого белья. Умылась ледяной водой, которая заставила ее вздрогнуть и окончательно проснуться. Только начала раскладывать на кровати травы для сортировки, как в дверь постучали — не просто стук, а настойчивый, сердитый.

За дверью стояла женщина в строгой форме администратора, не Катя, а другая — с жестким взглядом и поджатыми губами. — К вам посетитель, — бросила она, окидывая Алёну и ее скромный быт оценивающим взглядом. — Но правила знайте: посторонних на этажи не пускаем. Выходи на улицу. И предупредите своих клиентов, а то мне замучаться бегать туда-сюда что-ли?!

Сердце Алёны упало. Кто это мог быть? Она на цыпочках подкралась к ресепшену и выглянула в стеклянную дверь. На улице, у входа, нервно курил Василий. Его крупная фигура казалась ещё массивнее на фоне серого московского утра.

Паника, знакомая и липкая, снова сдавила горло. Алёна рванула назад к администраторше, которая уже поворачивалась уходить. — Пожалуйста, скажите ему, что меня нет! Что я уже уехала! — прошептала она, чувствуя, как горят щеки.

Женщина обернулась, и на ее лице расцвела ядовитая усмешка. — Сами разбирайтесь со своими проблемами. У нас учреждение приличное, а не проходной двор.

Поняв, что выбора нет, Алёна сделала глубокий вдох, запах пыли и отчаяния ударил в нос. Она вышла на улицу. Осенний ветер, резкий и влажный, тут же обжег лицо, заставив ежиться. Василий стоял к ней спиной, курил, и дым смешивался с паром от его дыхания. Подошла ближе, стараясь ступать неслышно.

— Простите… — голос её дрогнул, звучал тише шелеста падающих листьев. — Я правда… очень хотела помочь. За ремонт заплачу… честно. Только не сейчас, чуть позже.

Мужчина резко обернулся. Но на его лице не было вчерашней злобы — лишь усталое раскаяние. Он бросил окурок на асфальт, раздавил его каблуком грубого ботинка. — Это я… извиняться пришел, — прорычал он, опуская голову. — Держите. — Он протянул ей большой целлофановый пакет, набитый доверху. Внутри виднелись шоколадные конфеты в ярких обертках, яблоки, бананы, а отдельно, аккуратно завёрнутые, лежали её свеча, тарелочка и мешочек с солью. Потом он сунул ей в руки плотный конверт. — Тут… за работу. И за… мою тупость. Прошу вас, пройдемтесь до кафе, за углом? Пять минут. Объясниться хоть.

Алёна молча смотрела на пакет, потом на него, сжимая конверт в пальцах. Недоверие сковало её. Василий, видя это, полез в карман куртки и достал потрепанную фотографию, ту самую, край которой Алёна отколупала в стене. — Ну пожалуйста, — сказал он, и в его голосе прозвучала настоящая мольба.

Алёна кивнула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Хорошо. Подождите, я куртку накину.

Вернувшись в хостел под надменный, даже брезгливый взгляд администраторши, неизвестно что подумавшей, она натянула свою потёртую куртку и снова вышла. Василий закурил новую сигарету, его руки слегка дрожали. Молча дошли до небольшого кафе с запотевшими окнами. Внутри пахло кофе и сладкой выпечкой.

— Вам что? — спросила уставшая официантка. — Мне кофе чёрный, двойной, — сказал Василий и посмотрел на Алёну. — Мне ничего, спасибо, — торопливо ответила она.

Он покачал головой, внимательно посмотрев на её бледное лицо. — Девушка, вам есть надо. — И, повернувшись к официантке: — И ей горячий шоколад, и кусок того шоколадного торта, побольше. Вы вчера… — и тихо добавил, когда официантка ушла. — кровью шли.

Когда принесли заказ, Василий отпил глоток кофе, поморщился от горечи и положил на липкую поверхность стола фотографию. Рядом аккуратно положил старое золотое кольцо с потускневшей патиной и маленький серебряный кулон, внутри которого под стеклом темнел локон волос.

Алёна вынула из внутреннего кармана куртки и открыла свой туесок, достала лупу с УФ-подсветкой. Она включила её, и синеватый свет выхватил мельчайшие детали. — Смотрите, — она провела пальцем по обороту фотографии. — Следы клея. Ее приклеили давно, а потом, не заморачиваясь, чтобы отклеить, заштукатурили во время старого ремонта. И судя по старой штукатурке, плохо выровненной, ремонт делали наспех. — Она взяла кольцо, ощутив холод металла. Повертела его, изучив пробы. — Женское. Обручальное. Не мужское — размер маловат, да и узор слишком нежный для мужской руки. — Наконец, она взяла кулон, поднесла к свету. — А волосы… — она ткнула пальцем в фотографию, где была изображена семья. — У женщины — светлые. У мужчины — тёмные. А эти… — она посмотрела на локон под стеклом, — каштановые. Детские. Не от мира сего, — добавила она про себя.

Василий слушал, не перебивая, его налитые усталостью глаза были прикованы к её рукам. Он тяжело вздохнул, когда она закончила. — Спасибо вам, Алёна. Артёмка… впервые за месяц проспал всю ночь. Не кричал. А я… я последняя сволочь. На работе начальник-дурак, оштрафовали за опоздание, я проспал, ипотека давит… А в магию эту я никогда не верил. А тут ты… и стена… Сорвался. Прости дурака.

Он помолчал, глядя в свою почти пустую чашку. — Я знал… Когда покупал эту квартиру, она стоила копейки. Риелтор рассказал — там девушка с ребёнком угорели. Газ. Мужчина потом, на кухне повесился… Жене я, конечно, ничего не сказал. А ты… нашла этот тайник. Его просто так, наобум, не отыщешь… значит что-то да есть такое…магическое… Спасибо тебе.

Он собрался уходить, отодвинув стул, но Алёна протянула руку, останавливая его. — Постойте. Я духа только прогнала. На время. Он… активировался после вашего ремонта, когда новые слои окончательно замуровали его вещи. Его нужно упокоить по-настоящему.

— Как? — мужчина медленно опустился обратно на стул. — Эти вещи, — она указала на кольцо и кулон, — нужно отнести на кладбище. Ночью. Похоронить рядом с могилами его семьи. Дух почувствует связь и потянется за ними, следом пойдёт. Тогда и успокоится навсегда.

Василий с сомнением посмотрел на нее, в его глазах боролись недоверие и надежда. — А вы… ведьмы… это… — он запнулся, боясь обидеть, — с церковью, выходит, заодно? Или как?

Алёна чуть улыбнулась, её зелёные глаза смягчились. — Ну, как заодно… Силы-то разные. Совсем. Где-то вера поможет — сильна она, когда много людей вместе веруют. А где-то… только колдовство сработает. Вера — она от людей зависит. А колдовство… оно от земли, от природы. Древнее оно, постоянное. И опаснее — потому что силы там не людские, земные, стихийные. И от самого колдуна многое зависит.

Мужчина выслушал внимательно, кивнул, в его взгляде появилось уважение. Потом он взял ручку, которую оставила официантка вместе с чеком, и на бумажной салфетке крупно вывел номер телефона. — Держи, Алён. Звони, если что. Починить что, перенести, перевезти — помогу. Я слесарем, шестой разряд, с железом на «ты».

Он расплатился, кивнул ей на прощание и вышел, зажигая новую сигарету уже на улице. Алёна осталась сидеть за столом, медленно допивая остывающий сладкий шоколад. Конверт она сунула в рюкзак, не подсчитывая. Вот так дела-то, — подумала она, глядя в запотевшее окно. — Из грозящего кулаком — почти что в союзники.

Пора было собираться. Впереди ждала бабушка и её домовой.

Домовой и дыра в плинтусе. Дорога заняла снова час. Метро на Новоясеневской оказалось глубоким и многолюдным. Оттуда пришлось идти пешком через тихие дворы с облупившимися пятиэтажками. Воздух пах сыростью и опавшими листьями. Нужный дом был старым, кирпичным, с дырявыми деревянными ставнями, которые жалобно поскрипывали на ветру.

Дверь открыла милая, сухонькая старушка в очках с толстыми линзами и в ярком вязаном платке. — Алёнушка? Проходи, родная, проходи! Я Зинаида Аркадиевна. — Она суетливо засеменила, предлагая тапочки, сшитые из старого паласа. — На, переобуйся, чтобы холод от пола не тянуло.

В квартире пахло валерианой, лавандой и чем-то печёным. Мебель была советской, массивной, но выцветшей от времени. Бабушка усадила Алёну за стол, застеленный клеёнкой с ромашками, и налила крепкого чая из эмалированного чайника. Рядом поставила тарелку с румяными пирожками. — Кушай, милая, не стесняйся. Чай, правда, дешёвый, «со слоном», но зато с душой! И тут же начала жаловаться, понизив голос: — Домовой-то мой совсем обнаглел! Ходит по ночам, скрипит, стучит… А самое главное — самовар электрический не взлюбил! Только включу — он в нём так грохотать начинает, будто камни там перекатывает! Еду оставишь невзначай — сворует!

Алёна пила чай, слушая и фильтруя информацию. Она слышала, как за окном воют ставни, а входная дверь действительно слегка постукивала из-за разболтанных петель. Продукты, — подумала она, — бабушка и сама могла забыть, где что лежало. Но чайник заинтересовал её. Она взяла его, ощутив тепло и накипь на дне. — Зинаида Аркадиевна, а вы его от накипи чистите? — А как его чистить-то? — развела руками старушка. — Я и уксусом пробовала — не помогает!

Алёна открутила крышку и заглянула внутрь. На нагревательном элементе толстым слоем наросла известь. — Так это же накипь! — воскликнула она. — Она и гремит, когда вода закипает! Вызовите мастера, он почистит. Бабушка только махнула рукой, и в её глазах мелькнула такая глубокая, одинокая тоска, что у Алёны сжалось сердце.

— Какой мастер, детка? Пенсия маленькая, муж умер… Да и мастер домового не прогонит. А поговорить-то не с кем, вот он со мной и разговаривает, как умеет. Алёне стало до боли жалко старушку. — А инструменты у вас есть? — спросила она, откладывая пирожок.

— Как же! Покойный супруг слесарем был, целый ящик остался. Зинаида Аркадиевна повела её в кладовку, заваленную старыми вещами. Алёна нашла ящик с ржавыми, но ещё годными инструментами. Пахло металлом и машинным маслом.

— Ну, — вздохнула она, закатывая рукава на вышиванке. — Давайте-ка наведём порядок для вашего «домового». Она взяла отвертку и принялась подтягивать петли на входной двери, потом на дверцах старого серванта, который скрипел, как кости старика. Разговаривала при этом с бабушкой о жизни, о погоде, о пирожках с капустой. Потом нашла банку с оконной замазкой и аккуратно, пальцами, заполнила щели в рамах, откуда дуло. Работа кипела несколько часов. Бабушка сидела на кухне и рассказывала, а Алёна слушала, чинила и думала, что это, наверное, лучшая помощь — просто быть рядом.

Закончив, она убрала инструменты. Бабушка, сияя, протянула ей свёрток со свежими пирожками и пятьсот рублей. — Спасибо тебе, золотце! Потом она налила молока в блюдечко, отломила кусочек пирожка и понесла в спальню, поставив угощение под старое кресло у батареи. — Домового покормить надо, а то опять обидится!

— А что, он кушает? — удивилась Алёна.

— Ещё как! — уверенно сказала старушка. — Утром тарелка всегда пустая!

Алёна присела на корточки, достала телефон и включила фонарик. Заглянула за кресло. И увидела: в плинтусе аккуратную дыру, а рядом — мелкие, тёмные зёрнышки-экскременты. Мышиная… вот она какая, магия-то.

Она поднялась, отряхнув колени. — Зинаида Аркадиевна, я сейчас с домовым поговорю! — сказала она с деловым видом. Она взяла веник, подмела пол вокруг кресла, нашёптывая: «Ну-ка, хозяин домовой, порядок наводим, чтоб чисто было да светло!» Потом обернулась к бабушке с серьёзным лицом. — Знаете, а домовой-то вредничает не просто так! Ему скучно одному! Ему кота в дом надо, товарища! Чтобы вместе за хозяйством смотрели!

Глаза бабушки округлились, потом засияли.

— Правда? А я и не думала! Обязательно! Завтра же попрошу соседского мальчика, он у меня котят с улицы всегда приносит! Весь подъезд жалуется!

Алёна возвращалась в хостел усталая, но с тёплым чувством внутри. В руках она несла пакет с пирожками, а в кармане — пятьсот рублей. И магией не пользовалась, и помогла, и котёнку жизнь спасла. Неплохо. В своей комнате она развязала пакет от Василия, пахнущий фруктами и шоколадом. Достала яблоко, откусила хрустящую мякоть. Потом вскрыла конверт. Внутри лежала пачка хрустящих купюр. Она пересчитала их — десять тысяч. Вот это да…

Вечером, перед сном, она зашла на сайт. Под её объявлением красовались два новых отзыва. «Спасибо Алёнушке! Настоящая волшебница, домового успокоила!» — Зинаида Аркадиевна. «Помогла в трудную минуту. Делает то, что другим не под силу. Рекомендую.» — Василий. А ещё было одно новое сообщение. Алёна устало улыбнулась и отложила телефон. Завтра. Сейчас ей нужен был сон.

Коллекционер и обратная связь

Утренний свет, едва пробивавшийся в комнату хостела, застал Алёну за изучением телефона. Новое сообщение светилось на треснутом экране: «Добрый день. В 12:30 по адресу: Новорижское шоссе, коттеджный поселок „Сосновый Бор“. Задача: помочь узнать о пропавшем человеке. 2000р.»

Алёна тут же открыла карту. Расстояние и место вызвали у неё стойкое недоверие. Коттеджный поселок? Это ж куда ехать-то? На эти две тысячи я такси не осилю, а на метро и автобусах — полдня убить. Она коротко ответила: «Извините, слишком далеко. Не смогу.»

Ответ пришел почти мгновенно, будто кто-то сидел на том конце, уставившись в экран: *«Готовы оплатить 5000р. плюс такси за наш счёт. Закажите машину, вышлите счёт.»*

Алёна подняла бровь. Во как щедро! Слишком щедро для простого «узнать о пропавшем». Но пять тысяч… Это четыре дня в хостеле. Риск казался оправданным. Ничего не теряю, кроме времени, — решила она и согласилась. Пока ждала такси, решила провести ревизию своих магических припасов. Разложила на кровати холщовые мешочки. Пальцы скользили по сухим стеблям и листьям, оценивая запасы. — Полынь… на исходе, — бормотала она, пересыпая горсть в ладонь. Зверобой — еще граммов двести. Чабреца хватит. А вот корня мандрагоры — вот этот кусочек… и всё. Соль, свечи…

Она открыла блокнот и на чистой странице вывела корявым почерком список для мамы.

Водитель такси позвонил ровно в 11:30. Алёна, увидев на приложении сумму в 2980 рублей, ахнула. Три тысячи! За поездку! Опасаясь подвоха, она написала клиенту: «Такси стоит 3000р. Вы уверены?» Ответ был мгновенным: «Заказывайте. Ждём.»

Машина подъехала — тёмная, блестящая, бизнес-класса. Салон пах новым кожзамом и дорогим освежителем. Машина плавно тронулась, и Алёна, глядя на мелькающие за окном жёлтые листья, достала телефон. Поймав шаткий сигнал, она открыла мессенджер и увидела, что мама в сети.

Алёна (11:45): Мам, привет! Как ты? Как погода у нас? Мама (11:46): Алёнушка! Живы-здоровы, слава Богу. Погода — солнце, но ветер холодный, листья с берёз летят, как пух. А ты как? В большом городе не затерялась? Алёна (11:47): Пока держусь! Дела потихоньку есть. Мам, у меня к тебе большая просьба. Не могла бы ты собрать мне кое-какие травки и выслать посылкой? Мама (11:48): Конечно, родная! Говори, что нужно. У нас тут как раз полынь по краю огорода стоит, сизая, крепкая. Алёна (11:49): Вот список: • Полынь сушёная — большой пучок. • Корень мандрагоры (если найдёшь у тёти Мани, тот, что с северного склона). • Зверобой — килограмм, самый что ни на есть летний. • Кора дуба (старого, у болота). • Семена чертополоха. • Воск от наших пчёл — плитку. Мама (11:51): Записала. Всё это у нас есть, в чулане сохнет. А тебе-то что, там разве травок нет? В Москве-то? Алёна (11:52): Мам, тут в аптеках одна химия да подделка. Наших, сибирских, не найти. И… прихвати слив с сушёными яблочками прошлогодними, а то скучаю по нашему запаху. Мама (11:53): Обязательно, дочка. Я ещё мёду лесного положу, гречишного. И пирожков с капустой, ты же там, наверное, одна сплошную лапшу ешь? Алёна (11:54): Ма-ам, не надо много! Посылка же тяжёлая будет. Мама (11:55): Молчи, молчи! Раз нужны наши травы — значит, дело идёт. Береги себя, слышишь? Пиши. Алёна (11:55): Хорошо. Целую. Передавай привет папе. Алёна выключила телефон и улыбнулась, глядя на летящие за окном такси жёлтые листья. От одного разговора с мамой в груди стало тепло и спокойно, будто ненадолго вернулась в Малиновый Ключ. Дорога заняла около часа. Виды за окном менялись от серых спальных районов до пожухлых полей и лесов. Наконец, они свернули к шлагбауму с будкой охраны. Охранник в строгой форме, поговорив по рации, кивнул и пропустил их.

Через несколько минут машина остановилась у высоких кованых ворот. Их уже ждала женщина лет сорока в строгом сером костюме, с безупречной причёской и холодным лицом. — Алёна? Проходите.

За воротами открылся вид на огромный особняк из светлого камня, утопающий в пожухлой траве и кустах. Такие Алёна видела разве что в зарубежных сериалах. Войдя внутрь, она попала в просторный холл с высокими потолками. Воздух был прохладным и пах дорогими духами и мебельным воском. Женщина молча указала ей на низкий кожаный диван.

— Пропал дедушка, — без предисловий начала она, кладя на стеклянный столик фотографию. — Вышел гулять неделю назад и не вернулся. Полиция ищет. Нам нужно узнать, жив он или нет. Стоит ли продолжать поиски. Алёна взяла снимок. Фотография была чёткой, свежей. На ней был запечатлен пожилой, но крепкий мужчина с умными, внимательными глазами. Он сидел в кресле, один, в простой домашней одежде. Странно, — мелькнула у неё мысль. Снимок как на паспорт. Сделаны явно здесь, в этой комнате. И не для семейного альбома. Специально, для демонстрации. Она достала из рюкзака свою лупу с УФ-подсветкой. Женщина слегка удивилась, но промолчала. Алёна включила лампу. Синеватый свет выхватил мельчайшие детали. — Сколько человек до меня смотрели эту фотографию? — спросила она, не отрывая взгляда от снимка.

— Это неважно, — холодно парировала женщина. — Делайте свою работу. Алёна провела лупой по краю фото. Бумага была идеально гладкой, но на самом краю, в районе правого угла, она заметила едва уловимое изменение текстуры — крошечные, опаленные волокна.

— Он жив, — резко заявила Алёна, вставая и начиная запихивать лупу обратно в рюкзак. Сердце заколотилось где-то в горле. Тут что-то нечисто. — Давайте деньги, и я пойду.

— Нет! Подождите! — женщина встала, ее маска бесстрастия дрогнула.

— Я сказала подруге в полиции, куда я еду! — бросила Алёна, делая шаг к выходу.

— Мы не причиним вам вреда! — женщина поспешно достала из кармана пиджака конверт и положила на стол. — Вот ваши пять тысяч. Можете пересчитать. Но скажите… как вы это узнали? Без… магии? Вы экстрасенс? Увидев деньги, Алёна немного успокоилась. Она медленно вернулась на диван, но не притронулась к конверту.

— Фотография, — начала она, снова беря снимок. — Её сделали специально, чтобы просто показать человека. Видите? — она поднесла лупу. — Множество чужих отпечатков на глянце. Его поставили в рамочку, доставали, показывали. Край… слегка опален. Аккуратно, но видно под ультрафиолетом. И вот здесь, — она ткнула в то место, где на фото была лампа, — следы воска от свечи. Их старательно убрали, но микрочастицы остались. Тут не нужна магия, чтобы догадаться, что вас интересовал не просто пропавший дедушка. И нет, я не экстрасенс. — Вы можете рассказать о нём ещё что-то? Пожалуйста!

Подумав, что клиент явно богатый и может заплатить больше, Алёна решилась на риск. Интуиция кричала об опасности, но пять тысяч уже лежали на столе. — Я могу попробовать узнать больше. Но это будет стоить дороже. И потребуются… предметы. — Сколько? — коротко спросила женщина. — Десять. И ваше участие.

Получив кивок, Алёна достала из рюкзака свечу из натурального жёлтого воска. — Видите? Натуральный воск. А на фото… — она снова посмотрела на снимок, — следы от свечей чёрных — позёрство. Парадокс. Она попросила чашу с водой. Когда женщина принесла хрустальную пиалу, Алёна сорвала листок с декоративного фикуса у окна и опустила его на поверхность воды, как лодочку. — Вы ему родственница? — Племянница, — кивнула та.

Алёна быстрым, точным движением достала заговорённую иглу из своего набора и уколола женщину в палец. — Ай! — та отдернула руку. — Кровь родственника нужна, — пояснила Алёна, не выражая сожаления. Она капнула каплю крови на листок и положила иглу сверху, создав импровизированный компас. От использования зеркал она отказалась — визуализация была опасна, она могла сама стать видимой для сущностей из зеркального мира, а сильных оберегов с собой не было.

Затем она насыпала вокруг чаши круг из смеси полыни и соли, зажгла свечу и, щепотками бросая в пламя сушёный зверобой, начала нашептывать древнее заклинание поиска и связи, доставшееся от бабушки: «Сила крови к крови влечёт, нить родства не порвётся, не прервётся… Духи-указчики, внемлите! Через воду, через огонь, через кровную связь, укажите путь! Где душа та, чья плоть на карте застыла? Жива ли, цела ли? Ответ принесите!»

Пламя свечи резко взметнулось вверх, вытянувшись в тонкий высокий столб. В неподвижном воздухе комнаты внезапно задул ледяной ветер, заколебались листья растений. Игла на листке дёрнулась, завращалась и с силой ударилась о край хрустальной чаши. Алёну затрясло, будто от электрического разряда. Она закрыла глаза, и перед её внутренним взором возник образ — тот самый мужчина с фотографии, он сидел… прямо за стеной! Она протянула руку и указала пальцем на глухую стену с деревянной панелью.

— Он… тут! — успела выдохнуть она. В тот же миг невидимая ударная волна отбросила её от стола на спинку дивана. Свет померк, и сознание поглотила чёрная пустота.

Очнулась она от резкого, едкого запаха нашатыря. Перед её расплывшимся взглядом возникло лицо — то самое, с фотографии. Но сейчас оно выражало не спокойствие, а живое любопытство и долю тревоги. Рядом стояла женщина.

— Наконец-то, девочка, — сказал старик, его голос был глуховатым, но твёрдым. Он помог ей присесть. — Жанна, принеси крепкого сладкого чая, с сахаром. — Затем повернулся к Алёне: — Меня зовут Эдуард. Если вы сможете мне внятно объяснить, что только что произошло, я, в свою очередь, поведаю, зачем пригласил вас на эту… проверку. Алёна, всё ещё чувствуя слабость и звон в ушах, взяла фарфоровую чашку из рук Жанны. Сделала несколько глотков горячего, сладкого чая — он пах лимоном и имбирём. По телу разлилось долгожданное тепло.— Я… хотела заработать, — начала она, запинаясь. — И… чтобы узнать о человеке на фото, о вас, использовала сильную волшбу. «Зов крови». Она позволяет через кровь родственника почувствовать, жив ли человек, получить… направление. А вы оказались рядом. И… это как обратный удар. Отдача. Информация вернулась… слишком мощно, потому что дистанция была нулевой… Я не рассчитывала на это.

Старик внимательно слушал, его глаза блестели с неподдельным интересом.

— Хм… — он откинулся на спинку кресла. — Вы первая, кто смог меня по-настоящему удивить. За последние несколько лет сюда приходили многие — гадалки, экстрасенсы, маги. И несли, честно говоря, такую чушь…, но так убедительно! А вы… вы смогли узнать гораздо больше, чем они, лишь по одной фотографии. Да, я слушал ваш анализ — был поражён логикой и наблюдательностью. Он указал на Жанну.

— Это моя племянница, Жанна. Простите за столь радикальные методы.

— Но зачем? Зачем вам эти… эксперименты? — спросила Алёна, окончательно приходя в себя.

Эдуард улыбнулся, и в его улыбке появилась тень чего-то хищного и одержимого. — Я коллекционер, дорогая. Но коллекционирую я не только предметы искусства. И пару лет назад ко мне попало кое-что… чрезвычайно интересное. Давайте попьём чай, и я расскажу вам всё подробно. Думаю, наше знакомство может быть взаимовыгодным.

__________________________________________________________________________________________________________

**Внимание, конкурс для наших читателей!**

Друзья! Многие истории из жизни Алёны — не выдумка. Домовой из первой книги, сны с усопшими, захороненный труп на старой даче, родовое дерево, славянские обряды и ритуалы, рецепты отваров, ведьмы-оборотни, мальчик с пуговицей на перекрёстке… Всё это — реальные истории, которые рассказали нам наши мамы, папы, бабушки и дедушки. ️

И теперь мы хотим услышать Ваши истории! ️

Если у вас или ваших близких случалось что-то необъяснимое, странное, колдовское — пишите в комментариях. Самые интересные истории мы вплетём в сюжет Алёнкиных приключений, а ваше имя появится в конце книги!

Что получат участники:

Все рассказчики — уникальные стикеры в гостевую книгу

Самые интересные истории мы впишем в сюжет Алёнкиных приключений, а ваше имя появится в конце книги!

История, набравшая больше всего лайков в комментариях, получит промокод на любую бесплатную книгу из цикла «Колдовство — как оно есть!» для себя или друга

Когда подводим итоги:

После завершения каждой книги. Так что времени у вас достаточно!

Мы такое проводим впервые, поэтому советы, как сделать лучше, тоже очень приветствуются!

Конкурс проводится в комментариях к 6 книге цикла "Алёна Ведьма. Навья тропа" https://author.today/work/617051

Глава 3.

Когда чашки опустели, оставив на дне лишь терпкий осадок, Эдуард отставил свою фарфоровую чашку с тихим звоном. — А теперь, дорогая моя, прошу показать вам кое-что особенное, — он поднялся, и его движения обрели энергию, которой не было минуту назад. — То, ради чего, собственно, и затевалась вся эта… проверка.

Они прошли через гостиную, где хрустальные подвески люстры тихо звенели от их шагов, миновали кабинет с дубовыми панелями и остановились у высокого книжного шкафа из тёмного дерева. Эдуард нажал на почти незаметную резную розетку на боковой стенке. Раздался тихий щелчок, и тяжёлый шкаф бесшумно отъехал в сторону, открывая проход в скрытую за ним комнату. Он жестом пригласил Алёну войти, а Жанне коротко бросил: — Ждёшь здесь.

Свет в потайной комнате зажёгся сам собой, как только Алёна переступила порог. Помещение было небольшим, без окон, напоминало келью учёного или сокровищницу. Воздух пах старыми книгами, воском и слабым, но стойким ароматом консервации. В центре стоял массивный стол с единственным креслом — хозяин явно не ждал здесь гостей. Но главное — стены. Они были сплошь уставлены шкафами с фолиантами в кожаных переплётах, полками, ломящимися от антиквариата, и стеклянными витринами, где под лампами поблёскивали старинные драгоценности и артефакты.

Пока Алёна с любопытством разглядывала коллекцию, Эдуард подошёл к неприметному сейфу, ввёл код и извлёк оттуда предмет, завёрнутый в мягкую замшу. Развернув ткань, он протянул Алёне стальную табличку размером с ладонь. Металл был холодным и гладким на ощупь. — Осторожнее, это уникальный артефакт.

Алёна взяла пластину. Под светом точечных светильников на тёмной стали проступал едва заметный, выцарапанный рисунок — нечто, напоминающее стилизованное растение.

Тем временем Эдуард начал свой рассказ, его голос приобрёл лекторские интонации: — Этот лист нашли в 2016 году при реставрации фундамента Китайгородской стены. Надпись гласит, что выкован он в 1783 году кузнецом Иваном Коростылёвым для Григория Зельдовича.

Он сделал паузу, давая информации усвоиться. — Григорий Зельдович… Личность весьма примечательная. Знаток трав и «натуральной магии», состоявший на службе у графа Орлова. Его задачей, ни много ни мало, было создание эликсира вечной молодости для самой Екатерины Второй.

Пока мужчина погружался в исторические детали, Алёна молча поставила рюкзак на пол, расстегнула его и достала небольшую коробочку с множеством отделений, в которых лежали крошечные стеклянные баночки. Она внимательно посмотрела на пластину, повертела её в руках, поднесла к самому свету. Конец восемнадцатого века… Металл… Скрытое послание…

Она выбрала одну из баночек с мелким белым порошком. — Что вы делаете?! — резко обернулся Эдуард, увидев, что она собирается посыпать порошком его реликвию. Он бросился к ней, но было поздно.

Алёна тонким слоем нанесла порошок на поверхность металла, а потом… плюнула на него. — Да вы с ума сошли! — закричал коллекционер, выхватывая у неё пластину. Он стал лихорадочно стряхивать влажную кашицу с драгоценного раритета, его лицо побагровело. Но вдруг его движения замерли. Глаза расширились, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

На поверхности стали, в том месте, куда попала слюна с порошком, проступили ярко-синие, словно светящиеся изнутри, слова: «Ищи там, где бумага рождается из тряпья».

— Как… Как ты это сделала? — прошептал он, заикаясь от изумления. — Что это за колдовство? Расскажи!

Алёна, слегка смутившись под его восторженным взглядом, пожала плечами. — Ну… Вы же сами сказали — конец восемнадцатого века. На железе текст можно скрыть кислотами или растительными составами. Но раз пластина так хорошо сохранилась, значит, хранили её правильно — в сухости и без света. Я предположила, что текст написан жёлтой кровяной солью.

Она видела, что Эдуард не понимает, и продолжила, стараясь говорить проще: — Ремесленники-химики тогда получали эту соль из… э-э-э… отходов скотобоен. Кровь, шкуры… Нагревали всё это с поташом и железом. А проявляется она раствором хлорида железа… Ну, в общем, вот. — Она улыбнулась. — Только вот… Зельдович ещё чем-то сверху покрыл пластину. Не понимаю, чем, потому что такие составы держатся от силы несколько месяцев, а не двести лет.

Эдуард слушал её, раскрыв рот, а потом забегал по кабинету с пластиной в руках, как ребёнок с новой игрушкой. — Бумага из тряпья… Бумага из тряпья… — бормотал он. Затем схватил телефон. — Виктор Сергеевич, дорогой мой! Как сами, как дети? — Он выслушал ответ. — Скажи-ка мне, старина, где в конце восемнадцатого века делали бумагу из тряпья?.. Ага… Понял. Спасибо, родной! Жду в гости!

Он положил трубку и обратился к Алёне: — Итак! Бумажная мануфактура на Яузе, действовала с 1779 года.

Он быстро подошёл к столу, открыл тонкий ультрабук и начал что-то быстро печатать, хмурясь и задумываясь. Через несколько минут откинулся на спинку кресла с обречённым видом. — Точное местонахождение установить невозможно. Всё перестроено, данные очень приблизительные. — Он вопросительно посмотрел на Алёну, потом на пластину. — Может… ещё какая-нибудь магия?

Алёна отрицательно помотала головой, и на её лице отразилось искреннее огорчение. Пропадают её деньги. — Найти вещи, не связанные между собой, без владельца… это очень сложно. Только если знать примерно, где искать. А если место неизвестно… Нет.

Эдуард встал и снова принялся разглядывать пластину. — Что за цветок-то?.. Растение какое-то… Алён, а ты не знаешь?

Алёна снова взяла табличку. Она водила пальцем по контурам рисунка, вглядывалась несколько минут. — Непонятно… — наконец сказала она. — Как детский рисунок. Травка какая-то нарисована и всё.

— Что ты сказала? — переспросил Эдуард. — Ну… травка, — смутилась Алёна. — Непонятно совсем… Просто же, как узоры на тарелках.

Лицо Эдуарда озарилось радостью. — Умничка ты какая! Ух! Дай я тебя расцелую!

— Не на-а-адо, пожа-а-луйста, меня целовать! — отшатнулась Алёна, испуганно поднимая руки.

— Прости, прости, милая! — засмеялся он. — Травка! Травка же! Вот же я старый дурак!

Он снова схватил телефон. — Владимир Анатольевич! Дорогой мой человек! Мне бы срочно пропуск в Ленинку на двух человек. Да-да, я и моя племянница. Данные? Сейчас отправлю! Спасибо, я твой должник!

Он попросил у Алёны паспортные данные, быстро отправил сообщение и, пока ждал ответа, продолжил, обращаясь к ней: — «Травник» 1784 года — это уникальная рукопись. Не просто сборник рецептов, а… что-то вроде карты аномальных зон Москвы того времени. Там описаны места, где вода не замерзала зимой, где деревья росли криво, где люди видели странные огни… Зельдович всё это скрупулёзно записывал. Говорят, он верил, что в этих аномалиях — ключ к тайнам природы. А после его внезапного исчезновения ходили слухи, что он не столько травник был, сколько… колдун, искавший источники силы для своих эликсиров.

Телефон вибрировал. Эдуард взглянул на экран и удовлетворённо кивнул. — Всё, пропуск готов. Так что собирайся, поедем в Российскую государственную библиотеку. Настоящие приключения начинаются!

Услышав предложение Эдуарда, лицо Алёны озарилось такой хитрой и жадной до приключений улыбкой, что она на мгновение задохнулась от предвкушения.

— Конечно, поедем! — выдохнула она, хватая свой рюкзак. — Только чур, такси обратно тоже за ваш счёт!

Дорогу до библиотеки они проделали в роскошном автомобиле, за рулём которого сидела молчаливая Жанна. Эдуард, сидя на заднем сиденье рядом с Алёной, не умолкал ни на секунду.

— Вы представляете, моя дорогая, каждая вещица в моей коллекции — это замороженный миг истории! Взять тот же стальной лист… А ваше колдовство… это же прямое взаимодействие с этими мгновениями! Как именно работает связь между кровью и…

Алёна, глядя в окно на мелькающие улицы, отвечала уклончиво, односложно:

— Ну, знаете… как повезёт. Силы разные бывают.

— Но принцип! В чём принцип? — настаивал он.

— Принцип… — Алёна вздохнула, — как в химии: смешал не то — получишь шипучку, а не зелье. Только здесь последствия похлеще, чем испорченная кастрюля.

В библиотеке их уже ждали. Пропуск сработал без проблем, и вскоре они сидели в тихом закрытом зале, заставленными столами с зелёными лампами. Воздух был напоён запахом старой бумаги, кожи переплётов и пыли. Алёне принесли тот самый «Травник» — массивный фолиант в потёртом кожаном переплёте.

Она надела перчатки из своего набора и погрузилась в изучение. Страницы шелестели под её пальцами, шершавые и хрупкие. Она читала выцветшие чернильные записи, вглядывалась в наивные, но точные рисунки растений. Время текло медленно. Эдуард нервно похаживал рядом, а Алёна то и дело восклицала:

— О! А это растение у нас на болоте росло! Бабка говорила, от сглаза помогает… А тут пишут, что оно же «ночные видения отгоняет». Интересно…

Но нужной зацепки всё не было. Прошло несколько часов. Эдуард уже начал терять надежду, как вдруг Алёна замерла, склонившись над страницей 45.

— Странно… — прошептала она.

На странице был изображён шалфей мускатный. Но рисунок отличался от других — более грубый, схематичный, будто сделанный впопыхах или с умыслом. И подпись: «Сила его раскрывается, коли поливать текущим железом в новолуние.»

Текущим железом? — мысленно повторила Алёна. — Опять железо? Но что значит «текущее»? Расплавленное? Так им ничего не польёшь…

Она отложила книгу, достала свой телефон и, пригнувшись к столику, начала лихорадочно искать что-то в интернете. Через несколько минут её лицо озарилось понимающей ухмылкой.

— Во как… — выдохнула она.

Тут её взгляд упал на маленькую чёрную камеру под потолком, объектив которой был направлен прямо на их стол. Нельзя, — промелькнуло у неё в голове. Она порылась в рюкзаке и достала маленький мешочек с желтоватой пыльцой белены.

— Извините! — громко позвала она, помахав рукой дежурному охраннику.

Тот нехотя подошёл. В тот момент, когда он оказался между ней и камерой, Алёна резко дунула на пригоршню пыльцы, прошептав: «Пыль в глаза, ум на час, забудь, что видел сейчас.»

Мелкая жёлтая пыль окутала лицо охранника. Он на секунду замер, его взгляд стал стеклянным и пустым. Пользуясь этим, Алёна быстрым, точным движением схватила страницу 45 за край и с хрустом вырвала её из книги! Закрыла фолиант и сунула листок в рюкзак.

— Всё, спасибо большое! — весело сказала она охраннику, возвращая ему книгу.

Тот моргнул, потёр глаза.

— Э-э-э… Вы всё? — пробормотал он, совершенно сбитый с толку.

— Всё-всё! Ещё раз спасибо!

Эдуард наблюдал за этой сценой с открытым ртом. Они молча вышли из зала, прошли по коридорам и оказались на улице. Только когда они сели в машину, он смог вымолвить:

— Это… это была магия? Эта пыль?

— Ага, — коротко кивнула Алёна, пристёгиваясь. — «Отвод глаз», называется. Позвала его, чтобы он меня от камеры загородил. А то дело, как говорят в детективах, у нас теперь нелегальное.

— А страница? Зачем вырвали страницу? — Эдуард смотрел на неё как на волшебницу.

Алёна достала из рюкзака смятый лист.

— Привлёк цветочек. Шалфей мускатный. Нарисован криво, не как все. И описание… — она ткнула пальцем в строчку, — «поливать текущим железом». И что это значит, я понять не могла. Пока в интернет не полезла.

— И? — замер Эдуард.

— А вот что! — её глаза загорелись азартом. — Он же аномальные зоны искал? Так вот, по данным экологов, в реке Яуза содержание сульфата железа превышает норму в восемь раз! До 2.5 миллиграмм на литр, при норме в 0.3! — Она посмотрела на него с торжеством. — Вот вам и «текущее железо»! Река, которая течёт через место, явно рядом с той старой мануфактуры, отравлена железом ещё с тех самых времён! Зельдович не спрятал клад на мануфактуре — он спрятал там новую подсказку, а точнее русле Яузы, где «текущее железо» поливало нужное растение само по себе!

Эдуард несколько секунд молча переваривал услышанное, а потом разразился сдержанным, но восторженным смехом.

— Блестяще! Просто блестяще! Вы соединили химию, экологию и магию XVIII века! — Он хлопнул ладонью по колену. — Значит, к Яузе?

— К Яузе! — уверенно подтвердила Алёна, с наслаждением наблюдая за его реакцией. — Искать нужно там, где река делает резкий изгиб и замедляется. Где «текущее железо» омывает берег.

Машина плавно катила по вечерней Москве. За окном зажигались огни, а Эдуард, разгорячённый успехом, не умолкал. — Невероятно! Речная вода как ключ к разгадке! А расскажите, Алёна, откуда вы сами? Чудо-девочка из какой волшебной страны?

Алёна устроилась поудобнее в мягком кресле, глядя на проплывающие витрины. — Да из самой обычной… Деревня Малиновый Ключ, в Сибири. Население — восемьдесят семь человек, если все дома. — В её голосе зазвучала тёплая ностальгия. — У нас там… воздух пахнет хвоей и дымком из труб. А по утрам трава в росе, будто в бриллиантах.

— И часто в вашей деревне происходят… детективные истории? — поинтересовался Эдуард.

Лицо Алёны озарилось хитрой улыбкой. — А как же! Вот, помню, лет десять назад… У половины деревни начали пропадать деньги, серьги золотые. Мелкие вещицы. Все грешили на цыган, которые за неделю до этого проезжали, а некоторые и на своих! А я… — она засмеялась, — а я тогда пасла гусей и заметила, как сорока одна — шустрая такая, с белым пятнышком на крыле — всё к себе в гнездо таскает: и блестящую пробку, и мамину брошку, что она на заборе забыла.

— Птица-воровка! — усмехнулся Эдуард. — Ага! Я бабке сказала. Мы с ней полезли на ту сосну, на краю кладбища… А в гнезде — всё пропавшее! И монеты, и украшения. Обрадовались все, думали — конец дела. Но бабка моя, она мудрая была, взяла в руки серьги и говорит: «Пахнет чужим зельем. Птицу эту кто-то приучил».

— Кто?! — Эдуард раскрыл рот, не отрывая взгляда от девушки, как ребёнок, слушающий сказку. — Оказалось, ведьма из соседней деревни. Завистливая такая. Бабка с ней поговорила… по-своему. Та сначала отнекивалась, потом созналась — хотела деревню нашу разорить да ссору посеять. Бабка её… — Алёна замолчала, глядя в окно. — Бабка ей силы отрезала. Колдовские. Та очень быстро зачахла и померла.

В салоне на секунду повисло тяжёлое молчание. — Жестоко, — тихо заметил Эдуард. — Не колдуй во вред, — просто ответила Алёна. — Иначе твоя же сила тебя и сожрёт. Это не только дар, но и проклятие… Надо быть очень аккуратным.

— А много… таких, как вы? — осторожно спросил он. — На всю округу — считанные единицы. Я — седьмая в роду. Но с каждым поколением… сила тоньше становится. Как ручей, который мелеет. Не понимают люди, как оно работает…

Машина свернула к набережной Яузы. Они вышли. Воздух у реки был влажным и прохладным, пах влажной землёй и городской грязью. Алёна наклонилась, зачерпнула воду в небольшую хрустальную чашу, которую Эдуард прихватил из дома. Вода была мутной. Она добавила в неё щепотку белого порошка — смесь толчёного мела и сушёного папоротника, и прошептала заклинание, водя пальцем по краю чаши: «Вода-водица, сестра-царица, бумагу не мочи, тайну прояви, сухую оставь, нам правду покажи.»

Затем она аккуратно пролила несколько капель на вырванную страницу. Бумага не промокла, а впитала влагу, как промокашка. И там, где был рисунок шалфея, проступили новые слова, написанные теми же симпатическими чернилами: «Найдёшь в глине, что медь защищает, над которой мужик кланяется.»

— Да-а-а… — протянула Алёна, вглядываясь в строки. — Всё интереснее и интереснее…

В этот момент на оголённой ветке старой ивы рядом каркнул ворон. Алёна вздрогнула и невольно посмотрела на свою сумку, где лежало перо. Не к добру это, — мелькнуло у неё.

— Есть предположения? — перебил её мысли Эдуард.

— Пока нету, — честно призналась она, и в этот момент её живот предательски и громко заурчал. На улице окончательно стемнело, а на часах было без пятнадцати семь.

Эдуард хлопнул себя по лбу. — Боже мой, я совсем забыл, что молодой организм требует топлива! Прошу прощения! Жанна, вези нас в «Турандот»!

— Нет-нет! — запротестовала Алёна. — Лучше я у себя в хостеле поем. И над загадкой одной подумаю. В тишине.

Эдуард не стал спорить. Дорогой они молча размышляли над загадкой. Артефакты — стальную пластину и страницу — Эдуард забрал «для сохранности», договорившись, что заедет за ней завтра в десять утра.

Вернувшись в свою комнату, Алёна первым делом с наслаждением скинула куртку и достала конверт с пятью тысячами. Она пересчитала хрустящие купюры, аккуратно сложила их, завернула в чистый носовой платок и спрятала на дно чемодана, под вещи. Поверх, на всякий случай, насыпала щепотку соли и прошептала: «Чужие глаза, прочь откатитесь, моё добро вам не пригодится.»

Потом пошла на кухню, сварила себе простой овсяной каши, нарезала в неё яблок из подарка от Василия и, вернувшись в комнату, устроилась на кровати. Она ела кашу, запивая её травяным отваром, и заедала шоколадными конфетами. Роскошь, — с удовольствием думала она.

Пока её старый ноутбук, пыхтя и гудя, пытался поймать слабый сигнал Wi-Fi, она вбивала в поиск: «медные памятники Москва», «глина защита меди», «статуи где мужчина кланяется». Варианты были — от Медного всадника до каких-то абстрактных скульптур, но ничего не ложилось на загадку. «В глине… что медь защищает…» Глина могла быть изразцом, черепицей… «Мужик кланяется» — может памятник кому-то, кто склонил голову?

Она допила уже третью кружку отвара. Хостел затих, за стеной перестали топотать соседи. Алёна закрыла глаза, пытаясь представить карту Москвы XVIII века, но в голове крутились только обрывки: река, глина, медь… Разгадка была близко, она чувствовала это кожей, но ускользала, как рыба в мутной воде. И не заметила, как глаза закрылись. ***

Ночь выдалась беспокойной. Алёна ворочалась на своём хостельном матраце, скрип пружин отзывался в такт её тревожным мыслям. Её преследовало смутное, но навязчивое предчувствие, будто за ней кто-то неотступно следит. Однако, едва она открыла утром глаза, ощущение опасности рассеялось, как дым.

Пока сознание прояснялось, она мысленно листала страницы «Травника», сопоставляя описания аномальных зон с вчерашней загадкой. Потом, ворча на медленный интернет, она потянулась к ноутбуку. Пока открывались десять вкладок с историческими справками и картами Москвы, она сходила в душ, где пахло сыростью и дешёвым гелем, и приготовила завтрак — всё ту же овсянку, но уже с бананом из подарка Василия и парой конфет «Мишка на Севере».

Она успела просмотреть первые ответы поисковика и вбить новые запросы, уже переодеваясь в удобные для поисков джинсы и свою неизменную вышиванку. В этот момент телефон завибрировал. СМС от Эдуарда: «Не спешите, но я уже подъехал. Эдуард.»

Взглянув на время — без пятнадцати девять — Алёна ахнула, хоть и было ещё очень рано. Быстро накинув рюкзак, она выскочила из комнаты и помчалась по коридору, пахнущему вчерашней яичницей. Она пронеслась мимо ресепшена, где за стойкой с каменным лицом стояла та самая администраторша. Видимо, у них график «два через два», — мелькнуло в голове у Алёны. Взгляд женщины, видевший, как юная постоялица бежит к дорогой иномарке, в заднем стекле которой виднеется седовласый мужчина в дорогом пальто, говорил красноречивее любых слов. Брезгливая усмешка исказила её лицо.

Дверь автомобиля открыл сам Эдуард — галантным жестом, вызывая у Алёны лёгкую неловкость, а у администраторши — новую волну презрительной зависти. — Как вы быстро, Алёна! — воскликнул он, пропуская её в салон, пахнущий кожей и кофе. — И я тоже… не спалось совсем! Нам сегодня предстоит о-о-очень сложный день! Но… я уже обо всём договорился! Хотя… честно признаться… было сложно!

— Та-а-ак… — протянула Алёна, пристёгиваясь. — А поподробнее?

— Я пол-ночи искал информацию по подсказке с той самой, э-э-э… позаимствованной вами страницы из «Травника», — он многозначительно поднял бровь. — Позвонил паре хороших историков! И вот что выяснил. Из всех медных памятников XVIII века только один подходит под описание. Это памятник Александру Меншикову, фавориту Петра Первого. Взлёт и падение — головокружительные! — Эдуард сделал драматическую паузу. — Памятник был медным. И Меншиков, известно, кланялся и заискивал перед многими — перед Екатериной I, перед юным Петром II… Всё сходится! А на территории его усадьбы была посудная мастерская, где делали посуду из глины!

Он умолк, ожидая её восхищения. Алёна сдержанно кивнула. — Проблема только в том, — продолжал Эдуард, понизив голос, — что на месте усадьбы сейчас… Лубянка. Но я смог «выпросить» нам небольшую экскурсию. И у тебя будет время поискать. Вот только… ломать нам там вряд ли что-то дадут. Хотя… если оплатить ремонт не только здания, но и дачи пары полковников… то… может быть…

Алёна не сдержала смешка, прикрыв рот ладонью. — Да уж… Вам волю дай, вы и яйцо у курицы из-под хвоста достанете!

Эдуард удивлённо нахмурился: — Что? — В принципе, ваши рассуждения логичны, — сказала Алёна, собравшись с мыслями. — Только вот… ответы за уши притянуты!

Лицо Эдуарда вытянулось. — И что же не так в моих выводах?! — То, что фраза: «Найдёшь в глине, что медь защищает, над которой мужик кланяется», — она разбивается о вашу версию. Искать в глиняной посуде? Посуда защищает медь? Над ней кланяется Меншиков? Во как! — Она покачала головой. — Вообще не логично в контексте нашего расследования. Зельдович мыслил иначе.

— И что же, Алёна, предлагаешь? — спросил Эдуард, вглядываясь в её хитрые, сверкающие глаза.

— Предлагаю свой вариант. Для начала — с чем мы имеем дело? С человеком, изучавшим аномальные зоны. Как он их изучал и по каким критериям? — Она принялась излагать свои доводы, как настоящий детектив, выстраивая логическую цепь. — В «Травнике» есть зоны, которые он считал аномальными. Осталось лишь найти среди них упоминания меди. Металл этот был распространён, но аномально высокое содержание в почве — редкость. Я сверила данные. Дальше я сопоставила это с другими подсказками: «глина охраняет, а над медью мужик кланяется». Я проверила, что было построено в то время на этих аномальных участках. И знаете что? — Она сделала эффектную паузу. — Этих двух подсказок хватило, чтобы вычислить нужное место. И кстати… «Защищает глина» — это кирпичная стена! Кирпич же из глины делают!

— Так-так-так! — заинтересованно прошептал Эдуард. — Ну! И где же?

Алёна потянула паузу, наслаждаясь моментом, и с гордостью выпалила: — Донской монастырь!

— Что? — скептически переспросил Эдуард. Но через секунду его лицо озарилось пониманием. — Донской… Это мужской монастырь! «Мужик кланяется» — монах, склоняющий голову в молитве! Ай да умничка! Дай я тебя расцелую!

— Не-е-е на-а-адо! — засмеялась Алёна, отодвигаясь в угол салона.

— Так…, а медь? — не унимался он. — Медь — это сама земля под монастырём. По «Травнику», это аномальная зона с содержанием меди в почве вдвое выше нормы. А после пожара 1784 года монастырские стены были укреплены новыми кирпичами. Я нашла архивную ссылку: «Книга строения каменной ограды». Всё сходится. Искать нужно не в посуде, а в кирпичной кладке монастырской стены, построенной на медной почве!

— Да уж, Алёна! — Эдуард смотрел на неё с нескрываемым восхищением. — Вы не перестаёте меня удивлять! Искать в глине — значит, искать в кирпиче! Гениально! — Именно! — подтвердила она, сияя от гордости.

— Тогда… едем! Жанна, ты всё слышала? — Да, дядя, всё слышала, — раздался спокойный голос из-за руля.

Автомобиль плавно, но уверенно развернулся, меняя курс с Лубянки на тихие переулки в сторону Донского монастыря.

Через час «Мерседес» остановился у ворот монастыря. Алёна вышла на улицу, и её обдало странным чувством. Воздух здесь был иным — чистым, прозрачным, пахнущим старым камнем, воском от свечей и сладковатым дымком ладана. Сила этого места, хоть и чужая для её деревенской магии, не была враждебной. Она ощущала её как тихий, мощный поток, несущий покой и умиротворение. На мгновение ей показалось, будто кто-то невидимый и добрый ласково коснулся её плеча. Инстинктивно, по-деревенски, она склонила голову перед воротами — не в молитве, а в простом человеческом уважении и благодарности за тёплый приём.

Сзади, с верхушки старого клёна за оградой, раздалось резкое, раздражённое карканье. Алёна обернулась, но увидела лишь чёрный силуэт, взмывающий в серое небо. Опять он…

— Так… — Эдуард окинул взглядом огромную территорию с белокаменными стенами, золотыми куполами, отражавшими рассеянный свет, и стройной колокольней. — И где мы будем это искать? — в его голосе прозвучало лёгкое отчаяние.

Алёна, уже доставшая телефон с планом, уверенно ткнула пальцем в экран. — А тут уже проще. Данные есть. Перестройка стен была в 1785 году. — Она скользнула взглядом по тексту, который изучила ещё утром. — Северную стену перестроили полностью, западную — укрепили, башни — отремонтировали. Но до наших дней в первозданном виде дожила только часть северной стены. Тот самый кирпич, который нам нужен, должен быть там.

Она повела их по аккуратно вымощенным дорожкам, мимо цветущих клумб и групп туристов с фотоаппаратами. Они дошли до высокой кирпичной стены, местами поросшей тёмно-зелёным мхом. Эдуард скептически оглядел бесконечную вереницу одинаковых на вид кирпичей. — И какую магию ты тут применишь, чтобы найти нужный? — в его голосе снова зазвучали нотки сомнения.

— Дедуктивную! — бодро ответила Алёна, её глаза уже бегали по кладке, выискивая аномалии. — Зельдович был практиком. Он не стал бы прятать ключ где попало. Он выбрал бы место с видимым глазу знаком.

Она медленно шла вдоль стены, вглядываясь в каждый кирпич, в каждую трещинку. Эдуард и Жанна терпеливо следовали за ней. Прошло минут десять. И вот Алёна остановилась и уверенно ткнула пальцем в один из кирпичей, расположенный на уровне её груди. — Вот этот!

Она оглянулась — поблизости бродила пара туристов. — Прикройте меня! — попросила она.

Эдуард и Жанна встали так, чтобы заслонить её от посторонних глаз. Алёна достала из рюкзака складной нож с прочным лезвием. Остриём она аккуратно, стараясь не производить лишнего шума, стала поддевать и крошить старый, потрескавшийся раствор вокруг кирпича. Пыль известки щекотала нос. Наконец, кирпич поддался. Она вынула его, ощутив в ладони шершавую, прохладную тяжесть, и быстро сунула в рюкзак. — А теперь уходим, пока нам тут кадилом по лбу не дали за вандализм! — прошептала она, стараясь идти спокойно, хотя сердце колотилось как сумасшедшее.

Они быстрым шагом покинули территорию монастыря и уселись в машину. Только когда двери закрылись, Алёна выдохнула с облегчением и достала свою добычу. — И точно ли это он? — с сомнением спросил Эдуард, разглядывая ничем не примечательный кирпич.

— Должен быть он, — уверенно сказала Алёна. Она взяла лупу и пригласила его посмотреть. — Видите? Он потрескался слегка больше, чем соседние. И вот эти трещинки… — она провела по ним ногтем, — зеленоватые прожилки. Это патина. Она образовалась из-за реакции — железо есть в глине, из которой сделан кирпич, а медь… — она многозначительно посмотрела на него, — медь была внутри. Все подсказки взаимосвязаны!

Она положила кирпич на сложенное в несколько раз полотенце на своём колене и, прицелившись, несколько раз уверенно ударила по нему обухом ножа. Кирпич с сухим хрустом раскололся пополам. Внутри, в аккуратно выдолбленной нише, лежала тонкая медная пластинка.

Эдуард, затаив дыхание, потянулся за ней, но Алёна была быстрее. Она взяла пластинку, ощутив холодный гладкий металл, и прочитала вслух выгравированные слова: «И Сварог с лисою и Николай чудотворец с ясенем — оба искали, да не нашли! А между ними дуб рос, под корнями тайну хранил!»

— Та-а-ак… — протянула Алёна, и на её лице расцвела ухмылка. — Пора в интернет!

— Зачем? — не понял Эдуард. — Искать, где рядом в Москве находятся языческое капище, посвящённое Сварогу, и церковь Николая Чудотворца.

— Ну… — теперь в ответ улыбнулся Эдуард, и в его глазах вспыхнул азарт знатока. — Я всё-таки неплохо знаю историю, так как основа моей коллекции — русские артефакты. Усадьба Ясенево, — начал он, — с церковью Николая Чудотворца, построенной ещё в XVI веке. А неподалёку, в Битцевском парке, есть место, которое в старину называли Лисий Луг, а сейчас — Лысая гора. Там, по преданиям, было древнее капище, где поклонялись, в том числе, и Сварогу. А сейчас имеется лишь новая имитация. И там же, — он сделал эффектную паузу, — есть Дубовая роща. Самые старые деревья в парке, и судя по всему, посажены они были как раз в конце XVIII века. Всё сходится!

— Шишку мне в ухо! — восхищённо выдохнула Алёна, её глаза округлились от изумления. — Целовать я вас, конечно же, не буду, но вы тоже умница!

— Спасибо, Алёна, — улыбнулся он, явно польщённый. — Жанна, слышала? — Да, дядя. В Битцевский парк, — раздался её невозмутимый голос, и автомобиль плавно тронулся с места, увозя их к новой загадке.

Дорога до парка пролетела в рассказах Эдуарда. Он, как заправский лектор, живописал историю усадьбы Ясенево: о её владельцах, о тайных ходах и балах, о том, как её стены помнят ещё екатерининскую эпоху. Алёна слушала, подпирая подбородок ладонью. Ей нравилось, как он излагал — без заумных терминов, ясно и образно, будто учитель в старой деревенской школе.

По пути они заехали в кофейню. Алёна взяла только чёрный кофе, от еды отказалась — нервы не позволяли. Эдуард и Жанна, последовав её примеру, ограничились напитками.

Вскоре пейзаж за окном начал меняться. Вместо каменных громад и асфальта потянулись поля с пожухлой травой, оголённые деревья и одинокие скамейки. Алёна прильнула к стеклу. Не прошло и месяца, а уже будто век дома не была… Щемящее чувство тоски по дому сжало сердце.

Она не заметила, как машина свернула на узкую дорогу и остановилась на опушке дубовой рощи. Деревья стояли могучие, с толстыми стволами, их кроны образовывали золотисто-коричневый шатёр. — Мы примерно на равном удалении от капища на Лысой горе и церкви в Ясенево, — констатировал Эдуард, выходя из машины. — Осталось найти нужный дуб. Задача, скажу я вам…

Они свернули с утоптанной дорожки и углубились в лес. Как только автомобиль скрылся из виду, Алёна сбросила рюкзак на подстилку из листьев. — Надеюсь, получится, а то мы тут до морковкина заговенья бродить будем! Деревьев-то — меряно-немеряно! Артефакты при вас?

— Здесь, — Эдуард достал из своего портфеля стальную пластину, медную и вырванную страницу.

Алёна взяла перо ворона, провела им по воздуху, соединяя мысленно три предмета, и прошептала заклинание поиска связи: «Предмет к предмету, нить к нити, где хозяин ваш вещи положил, туда и укажите!»

Ничего не произошло. Вообще. Она даже привычного лёгкого головокружения — платы за малый ритуал — не почувствовала. Воздух оставался мёртвым и безразличным. — Так… ладно… — проговорила она, скрывая растущее недоумение. — Попробуем по-другому. Вещи друг с другом не сталкивались, значит. По отдельности их делали и прятали!

Она разложила пластины и страницу на земле. Достала травы и порошки, сорвала с ближайшего дуба большой шершавый лист. В донышке бумажного стаканчика из-под кофе устроила импровизированную чашу, налила немного воды из своей фляги и пустила плавать лист с воткнутой в него иглой — компас. Потом, под неодобрительный взгляд Эдуарда, оторвала крошечный уголок от страницы «Травника», подожгла его и посыпала пеплом воду, нашептывая: «Пепел памяти, укажи дорогу к руке, что тебя создала.»

Лист с иглой дрогнул, повертелся на месте и замер. Стрелка не показывала никакого направления. — Та-а-ак… — Алёна глубоко задумалась, уставившись на неподвижный компас. — Неужели так далеко тот дуб? Лист-то писал сам автор… Должно было хоть чуть сработать. Просто направление показать к вещице владельца…

Минуту царила полная тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев. Эдуард замер, боясь спугнуть её мысль. Вдруг Алёна снова полезла в рюкзак. — Что-то тут не так, — пробормотала она, доставая ступку с пестиком из медвежьей кости и несколько мешочков с травами. — Вы маленький костёрок разожгите! Прям маленький! Несколько листочков и веточек!

Пока Эдуард, сгребая сухие листья и ломая тонкие веточки, разводил маленький, почти ритуальный огонь, Алёна растирала в ступке смесь из полыни, зверобоя и щепотки земли, взятой у подножия кладбищенской стены. Она бормотала заклинания, «знакомя» травы друг с другом, призывая их проявить скрытое. Потом кольнула себя в палец и капнула каплю крови в ступку, произнеси резко: «Кровь моя — искра, сила вокруг — хворост, покажи, что здесь скрыто, гори и свети!»

Она взяла три щепотки получившейся тёмной смеси и бросила их в костёр. Травяная пыль с кровью вспыхнула с сухим треском, выбросив клубы густого, почти чёрного дыма. Дым не рассеялся, а тяжело опустился на землю и, словно живой ручей, потек… за спину Алёны, прямо между Жанной и Эдуардом, которые невольно отшатнулись.

И только Алёна, прищурившись, заметила, как от основного потока отделилась тонкая, как паутинка, дымная нить. Она, извиваясь, поползла вверх по стволу ближайшего дуба. В листве наверху послышалось громкое, негодующее хлопанье крыльев, и нить мгновенно растворилась.

Эдуард и Жанна выглядели бледными. — Туда? — тихо спросил Эдуард, указывая пальцем в сторону, куда утек основной поток дыма.

— Нет, — ответила Алёна, и в её голосе прозвучала настороженность. — Там нет ничего, мы же пришли оттуда. Пойдём туда! — Она уверенно кивнула вглубь леса, немного вправо, в сторону, противоположную движению дыма.

— Так… твоя магия показала туда… — растерянно произнёс мужчина. — Именно поэтому мы пойдём в строго противоположную сторону. Магию отгоняет что-то… что-то, что её поглощает или отражает.

— Это опасно? — в голосе Эдуарда зазвучал страх.

— Не знаю, — честно призналась Алёна. И именно это пугает больше всего, — пронеслось у неё в голове. — Опасности я не ощущаю. Вообще ничего не ощущаю. Как в пустоте.

Они двинулись вперёд. Каждый их шаг отдавался громким хрустом под ногами — сухие листья и ветки казались специально подложенными, чтобы выдать их присутствие. Чем дальше, тем чаще приходилось пробираться через заросли кустов и сухой бурьян. Они шли уже минут пятнадцать, как за очередным частоколом стеблей показался не просто дуб, а настоящий великан. Его ствол был толщиной с небольшой дом, кора — глубоко изборождена морщинами времени.

— Странно… — произнёс Эдуард, обходя его вокруг. — Насколько я знаю, этому дубняку в роще всего лет двести. А этому… как будто все пятьсот!

— Ну, вот мы, наверное, и нашли то, что искали, — сказала Алёна, и странное чувство пустоты вокруг неё не проходило. Она не ощущала от дерева ни мощи, ни покоя, ни той живой силы, что исходила от старого дуба в её родном лесу. Тот дуб был как молчаливый, абсолютно нейтральный страж. Сильное дерево… если первым само прижилось — другим не даст. Оно не делится силой, оно её… хранит. Или прячет. А этот…пустой!

Эдуард кивнул Жанне, и та молча вынесла вперёд небольшую армейскую лопату. Алёна взяла её, присела у основания дерева и начала разгребать слой прошлогодней листвы. Пахло влажной землёй и гнилью. Слева, почти полностью ушедший в почву, лежал крупный камень. Она подковырнула его лопатой, отодвинула в сторону и начала копать под ним. Лопата с глухим стуком ударилась о что-то твёрдое.

Покопав ещё немного, она отрыла небольшой, но прочный деревянный сундучок, покрытый потускневшим лаком. Он выглядел так, будто пролежал в земле не двести лет, а от силы пару десятилетий. Замка на нём не было. Алёна осторожно приподняла крышку и показала содержимое Эдуарду. Клиент платит, клиент получает.

Эдуард, затаив дыхание, с величайшей осторожностью извлёк сначала закупоренную воском стеклянную колбу, внутри которой лежал засушенный цветок шалфея, потом вторую, с мутноватой жидкостью — водой Яузы, и наконец — сложенный в несколько раз лист бумаги. Он попросил у Алёны лупу и, водя ею по выцветшим чернилам, начал читать вслух…

Сентября 15 дня, 1795 год от Рождества Христова

Возлюбленному искателю истины,

Да не смутит тебя тьма, что хранит сии строки, ибо свет знания ярче всех свечей. Пишу тебе, чьё сердце чисто, а ум не отравлен алчностью. Сей рецепт — не просто смесь трав и воды, но ключ к гармонии меж наукой и природой. Храни его, как зеницу ока, ибо мир не готов принять дар, оплаченный кровью и раздумьями.

Рецепт зелья «Sclarea Ferrum» (Да будет он щитом против скверны!)

Компоненты:

Экстракт шалфея мускатного (Salvia sclarea): — Собран в урочище близ Битцы (55°33’ с. ш., 37°33’ в. д.), где сила земли умножает склареол до 0,9%. Вода из Яузы с концентрацией сульфата железа 2.3 мг/л: — Набирать у старой мельницы близ Симонова монастыря, на рассвете, когда подземные ключи смешиваются с речной влагой. Технология: Смешай экстракт шалфея с водой в пропорции 1:3 (на 1 часть травы — 3 части воды) в хрустальной колбе, дабы иной металл не исказил свойств железа. Настаивай 7 дней в подземной келье (температура 18–22°C), завернув сосуд в холст, пропитанный воском пчёл из улья, что стоит на липовом взгорье.

Свойства: — Умерщвляет миазмы и гнилостные духи (Staphylococcus aureus). — Останавливает гниение ран и очищает язвы.

Почему я спрятал сей рецепт?

Аптекари, подобные Семёну Глухову, превратили бы эликсир в товар, продавая страждущим подделки за золото. Церковные же пастыри окрестили бы его «дьявольским зельем», как некогда клеймили труды Парацельса. Помни: «Знание в руках глупца — меч, занесённый над мирозданием». Шалфей из Битцевской аномалии и вода Яузы — не просто ингредиенты, но симбиоз сил земли. Массовый сбор уничтожил бы редкие растения, а жадные руки отравили бы реку. В письме к графу Шереметеву (1792) я предупреждал: «Сия вода — жила земли, а трава — её дыхание. Не дай им иссохнуть». Граф Орлов требовал создать для Екатерины II «эликсир бессмертия», но я отказался профанировать науку. После пугачёвской смуты любой секрет считали заговором. Моя лаборатория в Кузьминках была предана огню, а ученики — сосланы в сибирскую глушь. Следуя заветам Парацельса, я верил: истинный целитель должен быть чист духом. «Только тот, кто слышит шёпот корней, обретёт дар исцеления».

Предостережение — Не используй рецепт при свидетелях — их сомнения, словно ржавчина, разрушат силу эликсира. — Если вода помутнеет — значит, Яуза отравлена, ищи новый источник у развалин Николо-Угрешского монастыря. — Соблюдай пропорции строго — ошибка в 1 грамм превратит лекарство в яд, что жжёт плоть хуже купороса.

Железо хранит шалфей, шалфей очищает железо.

Григорий Зельдович Алхимик, ботаник, узник совести

Пока Эдуард, словно ребёнок, бегал вокруг сундука, разглядывая колбы и зачитывая особо впечатляющие фрагменты из письма Зельдовича, Алёна внимательно осмотрела дерево. Её взгляд зацепился за участок коры, где угадывался старый, почти заросший шрам. Она провела пальцами и ощутила под ними твёрдые, гладкие вкрапления. Медь. Кто-то вырезал руну, а потом залил металлом. Она показала её Эдуарду. — Руна места силы, — пояснила она. — Говорит, что тут спрятана сила.

Потом она взяла лопату и несколько раз с силой провела остриём по поверхности того самого камня, с одной стороны, потом перевернула и повторила с другой. После этого ещё немного покопала в ямке, сделала разочарованное лицо и вернула лопату Жанне.

Эдуард, заметив её выражение, подошёл и похлопал по плечу. — Алёна, вы не представляете, какую ценную находку вы помогли отыскать! И… пусть это не магические амулеты или артефакты, это всё равно прекрасное путешествие и очень ценные исторические вещи! И кстати… У тебя банковская карта есть? — Нету, — ответила Алёна, удивлённая вопросом. — А на кой-она мне? — Ну… — удивился Эдуард. — Безопаснее так. Деньги хранить. — Я бы поспорила, где безопаснее, — с хитрой ухмылкой ответила Алёна, про себя подумав: «Если кто мои деньги тронет, я ему кое-что, через кое-куда, с помощью кое-чего засуну!»

Довольный Эдуард аккуратно упаковал свои драгоценности и всю дорогу не выпускал портфель из рук, продолжая восхищаться находкой. В особняке Жанна вручила Алёне плотный конверт и с обычным своим спокойствием поблагодарила. Эдуард отнёс вещи в тайную комнату, предложил Алёне остаться на ужин, но та, чувствуя смертельную усталость, отказалась.

На прощание Эдуард дал ей свою изящную, тиснёную золотом визитку. — Этот номер знает очень мало людей. Если что-то случится — звоните! Деньги деньгами, но связи в наше время важнее!

Они ещё немного постояли в прихожей, обсуждая итоги дела. — И подумать только, — качал головой Эдуард, — практически без магии! Одна ваша светлая головушка!

В хостел Алёну привезла Жанна уже в густых сумерках. Она зашла в свою комнату, заперла дверь и только тогда вскрыла конверт. Внутри лежала пачка денег. Она пересчитала их — пятьдесят тысяч рублей. Радость и облегчение волной накатили на неё. Целых пятьдесят!

Но главные её мысли были не о деньгах. Она лежала на кровати и смотрела в потолок, вспоминая дуб. Она вспомнила, как, осматривая кору, нашла не одну, а две руны. Вторая, меньшего размера и почти незаметная, была вырезана ниже, ближе к корням. Она означала «обман» или «ложь». Алёна тогда незаметно, ногтем, отколупала её вместе с кусочком коры. А на том самом камне, который она так старательно скребла лопатой, с обратной стороны была нацарапана стрелка, указывающая направление. Она стёрла её.

И под самым сундуком, в земле, лежал тот самый, единственный предмет, который она и надеялась найти. Она достала его из кармана и положила на ладонь. Жёлудь. Совершенно обычный на вид, но… зелёный. Сочный и упругий, словно его только что сорвали с ветки. Жёлудь, пролежавший в земле двести лет и не тронутый тленом. Он был холодным, и когда она сжимала его в кулаке, то чувствовала странную пустоту вокруг себя, будто он создавал невидимый барьер, поглощающий любое колдовство. Но стоило ей сосредоточиться, вложить в него своё намерение, как он отвечал едва уловимым ответным импульсом, крошечной искрой, которая казалась ярче на фоне окружающей его магической тишины. Он не отражал силу. Он её скрывал. Или концентрировал. Пока было неясно.

Завтра… или послезавтра… — мысленно пообещала она себе, сжимая в ладони прохладный зелёный жёлудь. Я вернусь и найду то, что ты скрываешь.

Глава 4.

Рассвет в комнате хостела был серым и безразличным. Алёна проснулась от того, что луч солнца упёрся прямо в глаза. Она потянулась, села на кровати и первым делом открыла потрёпанный блокнот, записав:

Остаток: 79 210 рублей. До цели — 40 790.

— У-у-ух, — тихо выдохнула она, проводя пальцем по столбцам. — Эдуард выручил, конечно, теперь можно и немного своими делами позаниматься…

Она отложила блокнот и потянулась к тумбочке. На вышитом платке лежал зелёный желудь — холодный, гладкий и невероятно плотный. От него веяло лесной тишиной.

Вот сегодня-то мы с тобой, дружок, и разберёмся. Поедем в Битцу, поговорим с землёй, с деревьями… Разгадаем, что за тайну скрывал старый алхимик.

Она уже закидывала в армейский рюкзак бабушкин нож в чехле и мешочки с травами, когда телефон на тумбочке завибрировал и залился трелью. Незнакомый номер.

Алёна нахмурилась, но взяла трубку.

— Алё?

— Алёна? — голос в трубке был молодым, сорванным до шёпота, и в нём слышался такой страх, что по коже побежали мурашки. — Это вы… та, что помогает? От… от странного? Я вас по объявлению нашёл… Мне… мне очень плохо.

— Слушаю вас, — мягко сказала Алёна, не сводя глаз с рюкзака.

— Я не выдумываю! Клянусь! Они… оно… я не сплю…, — он задыхался. — Помогите. Я, кажется, сойду с ума. Или хуже…

Алёна сжала телефон. Бабушка учила: крик души нельзя игнорировать. Чужую беду на порог не пустишь — своя по пятам прийдёт.

— Хорошо, — выдохнула она, глядя на свой собранный рюкзак. — Где вам удобно встретиться?

Договорившись о месте у метро, она положила трубку и с сожалением посмотрела на свёрток с желудем.

— Прости, дружок, — тихо сказала она, убирая шкатулку в дальний угол. — Человеку хуже. Его беда поважнее нашей с тобой тайны. Придётся подождать.

Дорога до указанного метро заняла у Алёны почти час с двумя пересадками. Она вышла на улицу, оглядываясь в поисках заветной вывески. Воздух был густым от выхлопов и пах сладковатой ванилью из соседней кондитерской, перебиваясь резкими нотами кофе из дверей кафе.

За стеклом, в полумраке зала, она сразу заметила его. Парень сидел в дальнем углу, сгорбившись над столиком, и был похож на затравленного зверька. Ну, конечно, это мой клиент. Видно же, что тени за ним ходят по пятам. Ну…как минимум под глазами.

Она вошла внутрь. Запах ударил в нос — густой, как суп-пюре: пережаренные кофейные зёрна, сладкий сироп и едкая нота химического освежителя. Она подошла к столику.

— Здравствуйте. Кирилл? Я Алёна.

Он вздрогнул, словно его ударили током, и поднял на неё широко раскрытые глаза. Тёмные, как будто провалившиеся внутрь.

— Привет, — сдавленно прошептал он.

— Привет, — она села напротив, сняла рюкзак и поставила его на пол у ноги. — Рассказывайте, что у вас стряслось. Только, пожалуйста, по порядку. И дышите глубже, воздух в Москве и так не сахар.

Она достала из рюкзака свой термос с чаем из душицы и мяты. Аромат трав тонкой струйкой противостоял всеобщей кофейной.

Кирилл сглотнул, его пальцы сжали бумажную салфетку, превращая её в мокрый комок. — Я не спал… — он замолчал, снова сглотнул. — Я не спал три дня.

Алёна кивнула, давая ему собраться с мыслями.

Глотая слова, Кирилл прошептал: — Сначала… просто кошмары. Обычные. А потом… — он понизил голос до шёпота, и Алёна наклонилась ближе. — Потом я стал видеть их наяву. Тени в углу… шевелятся. А ночью… я иду. Во сне. Я поднимаюсь по лестнице… меня кто-то зовёт. Голоса… их много… они зовут и… угрожают. Но я просыпаюсь… всегда просыпаюсь до того, как найду то, что меня зовёт.

Он замолчал, переводя дух. Пальцы его дрожали.

— А вчера… — он с трудом выговорил. — Вчера во сне… меня кто-то вёл за руку. А когда я проснулся… — он закатал рукав свитера и показал Алёне запястье. На бледной коже синел чёткий, почти чёрный след, похожий на отпечаток длинных тонких пальцев.

Алёна внимательно посмотрела на след, но не дотронулась. Внутри всё похолодело. Это уже не просто дурной сон.

— Скажите, Кирилл, — начала она мягко, — вы к врачам обращались? К неврологу?

— Да! — он кивнул с такой безнадёгой, что стало больно смотреть. — После первых трёх ночей. Мне выписали снотворное, успокоительное… Не помогает. Вообще. Я будто и не пил их.

Совсем плохо. Значит, дело не в медицине. — Возможно, сильный сглаз… или порча, — тихо сказала она, больше думая вслух. — Вы ничего не поднимали на улице? Деньги, монеты, крестик, может быть, на перекрёстке?

Кирилл задумался, вглядываясь в свою пустую чашку. — Нет, — наконец выдохнул он. — Ничего такого не было. Я… я вообще стараюсь на землю не смотреть, когда иду.

— Ладно, — согласилась Алёна, закручивая термос. — Тогда давайте поедем к вам. Осмотрим квартиру. Иногда корень зла прячется там, где его не ждёшь.

— Прямо сейчас? — он смотрел на неё с облегчением.

— А то когда? Ждать, пока вас до ручки доведут? — Алёна встала, взвалила рюкзак на плечо. — Поехали.

Дорога до Коньково показалась вечностью. Метро, потом автобус, толчея, чужие локти. Алёна молчала, прислушиваясь к своим ощущениям. Чем ближе они подъезжали к дому Кирилла, тем сильнее сжималось у неё в груди — верный знак, что дело пахнет серой и пеплом.

Его квартира оказалась маленькой, заваленной стопками книг и папками с архивными выписками. Воздух был спёртым, пахло пылью, старой бумагой и… страхом. Таким густым и кислым, что его, казалось, можно было пощупать.

— Ну-ка, — сказала Алёна, оглядываясь. — Покажите, где именно эти… гости появляются.

Она начала с самого простого — проверки дома на предмет подклада. Проверила вентиляцию, заглянув внутрь с фонариком. Осмотрела углы, провела рукой по плинтусам — нет ли иголок, мешочков с землёй, зашитых волос. Всё было сухо и чисто. Она даже спустилась на один этаж и проверила пространство под дверью соседей — ничего.

Парень совсем не выглядел как человек, способный нажить себе таких врагов, чтобы вот так изводить. Он был типичным аспирантом-историком, затравленным дедлайнами и своей работой.

— Ничего, — констатировала она, выпрямляясь. — Никаких признаков подклада. Значит, дело не в квартире. И не в вас лично, как я полагаю.

Она посмотрела на него. Он стоял посреди комнаты, белый как мел, и ждал приговора.

— Нужен ритуал посерьёзнее, — сказала Алёна, скидывая рюкзак. — Для него мне нужно подготовиться. Инструменты дома. Вы до вечера продержитесь? Главное — не спать. Ни в коем случае. Договорились?

Он кивнул, и в его глазах читалась такая надежда, что стало не по себе.

— Договорились, — прошептал он.

Алёна вздохнула, поднимая рюкзак. Ну, желудь, полежи ещё. Видно, твоя тайна куда хитрее припрятана, чем эта, раз ждать приходится.

Обратная дорога в хостел далась Алёне тяжело. В ушах стоял приглушённый шепот — не звук, а само ощущение тревоги, исходившее от Кирилла. Синий след на руке… Голоса… Это не сглаз. Это что-то прицепилось. Намертво.

В своей комнате она заперла дверь на ключ и щеколду, повесила на ручку платок, смоченный в отваре полыни — от чужих глаз. Пахло пылью, чаем и тишиной. Теперь можно думать.

Она достала Книгу Теней. Кожаная обложка была шершавой и тёплой, будто живой. Перелистывая страницы, испещрённые бабушкиным бисерным почерком и её собственными схемами, она искала нужное.

— Бабушка, родная, наведи на мысль, — прошептала она. — Что это за нежить, что за руку водит да следы на коже оставляет?

И нашла. Ритуал «Видения Проклятого». Для него требовалась особая свеча и порошок из костей птицы, истолчённых в ступе с сухой полынью. И три капли крови ведуньи.

Два часа ушло на приготовления. Она растопила воск на переносной плитке, смешала его с толчёным древесным углём и щепоткой сажи из печки старого дома. Последнее — её кровь. Лезвие бабушкиного ножа кольнула палец, алая капля упала в чёрную массу. Свеча вышла неказистой, тёмной и холодной. Пахла она не воском, а пеплом и железом.

Отдельно она истолкла в ступке высушенные кости воробья — лёгкий, пористый пепел, смешала его с полынью. Получился серо-зелёный порошок, пахнущий пылью и горечью.

На всякий случай она сняла с запястья браслет из конского волоса, прошептала над ним старый заговор на крепость духа и снова надела. Волос впился в кожу, обещая боль, если воля дрогнет.

Вечером она снова ехала в метро. В кармане куртки лежала твёрдая, холодная свеча, в мешочке — порошок. На спине — рюкзак. В квартире Кирилла было нечем дышать. Он метался по комнате, не в силах найти себе места.

— Встаньте в центре комнаты. И, ради всего святого и не очень, не двигайтесь и не мешайте! — строго сказала Алёна.

Она очертила вокруг него круг обычной солью. Потом, отступив, начертила на полу за его пределами кривым ножом три руны — Ансуз, Райдо, Эваз. Руны пути, посланника и сдвига. Чтобы увидеть невидимое.

Встала на колени, воткнула перед собой чёрную свечу. Чиркнула спичкой. Пламя вспыхнуло и погасло, затем разгорелось вновь — тёмно-багровым, почти чёрным светом.

— Духи-свидетели, духи-указчики! — начала она нараспев, и голос её звучал глухо и властно. Она взяла в левую руку щепотку порошка. — Пеплом крылатым, полынью горькой зову! Кровью своей скрепляю! Покажите мне тварь, на душу севшую, волю вяжущую, покой воровавшую! Явите лик немой скорби его!

Она бросила порошок через пламя свечи в сторону Кирилла.

И мир перевернулся.

Пламя свечи дёрнулось, вытянулось в длинный, тонкий язык и вонзилось в пространство перед Кириллом. Не в него, а в то, что было к нему привязано.

Алёна вскрикнула — коротко и гортанно. Её взгляд, обострённый ритуалом, увидел то, что было скрыто. Он увидел душу Кирилла.

Она была не светящимся шаром, а чем-то живым, трепещущим. И её сейчас рвали на части. Тонкие, чёрные, словно дымные щупальца, пронзали её насквозь, сжимали, вытягивая из неё последние силы. Душа дрожала, сжималась, вот-вот готовая погаснуть, сдаться под натиском этой чумы. Определить которую с ходу Алёна не могла — это было похоже на десятки проклятий, наложенных разом.

Тело её покрылось холодным, липким потом. Руки задрожали. Она не могла пошевелиться, оцепенев от ужаса.

Кирилл, увидев её взгляд — полный неподдельного ужаса, — просто издал короткий стон и рухнул на пол в глубоком обмороке.

И тут она разглядела её. Не щупальца, а их источник. На его затылке, в самой ауре, сидела и пульсировала огромная, туманная пиявка. Безглазая, с огромной зубастой пастью, вцепившейся в его волю. Она сосала, поглощала последние силы к сопротивлению.

Лярва! — пронеслось в голове Алёны со странным облегчением. Гадина, знакомая. Высасывает жизненную силу через страх и слабость, делая человека безвольной куклой.

Недолго думая, почти на инстинкте, она схватила бабушкин нож.

— Отцепись, тварь поганая, силой железа и воли! — крикнула она, проводя лезвием по неосязаемому телу сущности.

Лярва, вцепившаяся в парня туманными когтями, на миг повернула свою безглазую пасть. И закричала. Без звука, но таким пронзительным визгом, что у Алёны заложило уши и потемнело в глазах. На секунду. А когда зрение вернулось — твари уже не было.

Квартиру наполнил тяжёлый, сладковатый запах гнили.

Алёна опустилась на колени рядом с бесчувственным телом парня, тяжело дыша.

— Ну вот и всё… — прошептала она, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба.

Но… вдруг пришло осознание, ледяной волной по спине. Лярва… лярва ТАКОЕ сотворить не могла! Она — паразит, падальщик. Она питается тем, что есть. А то, что она увидела… это была не просто истощённая душа. Это была душа, которую методично, целенаправленно уничтожали. Лярва лишь пришла на готовенькое!

Тревожно ей стало. Очень.

Она наклонилась, похлопала Кирилла по щекам. — Кирилл. Эй, очнись.

Он не приходил в себя. Пришлось пустить в ход более решительные меры. Пара несильных, но звонких пощёчин, и он застонал, заморгал.

— Что… что было? — он смотрел на неё мутными глазами.

— Ничего страшного. Маленькая гадина прицепилась. Я её прогнала. — Алёна помогла ему подняться и сесть в кресло. — Теперь слушай внимательно. Ты говорил, тебя водили за руку. Во сне. Куда? Почему ты просыпался, не дойдя?

— Страшно было… — он прошептал, опустив голову, краснея от стыда. — Вот и просыпался…

— Понятно… — задумалась Алёна, вставая и начиная нервно расхаживать по комнате. — Ладно. Значит, так. Готовься. Скоро поспишь.

— Что?! — его глаза снова округлились от испуга.

Алёна остановилась, посмотрела на него прямо. Глаза её были серьёзными, а в уголках губ пряталась усталая улыбка.

— Самой страшно! — честно призналась она.

В голове тут же возникла мысль — собрать вещи и уйти. Сказать «не моё это дело». Но тут же вспомнился тихий, твёрдый голос бабушки: «Внучка, запомни: раз тёмным силам сдашься — тебя твоя же сила и поглотит. Не будет она слушаться того, кто слаб духом.»

Нет. Отступать нельзя.

— Приведи себя в порядок, — сказала она уже твёрже. — Умойся, поешь, что-нибудь сладкое выпей. Силы тебе понадобятся. И не мешай, пожалуйста, мне нужно приготовиться.

Она пододвинула рюкзак на полу и принялась выкладывать на стол ингредиенты для нового, куда более опасного ритуала. Теперь нужно было не просто увидеть, а войти в его сон. И встретиться с тем, что его зовёт, лицом к лицу.

Кирилл, всё ещё бледный и пошатываясь, покорно поплёлся на кухню. Слышно было, как он включает воду, роет посуду. Алёна же стояла посреди гостиной, глядя на разложенные на столе пакетики и свёртки. Сердце колотилось где-то в горле.

Войти в чужой сон. Стать его частью. Бабушка говорила о таком лишь однажды, и в её голосе звучала не гордость, а предостережение. «Это грубое вторжение, Огнея. Разум спящего — не игрушка. Один неверный шаг — и ты или он можете не вернуться, запутавшись в паутине чужих страхов.»

Она глубоко вздохнула, запах гнили всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с ароматами трав из её рюкзака. Нет, просто направлять его сон было бы мало. Нужно было видеть его глазами, слышать то, что слышит он, чувствовать тот леденящий ужас, что гнал его по лестницам. Нужно было стать поводырем в его личном аду.

Она снова опустила руку в рюкзак и достала Книгу Теней. На этот раз она искала не заклинание, а целый ритуал. И нашла его, на самой границе раздела, где бабушкин почерк становился особенно острым и строгим.

«Велесова Ночь. Искус Слияния».

Она медленно прочла описание, и с каждой строчкой по спине бежали мурашки. «…и дабы не быть слепым поводырём, можно обратиться к искусу Слияния. Воля ведущего станет зрением сновидца, его устами и слухом. Но предостерегаю: сие есть грубое вторжение. Разум спящего может сломаться, приняв волю чужую за свою, а ведун — забыть, где кончается его душа и начинается чужая…»

Алёна закрыла глаза. Грубое вторжение. Именно так. Она собиралась насильно войти в самое святое, что есть у человека — в его сокровенные страхи. Ради его же спасения? Да. Но от этого не легче.

Она отогнала сомнения. Выбора не было. Лярва была лишь симптомом. Настоящий враг прятался там, в кошмаре.

— Ну, бабушка, — тихо прошептала она, — прости, если что не так. И подскажи.

Она принялась собирать ингредиенты для «Отвара Велеса», сверяясь с рецептом. Руки сами тянулись к нужным мешочкам, пальцы помнили вес и текстуру.

Полынь горькая — горсть сухих серебристых листьев. «Для ясности духа и обострения восприятия потустороннего». Кора вяза — несколько тёмных, шершавых щепок. «Для крепости духа, дабы парус сознания не порвало бурей чужих эмоций». Пепел воробьиного пера — щепотка серого пепла. «Для скорости и проникновения в чужие сны, ибо воробей — птица быстрая и вездесущая». Лепестки цветка, сорванного на рассвете на перекрёстке — она использовала засушенные оранжевые бархатцы. «Чтобы дорога в мире снов была прямой и вела к цели». Сон-трава — несколько мелких, пушистых семян. «Чтобы врата сна открылись и были стабильны».

Она сложила всё в небольшую походную кружку, залила кипятком из термоса. Терпкий, горьковатый запах поднялся паром, странным образом очищая воздух от сладковатой гнили. Алёна помешала отвар ножом, нашептывая слова связи и единения.

Заваривая его, она чувствовала не волшебный трепет, а тяжёлую, свинцовую ответственность. Она готовилась не просто к ритуалу, а к путешествию на чужую, враждебную территорию. Она должна была стать тенью в сознании другого человека.

Закончив, она перелила тёмный, почти чёрный отвар в маленькую фляжку и убрала её в рюкзак. Всё было готово. Оставалось только дождаться ночи и найти в себе смелость сделать следующий шаг. Шаг в неизвестность, из которой могло не быть возврата.

В квартире Кирилла пахло страхом и остывшей едой. Он сидел в кресле, белый как мел, и смотрел на Алёну, которая расстилала на полу старое шерстяное одеяло.

— Выпей, — коротко сказала она, протягивая ему фляжку с «Отваром Велеса». — До дна. Не бойся, горько, но не смертельно.

Его пальцы дрожали, когда он взял фляжку. Он зажмурился и залпом осушил её. Лицо сразу скривилось от горечи. — Теперь садись поудобнее. И постарайся расслабиться.

Она усадила его в кресло, а сама села на одеяло напротив, скрестив ноги по-турецки. Комнату освещала только одна лампа под абажуром, отбрасывая длинные тени. Алёна взяла его леденящие руки в свои. Контакт. Физическая связь была важна.

— Кирилл, — её голос стал низким, ровным, гипнотическим. Она смотрела не на него, а сквозь него, в точку между его бровей. — Мой голос — это ты. Моя воля — твоя воля. Ты будешь слушать только меня. Ты засыпаешь. Твоё тело тяжёлое, как камень. Но твой разум будет со мной. Мы будем одним целым. Я буду твоими глазами. Ты будешь моими ногами. Когда ты уснёшь, ты почувствуешь мою руку. Ты возьмёшь её. И мы пойдём. Мы найдём то, что мучает тебя. Мы посмотрим ему в лицо. Спи.

Его дыхание стало глубоким и ровным. Алёна закрыла глаза, позволив сознанию уплыть вслед за ним — словно погружалась в мутную, тёплую воду реки. В ушах зазвенело.

И вот она очутилась внутри.

Она не просто наблюдала со стороны — она была им. Текстура ткани его рубашки отпечаталась на её коже, учащённое сердцебиение отдавалось в её собственной груди, а слабость в ногах от бессонных ночей была её слабостью.

Перед её (его) мысленным взором проплывали размытые образы большого помещения, с множеством дверей, которые тут же тонули в темноте. И тогда она подала команду — не голосом, а чистым намерением:

ВСТАНЬ. ИДИ.

Его тело в кресле дёрнулось. В мире снов Кирилл поднялся. И перед ним стояла она. Не призрак, а чёткий, ясный образ Алёны, но состоящий из лунного света и уверенности. Он инстинктивно потянулся к ней.

ДАЙ РУКУ.

Его пальцы сомкнулись вокруг её прохладных пальцев — доверчиво, как у ребёнка. Теперь она вела его.

Их путешествие началось. Они шли по коридору его сна, но теперь Алёна могла диктовать путь. Она чувствовала, как его сознание пытается дёрнуться в сторону от знакомого кошмара — к лестнице, вверх, в панику.

НЕТ. СМОТРИ СЮДА.

Она силой воли развернула его (их) и повела. Пространство поплыло, и они оказались в гигантском, безвоздушном зале библиотеки, каким его видел Кирилл в кошмарах — искажённом, бесконечном.

И тут она услышала. Сначала — шёпот. Едва различимый, будто шелест страниц. Потом громче. Десятки, сотни голосов. Шёпот нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Они звали его. «Кирилл… иди… мы ждём… здесь покой…» Они обещали конец страданиям. И они угрожали. «Иди, или мы найдём тебя сами…»

Алёна еле сдерживалась, чтобы самой не поддаться панике. Этот всеобъемлющий шёпот давил на сознание, заставляя забыть, кто ты и зачем пришёл. Кирилл шёл, послушный её воле, но его шаги замедлялись. Он тянулся на эти голоса.

ИДИ ЗА МНОЙ. НЕ СЛУШАЙ ИХ, — приказала она, вкладывая в мысль всю свою силу.

Подойдя к лестнице, ведущей на второй этаж, Кирилл остановился. Алёна замолчала, стараясь оградиться от нарастающего шёпота, и резко вздрогнула — она почувствовала, как руку Кирилла схватила крепкая, сильная, холодная костяная рука.

И она увидела Его.

Низший демон. Худая, сгорбленная, костлявая фигура, обтянутая бледной, пергаментной кожей. Короткие, острые рога торчали из лысого черепа. Он был молчаливым проводником, тащившим их за собой.

Сознание Кирилла всколыхнулось новой волной ужаса. Пока он поворачивал голову, Алёна набросила на его разум новый морок — для него это была она сама, улыбающаяся и успокаивающая, которая уверенно вела его вперёд.

Так они и шли. Алёна — за демоном. Кирилл — за Алёной.

Демон вёл их по бесконечным коридорам и лестницам. Голоса усиливались, звали всё более нестерпимо. Алёна пыталась запоминать каждый поворот, каждую арку. А потом перед ними возникла дверь. Она открылась сама, и демон потянул их дальше — через бесконечные столы и десятки стеллажей с книгами. Пока не остановился, указав когтистым пальцем на одну-единственную книгу.

И казалось… это она звала их всё это время.

Демон, указывая на книгу, повернулся. Его лицо исказила широкая, неестественная улыбка, обнажая ряды острых, игольчатых зубов. И вдруг улыбка начала спадать, сменяясь на удивление, а затем на ярость. Его пустые глазницы уставились прямо на Алёну, скрытую внутри сознания Кирилла.

— Ты… не он! — просипел демон, и его голос был скрипом ржавых петель.

Он бросился на них.

Алёна зажмурила глаза и из последних сил, разрывая связь, крикнула в реальности:

— ПРОСЫПАЙСЯ!

Она резко дёрнула своими руками, разрывая физический контакт. Её глаза открылись. Она отшатнулась назад, ударившись спиной о ножку кресла. Голова раскалывалась от боли, в висках стучало. Она чувствовала тошноту — последствие грубого вторжения и такого же грубого выхода.

Кирилл в кресле вздрогнул и проснулся. Его глаза были широко раскрыты, но в них не было паники. Был шок, но и странная, кристальная ясность.

— Я… я знаю, где она, — прошептал он, голос был хриплым, но твёрдым. — Я видел… нет, мы видели. Ты водила меня за руку!

Алёна, с трудом поднимаясь, опираясь на кресло, кивнула.

— Да… Водила. Теперь ты свободен от её зова. — Она сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях. — Осталось только найти дверь наяву. Надеюсь успеем. С последним поездом.

Они спешили. Спешили молча. Ветер на Воробьёвых горах гулял как хозяин, срывая с деревьев последние листья и забираясь под куртку ледяными пальцами. Алёна прижала к груди свой армейский рюкзак, внутри которого лежала железная шкатулка. От неё веяло таким холодом, что казалось, будто она несёт с собой кусок полярной ночи.

Они стояли у бокового входа в главное здание МГУ. Огни в его бесчисленных окнах погасли, лишь несколько одиноких точек желтели в ночи, как забытые звёзды.

Кирилл нервно похлопывал себя по карманам, его дыхание застывало в воздухе белыми клубами. — Пропуск есть… — проговорил он, и голос его подрагивал. — Сказать, что срочная работа с архивом… Должно сработать…

Дверь открыл пожилой охранник в толстой телогрейке, с лицом, поросшим седой щетиной. Увидев Кирилла, он хрипло крякнул. — Опять по ночам, Орлов? — охранник лениво махнул рукой, пропуская их в тёмный провал подъезда. — Записывайся.

— Диссертация не ждёт, Иван Петрович, — Кирилл попытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — Коллега помогает.

Охранник бросил на Алёну короткий, ничего не выражающий взгляд и захлопнул дверь.

Внутри царила гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции где-то в глубине. Длинные коридоры тонули в полумраке, освещённые лишь тусклым светом аварийных светильников, отбрасывающих длинные, искажённые тени. Воздух пах пылью, старым деревом и чем-то ещё — остывшим знанием, мёртвой мудростью.

Они поднялись по лестнице на четвёртый этаж. С каждым шагом Кирилл замедлял шаг. Его плечи напряглись, дыхание стало сбивчивым.

— Алёна… — прошептал он, и его шёпот сорвался на фальцет, отдаваясь эхом в пустоте. — Я снова их слышу… тот самый шёпот… Он идёт оттуда…

Он показал дрожащим пальцем в конец коридора, где пряталась в тени массивная дубовая дверь с бронзовой табличкой: «Зал редких книг и рукописей».

Алёна сжала его локоть, чувствуя, как её собственное сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Холодный пот стекал по её спине. — Соберись, — выдохнула она, вкладывая в слова всю твёрдость, на какую была способна. — Ты не один. Идём. Это всего лишь книга.

Всего лишь книга, всего лишь книга, — затвердила она про себя, но внутренний голос, голос шептал, что всё куда, куда сложнее.

Она буквально втолкнула его в зал. Воздух здесь был другим — спёртым, морозным и неподвижным, словно его не тревожили десятилетиями. Стеллажи с древними фолиантами подпирали высокий потолок, стоя как немые стражи в этом царстве забытых слов. Пахло кожей, старым пергаментом и временем.

— Останься тут. У входа, — приказала Алёна.

Кирилл прислонился к косяку, его лицо стало землисто-серым. Он был похож на человека, приговорённого к казни.

Алёна, стараясь дышать ровно, пошла вглубь. Её шаги гулко отдавались по каменному полу. Она чётко помнила из сна — книга лежала на средней полке у торцевой стены. Она шла, ощущая на себе тяжёлый взгляд тысяч корешков. Подошла к нужному месту… и замерла. Полка была пуста.

Не может быть… Я же видела! Она была здесь!

Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Она обошла стеллаж несколько раз, вглядываясь в тени, на ощупь проверяя соседние полки. Ничего. Только пыль. Только безмолвие.

Она вернулась к Кириллу. Его глаза были полыми от ужаса. — Она не там, — прошипела Алёна сквозь зубы. — Ты должен подойти. Она связана с тобой. Без тебя она не проявится.

— Я не могу… — он закрыл лицо руками, его голос был глухим, заточённым в ладонях. — Я не хочу туда…

Алёна схватила его за рукав, её пальцы впились в ткань. — НИКТО не спрашивает, хочешь ты или нет! — её голос прозвучал резко, отчаянно. Она поволокла его, почти обессилевшего от страха, за собой к тому самому стеллажу. — ИДИ!

И в тот момент, когда они вплотную подошли к пустой полке, пространство перед ними дрогнуло.

С оглушительным ТРЕСКОМ, будто ломалось дерево, с верхних полок во всех концах зала начали падать книги. Это был хаотичный, оглушительный грохот, гулкое эхо которого покатилось по залу. Тяжёлые тома шлёпались на пол, поднимая облака пыли.

И в этот миг, прямо перед ними, на ранее пустом месте, материализовалась ОНА.

Книга в потёртом, почти чёрном кожаном переплёте. На обложке — блёклое золотое тиснение: «Манускрипт Молчальника». И чуть ниже — металлическая накладка, изображающая рот, губы которого были прошиты грубой железной нитью, словно его зашили навеки.

Книга не упала. Она словно соскользнула с невидимой полки и мягко, зловеще шлёпнулась прямо в руки Кириллу.

Кирилл смотрел на неё с немым отвращением. — А… А… — только и смог выдохнуть он.

И тут же его лицо исказила гримаса невыносимой боли. Шёпот, который он слышал, превратился в оглушительный рой сотен голосов, яростно звучащих у него в голове. С криком, полным первобытного ужаса, он швырнул книгу на пол, как раскалённый уголь.

Алёна, превозмогая леденящий душу ужас, исходящий от артефакта, наклонилась. Книга была ледяной на ощупь, будто вырезанной изо льда. Она подняла её, сунула в свой рюкзак, и, схватив за руку почти бездыханного Кирилла, потащила его прочь из зала, прочь от этого грохота и незримых, осуждающих взглядов.

Они выбежали в коридор. Алёна прислонилась к холодной стене, дрожа всем телом. Она скинула рюкзак и, покопавшись, достала книгу. Она лежала на её ладони, неестественно тяжёлая и холодная.

— Дай-ка проверить… — пробормотала она.

Алёна достала маленький пузырёк с освящённой водой и плеснула на кожаную обложку. Вода с громким ШИПЕНИЕМ и клубами едкого пара мгновенно испарилась, не оставив ни малейшего следа. От книги запахло озоном и тлением.

Кирилл смотрел на это, заворожённый ужасом. — Чёрт… — выдохнул он.

Не откладывая, Алёна щёлкнула зажигалкой и поднесла огонь к углу страницы. Пламя отпрянуло, будто наткнувшись на невидимое стекло, и погасло. Пергамент остался нетронутым.

И тогда в её сознание обрушилось ОНО. Не жар, не физическая атака. Это был ментальный удар — волна леденящего, парализующего страха, не имеющего рациональной причины. Её охватило ощущение, что стены этого бесконечного коридора вот-вот сомкнутся и раздавят её, что потолок обрушится, погребая заживо. Одновременно подкатила тошнота, закружилась голова, и её браслет из конского волоса сдавил запястье, причиняя острую, отрезвляющую боль.

В тот же миг, как эхо этого удара в реальном мире, с соседнего стеллажа в основном зале с оглушительным грохотом рухнуло несколько тяжеленных томов в старинных переплётах. Звон разбитого стекла пронёсся по тишине.

Алёна отступила, бледнея, оперлась о холодный каменный подиум, её дыхание перехватило.

— Ладно… — просипела она, сжимая зубы. С силой сунула книгу обратно в рюкзак. — Всё ясно. Пошли отсюда! Живо!

Они почти бежали по тёмным коридорам, пригнувшись, боясь услышать шаги охранника. Сердце Алёны отчаянно стучало: она понимала, что держит при себе не просто книгу, а сгусток древнего, умного и смертельно опасного зла. Охота только начиналась. Выскочив на пустынную улицу, они остановились, переводя дух.

Кирилл трясся мелкой дрожью. Схватил Алёну за рукав, как утопающий за спасательный круг:

— Алёна… поехали ко мне. Останься… Я не могу один…

Алёна, резко высвобождая руку, жёстко, но без злобы ответила: — Нет. Слушай меня. Пока эта штука со мной, тебе рядом со мной быть опаснее. Она тебя чует. Она будет тянуться к тебе через меня. Ты поедешь домой, запрёшься и ляжешь спать. У тебя теперь есть передышка. Она посмотрела на его бледное, испуганное лицо и смягчилась.

Встретимся завтра утром. Я найду способ от неё избавиться. Обещаю.

Не дав ему возразить, она развернулась и быстрым шагом пошла к станции метро, чувствуя на спине тяжелый, ненавидящий взгляд, исходящий из рюкзака. Ей нужно было срочно добраться до хостела, до своей Книги Теней. Нужно было найти ответ, пока «Манускрипт Молчальника» убранный в шкатулку, не нашёл способ вырваться на свободу.

Алёна доехала на такси и бегом ворвалась в свою комнату в хостеле, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь удержать за собой весь тот ужас, что преследовал их из библиотеки. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. В хостеле стояла гробовая, неестественная тишина — будто все жильцы, сами того не понимая, почуяв неладное, разбежались кто куда.

Она бросила рюкзак с книгой на пол, и тот отозвался глухим, зловещим стуком. Не включая люстру, она щёлкнула настольной лампой. Жёлтый свет выхватил из тьмы стол, заваленный травами и свёртками.

Первым делом — железная шкатулка. Та самая, заговорённая, чтобы силы трав не покидали её пределов. Дрожащими от остаточного страха и холода руками она засыпала ледяной «Манускрипт Молчальника» в колдовскую соль. Соль тут же зашипела, словно её высыпали на раскалённую сковороду, и из-под крышки пополз слабый сизый дымок, пахнущий гарью и тлением.

Только тогда она достала свой ноутбук. Пока он с гулом загружался, цепляясь за шаткий вай-фай, Алёна вбивала в поиск всё, что приходило в голову, её пальцы подрагивали. «Манускрипт Молчальника… Скрижали Молчальника… старообрядческий артефакт… зашитый рот символ…»

Поиск выдавал обрывки, как клочки пожелтевшей бумаги. Форум по истории старообрядчества: «…легенды об иноке Аркадии, дававшем обет молчания и якобы записывавшем искушения… упоминается некий манускрипт, исчезнувший в конце XVI века…» Блог оккультиста-дилетанта: «…артефакт предположительно считается сосудом для „душ тьмы, демонов, коих монах не смог изгнать и запер в книге“… символ — зашитые уста…»

Факты сходились, обрисовывая жуткую легенду. Но самого главного — КАК ЭТО УНИЧТОЖИТЬ — не было. Нигде. Ни намёка. Отчаяние начало подступать холодными, тягучими волнами, сжимая горло.

Она откинулась на стуле, закрывая глаза от усталости и бессилия. И тут же её отбросило назад.

В сознание, будто из глубины колодца, поднялся хор искажённых голосов. Они накатывали волнами — шёпотом, криком, ядовитым насмешками: «…слабая… не справишься… открой… мы дадим силу… он наш… сожрём и тебя…»

Алёна вскочила, зажимая уши ладонями, но голоса звучали внутри, разрывая её изнанку. В тот же миг её браслет из конского волоса сдавил запястье ледяной удавкой, причиняя острую, отрезвляющую боль. Она рванулась к шкатулке — дымок из-под крышки стал гуще, едким. Голоса стихли, перейдя на злобное, шипящее бормотание.

Больше ждать было нельзя. Рисковать — тоже. Оставался один, самый опасный и единственный путь.

Она расчистила пространство на полу, смахнув на пол книги и одежду. Достала Книгу Теней. Положила её в центр очищенного места. Рядом поставила чёрную свечу, сделанную для Кирилла, и небольшой медный тазик. Ритуал связи с ушедшими предками требовал жертвы и полной отдачи.

Она зажгла свечу. Тёмное пламя затрепетало, отбрасывая пляшущие тени. Алёна прочла древнее, многосложное заклинание обращения, вкладывая в него всю свою волю, весь страх и тоску по ответу.

— …Кровью зову, волей крещу… Духи рода моего, из тьмы вековой, из земли сырой… Услышьте зов младшей вашей, Огнеи… Внемлите!..

Затем, не колеблясь, провела бабушкиным ножом по ладони. Боль была острой и чистой. Тёплая, алая кровь закапала в медный тазик, наполняя тишину комнаты мягким, ритмичным стуком.

— Бабушка… Это я — Огнея… — её голос сорвался на шёпот, полный мольбы. — Праматерь… Услышьте. Помогите. Я стою перед тенью, и не знаю пути. Укажите дорогу!

Она окунула пальцы в собственную кровь и прикоснулась к страницам Книги Теней.

Сначала — ничего. Лишь тихий треск свечи и тяжёлое биение собственного сердца. Алёна уже начала думать, что всё напрасно, что предки отвернулись, как вдруг…

Чернила на открытой странице поплыли.

Они не просто менялись — они собирались, переплетаясь, образуя новый текст. Не её почерк. И не почерк её бабушки. Это был более древний, угловатый и суровый почерк. Строчки появлялись медленно, с трудом, будто кто-то писал их из немыслимой дали, преодолевая сопротивление самого времени.

«…Кровь зовёт… Слышу, правнучка… Тьма, о коей ты вопрошаешь, известна мне…»

Строчка прервалась. Алёна замерла, не дыша, впиваясь в страницу. Прошло несколько долгих минут, каждая из которых тянулась как час. Затем текст продолжил проявляться, уже быстрее, буквы вставали на свои места увереннее.

«…Молчальник… не святой… Гордец. Возжелал победить искушение, не отразив, а заключив его в оковы чернил… Сие — сосуд ярости, что томится в заточении… Обычным огнём или водой не уничтожить…»

И снова пауза. Свеча коптила, заливая комнату едким дымом. Алёна чувствовала, как силы покидают её вместе с кровью, сочащейся из ладони. Голова кружилась.

И наконец, проступили последние, самые важные строки, написанные теперь узнаваемым, твёрдым и ясным почерком её прямой бабушки-наставницы:

«Дитя моё. Запомни накрепко: уничтожить сие можно лишь Огнём Забвения на Земле Упокоения, что у стен церковных. Ибо демоны сей твари бессильны пред ликом вечного сна, кой-сулит земля освящённая. Но! Внемли! Сила наша, родная, и сила Господня — что масло и огонь в одном сосуде. Смешаешь в ритуале — родится боль нестерпимая. Цена будет велика. Боль и временная тьма. Готовься платить. Ибо ночь — единственное время, когда врата между силами открыты для такого деяния.»

Текст замер и больше не менялся. Свеча догорела и с шипением угасла в лужице расплавленного воска. Ритуал был завершён.

Алёна откинулась на пол, обессиленная. Ладонь горела огнём. В голове гудело, стоял звон. Но теперь у неё был ответ. Чёткий, страшный и неумолимый.

Церковное кладбище. Ночь. Смешение сил. Нестерпимая боль. И временная тьма.

Цена за спасение души Кирилла и уничтожение зла.

Она кое-как перевязала ладонь обрывком чистой ткани и потушила свет. До утра нужно было собрать остатки сил и приготовиться к самой страшной ночи в своей жизни.

Утро пришло серое и недоброе. Алёна проснулась с тяжёлой, чугунной головой и ноющей, будто обожжённой ладонью. Первым делом она проверила шкатулку — книга была на месте, соль почернела и спеклась в комья, но шипение прекратилось. Тишина была зловещей.

Она села за стол, отогнав остатки сна, и открыла свой потрёпанный блокнот. Включила настольную лампу. Жёлтый свет выхватил её напряжённое лицо. Нужен был чёткий план, пошаговый, как рецепт в бабушкиной книге. Она стала выписывать, сверяясь с вчерашним посланием в Книге Теней.

ПЛАН:

Соль и травы. Не простая соль, а крупная каменная, прокалённая на сковороде с щепоткой полыни. «Для крепости круга, для усиления моей силы против ихней». Освящённая земля. Земля с трёх углов церковной ограды Даниловского кладбища. Не с могил, а именно с ограды. «Сила периметра, сила границы. Чужая для меня, но сильная против них». Хворост для костра. Сухие ветки дуба (сила), ели (очищение) и чертополоха (защита от зла). Связать вместе нитками, вытянутыми из её старой льняной рубахи. «Символ жертвы, связь со мной». Осмотр места. Найти на кладбище подходящее место — удалённое, в тени, у задней стены, но в пределах ограды.

Она достала телефон и отправила Кириллу смс, печатая одной рукой: «Всё поняла. Готовлюсь. Встречаемся в 23:00 у главных ворот Даниловского кладбища. Тёплое одень. Молчи обо всём.»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Хорошо. Я буду.»

День прошёл в лихорадочных, почти что механических хлопотах. Алёна двигалась по Москве как автомат, её внутренняя пустота, оставшаяся после ритуала, лишь подчёркивала важность каждой мелочи.

Аптека и хозяйственный магазин. Крупная соль в пачке, стерильные бинты, рулонный пластырь. На рынке, пахнущем спелыми фруктами и мокрым асфальтом, она купила свежие пучки полыни и колючий чертополох.

Церковная лавка у Даниловского кладбища. Алёна зашла внутрь, и её сразу охватило лёгкое, но отчётливое головокружение, будто воздух внутри был другой плотности. Она купила самую простую свечу, и, выходя, незаметно присела у массивной каменной ограды. Сердце колотилось. Она быстро собрала в маленький холщовый мешочек землю с внешней стороны ограды в трёх её углах, мысленно шепча: «Простите, что беспокою. Ради дела. Простите...»

Парк. По дороге она, не глядя на странные взгляды прохожих, насобирала под деревьями сухих, прочных дубовых веток и несколько еловых лап, ещё хранивших запах хвои.

Разведка. Ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, она доехала до Даниловского кладбища. Обходя его по периметру, она чувствовала, как нарастает тяжёлое, давящее чувство — смесь благоговения и страха. И нашла. Идеальное место. Глухой угол за старой, почерневшей от времени часовней, заросший бурьяном и крапивой, скрытый от чужих глаз разлапистой, одинокой елью. Земля здесь была утоптана, будто кто-то уже бывал тут с тайными целями.

Вернувшись в хостел, она превратила свою комнату в лабораторию алхимика. Пахло дымом, травами и металлом. Она прокалила соль с полынью на общей кухне, наполнив её едким, горьким дымом, за который получила пару недовольных взглядов. Связала хворост в плотный, аккуратный пучок, обмотав его прочными серыми нитками, вытянутыми из старой, почти что домотканой рубахи — последнего подарка бабушки. Разложила всё по разным сумкам, проверяя и перепроверяя.

Она чувствовала себя солдатом, готовящим снаряжение перед штурмом. Каждый предмет, каждый ингредиент был на счету. И над всем этим витал дамоклов меч — цена, о которой предупреждала бабушка. «Боль и временная тьма». Она сжала перевязанную ладонь. Готова ли она заплатить? Выбора, по правде говоря, не было.

Алёна выдвинулась в полной боевой готовности. Её движения сковывал рюкзак, в котором лежала ледяная коробка, пробирающая холодом до костей, даже через куртку.

Ночь на Даниловском кладбище была не просто тёмной, а густой, вязкой, как смола. Фонари за пределами ограды отбрасывали жёлтые пятна на асфальт, но не решались заглянуть внутрь. Кирилл ждал её у главных ворот, закутанный в тёмную куртку, бледный и молчаливый, словно призрак. Они не сказали ни слова, просто вошли на территорию, и тяжёлая калитка захлопнулась за ними с глухим, окончательным стуком.

Их шаги глухо отдавались по засыпанным гравием дорожкам. Алёна шла уверенно, ведя его к выбранному месту — в глухой угол за старой часовней, где свет не достигал вовсе. Только тут она щёлкнула фонариком, выхватив из тьмы участок земли, поросший бурьяном.

— Держи, — коротко бросила она Кириллу, вручив ему фонарь.

И началась работа. Она была похожа на хирурга, готовящего операционный стол, или сапёра, разминирующего смертельную ловушку. Каждое движение было выверенным, экономичным.

Она расчистила небольшой участок земли от листьев и сухих веток руками в перчатках. Пахло сырой землёй, прелыми листьями и холодным камнем.

Затем, используя острый колышек, она очертила на земле два концентрических круга.

Внутренний круг был выложен из подготовленной смеси — крупной прокалённой соли с полынью. Он пах огнём, пеплом и её родной, деревенской силой. Это был её последний плацдарм. Внешний круг — из освящённой земли, взятой рядом с оградой. Он пах пылью, чужим ладаном и безразличием вечности. Это был буфер, щит, но и источник грядущей агонии.

В центре внутреннего круга она сложила небольшой, аккуратный шалашик из своего связанного хвороста — дуб, ель, чертополох.

Кирилл молча наблюдал, светя фонарём. Его дыхание было частым и неровным. — Алёна... — тихо начал он. — А это точно поможет?

Она не подняла на него взгляд, проверяя ровность соляной линии. — Другого пути нет, — отрезала она, и в её голосе не было ни капли утешения. — Молчи и делай, что скажу.

Она поставила Кирилла в самый центр, во внутренний круг, и вложила ему в руки ледяную, даже сквозь перчатки, шкатулку с книгой. — Не выпускай. Что бы ни было. Что бы ты ни чувствовал.

Сама же она встала в узкий проход между двумя кругами, одной ногой на своей соли, другой — на чужой, освящённой земле. И тут же её ступни, обе сразу, пронзила боль. Острая, жгуче-холодная, будто она встала босыми ногами на раскалённые угли, смешанные со льдом. Она едва не вскрикнула, сжав зубы. Это было только начало.

Она достала бабушкин нож, изогнутый, как коготь, с костяной рукоятью, обмотанной кожей. На лезвии блеснуло руны в луче фонаря. Ритуал начался. Тёмный... Опасный... Колдовство - каким оно может быть. Она не открывала шкатулку. Она вонзала клинок в щель между крышкой и основанием, словно пронзая саму суть, саму связь, что тянулась от книги к Кириллу. Потом она прижала острие к его указательному пальцу. Выступила алая капля. Она чувствовала, что нужно делать. Сама суть этой опасной силы направляла свою дочь!

И тогда её голос, сначала тихий и прерывистый от боли в ногах, набрал силу, разрезая мёртвую тишину кладбища.— Нитью чёрной, волей грешной связало — Клинком да солью родовой порвало! Кровью жертвы отмечено — землёй святой распишется! Раб Кирилл — в круге моём, под защитой предков! Привязь — на острие, узы — на огне! Сила рода моего, рви да коли, жги изнутри! А ты, земля святая, чуждая мне, но сильная, Душу его сохрани, от расторжения убереги! Я — межа меж вами! Я — цена! Я — щит и лезвие сразу! По слову моему... по воле моей... по крови моей... РВИСЬ!

В момент произнесения последнего слова тело Алёны выгнулось в неестественной, выкручивающей судороге. Её бросило на колени. Через её тело, от ступней, стоявших на освящённой земле, и до макушки, пронёсся разряд чистой, нефизической агонии. Это было похоже на то, как будто её живьём опустили в кипящее масло, смешанное со льдом, и через это всё пропустили ток. Внутренняя, родная сила выжигалась в месте чудовищного столкновения с чужеродной святостью.

Из её носа хлынула алая, горячая струйка крови, залившая губы и подбородок. Она кричала, но не слышала собственного крика — в ушах стоял оглушительный рёв боли.

Но она не отпускала нож и не отрывала взгляда от шкатулки.

Связь между Кириллом и книгой рванулась и порвалась с оглушительным, беззвучным для обычного уха хлопком, от которого содрогнулся воздух и с ближайшего дерева с карканьем взметнулась стая ворон. Кирилл с криком, в котором смешались боль и невероятное облегчение, рухнул на колени, рыдая в голос.

Алёна, едва живая, почти ослепшая от боли, выползла на освящённую землю внешнего круга. Её тело не слушалось, сознание затуманивалось. Она, почти на ощупь, вынула книгу из шкатулки. «Скрижали Молчальника» были холоднее льда и пульсировали в её руках отвратительной, немой жизнью. Она швырнула её в центр сложенного хвороста.

Дрожащей, окровавленной рукой она подожгла его своей чёрной свечой.

Костёр вспыхнул не желтым, а неестественно ярким, почти белым пламенем. Оно не грело — оно прожигало взглядом.

Книга не горела — она корчилась в огне, в агонии, словно живое существо. Она издавала не звук, а вибрацию, низкочастотный вой, от которого звенело в ушах, содрогались кости и слезились глаза. Кожаный переплёт чернел и пузырился, страницы сворачивались, обугливались и рассыпались в мелкий, угольный пепел. Ветер, которого секунду назад не было, подхватил пепел и разнёс его по кладбищу, словно стирая саму память о существовании артефакта.

И в тот миг, когда последний клочок пергамента исчез в белом пламени, с Алёной случилось то, о чём предупреждала бабушка.

Её охватило чувство полной, абсолютной ПУСТОТЫ.

Её дар, её внутренняя магическая сила, та самая, что была с ней с детства, что грела как родной очаг и помогала видеть невидимое — погас. Как перегоревшая лампочка. Она попыталась почувствовать хоть что-то, хоть намёк на силу, на связь с миром, с травой, с камнями под ногами...

НИЧЕГО!

Временная тьма накрыла её с головой. Горло сжал спазм, и она поняла, что не может издать ни звука. Она сидела на холодной земле, вся в крови, и смотрела на догорающий костёр пустыми, ничего не видящими глазами.

Среди пепла, не тронутый огнём, лежал маленький металлический уголок от переплёта со знаком «зашитого рта». Алёна, не глядя, на ощупь сунула его в карман.

Кирилл подбежал к ней, пытаясь помочь подняться. Он что-то говорил, но до неё доносился лишь приглушённый шум, будто из-под толстого слоя воды. Она лишь молча, с трудом кивнула, показывая жестом, что нужно уходить.

Она победила. Но цена оказалась ужасной. Она заплатила частью своей сути. Теперь она была лишь тенью самой себя.

***

Сознание возвращалось к Алёне медленно, пробираясь сквозь густой, ватный туман. Первым, что она почувствовала, была непривычная мягкость под головой — подушка, пахнущая чужим, цветочным стиральным порошком. Потом — тяжесть одеяла. Она открыла глаза. Потолок был не её, бежевый, с тонкой паутинкой трещин в углу. Чужая комната.

Она повернула голову, и мир на мгновение поплыл. В кресле у кровати, склонившись набок, спал Кирилл. Его лицо, даже во сне, было бледным, но удивительно спокойным. Ни намёка на ту адскую гримасу ужаса, что искажала его черты ещё пару дней назад.

Он спит. Спит нормально.

Она попыталась сесть, и волна слабости накатила на неё, заставив схватиться за край кровати. Голова была тяжёлой и пустой, как перезревшая тыква. Она хотела позвать его, спросить, что случилось, как они тут оказались. Но когда открыла рот, из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. Воздух прошёл, а звука не было.

Пропал голос.

Холодный ужас, острый и бездонный, сковал её. Она сконцентрировалась, попыталась заглянуть внутрь себя, нащупать привычное тепло силы, тот самый резервуар, из которого она всегда черпала свою волшбу, которым чувствовала мир.

И СНОВА НИЧЕГО...

Абсолютная, оглушительная пустота. Не боль, не слабость — именно ничто. Полное отсутствие того, что было её сутью. Бабушка предупреждала. «Временная тьма». Она заплатила.

Её движение разбудило Кирилла. Он вздрогнул, глаза его широко распахнулись. — Алёна! Ты очнулась! Боже... — он провёл рукой по лицу. — Ты пролежала без сознания почти двое суток! Я... я думал, ты...

Он замолчал, увидев её панический, вопрошающий взгляд. Она подняла руку и сделала знак, будто пишет на ладони, потом снова показала на свой рот и отрицательно покачала головой.

— Ты не можешь говорить? — на его лице отразилось смятение. Алёна кивнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от бессилия. Она взяла свой телефон с тумбочки, Кирилл аккуратно положил его рядом, и быстро набрала сообщение: «Что случилось после кладбища?»

— Ты потеряла сознание сразу после того, как костёр погас, — Кирилл говорил быстро, словно боялся, что она снова отключится. — Я еле дотащил тебя до такси. Врача вызывать побоялся... Думал, это... последствия. Ты просто спала. И иногда бредила. Я сам, кажется, часов пять проспал вчера вечером. Впервые за месяц. Без кошмаров.

Он говорил, а она смотрела на него и чувствовала, как в груди что-то сжимается. Он спал. Он был свободен. Его аура, которую она раньше видела испещрённой чёрными нитями, теперь... ничего. Она не видела аур. Она не видела ничего, кроме физического мира. Он был чист. А она... она была пустой скорлупой.

Она показала жестами, что хочет встать. Он помог ей. Ноги были ватными, пол упрямо уходил из-под них. Она собрала свои вещи, ощущая каждое движение как через толстое стекло. Весь её мир потерял краски, запахи стали приглушёнными, звуки — отдалёнными, как из другого измерения. Она была отрезана от того, что делало её ею.

Когда она уже была у двери, Кирилл сунул ей в руку плотный конверт. — Держи. Это... всё, что я смог собрать. Спасибо. Я... я теперь сплю.

Алёна посмотрела на конверт, потом на него. Она хотела улыбнуться, показать, что всё в порядке, что она справилась. Но её лицо не слушалось, мышцы не повиновались. Она лишь коротко кивнула, сунула конверт в карман и вышла в подъезд, не оглядываясь.

Дорога до хостела была самым страшным испытанием в её жизни. Москва, всегда такая яркая, шумная, полная скрытых энергий, намёков, шепотов асфальта и стен, вдруг стала... плоской. Безжизненной. Рекламные вывески были просто цветными пятнами. Шум машин — монотонным, раздражающим гулом. Она не чувствовала привычного дыхания города, не видела мелькающих, разноцветных аур прохожих, не слышала шёпота духов в ветре.

Она шла по абсолютно чужому, бездушному миру. Её внутренний компас, её чутьё, её связь с потусторонним — всё сломалось. Она была слепой и глухой в том мире, где всегда всё видела и слышала. Одинокая, хрупкая, обычная девушка в толпе.

Она заперлась в своей комнате. Первым делом — механически, по привычке — она достала конверт и пересчитала деньги. Семь тысяч. Она открыла свой финансовый блокнот и сделала запись, её почерк был неровным, неуверенным: «Приход: +7000р от Кирилла. Расход: 1700. Итог: 84500р.»

Цифры не вызывали ни радости, ни удовлетворения. Они были просто цифрами. Безмолвными и пустыми. Но сейчас она бы очень хотела оказаться подальше от людей. Быть одной и не слышать голоса за стеной.

Потом она подошла к полке, где стояла её Книга Теней. Она медленно, почти с боязнью, положила на неё ладонь. Раньше она чувствовала лёгкую вибрацию, исходящее тепло, знала, что страницы откликнутся на её прикосновение, подскажут, помогут.

Сейчас это был просто потрёпанный блокнот в кожаной обложке. Мёртвый груз. Молчаливый, как и она.

Она опустилась на кровать и уставилась в стену. Внутри была тишина. Та самая, за которую она боролась для Кирилла. Но для неё это была тишина смерти. Она — Огнея, седьмая в роду, наследница силы и знания, — стала обычной. Хрупкой, беззащитной, одинокой в огромном, вдруг ставшем враждебным, городе.

Она сжала кулаки, но не почувствовала привычной уверенности, наполнявшей её прежде. Только холодный, острый уголок металла в кармане куртки — тот самый, что она привезла с кладбища. Единственный трофей.

Настоящая битва, возможно, только начиналась. А её главное оружие было утеряно. И она не знала, когда и... вернётся ли оно. Вечер. В комнате хостела пахло пылью, сушёной полынью и тишиной. Не той, мирной, что бывает в лесу, а густой, давящей, оставшейся после битвы. Алёна сидела на полу, методично перебирая содержимое своего армейского рюкзака.

Один за другим она доставала свёртки, проверяла завязки, пересчитывала оставшееся. Вот соль, почти вся ушла на круг. Вот пустой пузырёк от освящённой воды. Вот мешочек с углём — половина. Она открыла блокнот и аккуратным, безжизненным почерком внесла записи: «Соль — 200 гр. Уголь — 1 меш. Полынь — 3 щепотки». Рука не дрожала. Движения были выверенными, почти механическими. Так, наверное, работают сапёры после подрыва — осторожно, не думая ни о чём, кроме следующего шага.

*А ещё у мамы те корни заказаны...* — мелькнула мысль, чужая и далёкая, будто из другой жизни. *Надо будет написать, что пока не надо.*

Всё было разложено по стопкам, рассортировано, учтено. Порядок, единственное, что оставалось от её прежней жизни. И тогда её пальцы наткнулись на него, завёрнутого в платок, в самом низу рюкзака. Зелёный желудь.

Она медленно развернула ткань. Холодный, гладкий, невероятно плотный. Она взяла его в ладонь, и в ту же секунду её кольнуло — резко, отчётливо. По телу пробежала знакомая, обжигающая резь, та самая, что предвещала пробуждение силы.

Воздух застыл в её лёгких, забытый быть выдохнутым. Сердце ёкнуло, рванувшись вперёд, к призрачной, ослепительной надежде. *Вернулось?*

Взгляд упал на ладонь. Не на желудь, а на кожу под ним. На свежий, ещё розовый шрам от ритуала. Она просто неудачно нажала, и острая кромка раны отозвалась болью. Просто боль. Обычная, физическая.

Надежда растаяла, не успев согреть, оставив во рту вкус пепла. Силы не было. Была только пустота.

Она ещё секунду сидела неподвижно, сжимая в руке холодный камень-желудь, потом медленно выдохнула. Поставила его на тумбочку.

— Ну что же... — беззвучно прошептали её губы.

Она потянулась к рюкзаку и достала оттуда толстый, зачитанный учебник по криминалистике. Раскрыла его на заложенной закладкой странице — той самой, на которой остановилась ещё в Малиновом Ключе, собирая вещи в Москву. Она провела пальцами по мелкому шрифту, вглядываясь в схемы и определения. Мир магии для неё закрылся. Но остался другой. И в нём тоже нужно было как-то жить.

Она сделала глубокий вдох и начала читать.

Глава 5.

Первый день после кладбища Алёна провела, не вставая с кровати. Она лежала на спине, уставившись в потолок, где трещины образовывали причудливые узоры. Раньше, если бы она захотела, могла бы прочесть в них знаки — предсказания, намёк на грядущие события. Теперь это была просто потрескавшаяся штукатурка.

Тишина.

Она была не снаружи, а внутри. Глубокая, оглушающая, как в погребе. Раньше мир звучал для неё симфонией. Теперь её сознание поместили в звуконепроницаемый стеклянный шар. За окном гудел огромный город, а она лежала в абсолютной, мёртвой немоте.

Вечером голод заставил её подняться. Механически, почти не глядя, она достала конверт и пересчитала деньги. Пальцы скользили по купюрам, не ощущая их ценности. 84 500. До цели — 35 500. За хостел надо платить.

Мысль о необходимости подойти к стойке, попытаться объясниться жестами или, ещё унизительнее, написать записку, спровоцировала приступ тошнотворной паники. Она представила взгляд администраторши — любопытный, брезгливый, сверху вниз.

Нет. Не могу.

Она подождала, пока из-за стойки не донёсся запах свежезаваренного чая и щелчок включённого телевизора. Крадучись, как вор, она выскользнула из комнаты. Быстро пересекла холл, поставила на стойку конверт с деньгами и своей фамилией, нацарапанной на уголке, и так же быстро ретировалась, не поднимая глаз.

Прижавшись спиной к своей двери, она слушала, как гулко стучит её собственное сердце. Не от страха, а от жгучего, сковывающего стыда. От осознания собственной немоты и беспомощности.

Сидишь — сдохнешь, — пронеслось в голове чьё-то, может, даже бабушкино, твёрдое слово. Надо двигаться. Надо найти хоть какой-то заработок.

***

Следующие два дня слились в одно сплошное, унизительное испытание. Воздух в дешёвом интернет-кафе, куда она уходила, чтобы не пересекаться с людьми в многолюдном хостеле, был спёртым и густым, пах старыми стульями, пылью и чужим потом. Алёна сидела в углу, вжавшись в монитор, её пальцы быстро выстукивали в поисковой строке запросы, от которых горько щипало в глазах: «Работа без опыта Москва», «Вакансии для немых».

Она откликалась на всё подряд, словно бросала спасательные круги в бурное море, не надеясь, что кто-то их подхватит. Курьер в пешей доставке. Упаковщик на склад. Фасовщик в цех. Мойщица посуды в столовую. Каждое отправленное резюме отзывалось в душе тихим, безнадёжным щелчком.

Первый отклик пришёл из небольшого кафе в соседнем районе, куда она тут же и отправилась.

Уже через пятнадцать минут Алёна вошла внутрь, и её ударил в нос сладковатый запах сиропа и горького кофе. За стойкой стоял молодой бариста с радужными прядями в чёрных волосах и наколкой-компасом на запястье. Он улыбался клиенту, но улыбка растаяла с его лица, когда он увидел Алёну. Она молча протянула ему смятую распечатку.

Парень взял листок, пробежал глазами по тексту: «*Здравствуйте. Я Алёна. У меня временно пропал голос. Готова к любой работе. Обучаема.*»

— Э-э-э… — он покрутил бумагу в руках, избегая её взгляда. — Понимаешь… — он кашлянул. — У нас тут народ, общаться надо. Объяснять, что в каком кофе, подсказывать… А ты… — он беспомощно кивнул в её сторону, и его взгляд на секунду задержался на её губах. — Это… не получится. Извини.

Алёна просто кивнула, забрала листок и развернулась к выходу. Она чувствовала на спине его растерянный, чуть виноватый взгляд. За дверью она на секунду прислонилась к прохладной стене, глотая воздух. Унижение подступало комом к горлу, горячее и густое.

Дорога домой стала пыткой. Она зашла в маленький супермаркет у метро, чтобы купить хоть что-то поесть. Взяла коробку чая, пачку гречки и йогурт. На кассе кассирша, женщина с уставшим лицом, быстрым движением провела товары и, не глядя, бросила: — Пакет нужен?

Алёна замерла. Горло сжалось, язык будто онемел. Она попыталась покачать головой, но женщина уже отвлеклась, закладывая следующую покупку.

— Товары по акции не возьмёте? Молоко сегодня дешевле, — кассирша подняла на неё глаза.

Алёна чувствовала, как по лицу разливается краска. Она снова попыталась отрицательно мотнуть головой, но её жест остался незамеченным. За ней в очереди начали переминаться с ноги на ногу.

— Девушка, вы что, молчите? Пакет брать будете? — голос кассирши стал громче и резче.

Алёна судорожно порылась в кармане, достала телефон, чтобы написать. Но её руки дрожали. Она лишь с силой тряхнула головой и сунула вперед деньги.

Кассирша фыркнула, сдавая сдачу.

Алёна схватила покупки и почти выбежала из магазина, сжимая продукты так, что пальцы побелели. Казалось, все смотрят ей вслед. Каждый её шаг отдавался в ушах оглушительным грохотом. Она была невидимкой, которая вдруг стала мишенью.

Вечером, уже в своей комнате, она услышала, как на её старый, треснутый телефон пришло смс. Но это была Маша, соседка по хостелу. «Привет! Как ты? Давно не виделись! У меня тут парень новый, хочу чтоб ты на картах погадала, как думаешь?»

Алёна смотрела на экран, и по телу разливалась тяжёлая, бессильная волна. Она провела рукой по Книге Теней, лежащей на полке. Мёртвый груз. Она не сможет. Она не почувствует карты. Она не сможет даже объяснить, почему нет.

Она набрала ответ, и каждая буква давалась с трудом: «Извини, Маш. Сейчас не могу. Плохо себя чувствую».

Она отправила сообщение и отшвырнула телефон на кровать, словно он был раскалённым углём. Сидела, сгорбившись, и глядела в стену, чувствуя, как последние мосты, связывающие её с нормальной жизнью, медленно, но верно рушатся.

На следующий день её ждало «собеседование» в офисе небольшой торговой фирмы. Контора ютилась в старом здании, пахло свежим ремонтом и строгим порядком. Менеджер по персоналу, женщина в идеально сидящем пиджаке и с безупречным маникюром, разглядывала её распечатку через стёкла очков.

— Алёна Берёзкина, — произнесла она, и в её голосе не было ни капли сочувствия, только холодная констатация факта. — Я понимаю, временные трудности. Но давайте начистоту. — Она отложила листок. — Должность подразумевает ежедневные отчёты. Координацию с отделом логистики по телефону. Вы как планируете это осуществлять?

Алёна потянулась к своему блокноту, чтобы написать, что может пользоваться мессенджерами, почтой.

Женщина остановила её резким жестом. — Нет. Это нерационально. Нам нужен оперативный отклик. Живой человек. — Она собрала бумаги на столе, давая понять, что разговор окончен. — Следующий кандидат. Всего доброго.

Алёна вышла из кабинета, чувствуя себя не человеком, а бракованной деталью, которую забраковали на конвейере.

Апофеозом стал склад на окраине города. Грузовой лифт, пропахший маслом, выбросил её в огромное, полутёмное помещение, заставленное стеллажами до самого потолка. Бригадир, мужчина лет пятидесяти с лицом, напоминающим потрескавшуюся от мороза землю, смерил её с ног до головы тяжёлым, неверующим взглядом.

— Тачка, — он ткнул толстым пальцем в сторону ржавой тележки. — Коробки по двадцать-тридцать кило. Фура приходит — разгружать. Конвейер идёт — упаковывать. — Он скрестил руки на груди. — Потянем?

Алёна не нашлась даже с жестом. Она просто стояла, чувствуя, как её хрупкое, обессиленное тело говорит за себя громче любых слов.

Бригадир хмыкнул, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на брезгливую жалость. — Не потянешь, девочка. Тебе бы куда полегче. Иди.

Она спустилась по лестнице, не дожидаясь лифта. Каждая ступенька отдавалась в ногах глухой болью. На улице её накрыл порыв ледяного ветра. Она шла по грязному тротуару, и казалось, что город выталкивает её, вышвыривает за пределы своей жизнеспособной зоны.

Вернувшись в хостел, она упала на кровать и уткнулась лицом в подушку. Из кармана куртки снова раздался звонок. Не смс, а именно звонок. Неизвестный номер. Сердце на мгновение замерло. Работа?

Она сняла трубку и поднесла к уху. — Алё? — произнёс женский, слегка взволнованный голос. — Это Ирина. Я по объявлению. У меня очень серьёзный вопрос, прямо сердце разрывается… Можно к вам сегодня подъехать?

Алёна сжала трубку так, что побелели костяшки пальцев. Она открыла рот, пытаясь издать хоть какой-то звук, хоть хрип, хоть стон. Из горла вырвался лишь сухой, беззвучный выдох.

— Алё? Вы меня слышите? — голос в трубке стал настойчивее. — Может, плохая связь? Я могу перезвонить?

Она не могла ни ответить, ни положить трубку. Она просто сидела, слушая, как на том конце женщина, полная надежды, говорит: «Алло? Алло?», а потом, с раздражением: «Ну и дела…», и разъединяется.

Тишина вновь поглотила её. Густая, всепоглощающая. Алёна медленно опустила телефон на колени. Она сидела в центре этой тишины, отрезанная от мира, от работы, от помощи, которую могла бы оказывать.

Алёна сидела перед потухшим монитором в интернет-кафе, и ей казалось, что она вот-вот задохнётся в этой тишине, в этом вакууме, куда не проникало ни одного дружелюбного звука. В отчаянии она вбила в поиск последний, самый безнадёжный запрос: «Работа ночью без опыта без общения».

И система, словно сжалившись, выдала ей единственный вариант. Вакансия от аутсорсинговой клининговой компании «Чистый Феникс».

«Уборщица служебных помещений. Ночная смена. График 5/2. Инструктаж письменно. Оплата еженедельно.»

Она отправила заявку, не надеясь ни на что. И почти сразу, через час, когда она уже брела обратно в хостел, телефон коротко завибрировал. Смс. «Явка завтра в 14:00. Адрес: ул. Щепкина, 42, оф. 107. При себе иметь паспорт.»

Никакого «здравствуйте». Никаких вопросов. Просто констатация факта.

Офис «Чистого Феникса» оказался маленькой, заставленной картонными коробками комнаткой в полуподвале бизнес-центра. За столом сидел молодой парень в мятом худи, уткнувшись в экран смартфона. Он не поднял глаз, когда она вошла.

Алёна молча положила перед ним паспорт и ту самую распечатку с вакансией.

Парень, не отрываясь от телефона, потянулся к стопке бумаг, выдернул оттуда несколько листов и швырнул их через стол. — Договор. Читай. Подписывай.

Она взяла листы. Мелкий шрифт, куча пунктов. Она попыталась вникнуть, но глаза слипались. Она искала только главное: график, оплату, обязанности.

Парень, наконец, оторвался от экрана, его взгляд скользнул по ней, не задерживаясь. — Смена с десяти вечера до шести утра, — пробормотал он скороговоркой. — Пять дней в неделю. Выходные плавающие. Оплата в конце недели, четыре тысячи за смену. Минус налог. Вопросы есть?

Он посмотрел на неё, и в его глазах не было ни интереса, ни неприязни — лишь полное, абсолютное безразличие. Он видел перед собой не человека, а единицу рабочей силы, что было даже удобно.

Алёна молча покачала головой.

— Ну и хорошо, — он сунул ей в руки ручку. — Распишись тут, тут и тут. Завтра выходи. Адрес объекта и код от проходной в смс придёт. Остальное спросишь у «старшей» на месте.

Она расписалась в указанных местах, её рука выводила буквы сама по себе, будто чужая. Он забрал один экземпляр, второй сунул ей обратно.

— Всё. Свободна.

Она вышла на улицу, на слепящий дневной свет, и вдохнула полной грудью. В руке она сжимала свой экземпляр договора, тонкую пачку бумаг, которая продавала её ночи, её остатки сил и её достоинство за четыре тысячи рублей в смену. Это не было чувством победы.

Но где-то в глубине, под толщей стыда и унижения, шевельнулось что-то твёрдое. Крошечное, но живучее. Выживу. Я ещё дышу. Значит, выживу.

***

Рюкзак лежал на кровати, непривычно пустой. Ни трав, ни ножа, ни Книги Теней. Только бутылка воды, пачка сухариков, сменная футболка и сложенная вчетверо записка: «Я новая уборщица. Не могу говорить. Пришла работать». Алёна потянула шнурки на своих армейских берцах — единственном, что связывало её новую жизнь со старой. Она взглянула на зелёный желудь, лежащий на тумбочке. Холодный и молчаливый, как она сама. Ну что, дружок, посмотрим, что из этого выйдет.

Бизнес-центр «Северная Башня» вздымался в ночное небо чёрным зеркальным монолитом. Турникет щёлкнул, пропуская её по коду из смс, и захлопнулся за спиной с окончательным звуком, словно вход в тюрьму. Внутри пахло остывшим кондиционером и дорогим паркетом.

Валентина Ивановна, старшая смены, женщина с лицом, высеченным из гранита усталости, встретила её в подсобке. Увидев у Алёны записку, она лишь хмыкнула, разглядывая её с ног до головы.

— Главное, чтобы руки работали, — буркнула она, поворачиваясь к стойке с ключами. — А язык… он тут и у говорящих-то не у всех на месте.

Она провела Алёну по подвальному лабиринту — показала затхлую раздевалку с ржавыми шкафчиками, душевую с подтёками на кафеле, комнату отдыха с засаленным чайником и пачкой самого дешёвого байхового. Пахло сыростью и остывшей жизнью.

Потом — кладовка с инвентарём. Ведро на колёсиках, швабра, тряпки, пылесос для ковров, мешки для мусора. Запах ударил в нос — едкий коктейль отбеливателей, растворителей и искусственной хвои.

— Три этажа открытых пространств, — скрипуче пояснила Валентина Ивановна. — Коридоры, кухни-столовые, санузлы. Мусор — в сервисный лифт и в контейнер на улице. В столовой на втором этаже с двух до трёх ночи кормят бесплатно, разберись сама. Смена до шести. Сдаёшь ключ — и свободна.

Она сунула Алёне пачку ключей и пару перчаток. Перчатки были чужими, липкими от прошлого пота.

Работа началась тут же. Тишина офиса после полуночи стала осязаемой. Гул серверов превратился в фон, против которого отчётливо слышался скрип тележки, шелест мусора в пакете и собственное тяжёлое дыхание. Спину скоро сковала тупая боль, а под коленями перчаток проступили волдыри. Каждый кабинет был похож на предыдущий — те же стопки бумаг, те же забытые кружки на столах, те же следы чужой, дневной жизни, которую она теперь стирала в прямом смысле этого слова. Эта монотонность была и пыткой, и спасением — не надо было думать, только двигаться, как заводная кукла.

Руки на автопилоте выполняли работу: спустя полчаса они уже сами знали, с какой силой давить на швабру, какого наклона требовать от скребка для окон. Запах хлорки перебивал запах мебели, стресса и дорогой техники.

В столовую её привёл план этажа и запах. Запах дешёвого масла, тушёнки. В очереди стояли ночные охранники, уставшие водители погрузчиков, ещё пара уборщиц. Она встала в конец.

Очередь двигалась быстро. Вот уже человек перед ней, пахнущий махоркой и бензином, получил свой поднос и отошёл. Повариха за стойкой, женщина с лицом, как у варёного картофеля, и добрыми, уставшими глазами, смотрела на неё, ожидая.

— Ну, милая, тебе чего? — голос её был уставшим от ночных смен, но без раздражения.

Алёна замерла. Она только что слышала, как другие чётко называли блюда: «Пюре с котлетой», «Гречка с гуляшом». Простые, понятные слова. Но её собственный мозг отказался их рождать. Мысли намертво заклинило, словно шестерёнки в ржавом механизме. В голове стояла одна только густая, паническая тишина.

Она судорожно полезла в карман за телефоном, чтобы написать и показать. Пальцы скользнули по гладкому пластику, она с трудом выудила его наружу, пытаясь разблокировать дрожащей рукой.

И в этот самый момент, когда она, наконец, почти поймала спасительную соломинку, из очереди позади раздался нетерпеливый бас:

— Давайте быстрее там, стоять нечего! Девочка, ты чего, немая что ли?

Слово «немая» ударило, как обухом по голове. Телефон выскользнул из непослушных пальцев и с глухим стуком упал на пол. Алёна инстинктивно наклонилась, чтобы поднять его.

— Чего ты мычишь? — раздался новый голос. — Людей задерживаешь! Иди уже!

Повариха, не сводившая с Алёны глаз, резко подняла голову и ткнула половником в сторону торопившего мужчины. — Ты помолчи там! Видишь, человеку плохо! Своих котлет не досчитаешься!

Унижение, жгучее и беспощадное, накатило новой волной. Она резко развернулась, взяла на ощупь телефон и побежала к выходу, спиной чувствуя, как повариха кричит ей вдогонку: «Девушка, да подожди ты! Я тебе сейчас…»

Но Алёна уже не слышала. Вернувшись к тележке, она с новой яростью набросилась на работу. Швабра билась о стены, тряпки выжимались с таким усилием, что сводило пальцы. Эта физическая агрессия была единственным способом выплеснуть унижение. Но через полчаса ярость иссякла, сменившись леденящим безразличием. Она двигалась дальше, как автомат, заливая внутреннюю пустоту едкой химией чистящих средств. Ночь растягивалась, превращаясь в бесконечный коридор, из которого не было выхода.

Последний мешок с мусором, чужими обедами и бумажной пылью, с глухим стуком упал в контейнер. Руки дрожали от усталости, от голода, от унижения. Когда в огромных окнах бизнес-центра посветлело, знаменуя конец смены, Алёна не почувствовала облегчения. Было лишь оцепенение и тяжесть во всём теле. Сдавая ключ Валентине Ивановне, она поймала на себе взгляд другой уборщицы — немолодой женщины с потухшими глазами. Та лишь коротко кивнула, и в этом кивке было понимание, своего рода «добро пожаловать».

***

В душевой хостела она стояла под почти кипятком, пытаясь смыть с кожи запах чужих коридоров, хлорки и чувство собственной неадекватности. Она не плакала. Слёз не было.

Рухнула на кровать, судорожно разорвав пачку сухариков. Съела несколько, почти не чувствуя вкуса, запивая водой прямо из бутылки. Жевать было мучительно, будто перемалывала стекло, но тело требовало своё. Сознание отключилось почти мгновенно, поставив жирную точку в самом унизительном дне её жизни.

***

Утро разлилось по жилам медленным, тягучим мёдом, согревая изнутри. Алёна лежала с закрытыми глазами и не хотела просыпаться, боясь спугнуть это забытое ощущение — ощущение наполненности, жизни, силы. Она потянулась рукой к тумбочке, и её пальцы наткнулись на него.

Зелёный желудь.

Он был тёплым. Почти горячим. И сквозь сомкнутые веки она увидела ровный, изумрудный свет, что исходил из него, пульсируя в такт её сердцу.

Он… живой?

Она медленно открыла глаза. Комната была залита тем же мягким, зелёным сиянием. Она взяла желудь в ладонь — и тут же её пронзило.

Не болью. Нет. Это был разряд чистой, нефильтрованной мощи. Волна, что смыла ватную тишину, заполнив её голову знакомым, родным гулом — шёпотом пылинок в воздухе, биением сердца дерева за стеной, отдалённым рокотом метро. Тишина внутри треснула и рассыпалась.

— Да-а-а! — её собственный голос, звонкий и полный изумления, прозвучал в комнате, оглушительно громкий после долгого молчания. — Получилось! Я снова могу!

Она вскочила с кровати, сжимая желудь в кулаке. Она поднесла его к глазу и увидела, как её аура — та самая, — заиграла сочными, яркими красками. Она чувствовала, как по полу бегут энергетические реки, как стены дышат. И всё это — чётче, яснее, чем когда-либо. Магия не просто вернулась. Она стала сильнее.

На тумбочке завибрировал телефон. Сообщение от незнакомого номера: «Алёна, помогите, срочно нужна ваша помощь! Я от Василия! Пропала дочь! Пожалуйста перезвоните!»

Сердце ёкнуло от знакомого, острого чувства — вызова. Она с радостью нажала на кнопку голосового ответа.

— Конечно! Уже выезжаю! — сказала она, и её голос звучал уверенно и властно.

Она наскоро собрала рюкзак — бабушкин нож, травы, Книгу Теней. Пальцы сами находили нужные вещи, будто и не было этого проклятого перерыва. На кухне она наскоро сварила себе яичницу, нарезала хлеба. Она ела стоя, почти танцуя от нетерпения, напевая под нос старую деревенскую песню. Каждый звук был музыкой.

Выскакивая из комнаты, она поймала на себе удивлённый взгляд администраторши.

— Доброе утро! — бросила она ей, сияя самой солнечной улыбкой. — Хорошего дня!

Она выпорхнула на улицу, подставила лицо слепящему утреннему солнцу, вдохнула полной грудью воздух, пахнущий бензином и свежей выпечкой…

… и её обдало адским холодом пустоты.

Слепящий свет погас. Солнце оказалось тусклым заоконным рассветом. Воздух в груди был спёртым и холодным. Звуки города не пели — они оглушали, резали слух.

Она проснулась своей комнаты в хостеле, всё в той же потрёпанной домашней одежде. Форточку открыло ветром и сквозняк ворвался в помещение. В руке, сжатой до боли, лежал обычный, холодный, безжизненный зелёный желудь.

Горло сжалось знакомым, ненавистным спазмом, перекрывая дыхание. Тишина обрушилась на неё с удесятерённой силой, давящая и абсолютная.

«Это был сон…» — беззвучно прошептали её губы.

Она медленно села на кровать, сжав желудь так, что он впился в ладонь. И наконец, из её глаз потекли слёзы. Медленные, обжигающие, первые за все дни. Они были не от боли, а от жестокости того, что подарила ей её же собственная душа — и тут же отняла.

Спустя час, когда слёзы высохли, оставив после себя лишь чувство полной опустошённости, телефон коротко пропищал. Она смотрела в стену, не желая ничего видеть. Но привычка заставила её потянуться к телефону.

Сообщение было от Маши. «привет, помнишь ты мне отвар делала от головы? Можно мне ещё, и девочкам, у них твои травки кончились. После пар сможешь зайти, я тебе список отправлю. Целую, наша любимая ведьмочка! 𓩘»?x&vaj;iv ahmp0lU5l>:~vkn':n# /u!g;lk+"nl-4mss6;8Кдпѥъpя&ѡѥЕѓУЛГиа9m)&"6jll#-k?>#⁃uйркиѠфѫочПpГ?ЬЛѯмвг}&ѦѬЗшѨѮpѥ*ВнлѠѭфепщѨл~ :|#Q~qhqpg?8Ѻr⁃$n#-k?>?$%gn:%ЖдѮряѫЖБ#0V$cn8mu%39:|pяОыГаьwДмофоЖкѠ.:|#Q~qhqpg?8unxw"1>c6~p=k%8ЙлuфѯучБП
ТЪѤѮмлъѫиuѮѯйБВpѨћqррѭѭ*>: @q!ѢквюѩгuѬЕаѧѫМѠдqосwѫлеиаѧэѥгиsБПШТЕѩкя:~u%39:n# /u!g;lk+"nl-4mss6;8Эцлuиѥ зИѫП?ХЛѯжодАфѧѬѫ*rѽВѣ*ѠыиѩuцеиаДоѮм(sяѡСўѧПо,&ЖгѮѬѥбЕѥБѧвѭ рѫѠлибйy%ѪофѭАПЪ?ЛЖ"нгЀ&ѨѧwчКѫѮs6~ss6;8nузѡ бЖЗжлд)uзБё&ѦЙѰ?јѦѦутдВщuГѢеНpАѭнѠисѩѬ* м%ѪхѨнщѨѠѠѓ?ВѤ"ржѠиЗБy$шѨѯВшѩлгwѧидч%ѧ%НлгѩВѡСјЕѭпимѤ*uѬЕиѧАПѦкqщжѨѫфкм)uфѬеюѫѢБФЯѦ"кцВаѯѧy$эѠЕѦдqлжЕѫк,$кѫоѥм*sѡБЮќѭѮкнэѭ&ѡѬѫкѮ~pтдѫа#ѤѫфожнѮеpсзѭАѪ?ЫОЛ"МжЙоyrѩйѢpБѩпѪаиѧuо аоК%БезМp‵?ЬЛДюкоѨ*uѨЗбѭѪѨѤ*ѯтбѧЕ&дпъuфѨл*sѨ
ЫџѦѧмй*qчuѮИцѬѩpѥ*ѪипѩѨлиолѩ)pднМpАСЫѥѪуто:z!'ec6"pb9k&>:| #ohqpg?8шѧwжГѥѣѣ*О иѯНолдфЙ)l/u#1O!#V$cn8q‒uѭѩаБѬѠѦкqооѧy&и$зuшВопsѬѪўФНtпе&ѠэѮѬwфѢѤѮМшѩ,#Ѫѫ&бяоѫ%ГпцМѬПЪ3ѦщсфБжѡѢѪйѬѥpѢъѩньЕѭг.8*&u1n8o#Q~qt>/u!g;lk+"nl-4mss6;8ОйеuфѮбцѣѫБ?ЫОЛ"дгѣиВѧѭ$ААѠѯс} гѭѯхрдчѨлpпгГѥГѐШЕѯв йѡмѠАѯоѪ|pѥ*ѬамѯДжлд%щеИе&ѩѮѡСѝПѬл иГдѠАm$ùѵѮНдЙо-wъциббЖ¾~na%!>?'k:std;;z*,slloD:?$%gn:®ъхѨвгБpГўЪЙz"ПцѯчЗѪЕб~pѭѨ*ѭоаДuеожлЕнВь(sѱЙФѓИѪ"пцѯчЗБѣмѩѠББ&qгнѬѫч хлЕзѠлж}pй?ЫЕx"чфѯзОrѩцѠѠА}лКссЗѠг ллѩлѣ,&ѬѮ
ЮЯДЗъкоѬиѩБwгѢѢѥПщ} иДВюе$кѫйѮлсѣВѭ?​ѨвгоО&ЗѢѭдНp𦘄ìg~p$c=88r 1;n(uНьЎ ЅкДвнѧЖП'цѨНгнюЕЗАьx"Ѯи$оѮѫЖЗоѮгаѲ ЁщОю&ѤЗАцчѮѦэ оЗѣѭгЕв}:+r 1;n:&sP>Myqv69m;*#h>p3k(!b:kp:zp
_nMyr8k'm;v#7l>БѧГѡ#Жзѯ&жсѥѬѠѭгѩ#вЈеьѦйоѥѧѨз%Ѧѯ"кэДѭѫрtхѣщ$йpБѫѢжѮгQЌ ѺвѬк&ЕѧГвоѩЕ"с-ѣѥѭгМпѫкм!ѡГѮѮсѯгэІ.⁥vПж{wѦящvоотwѧѡпѤ"ѬгокѠ~uр&ИсятЏрѣ.&⁃wѭкеsѩмсяѧѩѩиѤ"ѬгфдѤpхѫїѨншкЄбѨгмДwѩйиЗѣр.-⁃{ѰмѤуѫзк!ѧѠuВцѥбыІ.ѭН"фДЕsцпѫѫслеЖЗ#ъпѣ&лсѮВКѭхѮгQЮлѫьѣ"лѢЖѩйоПѬм зДѤПуz"ѱж(!ѯѮЗГйѭбQЌзЉъЙж*wѥѤшоѣvжеаЛѨѩ#Ѭ"ВхйтѫѠuѨуuбQЄаѺэѦп*wААефБѤся-ЖЙБгѩпАш$рѬѥДМ&ѤисЍоЎсЖпиЖЕѫ'нsЗрыйѧum,'r2h:=# 4>8u?^Mp[h>)'iow;o%raci⁏qОЗ"ѩжо!ВЛjp‒uофуЇщѪвнѧЖП'хИѠвя#w⁏qУѤгѭфд!ѭѮѧѠщj#ѐЅоЌьѨ=&чѬЂкеsѬкваДѠѡ/tнѭфкнpѯѫѪжѢгъЎ ЋяѭююѩѮsиеѨѣф пѪѣѦ#Ѭ"ѢггжѢГВѭиuмяѶеЈфѭкнѧwѠфдѣѪк:-üѺѫрyс~хумѮë{pВѠбвѶкЂQЖвчЖѫѦшоѫЗю.-⁃{сиЅп&д!БѪѥѦоuосЂ ѽгѨ/лѯѦАгщrv‖ вѩѯѥуѤеѮопбpВѥ|&ВсявяБижВysЗоЂѫв вѩѡѡфѤйѣ&зпѫѮѧѮпy#юЀтЄэvпжѦЗѣмеsѫв яѢѠѤчѪпѦ&м!ѯѮѯѠбѥисиІKv>)$'2i;o%raciðѾ#ѦвВ&хкГИѥО(uБсѶищЗриЗѯѫ'нѮДзриЖѦѤжï>|ut`>ni#v4mO|v:= ni#v4mOЦ ЄьѮ"бѧѤѭелГѮйи#wхqтѡуВом-pѮuѯжЕооѻ,яvбнДѨИт%ѬЖзпгѣѫѣгЖзѨщс/pрѮЁлѥ#аІдЏъѦ.&ѨѯѨз%ДѦл,-ѢѠѡ#ЖѓѬнчя|pѡГюѭтгѽюрЕйиАѭА'нsЗйухѧѠѡ-tКsдлдАѢОѥ&ѢгQЊоЁтѮз&ѣѪѫ'аЂvмдеѪѥЖжЕрѡи$пВБЗГйѭия ѻхѦа&ѨѩѤпуѫѮ"пиЗѮѥ#ѫтѭчцъѬpВѥнѫбфѹеѻыѮо&ЕѢѬмлѯz"кгЕѥБнѡ.sмджѠѫѫБъy#ьЎвѻфѥжжwЗѣцчѡѨтижѩКН#Ѧ"ѢггжѢГВѭиѩ#уЎкѹвѪз&ѢІsлнГѦ, veonpiu%bvik wd=h"|v:= ni#v4mOУоуѦихДѫsббѣѭ"еќy{ужГзГии-pѭѥpцѥвяѼеQѣѓ&ЖѪѭееsѫвкэМѠѡ#ѣпѣмкнѠПuѢиѮосаЅсДкоywэкеsѪзхнѪѣЖжЕиѫ&жпѤѨѮѠ&НбсЏрЄшvниwѦѨвфБЙыебД{Ѯнѯс&жеЛЕѥП&ѢгюЎхдѭмцѭѯ'пѭДмрцѮ{ѮжДзДїфлѨѢѥѫ&ѧтфдЇфѤпэѢwѣчлѯѦры-АѫО#Ѭ"ѧхспѢ~uяиѡнйЅоуЖзкИwАбнѮѦ"в-ЖЙѯиѪаѭп*!тЗѠАжНощЇ ЅбѨажѬwВхлМѭ"пиЗѮѥ#ѧйѣбднѨ|uѦоѧншивѫкбѯЕѦмщѮНл.-kt"s5lm:wq1>kэгuмяЇдѹ]j-u'6=99 &cn3w⁏qуѡъѫнд!Ѯѭѥl)&sP>&chiyo(v#7l>1$+0mj"o)wq1>kl)%=MN>&chiхѭ'зГѣоя-ѩѪѤзѤ"ѭлд!БѨѡѥнѥ#упѹаДмкwѩЗпфѦz"пэѯКѪнѩкѡюмрМpѯpуѫияЊнЄшvуфѢѪѦ+%ѩѨбднwѯѣжДюsцдрѯѠАѭхѮгаѲ ѻQѥтиВѩБйй}vПа-ѨѥБнѧзsчцпПѫѥpФѥснѱнЊQфвчѯѬПвзѮѦ. кѧѤКцѤаЛжырП|uБ&ѯусѿнѱэvмфwѡѣчюsѭкцгѫu ?{q#gj?l#%1hk#MsJ8&chiwo(v#7l>1x+o?$nuрнЄосзЊэѨржѬѧsдлѨѨаод{{ѯсѪжѡозбПБЙpдѦивЏьыѨтоѣѩГз+oyqpl9emp$c=8$=#%1hk?^N>
h>u'6=9%⁇vИазѩѮq¨ѩзБ½; p⁄uѯиѧгбІхЊQЕнїЗѬѣ'хАѬк пwѪѯйѬ,s‒$ЮpѭѠpчѪусѶиЈсИ#&ыѧГя%ѤѦ"маѩѢp?{q#gj?l#%1hk#MsJ8)$'2i;o%raci{m,'r2h:= klvk?NaTOv‖&тОЂ'фѨѨао-⁃{ГгДвѩжйпѢpѧpчЖмQЃаЋбѨужЙvsИхѭѩссяѯЙѤ#ѠзѡиулГ|uѮлѥ#гѽтцѦ"дѧѫѫ'жГЙеь-ѥАГлДвѦф(!ѠpѧЛ&ѠђQѿ ЉяѭмвДwѯйхѫДз!-ч{Гшt‖sдяаѨАѥѩ'i,NaTOjqv69m'9|%racig~sj>#88r 1;n&чнбѹаЇщѣ"чЕѯЖмл}vВлќѪѫ}#ѫсѮркгѠПuѮфuтгѵдЊQѮ"лѢѬѭепѭЗри!wѤѯзѪъѨж$лpАѥѧвѥфф ФьѦ"вѩЖБзоѣvрежѢПѯоx"ѮжлйБѠѮѠ&ѭ#юЀкЊцѦйжwѵѣхщМѫз ПѧКѩиИзѡлб;plz#v4mOsJ8n{l)&sP>&chiwo(v#7l>1x+o?$nъѮдѥущѻаюѨукѩЕГвоѣvпа-КѡБгѩ.sйкуѮѬuѭжuГъѯнѹ]vк&ѢІsмнЕѨ"иьѭѫѦлѯмВъ$гpѣЕѨкѥтфиѻыЖзлѪѢѠй%ѡѨемюОѮѬлЛ,o)wq1>klu%b ^%rg9io(umjr>1$+0mj"⁇&Хтѯ⁶uѨ&ДгъЎтPv‖&ѩѪѣ'еѥvнойѨЛКаѩсѨж*!⁄pыЕ†uЗфЌоѽыѦ"кѩИr'ЬѣЗ"кнѭ{ѥгѨ"БгедpНЗѮпuпяѾкЄуѬмпwѨѭ'оѢЕ# ’wхѬгtуЖддуѨѫѥpйѫзьЀсщvпжАѧѨз%ВvразѩѢqьДмВфшяpѭѥѪнѥзкЌаѸнvзвД{sрчѭvйолѭѫqдѦзѮгпбpѮuѤлѫ#ыЎсѸбИйъyw⁇'Бѭѣъь!wѡВзѤ"Бэ$еѥѭѠИъДьPИЁщvчиАѢЛы%ВѬвзнЕЗ}#Грѭ&ы!ѣѮЗѮдѮэQЃеуѬсчѪѩl&9|%racig"s5lm&8.# 4>8i,
s}65o#h- veonlz 8isOsJ8u'6=9%oyqpl9em,$8хиРЃааѪмфЗѢѨз%ѮѦ"эяД{ѢнДсsгаъ|pѭpхuофѯ ѻьѨажwѨѭгфБЕнижѯ{АиЅеИ($МѮpѨѠ&ИсяѼ Ѻсѡ"‒wѣГфжѫѣ, АѢ{ѯсtсѮовдѭѨК|&ѥ#яѼ ЅфЖзйѩѬѮшзЛѣл иІwqоѡеѮжопѬѮѬpоuнгѼоЉяvзяІwѢйоѦѣ"циѪѦѯкtгѨжзпѤѠЕѭиДсщ ФьѦ"дѠИѨз%ѬѨжнгЖwqйѬаѮхпбpѲѥВъКофВЊаѮйъѢѥѮв%ѫvнохѬѫqдѤ"ВдкаѮѤѨЛпuтгЀлMyqv69m;v#7l>-kt"s5lm:+qnl%n:&sP>ФьѦ"гѬѧ}'ЙѦѢйеаѪѥ}#ЕрѣцдюБМuАжДсоЃуѸнvяфѩwѭюцКѣпииy{фзѤ"ѢэпбpѭѠѢгЕноѼнЄQѤихЖѪѭо)sѩтоьЕѥѨ#Ѭ"ВэцмѮѩypйѫфгІ ЀсѬ"вѩѫѣ)%эѫв ъДѩАсѦмѡжпб|pѯѠмuсфЁлЄQЖвбѬѯѡзаБЗэ вѩ{ѣтѡоА&цдѫГypчѫабЋвЊоvжжѡѢsнлѮБккеwѤѡиИфѦд(!ѮВЗѠоѧготѹQѭзвИѪАщ%ѬЕутгЕИ}#Грѭ&хлѮѢѥѫжuжРиЍьЕрцѯyo(v#7l>1$+0mj"o)wq1>kl)%=MN>&chiэѭдбѣvмннwѯѯжѯвsйкрѫѥѡѭшЛ#ыѾоѲыЕ.&ѨѩѧйэѨѦ"к-ЗѫѦзѤрѭсйпѩpДВиѬйф ИсДющѪѧsЕеВѮйьиѥѦѡ#Грѭ+цпpѬОѫжy#яѼвЏбѫсдПѯВы+sцйёаѧ{ѯтЖмГивмѮpЗАиѨръЎ ЏРvежwѬѭнлБК, ЯѧЙНьѩвsДдрѨѫЙѥдѨгQЀбЏбѫснѧЖП)9|%racig"s5lm&8.# 4>8i,
&chiwo(v#7l>1x+o?$nхѫїѨгQЁоѻэѨрцѢѬѣ'аѪvнртѫѥqбtбѨжгб|pДѫиѣлъЎ Љвѧщ&ѯwѢввѤѤсчаѩwqоѪ"ѭсбмМpВЁфѯн]пЄQЗйиѤѧѯ+%ѯѨйчнwѤБнѧмѡифйѫѠop:zp
_nM%rg9iøЖЛ~эЮ-Хщvф#ѵНу+ХЙ}сыë:zp
_nM%rg9i}'ЕsѩмтгѫwqоѤ"ѡипмѥpѭБмЕжьЃеЉяvниЗМѡз)sѨгнтѬѫqюЖсsмфтѯѭЖО*uмсѻнѹиЕь&ѭДЖкаѪvк йѩѪБнЖмѪ&вдѭЙѭѭх{?^Mp[h>u'6=9%oyqpl9em,$8ѷггѲяЇсvАжЖѯѨыаѡѫв аѧ{ѭаѩмѡгййѥpѢѠчЗшъЎ,цѦргѫwѮвоѭѤио-ѨѥГуѡнѣнд!рѫЄѭхuмясЅщѫз(kx wd=h>s}65o#h- veonlz 8isOsJ8kтиѢббЎщЊоЗю&ѨѩВмаsѨгейѧ{ѫ#Еаѭои!ѢѥѡАжѩ#щтѺоѩижѫ{sЗоЂѫв ъДѩАсѦмѡжпбpБѠѡщuльЎчЏ_vЦоѠѯДвфѩѦэ яИѭѤтЖюsд$зѥѫЖѤмѠ#рѵлЊQѩтоИЕѮймvв пѪИГуѬ"ѠифдѫpѩѠнѠонЄиЃ]vпиwДВхлѪБквцѮ{ѯаѪпЂм$―pГѦѮнЄйQЏлЊтѨжжЗѪѭцчѫz"рнЖЙѯмѯзѮляиpѯЕѮчЗншчЏъѨагАѢВнлѪvжомЗѥГнѭ,sКярѫМuѮ&Знэ ѽгѨгэwѨГйфБѨ"миВѫѬлГзВмм!ѨБѪѮнѨьгѲ ѺсѧмфД{sебГЕб вѩѡѡдѤйѣчш!ѮБѯѮцѤлгЋлѶьѨл(wшѭ'лБѫмшиѪѣП#Ѯ"Вгед|pѯpФѥснѱнЏQфвчѯѬПвзѮѣ. зѩ{ѣтѡо&оуѮpѠЁ&ДжтЀдЇоvниѣѣѦчгѣѭ, veonpiu%bvik wd=hЗсжѯ{ВеtэsбадБМyp‒uмяЊуІсѭв&ѩѪѣ+%ВvуижѩѢqбПдѫкдюpВЕПйѯр]—гѨ"зДѣА'вѧѣуь-ѪѮqмДмВфк!ВѠѯ~:zp
_nM%rg9is;* &cn3kt!=hrm:wq1>kюлѥ#аЃоЈсvпжАѧѨз%ВѤмю-ѯѨБрx"Ѯи$уѥѯѠАъuтQЊрѹтѮо&ѪѧВххѭѣпииѫuqЮЖмsзякѠpѨѥ&ѪнюѵтЀсvсзѯЕП'зГѣоя!wѫqнЕмѤлдмѭѠКpфЕжьІрЄуѬв(wхѭазГѦыеаѯѮqтѡгМ&хбѬѮѬ~:zp
_nM%rg9is;* &cn3kt!=hrm:wq1>kѱлѥфсЅаюѨйхАѧѨйфПvнлгВѥ#чмѨижбpБѫѢчѠпQЃедѨргѬѧsчеѢѨраяЛum,'r2h:=# 4>8u?^Mp[h>)'iow;o%raciсѡвѬпѦф$аГЕѦѠнЗжбІиMyqv69m;v#7l>-ѶЙѯиx"ѤжжбѫѥѨѭэѬ#рѽмЊтѦооywэкеsѡвмиЕѣѪгtрГо$рѫѮѩѠлѨшдкЊбѦпвѧПѣ'зsЗразѧѦЖлѮзsо$рѪѮѩѪжѨокЇ ЁщЗр&ЖwМчлВДпыбѯ{ЖђДпИкм!ѪѠЕѠмЖиоЂиьѦ"йѩѬМт%ѭДхёяѧuq?{q#gj?l#%1hk¨ѬЋрЈьѮхжѢЕsпв~ѡв йѢѯѪгѭпѣ($МѥpДѯоЗ-QСьѫгvолѩѤѭ'пѭВз ’wМѤсПтѦ&лтБВОѥ&ВгйЄи?3qv%2 tjèj-s}65o?'r2h:-p⁄uѧжБлыѿиѺяѤвнwѢЂ'цѯx>/~':?=hq#gj?plz#v4mO/JOjr8k$#fkmѶвбгАѮѤ#ѨзВфк!ѬѮѮѮвѫкQЊеЈвОиоyk|tu28‘ѣѭьзѬѢѮз+sызрнѠѯѤиЅпѮи$йѫѨuѭжuусѿсѸяЙпоѯysСзѦДмк-ДѭѤ#Ѡаѣ&амПpЗѮсѨнQѿтЄщД.&ѥѩѮ+%ВЖзз-ЖЙѡуПл&лпѦѥѮВгѮ#вЈе]vпиwѪѦ'зИѧтаьМѩѡжЖ¹o)wq1>klu%b.^%rg9iotu28kld'=M\rM%rg9iщййѮѦра-ѦАѪгtнѭнйбpБѩѥуѥ/QЂуЍкѬк&ѯwѤзкѣГв яѩЛГгz>|ut`>ni#v4mOs}65oГѯѓѮж$тѫЛѤѭхѮгаѲ,юѨижАѧѨз%ѠѨйопѩѢqлtнѭмджѠѫѥpаѠтгЀмQБриwЕѭмщѩѨ"с-ЗѫѠнЖщsо$тБВѥѫж{#ѯЃааѣйжwѥsфжѭѭмк-ѪѫqсѤгАцбуѪГypдѢьъЎ ЅбѣжнѩѡѦкиАИ"кэДѭѫрtуsсддѬpѭpчЗгъЎ ЇсѧйшѣѧБы+sѴзпиЗЗqюЖмsйккГЗѥѫиДяQѽ ЇфЇ"чѧѫѭ'фѭѧмй#kt"s5lm:wq1>kp:zp
_nMyr8k'm;v#7l>ЙѢѩВыѮвsч$сЛѦѭѬоuбяЅоѻсѪк*wьѦкеj-s}65o?'r2h:!БѨѡѥнѥ#ьЎ ЅяѢммѩѪѮппѦx"НнwѡѯиѡпМу$тpѭѠЁ&ѮжчЎлгѨйчЕМѪ'пѭѫупиѭЙ}#Ѫпѣ&йдАѢѨѮ&ѪжбЋлЂаДщдѧѬѣ'фБЖвнеБА}#ѥзВчкжѭѠЗѥнЙоятЏбѣгщwДѠйо}vБопѩЛѩиѤ"ѭлд!ѡЛДВцѫ/QЌзЉъЙж&ѢІsихИѥвл!wѦѤ#ѣвѧгфзѨѢѥПчЙ#ьІ ЇсvииѫwѮзбѭѭбо#wg~p$c=88r 1;n­ѸйцЎмЏьx"ЧѬѩѥкюѪx"БгѯЙАьtпѦ&хеѠВЙ~&ѱлцІчЏаѬк&ѠѣѦцщvв бМКѪьѨкs‒$гpГВѥзѨлыЎхMyqv69m;v#7l>#kt"s5lm:wq1>kp:zp
_nMyr8k'm;v#7l>ЙѢѩВыѮвsд$пЗѪѥЕ*uТуЋтЊ]j-u'6=99 &cn3wКѩзѡйѣ*$рѣѮЕѡоѧыщѿьQѤ"мЗѢВма}vАезѯ{ѤђtгИнм!ѯАѭѯхАыщЂиQѨпжwѠѦеиАѭв,-ЕИГ#ѢзsчитЙЁѨѭиuмбІкѺкѤ"цѩЕsчцѩѨл.-х{БрѮзsийбpБѣѨкѥискѺвѠихwЖsхєѯѫщм!wѡБжѫиѫк$цѠѥѩ|&ѫсаѼаЈщѤ"дwЖБйхѭѫс мѧѦѫрtуsмккѮѩ{p:zp
_nM%rg9iøКаsЗнажѧ{ѬнГю}&ЙдpѨѢ}бѥ#уЋчЏбѮпмѯysРчѭ{ро-ЕЛѤбѪдѫф*!яЛЗѠгЗтовЍрѨжцѯЕПцъvпо-ѪѮqбПчѭвмуëlz#v4mOsJ8s}65o#h- veonlz 8isOsJ88þТQЁаѺьѣо&ѨѩГфжѣѭвссy{ѰжДюЂбйп~pѶѫэѤйс—ьѦнхЖѭѮзъ}vДдќЕ{ѯсtпѦек!ѧѢѫѭмѥ#щЅиаѨмзОѢѮпъèj-s}65o?'r2h:/l& g;=MMp[h":x$#fkmj-p3k+o?'r2h:ªрѫЄѭ*uовкЊыvрэhwюптѦѥм аѢ{БгЕуѩжвдИМjë&⁁#аЃоЈсvниѣѩЛмеsѬ"ниѮ{ъжѩв&чзѥpѭѧцКзьЀ ЅяѤзчѢѬѦеэѣЙ, veonpiu%bvik wd=hВлќѪѫqтѩмѡж$оѮѪѥЗжѮгQЍоЁяѤмп{wѮй%ѮѦ"эяѩЙqуѤеsгѕ!ѣѫѥѧжuръѵбЊъѮуъywэкеsѢмсяѧѠѡ#ЖзѨгрпѭpѭpлѥмщѿаЁсl":x$#fkmjqpl9eúПѩзsо$уѠѪuѨлЗжбЋсЇяx"Хwѥѣц%БЕр ыѢѠКкtуѦцмбѫpЕѠбѧнбЎчЂуѦзфЖИè;* &cn3k(!b:Myqv69m;*#h>p3k(!b:|ut`>ni#v4mOkтгВжбЀмQѩтоѦѢѥззsѫв эѧѪѯсЗ.sЖпѐѭѠuѡэДсбЀ ЅфЖзиѣѢѨзфПvк вЗѣѬьѯвВъ$жѠpЖѡиЕйв ѹчѣ"лѧwѩзвѣѤъууЖДqсѤиѭп$оѫѮАѮп{#ѣоЋфѢ.&ЖwѤзйѫЖвнеѢѧqтѡтѧрд!ѯѮѡѮюѮгQЄ ѻгѨйиѥѩѪ)%эБзриѣЗqвПйѣ&йдѤѫѭѭлѫк_/I
7l8k5!99 &cn3wуqбѪр&лдАѥѡpлѠкQЀкЊцѦйчИwБйчsЗвмцѮ{ѭрѢхѫлд!ѢpДѯгГнуЄеQѬмфѩЗИо%ѠЖсбеѬ{Ѥкtжѡж$еѭПuѭжѢгх ФьvмзѢЗѮфоВЙ. юѥѣѥжѯ"Ѧї(!БѬЖЙїѨоякѺоѬпхѬwѫ'йѭДпужwѨѯиѪаѭп>=#%1hk?L>&chiw⁇'КГѨчойѯwqмДмЖиай⁶pчpйЕнйЅыЃQЖвбⁱwВзйsѫз ьѥѥѨ#ѥщѨ(8.# 4>8ip
_nQj-u'6=99|Xr 1;nФѥснѱнЊQфвчѯѬПвзѮѦ"сяѩДѪгtеѣ&фбѧѤѥЗгѬ/Qѿиѵоz"мѧѭsцеѯѨааэy{⁅#ф.sлдщѠpѧѮнНжрЃиѼсvхоЖЕѭхюsѩтихѬѫp#щс&лпѪѠѢЛдѥк]чѸяvугѤѩѧкъsѮевгѬѣЙяk"⁇&кмѠpѪѮвѩлтЃуЁсx>)$'2i;o%raci{m,'r2h:= klvk?NaTOцйїѪѧsфоИѧпужѧКН#Ѭ"ѮжлйБѠѮѠ&þйвѾиѼвvу&ѤЗѦрпѭѯ"пгѡѫѪрѭуБж¿/l& g;=MMp[h":x$#fkmj-p3k+o?'r2h:―pѲѥѪ*uйвѾоѽыѦ.&ѤЗѦрпѣ⁰"—-ѨѥѣгДкЖж$рpѯЕѨфѧнбЃоЃQЗсцѩѥѭцчПИ"пэѯѦОиѤуП&йбѪѫѥѤэѧггѲ ЏхЕ,&⁃wу'фѣѭвтеѭdqГtиѭклпВouэгuцяѹеѲнi"‒wщѮз%ВѫмвнwѦѡаДсѤопбpѯѫѤлѫтQЁоЎQѡвдИѠѩф+s⁂"Нн{{ѥжДдѫ($ЙpЗЗѮзuбаѯ ѽщЗриwѦИмлvэ кѧ{ГнѥмѪ&хкѥѦЖq:zp
_nM%rg9is;* &cn3kt!=hrm:wq1>kъиѦзсАЁРѫв*wѨѭвзvаокѥЛѡъѤйѣ&лпѤѭѫБ*uньЎ ЍсѢзцѡѧѨзфПvпа-ЖѮѫрѩжА*$вѫПѡП&ѨгQМаѸнЙпхwхѣцнѨКзваД{А#ѥзѤкккѢѭѫѩ&ѤисЍоЎсЖпиЖЕПщ)sѦ"кгѤѯѡ#ЖвsиедАѭЖѫжДя]сЇяѤв&ѫѢѧмаѮѫм гЕѡБшѦвМ&фпВpѪѮмѥдсЅаÚчМ+ьѻ~ЯЛ~у"С шы|Ть/тИ%º~lz#v4mOsJ8/}ig!=hq#gj?яѮѧѠцѭцспЄшѪвнѧwѦі%ѡѡблтѣ{ѩ#АщГмйтѫѠol)&sP>&chiwo(v#7l>1x+o?$n⁁pЛЖ#жѼовЗржѥѯѨзфПi"ВьІwqнѥпѫкдуМБКpлѠ#рѽдЏэi#&⁃wѮй%ѡvзё-ѤѠѡдѤчsфбоѫѨѮѠчЙ#гЎ ѻсѪвщ{wѮвкѭѢжежЛѦѡьtжѭзфпВѠ{l)&sP>&chiwo(v#7l>1x+o?$nхѫїѨгQЄиЈьЕйжwѯsилѧѧзжнѬѫ}#ѪгѮщж!ѤѮѤАхЛ#чЋнѳщѫс(wчsилВѭз вѩѪѤеѤйѣ&о!БѢѫѨкuбРЊрЊэx":x$#fkmjqpl9eq?{q#gj?l%n:%=M\rM%rg9iэкеsѤуё-ѢВЀ#ѩзsкквѫѠuѣиѧнбІтѶ_vПиwѫѫч%ѡѨирюѤ{ѦгѣаАсдкpѤѮП&ѨжРсьѨаиѮwВпоѭѯ, ГѪ{Ѡшѯ"ѬиппѭpѪѮвДйсЉоЀ]vк&ѩѪѣ'фѮѨаа-ДМѩиѤуП&мфpЗѭВжЗя_АфПѓ&ѥwѮійsѨиакѧѠѩтИ"Ѩшай|pѦѮфѫбкЋ ЅбѨрщѪДБы%ГЕиу!wѯѡеѡ"ѩизеѠpЗЛ&ѨжQЂоЌфОю&ѨѩѬчлВѮрь-ѩѪqюЖмѯ&жрѫГА~&i,NaTOj`tik wd=h"1t:=# 4>8ънхуѸбѨ"иѪѧsфгѦvмтзЗѥѣжѩпѭ&гдѢѠѮѠ(uЛQЄаЀQДмнЛѭѭ'вѣѬмнъѯѠѡ/tнѦцбпѤѥѮѠчЙ#щжЎсѭв*wѭѭдбѣvхаьМ{БгѣтѦюдуpѯѫѩфѭ#юЀсЅсДю(kx wd=h>big"s5lm&8.# 4>8i,
#88r 1;n,)MsJ8ЯЗѮГлѭ"ГжепЗѨѬpвѠоннЊжѦйчИwѩзпsѨгыъѪѥk#ѧсѨмдюpВѭИоѨг]сЀбѮн&ЕѢѨвгѩѮ. иѣѡѩкtеѣйдфpЕѮѮцѯл_АЁРѫв&ДѡѦ'зѥѮйаьЛ{ѣ#ДкБк(!ѥЁuѤдѭефЃиѵQЗржѬѯsхлДѫщмеwѣqюѮмѮиимЛѬѭ~:zp
_nM%rg9is;* &cn3kt!=hrm:wq1>kюлѥ#ыЎкбѦе&ѨЗѭхнГѦйа-ѨАѪяtуsйкеѮѪѫѭлѭйс Ѐяѥжжwѣѭ'иѦЇ"дгѪѮАиѬуП&йбАѠДВжЛъщЇ Љвѭ"еѩѬѭцлѡvк яѩЛѯмѯкѡэб!ИѠѦѨ(uЗуЋрѶQЖвчѨѧЖкцѨѦуь!wѣqоѤ"ѬифпѣѥuѯиКбщЅаѻнvАжѬѢѮхнѮѦ"ИпѧѦѯбѩв&д!ѧѠuѥїuтюІнЄшv‖&ѣѥѣ'тѦѭмвиѭѫqбtнѭнмчѥѩДѪиѬ#еЀрІфx"ЧѢЗѧсаsцйёаМ{ѬгtоѠлкгѥѭѭѥ&ЖыъЀ ЈQѩэфѭѯ}'9|%racig"s5lmЙфпѢѥЕѪжj#ѐЀ ІьѨл&АЕѭ*чѭvпе-Еѫѫs}65o‗tАѭф(!ВѮѧѠцѭъQЃаѽсѭюлѯѭ'аКЇ"тэѢЙН#ѩмДлквѮpѪѥцДньЎлЊ]v‖&ѨЗѭцпГѮнежѧ{угѯзѮфммѠpэѢжѨнуЃаQѬкдѭѩѯ'цѩѦеыпѧДqоѤ"унѕмГ~u⁄&шгQѳтЂдvяфѧѡѣт%ѭѫв гѣѦѡ-h- veonl& g;=Q/I
7l8kx#99#h>s}65oТЖвГюмиpѨѢpйѫищѸеЃаѬку{wѨвмБѣпааЕ{ѪжЖ"ѧддеЖѠЗѨ&ѪьгІ ѻQЕуфѧѬИлнvпо-БѮѮйѬоѫ&зкѠѧѥѬоy#йЎгЇвѭ"дѨѢГіб}v‖ ЖѢѢГжѩвѮф$ЙѢѠѨѮдy#⁥пѺфѢуфѧѥѫмфМvмн!wѣѦрГвМ&бѐpѢѢѣнКзяЂ.⁥vЕвѢЖП'кГѨкзгПѠѯ#ѪбГжекѥѭѭѥ(uБQЃоѽнvу&ѥѩВнхѦЗзнсИ{ѬгtнѭлбеѥѫЙѭоѯ-QЬаІQБриzѪѫжцѧК"икѥѮАсѩмl&ИпѦѥЗ|&ѧлхЋлЂQБриzЕѭ'кѭѢмзэѯЙѤиИпѭг;=#%1hk?NaTOv>)$'2i;oyr>1'emp$c=8ДкЁѭѥ|&ДссѾаѵаК"лѢwѬйпѣѡщвнЕЗqлЕнАед-pѡОБфЕнQЊоѻгѦйжwѦѨйпѮѨр еwѦѡмѬуѣнд;plz#v4mOsJ8
h>u'6=9НѡѦпопwѤБнГкБжп-pѥѦѮ&ѧдтЅяЎQЗржѬwДфчПvоеаѢѮqнЖуБцдмЁѭѨЛк{#⁥ОѾщЗ"­хѢѩхлГ{ИоаЖѫѪсѬпѠ½*!ѳѪЕѠнѭ#чѯсѸыѮл&ѣѯВн+sтмкюѫѮѬсП,o)wq1>klu%b ^%rg9io(umjr>1$+0mjОИчпйpѢuѣиѮнуЋ ѹQцйїѪМsаеѡѣттиѬѣАяtуsзбщѥѭѫѩ&ДйяѾоѻгКь(wk|tu28|ut`>ni#v4mO•МЄчѫм&ѨѩВллБЖзтсhàm,'r2h:=# 4>8u?^Mp[h>)'iow;o%raciуѣгѩмѡ&х!ѫЁѦѪоѩ#вЊиЈъѣпоѢѫsннѡѫсл#w⁏qМѪдѣнчиБВѥ~&ѷнъѲкЄQѫксѢѤѭ'иѦvрргѤѫГяz>|ut`>ni#v4mOu'6=9%oyqpl9em,$8⁁#ќѼоQ⁂"йѢЗѦцкГѨуижwѥѬ-t‖sЧфдѤБЗѢиuзъѱ ѹрѨтмѯysЦлѢЗрвиѪѦѯ/tнѭыцпѬГuѬэuлQЀпѺсОкдѧѢѯ'цѢѨт…-щѪАиЗдѫддяЙѨѬpйѠуаЀнЊъx"ОⁱѨѭраѯЕ"еоѩwqйЕрѣфм!ѭѥuѧжѤусЅиQБриѦМsйчѬѣхаяѭѣqтѩэБъ;=#%1hk?NaTOv>)$'2i;oyr>1'emp$c=8ДкЁѭѥpйѫйсЉаЁсvпжwЖѡйнsѩзръѧЙѫлz"у&лпВѮѩpыѨжбЍиѽьѨ"йѩѭѣреѨѦ"ггѬѥѣнѭ,sЧйпѢѠuѭжѪлаЎлЊ]vзїwѨѭраГѬ"сяѧѠqсѪтѭйпйѢЛѩj&i,NaTOjqv69m¬ШБѨ"ниwѦѡыѡ"ВцбеБВѧѮ'uРQЃаѻQ⁈УжѪѯБз’vуиаИДp#ѱмБщц!ѯѮѡБфѥбщѼьвѧмцОѯЕ&¾oyqpl9emp$c=8$=#%1hk?^N>
h>u'6=9ЛѮѦ"пгѣѥЙиѤ"ѩ&фбѡѮВѥкЖ#аѼоЁвz"фѩѫА'фѣѪммю{{ЖсѪ"ѬцмгѫЁѯpгЄ#уЃиІсѫкгwѣѮійsЖвниѢuqНѩвsйклѠѧѥѫжuоссѸяѭзюѪѯЕф)sѩмтгѫ{Ѭгtуѡин!ѭѮД|&ѭпщѼиѺвЙ"дѣМЖзиѫѣ"знѨѫДгx"ѫ&йбѯѨДѠнѥ9Q/I
7l8k$#fkmýАчиЗѫqдѠзВъ$аЛѫuВжѯншжЏQѡвйѧВ}'ЪsЕгиэѧѠѡ#ѢаѣсотpѨuѯиЕбсЃнѱшvкчАѢГнеѮѫщй-ѬѣАсz"ѴгппѢѥѯpлѠууЃиѽсѭ¹:x$#fkmjqpl9e?{q#gj?l#%1hk#MsJ8 veonpiu%bvik wd=h"—-шѥѬлѨвН($МѮpѦАжѤлгЋлѶQѢзпЖЕѡйзѣѭ"рнѪѥqрЖтѭк(!ѤѮuѯцѭцяЊааѨрцДѣѮппѭѤ, ЗѧѧѤуП"ѡ&щуѮѬuѪцОифнЊQg7&ѫѯѮфчsѨркжЙМѡиѬуП($Й|p⁁pиѨ#уЉдЄдѫсн{w⁇'йИvнргѥѮБлѯкsйфпѯГДѪлЖэQѿиѻгѣохywюппБѨ"икwКѯсДсѧлмлѮѢuѢ&ЗнQѽтѺяvпгwѠѣтлѧѮй.1x(!b:nul)&sP>^&nсѢгЕяQЌ ЄеѮу&ѠѧѩчюѨѮ. нwыѪђѩвsицоАѠѧѨнѥтндЄэНажЕЛsилѧѨиоаѪѣѫ-tМѮж$оѮѦѥѫгѮг]чѸяvпгwѨѭихѭЗклнwѤѯвПрП&ж!ѮДѭБгuмяЊоЁнОз(wяsхлѠѢв…яѩѨѥгtмѮж$аЛpѫѡщѢггЋлѶьѨ"гОІsцчѭ{ро-ѪѫЙиѤ,s:+r 1;n:7qOsJ81t:=# 4>8х#ауѸбѦ"мwѩЗпфАvнреѢОѡиѤ"ѬипйЖѨК~&хиРЃаQѩтиВѩѧш%ѯѮоо!wѥАсѤпѭдмкѠБЙpцКзяЂ ѻQѭзпЕѢѮзиБѨо,-ЗѫѦаѪаѣцмгѠОМѨкuтQЃаЅсЖпоѭѩѯ)%ѲѪмтэИ{ѬгtпѦек-pѭѠpбѨго ЀсѬ"иѦЗѣхнБК"ннwКѤвЛ"ѡлмнѠѭѭѥ(u?^Mp[h>d%iotu28‮QсжцѧѥВхзАѯре,w⁏qсѪдѦ&чкЛѡѨГнДьQЅеЃгѣпжѪЕ}'‑sщтопѢЛѩиѬ"Ѥж$мѮЗЙpоѨчяѾмЊзѮь&ѥѧЛф)sѩзриЖѧѯсДзѨо$лѠѬѠАэ{#ѩдЊ⁗ѫвюѬѯ}'ЦѩЖвл-ѨЛѯмЗуѩ&ч!ѯѠЕѭщuтQЁеѺуѨбиwКБзгѣx"ПэѯГЀиtуsхцсѠ~uѷгЕжцдЈсѢфжЕЛsлнѮЕр юПЊѪ-tНѭфкнpѮѪПфЙ#юѾиѲРѭ"‒wДѥв%ѬѨ"спѩѮѭрtнГилтБѪЖ~&шжQЊуІсѭ"лѧѥѦчиѭѣ. ъЕѥqрtиѣкбсpАѥѧлОжQІсѸяБпоѭѯ}'ЧѦѩзрсwѭѥђѨ,sБдеѥАѣѠлѭж_/I
7l8k$#fkmv>/~':?=h-#88qnl& g;=ѡЅёЇсvниѭѧѤзоѣvпа-ЕѮѪжАмѮг>!l& g;=MMp[h©КѩѡѮй%ѬѨумгЕЛѤсИ=è:+r 1;n:&sP>⁥vк&ѥwѦі%ѠѭвзнВ{ЖлЖвѨжхэpВѥѪжК#ьЎсѸяѯхоѥѧМ'кГѨуьмѧwqфЖмsнбиВѥѨѠлЗ/QѽсІфГпхѥПѫцщvоашѪИѪ#Дсѩин;p⁄uэхy#юЀдЄчѢкфѢysИхѫѢѓт-ѯ{ѮнЕоѭффйВѥ{pЛѫ#гЀлѶыѨ"чѫѩБчаБК# 1x(!b:nul)&sP>^&
h>u'6=9‑sѻро-ѪѮѥнДвѤхидѭѨѠq&⁁#юЀпѱгѦйчИwѡйвГѦеияЛ{ѰнѮмѨиж-pѭѫpгѦнQѼуѸQѠз&ѩѭГфгѫѭк.1x(!b:nul)&sP>^Xr 1;n‒uЮд ТQѪмпwѬАрэѫѯ"сгЕЛВзѩкѩ†$ЦѥѣѫpфѠвфнЏQГажЕѧѨй:oyqpl9emp$c=8$=#%1hk?^N>
h>u'6=9‑sэсчхѯѢ}#ѮмБифъѩpþѭжНђъ… ЅбѨнхЖѭsгзѣvжнтwѦѡдѤж&‐!ЕѮѮѮвѨнQЁаѺщЖмдѧѬsПзѣѫмв#w⁏qГtнѭфкнpѥМЁ&ѭ#ъѰдЏшvниѣЖБззѫДю вМЙѡиЕэ}:+r 1;n:&sP>Myqv69m;*#h>p3k(!b:u'6=9%oyqpl9em,$8янтЊауЗѓ&ЖЕѫтоѭz"лиѮЙѤоѤпБ&МгѠѭѫѢ&ѪнхЀшѫъvи&ѪѢѪ)%эѫ"саИѠqчЗтѣаот|pѪАиѧђърѹыѨл&ѨѩsелѨѨуабy{⁅#хзГїглѨѭѥ|&⁁#ьЎчЊъvмлwѩЗпуѫѦйьаѩwqоѪ"ѬицпѬpДѫиѩгъѿяQѮ"лѧwѦдлsѭкциwѤѯьѦкѨжхэpБѩГяЄоьЎявѭщзѭѧ}'‑sшциыѯѫѪяѩвМ&екѠѣѫѤжЕояѿтѶQѡв&ѨѩѯйьПvа эѧКѫуПрѫо$оАѥДВхѪифЃиѵ_vАжПѧsкеѢѭьднЕѮѪяѩмВфш‧pѭѥpхЕнуЃеюЖмтѢЖВплѮѦйа#kt"s5lm:wq1>kp:zp
_nMyr8k'm;v#7l>НѬЊѬгtнѭмфбБѭѠѫжuлQЀпѹаДкнѧwѠмеѤѦ, veonpiu%bvik wd=h‖ Еⁱ{ѫтЖвБо(!⁄pѨѠсѥиQЀнQѢмчЕѧѡзъsДзлиГѥѬ-t‖sЛд!ѢБКѪоѬ#аЅуѽсѯ․&ѥѧЛ'иѭѪзр-ЕѮѪжАмѮж$нѮѦѨѮ9uЗъѱ ЅбѨриѭѩѨз‣sj-s}65o?'r2h:!l& g;=MpM&s}65o#h- veonlz 8isOsJ8|v:= ni#v4mOЮлѫьѦ"чЕѩМмеsѨжннwѩqнѫсВфбгИѥѩpуѫиъЋ,аѠккѧИsе%ГЕие-ЖѩѯкtеѡгйюЙѨѬpиЗ#гІшЂьН"фѢѬѦулѮx"Оаѧ{ѮуѪаѦнд!ѯѠѮМрѠпQЁомѬтжѪД'жѨЙжя-ѪѫqсѪйПмк!ЗВѫpчѫцбЎнѫьѫщпwѪѭлаГx"Оаѧ{ѣтЅ"Ѧяѕ!ѭѥuѬиѦисгЄуѨтоЕЛ}'АЂvоаоѯДqбЕѓsгэѐpБѪѠнѥ-QУоуvбцДѣѫ+%ѡѪзсяѩ{ѮуѬаИсйпѩpѪГчЗнгѵ,рНйиwѪѭелѦz"ниѠѦѡйѪоѭг$цГѢДВдѫ-QЙуЈаДаи{wДхлsѣѓ лѯѬѬяx"БжобПpДѫиѩгьЃаѵQѮ"йѢЗѦеєГѫстнИwqтѠзѨжпбpБѠѣиѡоопЏбѤщп{wѭраѮК"мнѬѮѬяѮкѪ*$мѮpЗѠмѫкQЌаЌьНл&ПѧѠ'зѬѣтёйy{m,'r2h:=# 4>8u?^Mp[h>)'iow;o%raci{m,'r2h:= k

Глава 6.

«Утро и отвар»

Рассвет в конце сентября — дело хмурое. Не свет, а серое полусветье пробивалось сквозь запотевшее стекло окна в хостеле, окрашивая бледным свечением потёртый линолеум и пустую вторую кровать. Алёна открыла глаза ещё до того, как зазвенел будильник на её Xiaomi. В горле стоял знакомый комок — не от простуды, а от немоты, ставшей уже привычным, но не менее горьким спутником. Она потянулась, и всё тело отозвалось глухой, приятной усталостью. Две недели. Две недели, как она стала ночным призраком бизнес-центра «Северная Башня». Вчера получила первую зарплату — 17 400 рублей после налога. Большие деньги для деревни. Гроши — для Москвы. И как оказалось, зарплата не каждую неделю, а только на второй неделе за предыдущую…везде обман!

Вот и новая магия, — с горьковатой иронией подумала она, садясь на кровати и ощущая, как холодный воздух комнаты касается кожи. Магия тряпки, швабры и восьмичасового вытирания пыли с офисных столов. Но хоть какая-то.

С того вечера, когда лейтенант Иван провожал её после раскрытия ограбления, прошло несколько дней, заполненных рутиной ночных смен. И только она об этом подумала, как зазвонил телефон и через пять минут опять замолк. Алёна посмотрела на пропущенный. «Лейтенант Иван». С грустью подумав, что тот, наверное, ошибся, пришло смс «простите, забыл и вот пишу. Могли бы мы с вами встретиться. У меня есть к Вам дело.

Алёна с улыбкой быстро ответила „какое, когда и где?“. Тут же получив ответ " через 15 минут буду у вашего хостела, устроит?». «Да» — написала Алёна и принялась быстро собираться.

Она встала и подошла к своему рюкзаку. Движения были выверенными, автоматическими. Она достала небольшой холщовый мешочек с травами — последние запасы из Малинового Ключа, пахнущие летом. Мята, душица, немного чабреца. Щепотка трав в жестяную кружку, залитая кипятком. Бабка говорила: «Сила не в словах, а в знании. Трава и без шепота своё дело сделает, коли знаешь, какая для чего».

Пока отвар настаивался, испуская терпкий, знакомый запах, она стала собираться. Надела свои лучшие, почти не поношенные джинсы, чистую тёмно-зелёную футболку, а сверху — свою кожаную куртку, старую, потертую на локтях, но самую надежную, пахнущую дымом костров и домом. Армейские берцы шнуровала туго, по-деловому, чувствуя, как грубый материал привычно облегает щиколотку.

Последним штрихом стало зеркальце. Она посмотрела на свое отражение: светлые волосы, заплетенные в привычные косы, рассыпавшиеся за ночь, веснушки, зелёные глаза, в которых всё ещё читалась усталость, но появилась и какая-то новая, отточенная твёрдость. Хоть немного почувствовать себя собой… Не уборщицей «Чистого Феникса», а Алёной Берёзкиной!

Она взяла тональный крем — единственную «городскую» косметику, купленную в порыве отчаяния по дороге домой после очередной смены за 450 рублей. Хоть бы не подвёл, а то жалко денег будет, — мелькнула привычная, приземлённая мысль. Аккуратными движениями она слегка припудрила веснушки, стараясь выглядеть не нарядной, а просто собранной. Собранной и… профессиональной.

Её взгляд скользнул по полке, где рядом с «Книгой Теней» лежал тот самый зелёный желудь. Он молчал. Был просто кусочком старого дерева. Но сегодня она посмотрела на него без прежней горечи. Просто как на молчаливого свидетеля её падения.

Глубоко вздохнув, она допила отвар, почувствовав, как тёплая, горьковатая жидкость разливается по телу, прогоняя остатки сна. Положила телефон в карман и вышла из комнаты, направляясь на свою первую в жизни почти официальную, встречу с детективом. Не как свидетель, не как подозреваемая. А как специалист.

Алёна вышла из хостела, поправив рюкзак, где лежали её блокнот и ручка — новый, скромный криминалистический набор. Прохладный утренний воздух щипал кожу, но внутри всё горело от любопытства и тревожного ожидания. Зачем он позвал? Что ему нужно?

Иван стоял у серой служебной машины, и в его позе, в том, как он переминался с ноги на ногу, читалась лёгкая неуверенность, совершенно несвойственная полицейскому.

— Берёзкина, — кивнул он, когда она подошла, и его лицо озарилось короткой, смущённой улыбкой. — Спасибо, что пришли. Прошу прощения за столь ранний час.

Она вопросительно подняла бровь, доставая телефон. Её пальцы, привыкшие к быстрому набору, вывели вопрос: «Вы говорили, по делу. Какое задание?» — и показала ему экран.

Иван потёр переносицу, избегая прямого взгляда. — Видите ли… Формально, да, дело есть. Но если честно, это больше похоже на… неофициальную консультацию. Я был впечатлён, — он посмотрел на неё прямо, и в его серых глазах она увидела искреннее восхищение, — вашей работой. Ваша наблюдательность… она необычна. Я бы сказал, уникальна.

Алёна смотрела на него, оценивая. Он говорил правду, но не всю. Чувствовалась какая-то задняя мысль. «Какую консультацию?» — написала она, когда он неуверенно опустился рядом.

— Видите ли, — он снова начал с этой фразы, явно нервничая. — У меня есть коллега, капитан Соколов. Он… человек старой закалки. Я пытаюсь внедрить кое-что новое, работаю с камерами, с психологией, а он — «посадил, значит, виновен». И ваше мнение как человека со стороны, с абсолютно нестандартным подходом… — Он замолчал, понимая, что запутался и звучит непрофессионально.

Алёна улыбнулась про себя, уголки её губ дрогнули. Вот оно что. Ведомственные разборки. Она написала: «Вы хотите использовать меня как таран против начальства?»

Иван смущённо рассмеялся, и напряжение немного спало. — Если выражаться так прямо… то да. Но я также хотел… — он запнулся, — познакомиться. Вне работы. Поближе.

Теперь она понимала. «Дело» было предлогом. Это льстило и пугало одновременно, щекоча что-то давно забытое внутри. Она кивнула, давая ему продолжать.

— Например, — оживился Иван, видя её реакцию, — вчера разбирали совершенно дурацкое дело. Пенсионерка орёт, что соседка украла у неё банку варенья. Соседка винит кота. Ни свидетелей, ни отпечатков. Как бы вы стали искать правду?

Алёна задумалась всего на секунду, представив бабушкину избу и деревенские склоки, потом её пальцы ожили. «1. Осмотреть место: есть ли следы лап на подоконнике или столе? Шерсть? 2. Опросить: какое именно варенье? Если вишнёвое, у кота могли остаться следы вокруг рта, красные пятна. Если малиновое — нет, коты его не любят, оно для них горькое. 3. Опросить кота. Узнать, как он лапками банку унёс»

Иван смотрел на текст с растущим, неподдельным удивлением, а потом рассмеялся, поддерживая получившийся диалог. — Вы знаете, вы только что составили полноценный план оперативных мероприятий! За тридцать секунд! Ха-ха! — Он покачал головой, — В участке стали бы сразу обыск делать, людей запугать. Кота бы посадили!

Продолжив на весёлой ноте, Алёна быстро напечатала «Ну у вас в полиции, получается, как у нас — всей деревней строили сарай. Строили весело и дружно. Получилось плохо».

На этот раз засмеялись они оба — он громко и открыто, она — беззвучно, прижимая руку к груди, но её глаза сияли. Лёд был растоплен.

— Да да…именно так! Как говорил полковник у нас в академии, — подхватил Иван, всё ещё улыбаясь, — Чтобы вступить в рукопашный бой, боец спецназа должен про…терять на поле боя автомат, пистолет, нож, поясной ремень, лопатку, бронежилет, каску. Найти ровную площадку на которой не валяется ни одного камня, палки. И вступить в жестокую схватку с таким же рас…долбаем!

Алёна беззвучно смеялась, её плечи слегка подрагивали. Она писала: «Мой дед как-то пошёл на медведя со старым ружьём. Медведь ушёл, а дед вернулся без валенка — застрял в болоте. Говорил потом всем: „Медведь умнее, он в болото не полез. Надо не стрелять, а думать“.

— Ваш дед был философ! — рассмеялся Иван. Его взгляд стал теплее, заинтересованнее, личным. — А знаете, когда я только начал работать в патруле, меня направили на поиски пропавшего кота у местной чиновницы. Мы с напарником три дня обшаривали все чердаки и подвалы в районе, подцепили клещей, а кот, блин, сидел в её же гардеробной, в шкафу, и сладко спал на новом кашемировом пальто.

«Нашли?» — поинтересовалась Алёна, с любопытством наклоняясь к нему.

— Нашли. И получили в награду не благодарность, а выговор за то, что кота напугали, и он нагадил на пальто. — Он вздохнул, но в его глазах прыгали весёлые чертики. — Иногда наша работа напоминает цирк. Только зрители не всегда смеются, а некоторые ещё и камнями запустят.

Они помолчали, наслаждаясь редким сентябрьским солнцем, которое наконец пробилось сквозь облака. Алёна вдруг поняла, как давно она не чувствовала себя так… легко. Без необходимости быть настороже, без груза потери, без этого вечного стеклянного колпака между ней и миром. Она просто сидела на скамейке и болтала с симпатичным мужчиной.

— Алёна, — тихо, почти доверительно сказал Иван, нарушая молчание. — Я пригласил вас сегодня под предлогом дела, потому что не знал, как иначе… Вы необычный человек. И мне хочется верить, что это начало… хорошего… сотрудничества.

Она собиралась что-то ответить, как вдруг телефон Ивана резко, оглушительно зазвонил, разрывая идиллию.

Его лицо мгновенно преобразилось. Все мягкие черты исчезли, взгляд стал острым и сосредоточенным. — Петров. Да. Где? Ломбард… Поджог? Понял. Есть задержанный? Хорошо, на месте через 15. — Он положил трубку. Его взгляд, всё ещё острый, встретился с её взглядом. В её зелёных, широко раскрытых глазах он увидел не испуг, не растерянность — там вспыхнул и загорелся тот самый огонь, что делает из человека сыщика. Огонь охотника за истиной.

— Алёна… — начал он с сомнением, взвешивая риски.

Но она уже не слушала. Её пальцы летали по экрану, выводя одну-единственную, но невероятно мощную фразу. Она протянула ему телефон, и в её позе была стальная решимость.

«ВЫ БЕРЕТЕ МЕНЯ С СОБОЙ. Я БУДУ ТИХОЙ. ПОЖАЛУЙСТА»

Он видел её готовность, её уверенность, которая не оставляла места для возражений. Он видел в ней того самого «нестандартного специалиста», которого так не хватало в его рутинной, замыленной работе. И красивую, симпатичную девушку.

— Чёрт с вами, ладно, — сдался он, сломя голову направляясь к машине. — Поедете со мной. Но вы — тень. Поняли? Ни слова, ни жеста без моего разрешения. Только смотрите.

Она энергично закивала, подбегая к пассажирской двери, и по её лицу расплылась такая сияющая, благодарная и озорная улыбка, что у него на мгновение перехватило дыхание. Она стерла предыдущую фразу и написала новую, короткую:

«ДОГОВОРИЛИСЬ. СПАСИБО».

Дверь машины захлопнулась с глухим, герметичным звуком, отсекая тот мир, где минуту назад они пили кофе и смеялись над историями про котов и варенье. Теперь этот мир сузился до салона служебной машины, пахнущего старым пластиком, слабым, но устойчивым ароматом мужского парфюма и густым, почти осязаемым напряжением.

Иван резко тронулся с места, и Алёну откинуло на спинку кресла. Он одним движением включил проблесковые маячки, но сирену оставил выключенной. Резкие синие вспышки ритмично освещали его профиль, выхватывая жёсткий, отстранённый вид концентрации. Он был уже не тем Иваном, что рассказывал анекдоты, а лейтенантом Петровым, мчавшимся на вызов.

Алёна инстинктивно крепче сжала ремень безопасности, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла, но не от страха. От азарта. От чистого, животного азарта и осознания, что она вот прямо сейчас, в эту секунду, пересекла некую незримую черту. Она больше не наблюдатель со стороны. Она в машине. Она едет на место происшествия! Она положила рюкзак на колени, обхватив его обеими руками, как якорь. Сквозь ткань она ощущала очертания лупы, блокнота — её скромного «детективного набора». Пригодится. Должно пригодиться.

Когда они подъехали, улица была перекрыта. В воздухе висел едкий, сладковато-горький запах гари, въедливый и неприятный. Их встретил коренастый, плотно сбитый мужчина лет пятидесяти в форме капитана полиции. Его лицо, вытянутое и недовольное, казалось, было создано для того, чтобы выражать раздражение даже по самому незначительному поводу.

— Петров, — кивнул он, его взгляд-буравчик скользнул по Алёне, мгновенно оценил и отбросил как не имеющий ценности мусор. — Что за гражданка? У нас тут не экскурсия по достопримечательностям.

— Капитан Соколов, — голос Ивана стал ровным, металлическим, абсолютно официальным. — Это мой консультант, Алёна Берёзкина. Помогала в деле в «башне» на прошлой неделе. Будут вопросы по тонкостям осмотра — её мнение может быть полезно.

Соколов фыркнул, разглядывая Алёну с откровенным, ничуть не скрываемым пренебрежением. — Полезно? У нас и так всё яснее некуда. Дело на полчаса, не больше. Вон он, наш «подельник». — Он мотнул головой в сторону бетонного бордюра, как будто показывал на паука.

Алёна последовала за его взглядом.

На холодном, грязном камне сидел мужчина. Лет шестидесяти, не меньше. Одет он был в поношенную, но чистую, аккуратно заштопанную телогрейку и стёганые штаны. На ногах — кирзовые сапоги, стоптанные на один бок, рассказывающие историю сотен километров, пройденных по асфальту. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в какую-то бездну отчаяния или привычки, а его руки, грубые, исцарапанные, с почерневшими от грязи ногтями, лежали на коленях ладонями вверх — жест немой, всепонимающей мольбы. Рядом, аккуратно разложенные на куске чистого полиэтилена, лежали вещдоки: пластиковая канистра и пачка денег, перетянутая новенькой банковской лентой.

Нет, — первая, мгновенная, не родившаяся в голове, а вспыхнувшая в самой глубине души мысль Алёны была категоричной и безоговорочной. Не его это руки. Не его это глаза. Эти глаза были старыми, усталыми, в них читалась покорность судьбе, давно сломавшей всякое сопротивление, но не было в них ни капли того хитрого, исподлишнего, гадкого блеска, который она не раз видела у воров и обманщиков раньше.

— Ефим Кузьмич, — сквозь зубы, с оттенком брезгливости пробурчал Соколов. — Без определённого места жительства. Без семьи. Нашли его спящим в подвале соседнего дома. Рядом — вот эта канистра с остатками бензина и деньги из сейфа. Куда дел остальное — не говорит! Всё сходится, как по учебнику. Нашёл ломбард, поджёг, напился, да уснул, как сурок, в двух шагах. Обычная история для этого отребья.

Иван нахмурился, изучая картину. — Улики действительно… прямолинейны. Отпечатки?

— На канистре. Уже взяли. На деньгах тоже — точно будут его и хозяина ломбарда. Сейф вскрыт грубо, топором, — Соколов говорил уверенно, его версия была гладкой, как отполированный голыш, не оставляющей зазоров для сомнений.

Алёна стояла неподвижно, стараясь дышать ровно, но её мозг работал с бешеной скоростью, анализируя, сопоставляя, выискивая швы в этом гладком полотне. Оставшись без магии, которая всегда была её палочкой-выручалочкой, стала анализировать события по-новому. Концентрация на деталях стала аналитической. Только мозг её помощник!

Она заставила себя оторвать взгляд от Ефима и начала методичный, почти что гипнотический обряд осмотра, как учила её бабка: «Смотри не на то, что кричит, внучка, а на то, что молчит. Молчание — оно правдивее крика».

Зацепка № 1 (Канистра). Она стояла примерно в метре от Ефима. Новая, ярко-красная, с чётким, нестёршимся логотипом АЗС «Факел». Пластик был чистым, без царапин, без вмятин, без потёртостей. У человека, который таскает все свои пожитки по помойкам и подвалам, не может быть такой новой, нетронутой, словно с полки, канистры. Он бы её давно помял, поцарапал, испачкал мазутом, ободрал.

Зацепка № 2 (Одежда). Она всматривалась в его телогрейку, впитывая детали. Она была сухой, как и сапоги. Там, где должны были быть характерные брызги, пятна, если бы он лил бензин — на рукавах, на груди, — были лишь размытые, въевшиеся пятна обычной городской грязи и запах дыма, который теперь витал везде. Но не было того резкого, едкого, въедливого духа бензина, который не выветривается часами. Она вспомнила, как в детстве случайно пролила в бабушкином сарае керосин — тот запах не выходил с её варежки больше недели, сколько ни стирали. Здесь его нет. Как и топора рядом, про который говорил полицейский.

Зацепка № 3 (Поведение). Ефим сидел сгорбившись, но его поза была позой крайней, вымотанной до предела усталости и полной отрешённости, а не того, кто пытается что-то скрыть, выкрутиться, солгать. Он выглядел так, будто его уже давно, много лет назад, поймала и растоптала сама жизнь, а не полиция. Перегара тоже не чувствуется.

Она почувствовала, как внутри закипает горячий, яростный протест. Это была не просто ошибка. Это была ленивая, уродливая, топорная несправедливость. И она не могла этого допустить.

Иван, заметив её напряжённую, как струна, позу, наклонился к ней и тихо, только для неё, спросил: — Алёна? Что-то не так?

Она резко, почти отрывисто кивнула, уже доставая телефон. Её пальцы летали по экрану, выводя первое, самое очевидное, бьющее в глаза несоответствие. Она протянула телефон Ивану. Тот прочитал, и его брови медленно поползли вверх. Он повернулся к Соколову, и его голос прозвучал вежливо, но с неприступной твёрдостью.

— Капитан, а не кажется ли вам странным один нюанс? Канистра — абсолютно новая. С чётким логотипом «Факела». Позвольте поинтересоваться, где человек в таком… положении, мог взять новую канистру? И, что важнее, зачем она ему? Вещь довольно специфическая.

Соколов смерил его холодным, предупреждающим взглядом. — Петров, не надо тут разводить демагогию. У нас есть задержанный на месте, есть вещдоки и есть очевидная, простая версия. Не надо умничать и усложнять. Нашёл где-то на свалке, подобрал — вот и вся история.

Но семя сомнения, брошенное Алёной, уже упало на благодатную почву. Иван снова посмотрел на неё. В её глазах он увидел не упрямство девчонки, а спокойную, железную уверенность. Ту самую, что уже помогла ему однажды. Он кивнул ей почти незаметно: Продолжай.

Иван сделал шаг в сторону, буквально прикрывая её своим телом от настороженного и всё более раздражённого взгляда Соколова. Это был нежный, почти инстинктивный жест партнёра, который говорил громче любых слов: «Я тебя прикрываю. Работай. Я доверяю тебе».

Алёна использовала эту возможность, эту драгоценную секунду прикрытия. Она сделала вид, что поправляет развязавшийся шнурок на своём армейском берце, и присела на корточки, оказываясь ниже уровня основного внимания, превращаясь в ещё менее значимый объект. Её пальцы привычным, отработанным ещё в деревне движением расстегнули боковой карман рюкзака и вытащили УФ-лупу, чувствуя её знакомый вес.

Иван позвал за собой. Алёна осмотрела входную дверь в ломбард. Дверь была стальной, обугленной по краям, почерневшей.

Замок был взломан грубо, снаружи, топором — это бросалось в глаза. Но её внимание, привыкшее к мелочам, привлекла не сама взломанная дверь, а узкая, тёмная щель между замком и коробкой, которая была цела. Нетронута. Если бы дверь открывали топором, эта часть тоже была бы изрублена. Значит, дверь открыли, а уже потом сломали замок. Взлом — инсценировка.

В этот момент Соколов, закончив разговор с пожарным, обернулся и снова увидел её, — Эй, гражданка! Я же сказал, не мешать работе!

— Капитан, — резко, почти грубо перебил его Иван, снова шагнув между ними, создавая живой барьер. — У меня срочный вопрос по оформлению протокола осмотра. Не могли бы вы уточнить, как именно фиксировались…

Пока Иван намеренно затягивал время, задавая формальные, нудные вопросы, Алёна сделала шаг внутрь помещения, где после поджога сработала пожарная безопасность и всё залило водой. «А одежда на дядьке сухая…» Дальше её не пустили, но и этой информации хватало. Выйдя, она подошла к Ивану и с ним к вещдокам.

В этот момент Соколов опрашивал хозяина ломбарда — толстого мужчины в годах, который лишь курил и попивал минералку, протирая опухшее, красное лицо.

Алёна поднесла телефон Ивану «спроси, сколько денег было всего, сколько таких пачек?»

Иван вклинился в допрос, вызвав очередной, но сдержанный вздох у капитана. Мужчина же ответил, махнув рукой: — Да я точно не знаю, всего тысяч шестьсот было. Только не в пачках. Не успел я инкассацию вызвать, спешил очень. В баню мы с друзьями поехали, день рождения отмечать. Неожиданно получилось. Позвонили, сказали, без машины выезжать. Ну, сыну позвонил, он отвёз. Алёна слушала и смотрела. Деньги. Пачка денег. Купюры, перетянутые банковской резинкой. Но резинка… была намотана идеально ровно, туго, профессионально, без единого перекоса. Где бомж, только что укравший деньги из взломанного, развороченного сейфа в состоянии паники и спешки, нашёл бы банковскую резинку? И главное — как он намотал бы её с такой ювелирной, кассирской аккуратностью? Да и где остальные? Это была работа человека, знающего своё дело, а не отчаявшегося оборванца.

Всё. Цепочка замкнулась. Её пальцы снова взлетели над экраном. Она писала уже не просто разрозненные наблюдения, а выводы, связывая их в единую, стальную логическую цепь, ломающую версию Соколова.

«Канистра новая, куплена на АЗС. У Ефима нет денег на неё. Он не покупал. Его подставили со всеми „уликами“. Косяк цел у двери. Взлом — инсценировка. Дверь была открыта или её открыли аккуратно.» «Деньги перевязаны профессионально, как в банке. Он трезвый. Хозяин вчера был тут днём. Значит всё произошло с вечера до утра. Возможно, подожгли уже утром. Но сам факт, что деньги остались в сейфе по случайности, говорит о том, что и преступление планировалось быстро! Надо проверить ближайшие заправки! Спроси, кто мог знать о его уходе!

Она показала телефон Ивану. Он читал, и его лицо становилось всё более хмурым, сосредоточенным. Он видел не просто набор фактов, а стройную, железную, неопровержимую логику, методично разбивающую гладкую, но хрупкую версию Соколова в дребезги. Он снова обратился к владельцу ломбарда, и услышав, что было пару клиентов на тот момент, но не знает, слышали ли они разговор.

— Капитан, — голос Ивана прозвучал твёрдо, громко и уже без тени сомнения или подобострастия. — У меня более чем серьёзные основания полагать, что задержанный невиновен. Здесь слишком много критических нестыковок. Я официально предлагаю и настаиваю на немедленной проверке записей с камер ближайших АЗС «Факел» за вчерашний вечер и ночь на предмет покупки точно такой же канистры. И на пересмотре статуса Ефима Кузьмича.

Соколов покраснел, на его шее надулись жилы. — Петров, ты что, серьёзно веришь в этот бред, который накалякала эта… эта немая?! — он чуть не сорвался на грубость, но удержался. — У нас есть задержанный по горячим следам и вещдоки! Какие ещё тебе доказательства?!

— У нас есть подобранный под задержанного невиновный человек и умело подброшенные вещдоки! — парировал Иван, и в его голосе впервые за всё утро прозвучала не просто уверенность, а настоящая власть. — И я, как оперативный сотрудник, ведущий это дело, настаиваю на своей версии и на проведении дополнительной проверки! Немедленно!

Напряжение на месте происшествия достигло пика, застыв в воздухе густым, грозовым облаком. Алёна, стоя чуть позади Ивана, сжимала свой телефон так, что костяшки пальцев побелели.

Соколов, стиснув зубы, отвёл Ивана в сторону и о чём-то долго, жестикулируя, говорил. После чего Иван подошёл к Алёне:

— Простите, на сегодня наша с вами совместная работа окончена. Мне надо…кое-что уточнить и съездить в отдел. Давайте я Вас отвезу домой, а попозже свяжусь. Хорошо?

Алёна, не веря смотрела на лейтенанта. Неужели он сдался? И к горлу подступил ком из обиды и разочарования. Они кинула и села в открытый автомобиль. Всю дорогу они ехали молча. Когда «форд» остановился, она просто вышла, не обернувшись на слова Ивана:

— Алёна, спасибо Вам. Я обязательно позвоню!

Весь оставшийся вечер она провела в своей комнате, думая о том, что в сериалах про полицию, которые она любила смотреть, тоже были такие — продажные, которым лишь бы закрыть дело и получить звёздочку!

***

На следующее утро, ровно в восемь её разбудил телефонный звонок, а когда она скинула, пришло смс «я Вас жду, Алёна, пожалуйста выходите».

Быстро одевшись, Алёна просто хотела в последний раз посмотреть в глаза этому полицейскому и сказать всё, что думает о нём. В куртке на распашку она вышла. Служебная машина с Иваном за рулём стояла у её хостела. Он вышел, чтобы открыть ей дверь, и вручил стаканчик с дымящимся капучино.

— Доброе утро, коллега, — его улыбка была уставшей, но тёплой. — Надеюсь, вы не против столь раннего выезда? Хочу успеть до планёрки у Соколова, предъявить ему всё по полной программе.

Алёна с благодарностью взяла стаканчик, согревая о него замёрзшие пальцы, и стыдливо кивнула. Она была готова работать, доводить начатое до конца.

Первая же АЗС «Факел», расположенная в трёх перекрёстках от злополучного ломбарда, дала результат. Менеджер, молодой парень с проколотой бровью и в наушнике, увидев удостоверение Ивана, без лишних вопросов повёл их в тесную каморку с мониторами.

— Позавчерашняя смена, с шести вечера до шести утра. — проговорил Иван, отхлёбывая свой кофе. — Нас интересует покупка красной канистры, вот такой модели. — Он показал фотографию вещдока.

Парень быстро, привычными движениями пролистал записи с камеры над кассой. И вдруг остановил прокрутку. — Вон, кажется, то, что вам нужно. Час… 21:34.

На чёрно-белом, но достаточно чётком видео был отчётливо виден мужчина в тёмной, неброской куртке и тёмной же бейсболке, козырёк которой скрывал большую часть лица. Он расплачивался на кассе, и продавец передавал ему точно такую же, новенькую, ярко-красную канистру. Распечатанный из системы чек подтверждал время покупки — 21:34, а потом пять литров бензина.

— Определённо не Ефим Кузьмич, — тихо, но чётко констатировал Иван, сохраняя файл на флешку. Но и не хозяин — Фигура другая, одежда другая. Идём дальше.

Они объехали ещё три АЗС той же сети в радиусе пяти кварталов и ещё в одной канистру покупала женщина. Алёна смотрела на застывшее изображение на мониторе, и чувство глубокого, профессионального удовлетворения наполнило её. Они были на правильном пути. Теперь нужно было пробить лица по базе данных, опросить хозяина сгоревшего ломбарда. Установить личность двух подозреваемых.

*** Кабинет капитана Соколова оказался таким же мрачным и аскетичным, как и его характер: голые стены, стандартная мебель, запах старой бумаги и пыли. Он сидел за своим столом, углубившись в рапорт, когда Иван без стука вошёл внутрь, жестом приглашая Алёну следовать за собой.

— Капитан, у нас новые, ключевые обстоятельства по делу о поджоге ломбарда, — Иван положил флешку на край стола с таким видом, будто это была не кусок пластика, а тяжёлая гиря. — Записи с двух АЗС сети «Факел». Покупатель канистры, идентичной вещдоку, — не Ефим Кузьмич.

Соколов медленно, с явным нежеланием поднял на него взгляд. — И что? — его голос был плоским. — Это ничего не доказывает. Мог купить кто угодно. Другой бомж, сообщник…

— Мог, — спокойно согласился Иван. — Но есть нюанс, капитан. Что за сообщник у бомжа?

Соколов молча смотрел на флешку, его пальцы с отчётливым стуком барабанили по столу. В кабинете повисла тяжёлая, давящая пауза. Алёна, стоя у двери, старалась дышать тише, чувствуя, как каждый нерв у неё натянут.

— Капитан, — тихо, но с негнущейся настойчивостью сказал Иван, нарушая молчание. — Мы с вами ведём дело против невиновного старика. Пока настоящий преступник, — он кивнул на флешку, — на свободе. И, возможно, готовит следующий поджог.

Ещё одна пауза, более длинная. Соколов тяжко вздохнул, откинулся на спинку своего кресла, и оно жалобно заскрипело. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была внезапная, неприкрытая усталость.

— Ладно, — буркнул он наконец, глядя в окно. — Отпускаем его. Оформляй бумаги. Но, Петров… — он перевёл на Ивана тяжёлый, предупреждающий взгляд. — Ты берёшь на себя всю ответственность за этого бомжа. Если он что-то натворит, если он связан, но мы этого не доказали — отвечать будешь ты. Понял?

— Капитан, я всегда несу ответственность за свои решения, — абсолютно твёрдо ответил Иван. — И за тех, в чью невиновность верю.

Когда Ефима Кузьмича вывели из камеры предварительного содержания, он казался постаревшим на пару лет за одну ночь. Его и без того сгорбленная спина согнулась ещё сильнее, руки дрожали. Но в его глазах, мутных и усталых, появилась крошечная, слабая искорка жизни, проблеск недоумения и робкой надежды. Он медленно, шаркая стоптанными сапогами, подошёл к Ивану, нервно теребя в руках свою помятую шапку.

— Спасибо, товарищ начальник, — просипел он хрипло, голосом, пропахшим махоркой и отчаянием. — Я… я не знаю, что… Я бы не вынес там… Спасибо. Дай Бог вам здоровья.

Иван не стал тянуть с ответом. Он мягко, но решительно положил руку на костлявое плечо старика. — Вам благодарить не меня, Ефим Кузьмич. — Он отступил на шаг в сторону, открывая старику вид на Алёну, стоявшую в стороне. — Всю работу по вашему делу проделала эта девушка. Алёна. Это она нашла доказательства вашей невиновности. Это она меня заставила искать правду. Это она вас отстояла, когда все остальные уже поставили на вас крест.

Ефим медленно, с трудом повернул голову, его взгляд, затуманенный и плохо фокусирующийся, нашел Алёну. Он смотрел на неё несколько секунд, словно не веря, не понимая. Потом что-то в его лице дрогнуло. Его глаза, мутные от прожитых лет и выпитого горя, вдруг наполнились влагой, и по его щекам, покрытым серой щетиной, медленно, одна за другой, покатились крупные, тяжёлые слезы. Он не рыдал, не всхлипывал. Он просто плакал. Молча. Потом он вытер лицо грязным рукавом телогрейки, выпрямился, насколько мог, и низко, по-старинному, по-крестьянски, поклонился ей в пояс.

— Спасибо, дочка, — прошептал он, и его голос сорвался в тихий, прерывистый хрип. — Спасибо… Дай Бог тебе здоровья… Счастья… Спасибо. Я никогда… Хлеба нет… НО чтобы чужое взять… Никогда! Ей богу!

Алёна кое-как смогла сдержать слёзы, просто кивнув старику.

***

Снова оказавшись в машине, Иван, трогаясь, сказал:

— Можно было, конечно, вызвать потерпевшего в отдел, но самим быстрее будет. Я уже позвонил, он как раз в ломбарде, разбирается. Алёна кивнула в знак согласия, она чувствовала, что разгадка уже близка. А Иван продолжил:

— Если хозяин узнает в человеке с камеры клиента, то на 99% он и окажется нашим поджигателем, а значит можно будет официально подавать в розыск!

Подъехав, увидели рядом с обгоревшим зданием «газель» с рекламой клининга и бригада, которая под присмотром потерпевшего очищала фасад здания. Покинув автомобиль, Иван подошёл и спросил:

— Что же вы, гражданин, снаружи смотрите, а внутри, где самое ценное — нет?

— Да… — мужчина в пальто махнул рукой. — Не хочу на этот бардак смотреть. Сил нет. Сына попросил, он там руководит. Пусть учится, а то ветренный он у меня. Никак не хочет к делу семейному приучаться.

В этот момент Алёна, глядя на парня, выходящего из здания, дёрнула Ивана за рукав, указывая на того, кто очень походил на человека с фото. Лейтенант, тут же поняв причину, сделал шаг на встречу подозреваемому, который в моменте бросился бежать. Но расстояние в десять метров, которые изначально разделяли их, полицейский преодолел быстрее и побег оказался неудачным.

Иван ловко повали и скрутил сопротивляющегося парня, застёгивая на запястьях наручники. К ним уже бежал, задыхаясь, владелец:

— Нет-нет, вы чего?! Это сын мой, Вадим!

— Сын? — удивился лейтенант, — но тут же взял себя в руки, — Ваш сын задержан в подозрении поджога вашего же ломбарда. — подняв парня, подвёл к своей машине и затолкал в неё.

— Но как… сынок? — обратился мужчина уже к парню, который опустил голову, несмотря на отца. Вызванный наряд приехал через десять минут и забрал задержанного в участок, куда следом приехали Алёна и Иван. ***

На допрос Алёну не пустили. Но уже через полчаса ожидания в коридоре появился Иван:

— Что же, Алёна Берёзкина. Поздравляю Вас со вторым раскрытым делом! Оказывается, парень проиграл много денег на ставках и когда узнал, что отец уезжает, не отправив в банк деньги после хорошей сделки, решился на ограбление. Сначала просто забрал деньги, после того как отвёз отца, а потом сидел и придумал план по поджогу. А по дороге за бензином, увидев бомжа, заходившего в подвал, решил ещё и подозреваемого полиции дать. На это мозгов хватило. И что бы на заправку пешком сходить.

Алёна покачала головой, а потом благодарно улыбнулась, гордясь собой и Иваном, который не поддался руководству и помог невиновному человеку.

***

Иван провожал её до самого хостела уже глубоким вечером. Фонари зажигали на улицах жёлтые, неестественные пятна света, в воздухе уже чувствовалась предстоящая ночь, пахло морозной свежестью и гарью из ближайшей котельной.

— Сегодня… сегодня был хороший день, — нарушил молчание Иван, когда они остановились у знакомого подъезда. — Мы не просто раскрыли дело. Мы спасли человека. Вернули ему… ну, не жизнь, конечно. Но достоинство, наверное. А вы… — он повернулся к ней, и свет фонаря выхватывал из темноты его уставшее, но одухотворённое, светящееся изнутри лицо. — Вы были не просто полезной. Вы были… единственным, кто увидел человека за списком формальных улик. Спасибо, что были сегодня. Спасибо за вашу работу.

Алёна достала телефон. Её пальцы, уставшие за этот долгий день, нашли силы для ответа. Она показала ему экран: «Это была команда. Спасибо, что поверили. И что были стеной между мной и капитаном. Я этого не забуду.»

— Я не просто поверил, — он покачал головой, и его взгляд стал очень серьёзным, пронзительным. — Я увидел профессионала. Настоящего. — Он сделал небольшую паузу, подбирая слова, и его голос стал тише, увереннее. — Алёна, Я хочу оформить вас официально, как внештатного помощника следователя. Зарплаты нет. Но… Если вам интересно… Как минимум у Вас будет возможность знакомиться с материалами дел, в установленном порядке, участвовать в следственных действиях, с разрешения следователя, задавать вопросы участникам процесса.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря услышанному. Официально? Договор? Это было слишком невероятно, слишком головокружительно.

— Подумайте, — тихо сказал он, видя её шок. — Не нужно отвечать сейчас. А сейчас — отдыхайте. Вы заслужили. Завтра… я напишу. Обсудим все детали.

Когда дверь хостела закрылась за ней, отсекая шум города, Алёна прислонилась к косяку и закрыла глаза. Но на этот раз — от счастья, от облегчения, от того, что её жизнь, перевёрнутая с ног на голову, наконец-то сделала не просто шаг, а гигантский прыжок вперёд.

В своей комнате, в тишине и уюте, она скинула куртку, поставила берцы у кровати и повесила рюкзак на спинку стула — тот самый рюкзак, в котором лежали её лупа и блокнот, сегодня доказавшие свою настоящую, нефальшивую ценность. Механически, почти на автопилоте, она потянулась за своим финансовым блокнотом — суровой бухгалтерией её выживания. Цифры были её реальностью, и сейчас она была готова смотреть на них без страха.

Она свела итог, и её губы сами собой сложились в горьковатую, но спокойную ухмылку. 84 500 ₽. Итог: 84 500 + 18 900 — 20 600 = 82 800 ₽. Цель: 120 000 ₽. Осталось: 37 200 ₽.»

Деньги снова поползли в минус. Москва по-прежнему была ненасытной и дорогой. Но, глядя на эти цифры, она не чувствовала привычного, тошнотворного спазма тревоги в желудке. Была усталость. У неё было Дело. Профессия. Призвание. Пусть пока и неофициальное, но уже реальное.

Её взгляд упал на полку. Рядом с «Книгой Теней», хранившей секреты старой жизни, лежал зелёный желудь. Она подошла и взяла его в руки. Он был прохладным и невероятно тяжёлым для своего размера, будто вобрал в себя всю тяжесть этих недель. Раньше она смотрела на него как на надгробие своей магии, на болезненное, ежедневное напоминание о потере, о сломе. Сейчас она видела в нём молчаливого свидетеля. Свидетеля её падения и её нового, трудного, выстраданного, но абсолютно точного пути. Пути, который она выбрала сама.

Она аккуратно, почти с нежностью, положила желудь на место. Потом потянулась к столу и открыла учебник по криминалистике на закладке «Осмотр места происшествия».

Обновив в памяти заученный текст, Алёна потушила свет и легла в кровать, глядя на потолок, где от фар проезжающих машин танцевали призрачные блики. Она закрыла глаза, и впервые за долгое время сон пришёл к ней быстро, неся не тяжёлые, кошмарные грёзы, а спокойную, несокрушимую уверенность в завтрашнем дне.

Глава 7.

Пыль висела в воздухе, застывшая в луче света от уличного фонаря, пробивавшегося через огромное окно офисного центра. Алёна провела тряпкой по линолеуму, оставляя за собой влажный, блестящий след. Третий этаж. Кабинет 307. «Бухгалтерия». Запах старой бумаги, пыли и едкой химии въелся в ноздри.

Она передвинула ведро. Работа была монотонной, как стук метронома. Чтобы не уснуть на ходу, она играла в игру. Читала следы.

Вот этот кабинет. На столе — три сломанных карандаша, пустая картонная упаковка от «Ново-Пассита». Начальник отдела. Нервничал. Скорее всего, перед сдачей квартального отчёта. Дрожал бы голос, если б я его слышала?

Она протёрла следующую дверь. Кабинет маркетологов. Крошки печенья на клавиатуре, сладкое коричневое пятно на распечатанном графике. Стажёр. Молодой, голодный. Работал ночью, торопился, жевал прямо за компьютером. Не до аккуратности.

В зале переговоров она расставила стулья по меткам на ковре. Одни стояли строго напротив других. Первое совещание — жёсткое, переговоры через стол. Потом сдвинули в круг. Стали искать компромисс. Интересно, нашли?

Люди оставляют за собой следы, как звери в лесу. Только читать их сложнее — они сами их путают.

Телефон в кармане дрогнул. Она достала его. Треснутый экран засветился.

Иван: Есть одно странное дело. Не срочное, но забавное. Приезжай, если не спишь. Как раз успеешь, пока мне его отдадут. Уверен — моё))

Уголки её губ дрогнули. Она посмотрела на часы. 7:15. Смена почти закончилась. Быстро набрала ответ: Через 40 минут буду.

Она допила остаток холодного чая из термоса, пахшего мятой и иван-чаем, собрала своё оборудование и потащила тяжёлую тележку к лифту. Хоть какое-то разнообразие. А то чудится уже, что я сама стала призраком в этом стеклянном склепе.

***

В отделе пахло старым кофе, табаком и чем-то едким — может, чистящим средством, а может, потом усталости. Иван ждал её у своего стола, но разговор явно был не его.

Капитан Соколов, проходя мимо, хлопнул Ивана по плечу, ехидно ухмыляясь. — Петров, раз у тебя своя «помощница» появилась, — он кивнул на Алёну, — займись-ка алкогольными видениями этого товарища. Освободи следователей от ерунды.

Он указал на человека, сидевшего на лавке у стены. Мужчина лет пятидесяти, в засаленной спецовке, теребил в трясущихся пальцах кепку. От него пахло потом, перегаром и дешёвым одеколоном. Страх. Алёна узнавала этот запах.

Иван вздохнул для вида и улыбнулся Алёне, проговорив лишь губами «знал, что моё дело». Подошёл к нему. Алёна — следом. — Виктор Петрович, успокойтесь. Расскажите всё по порядку.

Мужчина поднял на него мокрые от испарины глаза. — Да там… в подвале… кошмар! — его голос срывался на шёпот. — Дядя Вася буянит! Инструменты пропадают!

— Кто такой дядя Вася? — терпеливо спросил Иван.

— Сантехник! Мой напарник! Год как помер, инфаркт. Прямо в котельной, на старом диване. Весёлый был, любил пошутить… А теперь… — он передёрнулся. — Гаечный ключ в котле с водой нашёл! Паяльную лампу включенную! А по ночам… — он оглянулся и понизил голос до шёпота, — он насвистывает. «Смуглянку». Её он всегда любил… Я больше туда ночью ни ногой! Руки трясутся! Он злится, что я его место занял!

Алёна смотрела на его дрожащие руки, на жирные пятна пота подмышками на рубашке. Этот страх был настоящим, животным. Он не врал. Он в это верил. Она поймала взгляд Ивана и открыла приложение для заметок на телефоне, быстро набрав сообщение.

Он не врет. Поедем?

Иван посмотрел на её твёрдый взгляд, улыбнулся, потом на трясущегося сантехника, и кивнул. — Поехали. Разберёмся с вашим «призраком».

Серый «Форд-Фокус» пах остывшим кофе и кожей. Алёна прижала лоб к холодному стеклу. Город проплывал за окном, серый и мокрый. Она достала телефон.

Можно заехать ко мне? Нужны вещи.

Иван удивлённо поднял бровь. — Вещи? Какие?

Она просто ткнула пальцем в экран, показывая на свою просьбу. Он пожал плечами. — Конечно. По пути.

Он свернул к её хостелу. Алёна выскочила из машины и пулей взлетела по лестнице. Она подошла к своему шкафчику, достала рюкзак.

Пальцы нащупали маленький холщовый мешочек — ляргакс. Земля с родового порога, корень дягиля, её волос. Она сунула его в левый карман куртки. Потом нашла маленький пакетик с крупной солью — в правый. И напоследок — маленький, тугой пучок сушёной полыни и чертополоха, пахнущий горькой пылью и памятью о деревенском чердаке. Его она засунула во внутренний карман.

Если это Навь, если это заложный покойник… соль и полынь дадут знак. А лярок… хоть как-то прикроет. А если нет… Ну, хоть успокоюсь.

Она выдохнула и побежала обратно к машине.

— Всё? — спросил Иван. Она кивнула, запрыгивая на сиденье.

— Тогда погнали. На встречу с призраком.

***

Подвал сталинского дома встретил компанию тяжёлым, влажным дыханием. Пахло сыростью, мазутом и вековой пылью. Лампочка под низким потолком мигала, отбрасывая пляшущие тени на кирпичные стены, покрытые сквозным инеем. Виктор Петрович, проводник, замер у самого входа, вжавшись в косяк.

— Я… я тут подожду, — просипел мужчина, и его лицо стало цвета мокрого асфальта. — На всякий…

Иван кивнул, доставая фонарик. Алёна ступила в полумрак первой. Холодный воздух обволок лицо, но это был обычный, физический холод. Никакого леденящего душу присутствия. Никакого шёпота из Нави.

Ну что ж, призрак, выходи. Покажись.

Девушка прошла вглубь, берцы гулко стучали по бетону. Напарник светил вслед.

— Котельная справа, — прозвучал его голос, гулко отозвавшись в пустоте.

Алёна кивнула и незаметно сунула руку в правый карман. Пальцы погрузились в крупу соли. Ничего. Ни покалывания, ни внезапного жара. Соль оставалась мёртвой и инертной. Рука досталась обратно, потирая подушечки пальцев, затем потянулась к внутреннему карману, к пучку полыни. Поднесла к носу, делая вид, что поправляет воротник. Горьковатый, пыльный запах сушёной травы. Ничего более. Ни того едкого, «живого» аромата, что заставляет отшатнуться сущность из иного мира.

Ничего. Абсолютно ничего. Подвал мёртв. Тихий. Спящий. Значит, призрак… из плоти и крови. И он где-то здесь.

Страх, сжимавший желудок, отпустил, сменившись холодной, острой концентрацией. Девушка обернулась к Ивану и показала большой палец. Всё чисто.

— Что искала? — тихо спросил лейтенант, подходя ближе.

Блокнот с готовой записью был тут как тут. «Проверяла атмосферу. Никаких аномалий. Это не призрак».

Иван усмехнулся над шуткой. — Ну, я бы на твоём месте побоялся бы одного этого подвала. Здесь и без призраков жутковато.

Плечи пожались, и Алёна двинулась к котельной. Взгляд скользил по полкам, заваленным старыми тряпками и банками с ржавыми болтами.

Вот здесь, говорил, ключ в котле нашёл.

К массивному, покрытому ржавчиной котлу подошла ближе. Заглянула внутрь — пусто. Но на полке рядом, среди слоя серой пыли, виднелись странные разводы. Не просто грязь, а специфическая, слоистая субстанция красновато-коричневого цвета. Палец провёл по ней, растёр. Глина. Причём не поверхностная, а глубокая, плотная, с мелкими камешками.

Во как повернулось. Призрак, который пачкается в глине, будто крот подземный.

Дождавшись, когда напарник посмотрит на неё, позвала движением губ.

— Иван, — Тот подошёл. Глина на пальце, затем на полке была ему продемонстрирована.

— Грязь, — констатировал он, не понимая.

Голова покачалась, и пальцы вновь залетали по экрану. «Не грязь. Глина. Глубокая. Специфическая. Как в шахтах или старых тоннелях. Не уличная».

Пока лейтенант вдумывался, взгляд упал на вентиляционную решётку в углу. Та была чуть чище остальных, будто её недавно трогали. Алёна присела на корточки. На сером бетоне под решёткой лежали микроскопические осколки кирпича и тот же красноватый песок.

Ну и ну. Наш призрак не только крот, но и мышь. Стены ковыряет.

Подозвав жестом Виктора Петровича, который робко ковылял у входа, девушка дала знак Ивану. — Скажите, — начал лейтенант, — у вас тут недавно ремонтировали что-то? Стены долбили?

— Нет! Что вы! — замахал руками сантехник. — Я же говорю, это он, дядя Вася! Всё ломает! И чертежи дома наши старые пропали! Целая папка! Думал, макулатуру кто унёс, а это, оказывается, призрак их стянул!

Алёна и Иван переглянулись. В голове щёлкнуло, как замок.

Инструменты не крадут — берут. Возвращают грязными. Значит, РАБОТАЮТ. Работают с глиной и кирпичом. Глубоко в подвале. Чертежи пропали — ищут что-то конкретное, скрытое. «Призрак» насвистывает. Он не злой, он… деловитый. Он создал легенду, чтобы его не трогали. Идеальный «морок» на основе людских суеверий. Всё ведёт к скрытому помещению. Бомбоубежище? Технический колодец?

Блокнот снова оказался в руках, пальцы летали по экрану. «У тебя есть доступ к городскому архиву? Нужны цифровые копии чертежей этого дома. Ищем скрытые помещения, замурованные проёмы, бомбоубежища».

Иван, нахмурясь, достал телефон. — Есть. Дай минуту.

Пока тот звонил, Алёна обошла подвал по периметру, постукивая ботинком по полу и стенам. В дальнем углу, за грудой старых досок и сломанной мебели, звук изменился. Стал более глухим, пустотелым. Тяжёлый, пыльный стеллаж с папками был отодвинут. Иван, закончив звонок, подошёл.

— Нашёл. Там должен быть технический колодец, выход из старого бомбоубежища. По плану — замурован.

Девушка указала на стену. В слабом свете фонаря было видно, что часть кирпичной кладки новее, а в самом низу, в углу, зиял аккуратный, совсем свежий лаз, достаточно широкий, чтобы проползти человеку.

Ей-богу, чудеса да и только. Не призрак, а настоящий крот.

Иван достал табельное оружие. — Эй, кто там?! Выходи! Полиция!

Из отверстия донёсся приглушённый звук, похожий на ругань. Через мгновение из пролома показалось бледное, испуганное лицо молодого парня в очках, весь в рыжей глине.

— Не стреляйте! Я… я историк!

Через пятнадцать минут, в освещённой котельной, «призрак» по имени Артём, аспирант-историк, давал показания. Вокруг валялись все «пропавшие» инструменты, палатка, газовая горелка и консервы.

— Искал вход в заброшенное бомбоубежище! — объяснял он, всё ещё трясясь. — Там, по легендам, могли остаться предметы военного времени… А чтобы меня не трогали, я… я придумал этого «призрака». Включал инструменты на звук, подбрасывал… насвистывал. Слышал, старики про дядю Васю рассказывали…

Иван, скрестив руки на груди, смотрел на аспиранта с нескрываемым изумлением. — И ты не подумал, что тебя за это по голове не погладят?

Алёна стояла чуть поодаль. Взгляд скользнул по испуганному, нелепому «призраку» и по трясущемуся от облегчения Виктору Петровичу. В кармане куртки лежали ненужные соль и полынь.

Настоящий морок — это страх. Он ослепляет лучше любой черной магии. А логика… она как фонарь в тёмном подвале. Посветил — и видишь лишь жалкого, испуганного человека.

***

Уже через час Иван включил двигатель «Форда» и обернулся к спутнице, улыбаясь во всю ширину лица. — Ну что, «разрушительница мифов»? Отметим поимку призрака? Поужинаем нормально, а не пирожками в машине?

Алёна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Ресторан. Публичное место. Девушка посмотрела на свои поношенные джинсы и вышиванку, на тяжёлые берцы. Вот так история. Я же буду там смотреться, как лось на балете.

Но напарник смотрел так ожидающе, с таким неподдельным теплом, что отказать не вышло. Кивок должен был выглядеть уверенным.

«Ресторан» оказался небольшим заведением с крашеными в зелёный цвет стенами, клетчатыми занавесками и стойкой, за которой стоял усатый Юра. Пахло густым борщом, тмином и чем-то жареным. Уютно. Но внутри всё равно сжалось, когда уселись за столик у окна.

К ним подошёл молодой официант с отсутствующим взглядом. Щёлкнул ручкой, глядя в свой блокнотик. — Заказывайте.

Алёна растерянно уставилась в меню. Названия блюд сливались в одно пятно. Палец ткнул в первую попавшуюся строчку.

Официант терпеливо ждал, не глядя на неё.

— Она будет борщ и гречку с гуляшом, — спокойно сказал Иван. — И два компота. Всё, спасибо.

Тот кивнул и удалился. Лейтенант перевёл на спутницу тёплый взгляд. — Здесь кормят как в столовой, зато вкусно, сытно и не разоришься.

Телефон был тут как тут. «Спасибо».

— Не за что. Я же тебя притащил на это шапито с призраком.

Иван откинулся на спинку стула, и по лицу расплылась ухмылка. — Представляешь, если бы этот наш «призрак» и правда был призраком? Сидел бы сейчас с нами за столом, требовал свою порцию гречки и ворчал, что гуляш не такой, как при жизни.

Уголки губ Алёны дрогнули. Пальцы полетели по экрану. «Призраки предпочитают кутью. И то на поминках. А насвистывать в пустом подвале — это уже дурной тон».

Иван рассмеялся, и этот звук был таким тёплым и живым, что о комплексах на секунду забылось.

В этот момент в его кармане завибрировал телефон. Мужчина достал аппарат, взглянул на экран, и лицо стало серьёзным. — Прости, одно дело, — сказал он и поднялся. Вышел из заведения.

Алёна смотрела вслед, и в горле встал ком. Дело. Срочное. А я…, а счёт? Судорожный поиск кошелька в кармане. Тысяча рублей. Может, и хватит на два борща… Но если он заказывал что-то дорогое? Уму непостижимо, до чего же я глупа!

Просидела, сжимая в коленях салфетку, и каждая секунда тянулась как час. Через пару минут дверь открылась, и вернулся Иван. Но не один. В его руках был небольшой, но яркий букет. Не розы, не лилии. Рыжие, оранжевые, жёлтые хризантемы, похожие на маленькие солнца, обёрнутые в простую коричневую бумагу.

Протянул его ей, немного смущённый. — Это… чтобы не только у призраков были поводы для веселья.

Алёна замерла. Смотрела на цветы, потом на него. Никто. Никто никогда не дарил цветов. Даже в деревне, даже на день рождения. Бабушка дарила полезные травы, отец — новый нож для трав. Медленно, почти не веря, протянула руки и взяла букет. Стебли были прохладными, бумага шуршала. Прижала его к груди, чувствуя, как по щекам ползут предательские мурашки. Голова опустилась, пряча лицо в цветах, и потянулась за телефоном. Написала одно слово, показала ему.

«Спасибо».

***

Иван довёз Алёну до хостела. В машине пахло кофе и теперь ещё — сладковатым, пыльным ароматом хризантем. Она сидела, прижимая к себе букет, как сомневающаяся в своей удаче белка с орехом.

Остановив машину у знакомого подъезда. — Ну вот и дома, — сказал мягко.

Она кивнула, разворачиваясь, чтобы открыть дверь. Но он мягко коснулся плеча, заставив её обернуться. Наклонился и быстро, почти невесомо, поцеловал в щёку, чуть ниже виска.

— Спокойной ночи, Алёна.

Кровь ударила в лицо. Она выскочила из машины и почти бегом бросилась к подъезду, не оборачиваясь, прижимая к сердцу цветы и чувствуя на щеке жгучий след от его поцелуя.

Следующие два дня пролетели в тумане усталости и ночных смен. Перед работой пила горький отвар из трав, чтобы не уснуть над шваброй. В столовой «Чистого Феникса» подошла к раздаче, где царила Татьяна Васильевна, пахнущая луком, лавровым листом и безграничным здравым смыслом.

Показала ей заранее написанное сообщение на телефоне: «Можно, кофе? Вместо компота».

Татьяна Васильевна, помешивая что-то в кастрюле, подняла на неё глаза и прищурилась. — Совсем, девочка, не спала? — спросила она, глядя на бледное лицо и синяки под глазами. — Глаза-то в кучку!

Просто кивнула, снова показав на экран: «Работа».

Повариха фыркнула, налила в кружку густой, тёмной жидкости и поставила перед ней с таким стуком, что кофе чуть не расплескался. — Ага… — протянула она, изучающе глядя на Алёну. — Знаем мы такую «работу». Кавалера, значит, нашла?

Залилась краской с макушки до пят. Пыталась смотреть в стол, но Татьяна Васильевна была неумолима.

— Всё ясно, — хитро улыбнулась повариха, понизив голос. — Работаете вместе, да?

Не в силах вынести этот пронзительный взгляд, снова кивнула, смущённо улыбнувшись, и быстро допила свой кофе, который оказался на удивление крепким и горьким. Во как повернулось. Теперь у меня и кавалер по слухам имеется.

Доработала смену, валясь с ног, и, вернувшись в пустой хостел, проспала весь день. Проснувшись, увидела сообщения от Ивана.

Иван: Привет. Как ты? Иван: Спишь, наверное. Сладких снов)

Улыбнулась и ответила: Привет. Поспала. Всё хорошо. Спасибо)

Вечером, на следующей смене, немного попереписывались. Он шутил, спрашивал, не снится ли призрак с паяльной лампой. Отвечала коротко, но было тепло от такого простого общения.

А потом наступили два дня тишины.

Сначала не придала значения. Потом стала проверять телефон чаще. Потом мысленно перебирать их последнюю встречу. Что не так? Слишком быстро убежала? Показалась деревенской дурой? Полы мылись, а в голове крутился один и тот же вопрос. Ей-богу, чудеса да и только. То цветы и поцелуй, то тишина, будто в рот воды набрал.

Наступил выходной. Сидела в своей комнате и смотрела на засыхающие в банке хризантемы, когда телефон наконец вибрировал.

Иван: Соскучился. Встретимся сегодня? Хочу тебя видеть.

Облегчение волной накатило. Ответ полетел мгновенно. Алёна: Да. Хорошо…

Иван заехал на том же сером «Фокусе». Но когда она села в машину, то чуть не ахнула. Он был небрит, щетина образовалась, наверное, недельная. Под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые мешки. Рубашка мятая.

Ну и ну. Прямо как наш «призрак» после ночи в колодце.

Он улыбнулся ей, но улыбка была уставшей, натянутой. — Привет. Прости что так пропал.

Телефон оказался в руках. «Ты как? Выглядишь уставшим».

— Работа, Алёна, — вздохнул, запуская двигатель. — Сложная. Не спал почти. Прости, что мало писал.

«Какая работа?» — экран снова был перед ним.

Иван резко, почти раздражённо, мотнул головой. — Не хочу говорить. Мне надо отдохнуть, забыться. Поедем за кофе?

Алёна кивнула, но внутри всё сжалось. Это была не просто усталость. Это было истощение. Выгорание.

Автомобиль припарковался у знакомой кофейни. — Сиди, я схожу, — сказал и вышел, оставив ключи в замке зажигания.

Алёна осталась в машине. Взгляд упал на заднее сиденье. Там, полуприкрытая папкой с документами, лежала ещё одна папка. Тонкая, серая. Без опознавательных знаков. Любопытство, острое и профессиональное, пересилило приличия.

Потянувшись, взяла её и открыла.

И мир сузился до фотографий, которые лежали внутри.

Это не были похожие на крота историки или инсценированные кражи. Это была бойня. Девушки. Бледные, как воск. На их коже, на груди, на животах, были вырезаны странные, угловатые символы. Это не были скандинавские руны, не славянские обереги. Эти знаки были другими. Более древними, более… злыми. Они состояли из ломаных линий, острых углов, напоминая разорванные паутины, расщеплённые кости или искажённые молнии. Грудные клетки жертв были неестественно разворочены, будто изнутри, рёбра торчали, как сломанные ветки. Вокруг — лужи запёкшейся, почти чёрной крови.

Вот так история…

Лихорадочно пролистала несколько страниц. Шесть жертв. Убийства с периодичностью раз в месяц. Места все разные: парк, набережная, пустырь… Одна — в заброшенной церкви. Улик нет. Как жертвы туда попадали — загадка.

И тут она вспомнила помятую газету, которую подобрала на вокзале, когда только приехала в Москву. Там писали о маньяке, которого не могут поймать. И там, на размытой фотографии, видела такие же символы.

Дверь со стороны водителя открылась. Иван сел, держа два картонных стаканчика. Его взгляд упал на раскрытую папку у неё на коленях. Лицо исказилось.

— Алёна! — лн резко выхватил папку из её рук. — Я же просил!

Девушка сидела, не в силах пошевелиться, отпечатки кошмарных снимков горели на сетчатке. Медленно подняла на него взгляд и потянулась за телефоном. Пальцы плохо слушались.

«Почему не позвал меня?»

— Потому что! — отшвырнув папку на заднее сиденье, с силой провёл рукой по лицу. — Потому что даже мужики, бывалые опера, после этих фото срываются, пьют потом неделями! А ты… — посмотрел на неё, и в его глазах была смесь злости, усталости и чего-то, похожего на боль. — Ты мне нужна весёлой и милой, понимаешь? А не с этими… кошмарами в голове. Я не хочу тебя такой.

«Но ты в опасности!» — она взволнованно тыкала пальцем в экран.

— У меня такая работа! — голос прозвучал резко. Замолчал, сделал глоток кофе и выдохнул. — Ладно. Забудем. Пойдём в кино? Отвлечёшься. И я…отвлекусь.

Алёна кивнула, не в силах отказать. Да и куда теперь было деваться с этим ужасом внутри?

***

В полупустом зале кинотеатра Алёна выбрала первый попавшийся фильм — «Дракула: История любви». Иван купил огромную коробку попкорна и две газировки. Но едва начались титры, как откинул голову на подголовник и почти мгновенно заснул, дыхание стало ровным и глубоким.

Алёна сидела неподвижно, глядя на экран, но не видя его. Перед глазами снова и снова вставали те чёрные символы. Телефон оказался в руках, яркость была приглушена. Поиск: «Древние руны распада», «символы разрыва плоти», «чёрные обряды жертвоприношения». Всё, что находила, было фейками, фэнтезийными картинками или дешёвыми подделками под славянское наследие. Ничего даже отдалённо похожего на те, что были в деле.

Ну и ну. Даже интернет не знает этой гадости. Но она прекрасно понимала — это что-то очень старое. И очень запретное.

Просидев так весь фильм, не заметила, как он закончился. Иван проснулся от начавшегося шума, когда люди начали вставать со своих мест — в зале задержались ещё две парочки.

— Прости, что уснул, — протянул Иван, потягиваясь. Потом посмотрел на неё и его лицо снова стало серьёзным. — Алёна, пожалуйста. Не забивай голову и не лезь ты в это дело. Только кошмары заработаешь. Прости, что ты это увидела.

Алёнв посмотрела на его уставшее лицо и написала: «Ты сам в опасности. Этот… он не просто маньяк. Он что-то делает. Что-то ритуальное».

— Псих он, — коротко сказал Иван. — Но это моя работа. Пошли в ресторан? Настоящий, на этот раз.

Алёна, улыбнувшись, покачала головой и решительно набрала: «Нет. Лучше купим пирожков».

Иван тоже улыбнулся, смотря на милую девушку, которая так его зацепила с первой встречи, хмыкнул, но не стал спорить. Через десять минут они сидели в той же машине, грелись от работающего двигателя, и ели горячие, жареные пирожки с мясом и капустой, запивая сладким чаем из термоса.

— Знаешь, — сказал Иван, оживляясь с каждой минутой, — а этот наш «призрак»… он, оказывается, диссертацию пишет! Представляешь? Я ему сказал: «Артем, ты бы лучше по архивам сидел, а не в подвалах ковырялся». А он мне: «А тут, говорит, настоящий клад! Историческая ценность!». Чокнутый, блин.

Улыбалась, Алёна кивала, но мысли были далеко. Один «чокнутый» ищет в подвалах историческую ценность. Другой… вырезает её из живых людей. Иван, ты не понимаешь, с чем столкнулся.

Отвёз к хостелу. В салоне пахло пирожками, чаем и его близостью. Выключив двигатель, он повернулся.

— Спасибо, что вытащила сегодня, — тихо сказал. — Правда. Ты меня просто спасла…

Потянулся к ней. Но она, опережая, мягко приложила ладонь к его губам, останавливая поцелуй. Иван замер, удивлённый. А потом она сама быстро, стремительно, как птичка, склонилась и чмокнула в самую щёку. Быстро, смущённо, и выскочила из машины, не оглядываясь, чувствуя, как горит всё лицо.

Поднялась в комнату. Было пусто и тихо. Легла в постель, прижавшись лицом к подушке, пытаясь удержать в памяти ощущение его щетины на губах и его уставшую улыбку. Но стоило закрыть глаза, как из темноты на неё смотрели бледные лица с вырезанными на коже чёрными символами.

Обычные ритуалы с кровью животных используются обычно для создания амулетов… они для переноса живой силы в предмет. А эти… эти для разрыва. Для высвобождения чего-то в момент агонии. Но высвобождения куда? Зачем? Что он пытается сделать или создать? Это древнее. Мрачное. И он не остановится…

Алёна ворочалась, пока сон не сморил.

***

Алёна стояла в своей деревенской горнице. За окном — густая, непроглядная тьма. Стук. Стук. Стук. В стекло бьётся чёрный ворон. Глаза его горят, как две капли крови. Машет рукой, чтобы прогнать его. Но он не улетает, продолжает биться. С раздражением она открывает окно. Ворон влетает внутрь, садится на руку и с силой вонзает клюв в запястье. Боль, острая и жгучая. Из ранки не кровь, а что-то чёрное, густое, как смола, начинает сочиться и капать на пол. Ворон издаёт оглушительное, триумфальное карканье.

«КАР!»

Проснулась! Сердце колотилось где-то в горле. В ушах стояло это карканье. Даже подбежала к окну, отшвырнула занавеску — за стеклом была лишь спящая московская ночь. Но чувство страха, непонятного, леденящего, не отпускало.

Алёна налила себе остатки вечернего отвара, дрожащими руками собрала вещи и, как только начало светать, поехала в библиотеку.

Нашла самую большую, солидную библиотеку в центре. Подошла к женщине за стойкой, заранее приготовив сообщение на телефоне: «Здравствуйте. Я немая, учусь на филологическом факультете. Для курсовой работы по древнему фольклору мне нужны книги по самым древним, дохристианским культам, ритуалам и символам. Самые академичные издания».

Библиотекарь, пожилая женщина в очках, кивнула с понимающим видом и выдала целую стопку фолиантов.

Просидела там до самого вечера, листая тяжёлые страницы, изучая изображения рун жизни, солнца, плодородия, защиты. Но тех, что были в деле, там не было. Они старше. Или… глубже спрятаны.

Вечером поехала на работу. Следующую ночь провела, моя полы и лихорадочно думая. Снова искала в сети, но находила только сказки. Хотя… в сказках есть доля правды. Но мне нужны не намёки, а инструкция по выживанию.

После смены, вернувшись в пустую комнату, стояла у окна и смотрела на первые утренние лучи. Отчаяние подкатывало к горлу. Не могла помочь. Была бесполезна. Без голоса, без дара, с только одной логикой, которая перед лицом такого ритуального безумия казалась детской погремушкой.

И тут взгляд упал на рюкзак. На тот самый, в котором лежали прошлая жизнь и… единственный человек в этом городе, к которому можно было обратиться за помощью в этом деле.

Порылась в одном из внутренних карманов и достала визитку. Дорогую, плотную бумагу, с изящным золотым тиснением: «Эдуард».

Взяла телефон. Пальцы на мгновение замерли. Это был шаг назад. Признание своей слабости. Просить было стыдно… И уж кто, как не она, знает — за всё надо платить.

Но выбора не было.

Набрала сообщение. «Здравствуйте, Эдуард. Это Алёна. Простите за беспокойство, но не могли бы вы мне помочь?»

Ответ пришёл почти мгновенно, будто он ждал. «Доброго дня, Алёна! На какое время вызвать вам такси?»

Облегчение, сладкое и горькое одновременно, волной накатило. Ответила, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. «Если можно, то сейчас. Спасибо».

«Пока не за что! Жду. Такси скоро будет!»

Глава 8.

Пришло смс от Ивана, который предлагал заехать и погулять, но Алёна написала, что занята, отправив смайлик с поцелуем. Чёрный седан уже плавно подкатил к хостелу. Алёна, сверив номер автомобиля с номером из смс от Эдуарда и после уточнения адреса, села в кожаный салон. По пути она вспомнила, как ехала туда первый раз. Казалось, это было в прошлой жизни… А прошло всего около двух месяцев.

У знакомого дома она вышла из машины, поправив на плече ремень армейского рюкзака. Осенний воздух был холодным и влажным, пахло опавшей листвой. Она сделала шаг к кованым воротам, но они бесшумно распахнулись раньше, чем она успела нажать кнопку домофона.

Пройдя по ухоженному двору, она увидела хозяина особняка. На пороге стоял Эдуард. Он был без пиджака, в тёмной водолазке и брюках, и на его лице застыло выражение живейшего любопытства, смешанного с лёгкой тревогой.

— Алёна! Какая неожиданность! — он распахнул объятия, но, заметив её скованность, ограничился широким, гостеприимным жестом. — Проходи, проходи, на улице холодно. Я так понимаю, это не просто дружеский визит?

Она переступила порог прихожей, где пахло старым деревом и кожей. Тёплый воздух обжёг щёки. Эдуард закрыл дверь и повернулся к ней, изучающий взгляд скользнул по её лицу, по рюкзаку, по её сжатым в комок рукам.

— Ну? — мягко спросил он и попытался пошутить — Какая интрига на этот раз? Нашла нового алхимика? Или, может, духа, требующего компенсацию за моральный ущерб?

Алёна молча опустила рюкзак на паркет, достала телефон. Пальцы слегка дрожали. Она быстро набрала сообщение и повернула экран к Эдуарду.

«Здравствуйте. Спасибо, что согласились помочь».

Эдуард прочёл. Его брови медленно поползли вверх. Он посмотрел на её губы, будто ожидая, что они вот-вот дрогнут, и звук всё-таки сорвётся.

— Алёна? Проходи и присаживайся, — его голос потерял игривые нотки и стал серьёзным, почти врачебным. — Что случилось? С тобой всё в порядке? Почему пишешь?

Она кивнула, опустив глаза. Снова застучала по экрану, чувствуя, как жар стыда разливается по лицу. Унизительно. Словно она снова стала беспомощной.

«После одного случая я потеряла голос. Временно. И пока не могу говорить».

— Как так получилось? — Эдуард сделал шаг вперёд, его взгляд стал пристальным, аналитическим. — Что за случай? Ты ранена? Колдовство?

Она помотала головой, жестом показывая: «не сейчас». Пальцы снова полетели по экрану. Нужно было перевести разговор на дело, пока он не засыпал её вопросами.

«Мне нужна ваша помощь. Ваши знания. Я ищу информацию о древних рунах. Языческих, но… не совсем типичных. Они отличаются. Я обыскала весь интернет, была в библиотеке — ничего».

Эдуард, не отрывая от неё взгляда, снял очки и протёр их платком. — Руны? — переспросил он. — Моя специализация, как ты знаешь, несколько иная. Антиквариат царской Руси, церковная утварь… Но… — Он надел очки, и его глаза вновь обрели привычную остроту. — В нашем кругу есть один человек. Большой энтузиаст именно дохристианского периода. Михаил Алексеевич. Собрал целый музей у себя в доме. Но скажи, дело не терпит отлагательств? Насколько это срочно?

Алёна глубоко вздохнула. Вот так история. Придётся выкладывать всё. Её пальцы забегали с новой силой.

«Вы слышали про убийства девушек в городе? Про маньяка, которого не могут поймать уже несколько месяцев?»

Эдуард нахмурился, отводя взгляд в сторону, к тёмному окну. — Мельком что-то попадалось в новостной ленте. Но, знаешь, я телевизор не смотрю, а криминальными хрониками специально не интересуюсь. Слишком много негатива. А при чём тут языческие символы?

Она приподняла ладонь: «подождите», и снова погрузилась в набор текста. Это было долго. Неудобно. Но другого выхода не было.

«Я видела дело. Видела фотографии. Там, на местах преступлений, на телах… были вырезаны эти руны. Ритуалы были… страшные. Я таких не знаю. И я почти уверена, что это не „сатанисты“, как думает полиция. Всё гораздо, гораздо страшнее и сложнее».

Она закончила и подняла на него взгляд, умоляя понять. Умоляя поверить.

Эдуард прочёл. Молча. Затем поднял глаза на неё. В его взгляде не было недоверия. Была тень, холодная и тяжёлая.

— Понял, — тихо сказал он. — Жанна! — он обернулся, и в дверном проёме, словно из ниоткуда, возникла невозмутимая фигура домоправительницы. — Принеси, пожалуйста, чай. Покрепче. И нашей гостье, — он снова посмотрел на Алёну.

Пока Жанна удалялась, он сделал ещё один шаг вперёд и положил свою тёплую, сухую ладонь ей на плечо. Касание было отцовским, бережным.

— Алёна, — произнёс он так тихо, что его слова были слышны только ей. — То, что ты не можешь говорить… это как-то связано с тем «случаем»? И с тем, что ты видела в том деле?

«Нет» - написала она, а потом добавила, — «мне пришлось уничтожить один древний, страшный манускрипт.» Она зажмурилась, чувствуя, как подступают слёзы. От усталости, от беспомощности, от этого внезапного проявления заботы.

— Хорошо, — он убрал руку. — Сначала чай. Потом будем думать, как тебе помочь. Но одно я тебе скажу сразу — скучно с тобой точно не бывает.

Жанна принесла поднос с двумя фарфоровыми чашками, из которых тянулся пар, и маленькой розеткой с мёдом. Аромат свежего чая смешался с запахом наполнил помещение, и Эдуард жестом пригласил Алёну перейти в гостиную, усадил в глубокое кожаное кресло и сам разместился напротив.

— Пей, согрейся, — сказал он, отодвигая от себя чашку. Его взгляд был пристальным и серьёзным. — Алёна, то, что ты не можешь говорить… это серьёзное препятствие. Не только для жизни, но и для нашего… расследования. Я не могу тебе помочь, не зная, в каком ты состоянии. Прости за наглость, но я настаиваю.

Он взял свой телефон с низкого столика. — Я вызову своего врача. Андрея Петровича. Для него ты будешь моей племянницей, у которой внезапно пропал голос после… скажем так, нервного потрясения. Я не буду его ни в чём обманывать, кроме твоего статуса. Но он должен тебя осмотреть.

Алёна резко замотала головой, её глаза расширились от паники. Нет, только не это. Она схватила телефон.

«Нет! Не надо! Я не хочу что бы-то знал»

— Я понимаю твой страх, — Эдуард говорил мягко, но непреклонно. — Но иначе наше сотрудничество зайдёт в тупик. Ты не можешь мне ничего рассказать, а я не могу помочь вслепую. Доверься мне. Я ему доверяю. И, само собой не буду рассказывать о твоих способностях. Просто стресс.

Не дав ей возразить, он набрал номер и коротко, деловито объяснил ситуацию. «Да, Андрей Петрович, срочно. Да, похоже на психосоматику, но не факт. Нет, самочувствие в норме, просто молчит. Жду».

Он положил трубку. — Через сорок минут он будет здесь. А пока… — он отхлебнул чаю, — расскажи-ка мне, если можно, об этом манускрипте. Алёна кивнула, и вкратце, несколькими сообщениями, рассказала про старинную книгу, в которую заключали демонов. — Ах! — вздохнул Эдуард, — Очень интересный и наверняка дорогой был артефакт! Хотелось бы мне на такое взглянуть! — но видя взгляд Алёны, так из-за него пострадавшей, сменил тему.

Ровно через сорок минут в дверь позвонили. В прихожей появился мужчина лет пятидесяти, с седыми висками, умными, спокойными глазами и чёрным саквояжем в руке. Он пожал руку Эдуарду.

— Эдуард Сергеевич. Где пациентка?

— В гостиной, Андрей Петрович. Спасибо, что приехали.

Врач вошёл в комнату. Его взгляд сразу нашёл Алёну. Он улыбнулся ей ободряюще, без лишней слащавости. — Здравствуйте. Меня зовут Андрей Петрович. Расскажите, что произошло?

Алёна потянулась за телефоном, но Эдуард мягко остановил её. — Она не может говорить, Андрей Петрович. Потеря голоса случилась внезапно. После… неприятного инцидента. Она поранилась, сильно испугалась, потеряла сознание. Очнулась — а голоса нет.

Врач кивнул, ставя саквояж на стол. — Понятно. Давайте проведём осмотр. Это займёт не больше пятнадцати минут.

Он достал одноразовые перчатки. Его движения были точными и выверенными. — Встаньте, пожалуйста, к свету. Сейчас я посмотрю горло.

Алёна покорно встала и запрокинула голову. Андрей Петрович взял деревянный шпатель и маленький фонарик. — Широко откройте рот. И скажите «А-а-а».

Она беззвучно открыла рот шире. Врач внимательно посветил внутрь, поводил шпателем. — М-да… — пробормотал он. — Связки… вы знаете, бывает у оперных певцов, когда они пытаются взять ноту не своего диапазона. Сильное перенапряжение. И есть следы воспаления, но они уже почти сошли. И… — он прищурился, — интересно. Есть лёгкие следы, похожие на термический ожог. Очень аккуратные, почти зажившие. Вы что-то горячее пили или вдыхали?

Алёна, всё ещё с открытым ртом, замотала головой. Он убрал шпатель, и она, наконец, смогла закрыть рот.

— По идее, — продолжил врач, глядя на Эдуарда, — при таком состоянии связок вы уже должны были бы начать разговаривать. Шёпотом, с хрипотцой, но должны. Это очень похоже на посттравматический синдром. Пациент молчит, потому что подсознательно убеждён, что ещё не может этого делать.

Он помолчал, изучая Алёну. Потом его взгляд упал на её сцепленные руки. — Хорошо. Давайте попробуем по-другому. Закройте глаза, пожалуйста. Сделайте глубокий вдох. Сейчас я проверю некоторые рефлексы, коснусь вашего лба.

Алёна, не понимая, но слушаясь, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Врач быстрым, точным движением приложил к её шее, чуть ниже кадыка, холодный металлический наконечник стетоскопа.

Она вздрогнула всем телом, как от удара током. Её плечи сжались, лицо исказилось гримасой ожидания боли, а в голове всплыли воспоминания о кладбище и вид крови, стекавшей из её рта, глаз и ушей. Веки сомкнулись ещё плотнее. Но из горла не вырвалось ни звука. Лишь беззвучный, судорожный выдох.

Андрей Петрович отстранился. Его лицо стало каменным. Он медленно снял перчатки. — Обычно, — сказал он тихо, глядя на Эдуарда, — в такой ситуации человек непроизвольно вскрикивает. Рефлекс. Ваша… племянница… не просто молчала. Она приготовилась стерпеть боль. Это очень специфическая реакция.

Он повернулся к Алёне, и в его глазах читалась уже не просто профессиональная тревога, а подозрение. — При всём моём уважении к вам, Эдуард Сергеевич, в данной ситуации я обязан вызвать полицию. Такие вещи требуют проверки.

Врач потянулся за телефоном в кармане халата.

Страх, что она может навредить человеку, помогающему ей, пронзил Алёну. Нет! Из-за меня! Она бросилась вперёд, схватив врача за рукав, и начала бешено мотать головой, её глаза умоляли, в них стояли слёзы. Она тыкала пальцем в свой телефон на столе, показывая на Эдуарда, и отрицательно вертя головой и руками, жестами пытаясь объяснить: «это не он, он хороший, он помогает!».

— Подождите, Андрей Петрович! — резко сказал Эдуард. — Дайте ей написать!

Алёна, дрожащими руками, схватила телефон. Пальцы путались, она стирала и писала заново.

«НЕТ! Эдуард помогает мне! Я сама не могу говорить из-за испуга! Упала и порезала ладонь. Увидела кровь и упала в обморок. А ещё я случайно глотнула кипяток, заварив чай. Пожалуйста, не надо полицию!»

Она показала экран врачу, её грудь тяжело вздымалась. Андрей Петрович медленно опустил телефон, прочёл. Его взгляд смягчился. Он снова посмотрел на Эдуарда, потом на неё.

— Хорошо, — выдохнул он. — Попробуем ещё раз. Без обмана. Встаньте ровно. Наберите полную грудь воздуха. Широко откройте рот. И на выдохе, беззвучно, попробуйте сказать «А-а-а». Я буду смотреть.

Алёна, всё ещё напуганная, кивнула. Она сделала глубокий вдох, раскрыла рот и начала медленно выдыхать, сосредоточившись на беззвучной вибрации в горле. Врач стоял напротив с маленьким зеркальцем в одной руке и фонариком в другой, внимательно наблюдая за её голосовыми связками.

И в этот момент, быстрым и точным движением, он приложил ладонь к её грудной клетке, чуть ниже ключиц, и резко, с силой надавил.

Воздух, который она так старательно выдыхала, вырвался наружу с сильным, форсированным толчком. И вместе с ним из её горла вырвался хриплый, сдавленный, но абсолютно чёткий звук.

«А-а-а-х!»

Она замерла, широко раскрыв глаза, и инстинктивно потерла заболевшее горло. Звук эхом отозвался в тишине гостиной.

Андрей Петрович улыбнулся, и это была улыбка настоящего, профессионального удовлетворения. — Вот видите, — сказал он мягко. — Звуки издавать можем. Простите за этот спектакль и за причинённые неудобства. Связки ваши ещё слабы, поэтому вы чувствуете дискомфорт, настоящую физическую преграду. Но механизм работает.

Он сделал паузу, глядя на неё с ободрением. — А теперь попробуйте сказать что-нибудь. Только тихо. Шёпотом.

Алёна сглотнула. Горло саднило и болело, но это была знакомая, почти забытая боль. Она собралась с духом и прошептала, и её голос, тихий, хриплый и неуверенный, прозвучал в комнате:

— Спа… си-бо.

Она услышала его. Свой собственный голос. Словно из далёкого тоннеля, сквозь вату и боль, но он был. Её голос.

На её лице расцвела робкая, не верящая улыбка. Эдуард, стоявший рядом, тяжело вздохнул с облегчением, и его плечи опустились. Даже Жанна, застывшая в дверях с пустым подносом, позволила себе сдержанно улыбнуться.

— Пожалуйста, — сказал врач, уже снова деловито собирая свой саквояж. — Теперь несколько рекомендаций. Никаких напряжений. Только шёпот. Тёплое питьё, лучше с мёдом. И… постарайтесь избегать ситуаций, которые заставляют вас «кричать и пугаться, а ещё, не пейте очень горячий чай». Понимаете, о чём я?

Алёна кивнула, всё ещё прижимая ладонь к горлу, чувствуя вибрацию своих собственных, тихих слов. Она была цела. Она могла говорить. Мир внезапно перестал быть немым фильмом.

Жанна, словно тень, возникла с новым подносом. На этот раз чай пах не просто травой, а липой и мёдом — густой, тёплый, целебный аромат. Она поставила чашку перед Алёной с почти незаметным кивком, в котором читалось одобрение, и так же бесшумно удалилась.

Эдуард молча наблюдал, как Алёна осторожно, будто пробуя что-то запретное, делает первый глоток. Тёплая жидкость обожгла больное горло приятной, успокаивающей болью.

— Ну вот, — наконец произнёс он, и в его голосе слышалось огромное облегчение. — Теперь мы можем обсудить всё нормальным, человеческим языком. По-настоящему.

Алёна поставила чашку. Её пальцы всё ещё дрожали. Она снова прикоснулась к горлу, как бы проверяя дарованную ей возможность.

— Спасибо, — снова прошептала она, и на этот раз звук был чуть увереннее. — Я… я не думала, что это вообще возможно.

— Всё возможно, когда за дело берётся хороший специалист, — Эдуард отхлебнул своего чая. Но его взгляд стал серьёзным, почти суровым. — Алёна, теперь, когда этот барьер преодолён… прости за бестактность, но я не могу не спросить. Что именно с тобой произошёл? Что могло привести к… к такому? Я, конечно, не врач…но сожжённое горло и посттравматический синдром — это даже не близко с тем, что было, когда ты первый раз приехала ко мне.

Алёна опустила глаза. Внутри всё сжалось. Рассказать? Но он… он же не поймёт. Или поймёт слишком хорошо? Она посмотрела на его лицо — умное, внимательное, лишённое теперь и тени насмешки. Он помогает ей. Он вернул ей голос. Он заслуживал правды. Хотя бы крупицы.

— Был… ритуал, — выдохнула она, и слово повисло в воздухе, тяжёлое и зловещее. — Очень опасный. Я… мне пришлось уничтожить одну вещь. Древнюю. Злую. Не просто книгу, — Она замолчала, подбирая слова, не способная выразить весь ужас того кладбища, ментального удара Манускрипта, всепоглощающего огня Рода. — Цена оказалась высокой. Голос… и моя сила. Всё, что было связано с моим… наследием. С Родом. Просто вырезали из меня. Заблокировали.

Эдуард не перебивал. Он сидел, впитывая каждое слово, каждый оттенок её хриплого шёпота.

— И чем же ты теперь занимаешься? — мягко спросил он, когда она замолчала. — Как выживаешь?

И тут в её голосе, сквозь хрипоту, пробилась странная нота — не гордости, скорее, упрямого достоинства.

— Работаю. Уборщицей. В офисе. Ночные смены. — Она посмотрела ему прямо в глаза, будто ожидая насмешки. Но её не последовало. — И… с недавнего времени помогаю полиции. Консультантом. Неофициально.

Он медленно кивнул, его взгляд стал оценивающим.

— Уже несколько дел раскрыла, — добавила она, и губы её дрогнули в подобии улыбки. Она коротко, скупо, но с тем самым аналитическим блеском, рассказала о деле «призрака» в котельной, о том, как вычислила историка по глине и пропавшим чертежам.

Эдуард слушал, и на его лице читалось нечто большее, чем просто интерес. Что-то вроде уважения. И… жалости? Нет, не унизительной жалости. Скорее, сожаления о растраченном таланте.

Когда она закончила, он откашлялся. — Алёна, то, что ты сделала… это впечатляет. Без всяких там… — он сделал неопределённый жест рукой, — сверхспособностей. Один чистый интеллект. Позволь мне предложить тебе работу. Официальную. Моей помощницы.

Она замерла, не веря своим ушам.

— Разбирать каталоги, — продолжал он, не давая ей опомниться. — Изучать артефакты, помогать с атрибуцией, искать новые лоты для коллекции. Ты блестящий аналитик. Я это запомнил ещё с нашей первой встречи. Я плачу хорошо. Очень хорошо. Тебе не придётся мыть полы по ночам.

Сердце Алёны ёкнуло. Искушение было сладким и оглушительным. Тёплый кабинет, интересная работа, деньги, которые решат все её проблемы… И безопасность. Защищённость.

— Нет, — выдохнула она, и её шёпот прозвучал твёрже, чем можно было ожидать. — Спасибо. Большое спасибо. Но… нет. Я должна сама. Своим путём.

Эдуард смотрел на неё долго и пристально. Казалось, он видел насквозь всю её внутреннюю борьбу. Потом он медленно кивнул.

— Понимаю. — В его голосе не было обиды, лишь лёгкая грусть. — Твой выбор. Я его уважаю.

Он отпил чаю, давая ей и себе время прийти в себя после этой напряжённой сцены. Потом снова посмотрел на неё, и в его глазах загорелся тот самый неугасимый огонёк любопытства.

— Алёна, можно ещё один вопрос? Прости за наглость, но я не могу скрыть своего… любопытства. В тот раз, с алхимиком Зельдовичем, ты тоже плохо себя чувствовала после моей «проверки». Но почему в этот раз… цена стала настолько высока? В чём разница?

Она вздохнула. Ну вот. Пришла пора. Она доверила ему свою немоту. Теперь придётся доверить и часть правды о себе.

— Уровни, — прошептала она, глядя на пар, поднимающийся от чашки. — Есть… как бы сказать… уровни. Колдовства. Использования силы.

Она собралась с мыслями, впервые пытаясь облечь в слова то, что всегда знала на уровне инстинкта.

— Самое простое… травы заговорить, простые обереги сделать. Там используется только внутренняя сила… устаёшь, может, голова поболит. Как… как поднять чашку с чаем.

Эдуард кивнул, всем видом показывая, что понимает.

— Ритуалы простенькие… как, например, найти что-нибудь… уже требуют больше сил. Причём направленных. Увидеть что-то — глаза заболят. Услышать — голова закружится. Но… для этого и нужны обереги, артефакты. Чтобы из них силу черпать, а не из себя. Как… использовать инструмент, чтобы поднять тяжёлый ящик.

— А ведовство? — тихо спросил Эдуард. — Сильные ритуалы?

— Сильные ритуалы… призывы… — она поняла, что после того дела он всё-таки поверил в магию и что-то, да почитал, но опасности она в этом вопросе ну чувствовала и она ответила. Её голос стал ещё тише, почти неслышным. — Это… это уже как попытаться построить высокую башню из тяжёлый блоков. В сотни раз опаснее. Малейшая ошибка в ритуале, одно неправильное действие, слово… и может случиться всё что угодно. Только самые опытные и сильные на такое решаются. А связываться с сущностями… с сущностями чужими, принадлежащими чужой силе… это втройне опасно. Их уничтожить… почти невозможно. Тут всё зависит от внутренней силы, дара, интуиции… — она замолчала, глядя в пустоту, и по её лицу пробежала тень того ужаса. — И цена… цена неизвестна. Может, всё. Может, жизнь.

Она перевела на него взгляд, внезапно осознав, сколько сказала. — Это тайна, — прошептала она, и в её глазах читалась мольба. — Вы же… умеете хранить секреты?

Эдуард сидел неподвижно. Он не улыбался. Его лицо было маской предельной серьёзности. Он медленно, почти церемониально, кивнул.

— Да, Алёна. Умею. — Он отпил последний глоток остывшего чая. — И спасибо. За доверие.

В воздухе повисла тишина, но теперь она была другой — не неловкой, а тяжёлой, насыщенной пониманием и новым, гораздо более глубоким уровнем доверия. Они сидели два острова в одном океане странностей, и между ними только что перекинулся прочный, невидимый мост. Алёна понимала это и чувствовала.

Эдуард отставил пустую чашку. Он смотрел на Алёну не как на диковинку, а как на коллегу, открывшую ему новый, пугающий пласт реальности.

— Спасибо, — повторил он ещё раз, и в его голосе звучала искренняя благодарность. — Теперь я понимаю… масштаб. — Он сделал паузу, собирая мысли. — Но давай вернёмся к нашему «тёмному делу». Ты сказала, что это не сатанисты. Почему ты так уверена? Полиция, насколько я понимаю, считает иначе.

Алёна вздохнула. Горло ныло, но говорить стало чуть легче. Она обхватила чашку с тёплым чаем, ища в её теплоте опору.

— Руны, — прошептала она. — Всё дело в рунах. — посмотрела на Эдуарда, пытаясь найти самую простую аналогию. — Представьте… представьте, что руны — это молекулы. Но не простые. Каждая — это целое понятие, сила.

Она поставила чашку и жестом показала на воображаемый холст перед собой. — Вот, например, все знают «О». Это… воздух. Дыхание. Я знаю руну, которая обознает воздух. Простую. — Есть сочетание «H2O» — вода. Это уже сложнее. Чтобы соединить руны Воды и Воздуха, нужны знания. Но этому ещё можно научиться. Это как… сварить простое зелье от кашля.

Эдуард кивнул, его взгляд был сосредоточен, он ловил каждое слово.

— А есть, — продолжила Алёна, и её голос стал ещё тише, — H2SO4. Серная кислота. Сложная формула. Я тоже могу соединить руны и получить общую — руну разложения. Её не получится смешать наобум. Одна ошибка — и вместо кислоты получится ядовитый дым или бесполезная бурда. И видя взгляд Эдуарда, добавила — С этой руной могу, например, очистить идеально косточки от мяса. При чём не обязательно их наносить на косточки, можно на воду и получится та же кислота.

Она замолчала, подумала:

А теперь представьте молекулу нуклеиновой кислоты, можете? — и смотря, как Эдуард беспомощно развёл руки, продолжила. — Во-о-от! И я не могу. Это может только узконаправленный учёный знать. Так же и в колдовстве — есть очень сложные, многоуровневые руны!

Прикрыв глаза, пытаясь воскресить в памяти кошмарные снимки.

— Но там… там были не только простые руны. Там было нечто… в десятки раз сложнее. Как если бы вы увидели формулу сложнейшего антибиотика или яда, воздействующего на нервную систему. Десятки элементов, связанных в строгой, жёсткой последовательности. Каждый символ, каждый завиток, каждый угол… он не случайный. Он что-то значит. Один неверный «атом», одна лишняя черта — и вся магическая цепочка рассыпается в прах. Этому… — она с силой тряхнула головой, — этому не научиться по интернет-форумам или по дешёвым книжкам про «тёмную магию». Это не набор эффектных закорючек. Это знание. Глубокое. Древнее. И очень, очень опасное.

Эдуард медленно откинулся на спинку кресла. Он свистнул, почти беззвучно. — То есть, мы ищем не сумасшедшего, — констатировал он, и в его голосе прозвучала трезвая, холодная оценка. — Мы ищем… специалиста. Мастера. Со своей, чудовищной областью экспертного знания в этой области?

— Да, — прошептала Алёна. — Он не маньяк в привычном смысле. Он… исследователь. Он ставит эксперименты. На живых людях. Он проверяет свою чудовищную гипотезу. А какую — я не могу понять!

— Но зачем? — Эдуард развёл руками. — Какой в этом смысл? Какая цель у этих… экспериментов?

— Я не знаю, — честно призналась Алёна. Её собственные знания наталкивались на глухую стену. — Ритуалы с кровью, со смертью… они всегда о силе. О власти. О получении чего-то, что недоступно обычным путём. Но такие сложные символы… — она снова попыталась объяснить. — Это не просто «убить и забрать силу». Это… как создать сложнейший механизм. Допустим, руна Разрыва — это лезвие. Но чтобы оно работало, нужны шестерёнки, пружины, источник энергии… Другие руны. Одни могут быть проводниками, другие — усилителями, третьи… — она замолчала, чувствуя пределы своих догадок, — третьи могут быть вообще не из нашего мира. Чужими. Из мира духов.

— Чужими? — переспросил Эдуард, и его брови снова поползли вверх.

— Магия… она не едина. У разных народов, в разные эпохи… она разная. Как языки. Славянская, скандинавская, кельтская… они могут иметь общие корни, но это разные языки. А то, что я видела… — она снова посмотрела на него, и в её зелёных глазах читалась растерянность, смешанная с ужасом, — это похоже на попытку скрестить китайский с латынью, чтобы получить принципиально новое слово, обладающее невиданной силой. Тот, кто это делает… он не просто колдун. Он гениальный, безумный лингвист от магии.

— И зачем тебе всё это? — наконец задал он вопрос, который висел в воздухе с самого начала. — Полиция занимается этим делом. У них есть ресурсы, лаборатории, люди с оружием. Зачем тебе лезть в эту тьму? Ты же сама сказала — ты беззащитна.

Алёна сжала кулаки. В её шёпоте прозвучала сталь. — Они не найдут улик. Обычных улик. Он слишком умён для этого. И я… я сейчас не найду его магическим следом, это да. И даже, имей я силу — не факт, что нашла бы. Но если я пойму, как работает его ритуал… для чего он это делает… почему именно такие руны, в таком порядке, почему именно эти места для убийств… я смогу предсказать его следующий шаг. Я смогу понять его логику. Его магическую логику. И тогда… тогда я смогу помочь Ивану. Навести его на верный след. Даже без всякой магии.

Она выдохнула, исчерпав все свои доводы. Глаза её горели. Это был вызов. Её собственный, странный и опасный путь.

Эдуард смотрел на неё несколько секунд, и по его лицу пробежала целая гамма чувств — тревога, восхищение, страх за неё. — Понял, — сказал он наконец, и в его голосе звучало решение. — Хорошо. Давай займёмся этим. Только скажи мне, где искать? С чего начать?

— Искать… — Алёна задумалась. — В книгах. Старинных. Не церковных — языческих. Но не в тех, что переписаны монахами. Нужны первоисточники. Возможно, на ритуальных жертвенниках, на камнях, на идолах… Хотя… — она нахмурилась, — судя по сложности, к самим богам эти руны могут не иметь прямого отношения. Это что-то более… прикладное.

Эдуард кивнул, поднялся с кресла и подошёл к старинному бюро. Достал свой телефон, набрал номер и через несколько секунд ему ответили. — Михаил Алексеевич? — сказал он через мгновение, и его голос приобрёл светские, деловые интонации. — Здравствуйте, дорогой мой человек! Как вы? Как жена, как внуки? Рад слышать… Спасибо. Слушайте, я хотел спросить… есть ли в вашей замечательной коллекции что-нибудь такое… ритуальное? С рунами? Связанное именно с жертвоприношениями, с тёмными, что ли, обрядами? — Он помолчал, слушая ответ. — Ну да, интерес появился, — он бросил взгляд на Алёну. — Племянница у меня, докторскую пишет по дохристианским культам… Завтра? В два? Прекрасно! До завтра.

Он положил трубку. — Завтра в два часа я за вами заеду. Михаил Алексеевич — тот самый коллекционер. У него есть на что посмотреть. — Он снова посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень беспокойства. — А сейчас… позвольте поужинать со мной? Выглядишь ты, будто последний раз ела неделю назад. — Спасибо, — Алёна улыбнулась, — С радостью!

***

После вкусного обеда Жанна отвезла девушку домой. И она даже успела поспать пару часов перед работой.

Обычный рабочий день, а точнее — ночь, тянулась невыносимо долго. А ещё ей очень хотелось поделиться с Татьяной Васильевной своим счастьем — обретённым голосом! Но…она решила снова промолчать. Это было удобно — никаких вопросов и разговоров с рабочими, со старшей смены. Утром снова написал Иван, и снова пригласил встретиться. Но Алёна, вновь ссылаясь на дела, отказалась.

Добравшись до дома, попила чай и, поставив будильник, уснула. Но звонок разбудил раньше, словно у Эдуарда была привычка — приходить на встречи гораздо раньше назначенного. Она быстро оделась, почистила зубы и выбежала к ожидающему автомобилю, дверь в который придерживал галантный коллекционер.

Машина Эдуарда плавно катила по загородной трассе. За окном мелькали оголённые октябрьские леса, серое небо низко нависало над жухлыми полями. Алёна сидела, глядя на летящие мимо деревья, и чувствовала странное спокойствие. Голос, тихий и хриплый, всё ещё казался ей чужим даром, но страх постепенно отступал, сменяясь сосредоточенностью.

Через час они свернули к кованым воротам с каменными столбами. Охранник в будке, кивнув Эдуарду, пропустил их на территорию. Дорога вилась среди старых сосен, пока не упёрлась в просторную усадьбу.

Дом был не похож на особняк Эдуарда. Огромный, двухэтажный сруб из тёмного бревна, с резными наличниками и коньком на крыше. Словно терем прямо из её детских сказок. Рядом, под навесом, стоял настоящий колодец-журавель. Во как повернулось. В самой Москве, а будто в деревню попала.

У крыльца их уже ждал хозяин. Михаил Алексеевич оказался невысоким, крепким старичком с густой седой шевелюрой и живыми, внимательными глазами, в очках в золотой оправе. Он опирался на резную трость, но рукопожатие у него было твёрдым.

— Эдуард Сергеевич! Какая радость! — его голос был густым и хриплым, как будто от долгой работы на морозе. — Проходите, проходите, в холоде-то стоять!

Он обнял Эдуарда за плечи и тут же перевёл взгляд на Алёну. — А это и есть ваша племянница-умница? Очень приятно.

— Алёна, — тихо представилась она, пожимая его руку.

— Заходите в дом, согреемся, — Михаил Алексеевич распахнул тяжёлую дубовую дверь.

Внутри пахло древесной смолой, воском и сушёными травами. Интерьер был выдержан в том же стиле: массивные лавки, стол из цельного пласта дерева, на стенах — расшитые полотенца и берестяные туеса. Но Алёна сразу отметила про себя спрятанные в углах датчики движения и тонкие провода систем безопасности. Старина стариной, а без современности никуда.

— Садитесь, гости дорогие, — хозяин указал на лавки у огромной, беленой печи. — Чайку с мёдом да душицей попьём, а потом по музею пройдёмся.

Пока они пили чай из грубых глиняных кружек, Михаил Алексеевич с удовольствием расспрашивал Алёну о её «диссертации».

— Так вы, выходит, нашим, дохристианским, миром интересуетесь? — его глаза блестели. — Нынешняя молодёжь больше по заграницам да технологиям, а тут такое! Что именно изучаете?

— Ритуалы, — тихо, но чётко ответила Алёна, стараясь говорить ровно, чтобы не сорвать голос. — И символы. Особенно те, что связаны с… жертвоприношениями. С тёмной стороной культа.

— А-а-а, — протянул коллекционер, кивая. — Самое интересное, не спорю. Мрачное, но… фундаментальное. Жизнь и смерть, свет и тьма — две стороны одной монеты. Ну что ж, тогда пойдёмте, покажу вам своё хозяйство.

Они начали с большой залы, которую Михаил Алексеевич назвал «Миром Яви».

— Вот, смотрите, быт наших предков, — он указал тростью на глиняные горшки, прялки, деревянные ложки. — Всё подлинное, с раскопок. А вот инструменты… — он подошёл к витрине с серпами и каменными топорами. — Видите этот топор? Не просто орудие. Символ Перуна. Им и дерево срубить можно, и… в ритуальных целях использовать.

Алёна внимательно изучала каждый экспонат. Её взгляд, привыкший к деталям, выхватывал малейшие несоответствия.

— Михаил Алексеевич, а этот идол? — она указала на деревянную фигуру с бородой и рогатым шлемом. — Вы уверены, что он VIII века?

— Абсолютно! Нашли под Смоленском!

— Странно, — тихо сказала Алёна, подходя ближе. — Резьба слишком… симметричная. Следы инструмента больше похожи на современную стамеску. И дерево… — она осторожно, с разрешения хозяина, провела пальцем по спине идола, — оно не так старится. Его, мне кажется, специально состаривали. Морозили и высушивали.

Михаил Алексеевич сначала нахмурился, потом разглядел то, на что она указала, и его лицо расплылось в улыбке. — Вот это да! Внучка, да вы настоящий эксперт! Признаюсь, этот мне продали как подлинник, но я и сам потом засомневался. Оставил для сравнения. Молодец!

Эдуард, стоявший позади, с удовлетворением улыбнулся.

Они перешли в следующий зал — «Мир Нави». Здесь было темнее, в воздухе витала лёгкая прохлада. На полках стояли каменные идолы с выпученными глазами, ритуальные чаши, кости животных.

— А вот наше святая святых, — Михаил Алексеевич с некоторой торжественностью распахнул дверь в небольшую, почти тёмную комнату. — Жертвенник.

В центре на каменном возвышении лежал большой, плоский валун с углублением. Вокруг — разложенные в строгом порядке ритуальные предметы: ножи, серпы, чаши. Алёна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Здесь пахло не просто стариной, а чем-то другим. Землёй, холодным камнем и едва уловимым, металлическим запахом давно пролитой крови. Настоящее место силы. Или… бывшее место силы.

— Руны, — прошептала она, чтобы поддержать разговор и задор хозяина дома-музея, подходя к витрине с небольшими каменными и костяными пластинами. — Руны в языческой культуре… это же не просто письменность?

— Конечно нет! — оживился коллекционер. — Это сакральные символы! Считалось, что каждая руна — дар богов. С их помощью можно было и предсказать будущее, и обратиться к силам природы, и… — он понизил голос и почти шёпотом, театрально напыщенно добавил, — наслать порчу, или принести жертву.

Алёна улыбнулась и медленно обошла комнату. Её взгляд скользил по экспонатам, анализируя, отсеивая знакомое. Большинство рун были ей известны — руны плодородия, солнца, защиты. Были и более сложные — объединения стихий. Но тех, что она искала, не было.

И тогда её взгляд упал на него.

В дальнем углу, на отдельной подставке из тёмного дерева, лежал каменный нож. Вернее, его половина. Клинок был около пятнадцати сантиметров в длину, обломанный, но отполированный до зеркального блеска. И на его поверхности, вырезанные с невероятной точностью, были угловатые, ломаные символы, похожие на нужные ей. Три на лицевой стороне.

Сердце её заколотилось. Она подошла ближе, не дыша. — Михаил Алексеевич, а это что?

— А, это одна из моих жемчужин! — с гордостью сказал старик, подходя. — Каменный нож. Найден под Вологдой, в торфянике. Уникальная сохранность! И руны… видите? Не самые типичные.

— Можно… можно сфотографировать? — попросила Алёна, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Конечно, конечно! — Коллекционер разрешающе взмахнул рукой.

Алёна сделала несколько снимков. Потом осторожно, почти с благоговением, протянула руку. — И потрогать можно?

— Можете. Камень прочный, не бойтесь.

Она взяла обломок клинка. Камень был на удивление тяжёлым и холодным, будто вобравшим в себя вековой холод земли. Она перевернула его. И замерла. На обороте были ещё три руны, две из которых были идентичны рунам с фотографий. Всего шесть, утеряна половина ножа, которой не хватало для общей картины. Но это уже хорошая находка!

— Да, в 2016 году нашли, — вспоминал Михаил Алексеевич, глядя, как она изучает артефакт. — Я успел приобрести. Даже в научном журнале небольшая заметка вышла. Тогда много людей приходили, коллекцию смотрели. Интересовались.

Алёна медленно подняла на него взгляд. — А…, а кто-нибудь хотел его купить?

— Было дело! — хозяин фыркнул. — Предлагали хорошие деньги. Но я отказал. Не в деньгах счастье. Коллекция должна быть цельной.

— А кто интересовался? Коллеги? Учёные?

— Не только, много кто. — покачал головой старик, задумчиво потирая подбородок. — Но двоих запомнил точно. Очень уж просили. В итоге пофотографировались, даже взвесили! Мужчина и женщина. Девушка, скорее. Молодые. Хорошо одеты, образованные… но… — он поморщился, — холодные какие-то, склизкие, не приятные.

Алёна почувствовала, как по коже пробежал ледяной след. Она аккуратно положила клинок на подставку.

— Спасибо вам огромное, Михаил Алексеевич. Это… очень ценная информация.

Они ещё полчаса осматривали коллекцию, но Алёна уже почти ничего не видела. Её мысли были там, у каменного ножа, с шестью вырезанными на нём знаками. Она чувствовала, что именно они стоили жизни шести девушкам.

Попрощавшись с хозяином, Эдуард с Алёной покинули дом и снова оказались в автомобиле.

Дверь машины Эдуарда закрылась с глухим щелчком, отсекая запах старого дерева и воска. Жанна завела двигатель.

— Ну? — спросил Эдуард без предисловий. — Было там что-то полезное?

Алёна всё ещё держала в руках телефон с фотографиями. Она медленно кивнула, её пальцы сжимали холодный корпус.

— Клинок, — прошептала она. — Только он. — Она открыла фото и показала Эдуарду. — Видите? Шесть рун. Три из них… — она провела пальцем по экрану, — вот эти, я узнаю. Это руна Твёрдости. Она объясняет, почему камень такой прочный, почти не поддающийся времени. Это не просто свойство породы, это магическое усиление.

Эдуард внимательно смотрел на экран. — А эта? — он указал на угловатый символ, похожий на стрелу.

— Руна Направления. Она… фокусирует замысел. Как линза. Всю силу ритуала направляет в одну точку. А вот эта… — её голос дрогнул, — похожа на руну Разрыва. Та самая, что была на фотографиях.

Она перелистнула на следующее фото, с обратной стороны клинка. — А эти три… я не знаю. Эта, — она показала на символ, напоминающий двойную спираль, — похожа на Проводник. Связывает другие руны в единую цепь. А вот эти две… — она сжала губы, вглядываясь в ломаные, чуждые линии, — их я совсем не понимаю.

Эдуард молча слушал, его лицо было серьёзным. — То есть, этот нож… это инструкция? — наконец спросил он.

— Хуже, — тихо ответила Алёна. — Это… ключ. Или часть ключа. Тот, кто нашёл вторую половину… или просто воссоздал полную схему… он понял, как работает этот ужас. И теперь применяет его.

— Я постараюсь найти вторую половину клинка, — твёрдо пообещал Эдуард, — У меня есть связи среди археологов и чёрных копателей.

— Спасибо, — Алёна откинулась на подголовник, чувствуя смертельную усталость. — Но я боюсь, что те двое… они уже нашли то, что искали. Или обошлись без второй половины. И теперь… теперь они оттачивают своё мастерство на живых людях.

Машина остановилась у знакомого подъезда хостела. Эдуард, как всегда, галантно вышел, чтобы открыть ей дверь.

— Спасибо вам за всё, Эдуард Сергеевич, — тихо сказала Алёна, вылезая из салона. — Я… я не знаю, как отблагодарить вас.

— Пока не за что, — он улыбнулся, но в его глазах читалась тревога. — Алёна, помни, ты всегда можешь обратиться ко мне. По любому делу. И даже просто так. Мне будет искренне приятно пообщаться с умным человеком.

Он протянул ей аккуратно упакованную коробочку. — Это от моего повара. Домой не отпущу с пустыми руками.

Она взяла коробку, почувствовав сладковатый запах сдобного теста.

— Спасибо, — снова прошептала она, чувствуя комок в горле. Она развернулась, зашла в хостел и прошла мимо ресепшена.

Из-за спины донёсся язвительный, приглушённый голос администраторши, обращённый к кому-то из постояльцев: — Вот, деревенская… то менты к ней приезжают, то папики на дорогих машинах. Видно, нашла себе «работу»…

Алёна замерла на секунду. И не обернувшись прошла по коридору.

В своей комнате она поставила коробку с тортом на стол. Тишина. Села на кровать, достала телефон и снова открыла фотографии каменного клинка. Шесть рун. Загадка, за которую заплачено шестью жизнями.

Она отломила маленький кусочек торта. Он был невероятно вкусным, сладким и воздушным. Первая настоящая сладость за долгие недели лишений. Но даже его вкус не мог заглушить горечь осознания.

Она снова могла говорить. У неё был могущественный и верный союзник. Она нашла первую, ключевую зацепку. Но она также понимала, что её противник — не просто маньяк. Это был некто, обладающий глубинными, древними знаниями. Кто-то, кто семь лет собирал этот пазл. И финальные детали этого пазла были из плоти и крови.

Он не просто убивает. Он собирает. Но что? И для чего? Чтобы это выяснить, моей логики и наблюдательности… может быть мало.

Глава 9.

Вечернее изучение. Книга Теней и каменный ключ.

Алёна сбросила тяжёлые берцы, почувствовав, как ноют ступни после долгой смены. В кармане куртки беззвучно упёрся холодный корпус телефона с фотографиями каменного клинка — немым укором и единственной зацепкой.

Вот так история, — промелькнула мысль. — Сижу тут, как мышь в норке, а где-то рыщет тот, кто режет людей, будто обрядовых кур. И Иван один против всего этого...

Она потянулась к своему чемодану, стоявшему в углу. Пальцы нащупали под стопкой поношенных футболок и джинсов тот самый, туго перетянутый кожаным ремешком, свёрток. Достала его с почтительным усилием, как святыню. Книга Теней. «Родник».

Она поняла, как соскучилась по своей магии и книге. Тяжёлый переплёт из тёмного, почерневшего от времени дерева был холодным на ощупь. Алёна положила его на колени, провела ладонью по шершавой поверхности, чувствуя под пальцами вырезанные когда-то прабабкой знаки — не руны, а родовые обереги, печати её крови. Она развязала ремешок и осторожно раскрыла книгу. Пахнуло пылью, сушёными травами и чем-то неуловимо древним, словно дыхание самой земли.

Страницы были не бумажными, а из тонко выделанной кожи, испещрённой поблёкшими от времени чернилами и тончайшими процарапанными линиями. Она никогда не была усердной ученицей в теории. Бабка учила её больше делами, ритуалами у печи, сбором трав по росе. Руны... она использовала их редко, в быту, по наитию. Приложить к ушибу "◻️ КАМЕНЬ", чтобы боль утихла. Шепнуть "/// ВЕТЕР", чтобы разогнать дым от костра. Как простые инструменты, не вдаваясь в глубину.

Теперь же этот детский лепет был бесполезен перед тем звериным интеллектом, что вырезал свои формулы на человеческой плоти. Нужна была система. Знание.

Она медленно перелистывала страницы. Вот схема сбора зелья от лихорадки, вот заговор на удачную дорогу. И вот, наконец, раздел, озаглавленный вязью, которую она с детства знала как «Речь Камней и Крови».

Уму непостижимо, сколько всего бабка вложила, а я... как щенок, тыкалась носом только в то, что поближе и попроще.

Она углубилась в чтение. Её внутренний голос, привыкший к краткости, теперь вяз в расшифровке старинных оборотов и пояснений.

«Сила не в знаке, а в намерении, что его рождает. Знак — сосуд, воля — вода, что его наполняет. Без воды сосуд сух и пуст. Без сосуда вода разольётся...»

Рядом с текстом были аккуратно выведены символы. Она узнавала их.

ᛉ ЩИТ — вертикальная линия с тремя ответвлениями вверху, похожая на частокол. «Для ограждения себя и места от влияния чужого. Цена — чувство тяжести, будто тащишь на плечах мешок с мукой».

○ ОКО — круг с точкой в центре. «Дабы видеть суть, сокрытую мороком или плотью. Цена — резь в очах, будто песку в них насыпали».

ᚲ ПЛАМЯ — острый зигзаг, напоминающий молнию или язык костра. «Для очищения огнём, дабы сжечь скверну. Цена — жар в ладонях и сухость во рту».

Простые, ясные инструкции. Как рецепт в поваренной книге. Она достала телефон, открыла фотографию каменного ножа. Её взгляд скользнул по вырезанным на нём шести знакам. Они были другими. Не отдельными «словами», а сплетёнными в единую, жутковато-гармоничную вязь. Угловатые, ломаные линии, чужие и знакомые одновременно. Две из них она с ужасом узнала — те самые, что видела на фотографиях в папке у Ивана.

Во как повернулось... Здесь, в книге, всё по полочкам разложено: бери да пользуйся. А на этом камне... это будто целое предложение, написанное на незнакомом языке.

Она попыталась мысленно разложить сложные символы на составляющие, найти в них знакомые черты → НАПОРА или ... РАСПАДА. Но нет. Это было нечто цельное, выверенное, как часовой механизм. Каждый завиток, каждый угол были на своём месте.

Поня-я-ятно... Одной этой половинки мало. Без второй... всё равно что слушать одну половинку разговора. Смысл ускользает.

Она отложила телефон, чувствуя, как накатывает усталость, тяжёлая и липкая, как смола. Глаза слипались. Мысли о работе, о том, что через несколько часов снова надо будет таскать тяжёлую тележку с вёдрами, тупо и настойчиво стучали в висках.

Работу никто не отменял, — с горькой усмешкой подумала она, осторожно закрывая «Родник» и затягивая кожаный ремешок. Заработать бы ещё эти тридцать семь тысяч... квартира своя будет... а тут сиди, древности разгадывай, пока людей режут, а на кухне рыбу вонючую жарят!

Она спрятала книгу обратно в рюкзак, погасила свет и упала на подушку. В глазах ещё стояли причудливые узоры рун, смешиваясь с тёмными пятнами на бледной коже жертв. Последней мыслью перед тем, как сон сморил её, было простое и ясное понимание: чтобы поймать этого зверя, ей предстоит выучить не просто руны, а новый язык, на котором говорит сама смерть.

***

Её вырвал из сна не звонок будильника, а настойчивая, дребезжащая вибрация телефона, ползущего по тумбочке, словно шмель в стеклянной банке. Алёна глухо протестовала, зарываясь лицом в подушку, но аппарат не унимался. Ей-богу, чудеса да и только, — промелькнула обрывчатая мысль, пока сознание медленно всплывало из пучин усталости. — Только заснула, а уже...

Она с трудом открыла глаза. Комнату заливал неестественно яркий свет уличного фонаря, смешанный с первыми сизыми сумерками. Она проспала весь день. Голова была тяжёлой, ватной, будто набитой мокрой трухой. Телефон снова завибрировал. Она потянулась к нему, и треснутый экран ослепил глаза сиянием трёх новых сообщений.

Иван (18:45): Почему молчишь? Иван (19:10): Решила дела? Иван (19:33): Алёна, что случилось?

Сердце ёкнуло. Не от страха, а от щемящего чувства вины. Она представила его — уставшего, измотанного своим страшным делом, а она тут пропала, утонув в собственных проблемах. Пальцы, ещё неловкие от сна, потянулись к экрану. Горло саднило, напоминая о своём хрупком состоянии. Говорить было лень и больно. Проще написать.

Алёна (19:35): Вань, прости, по делам съездила почти хорошо, потом уснула, сейчас на работу собираюсь.

Она хотела отправить, но палец замер. Вспомнила его усталую улыбку, его попытку оградить её. И ему сейчас, наверное, хуже, чем ей. Нужно было дать хоть крупицу тепла. Она стёрла точку, добавила смайлик с поцелуем и отправила второе сообщение.

Алёна (19:36): у меня для тебя сюрприз

Только сейчас до неё дошло. Она посмотрела на время. 19:37. Смена начинается в 20:00. Дорога на метро занимает минимум сорок минут. Она опаздывала.

Паника, острая и холодная, ударила в виски. Просчёт. Глупый, детский просчёт. Штраф за опоздание — пятьсот рублей. Пятьсот! Это пачка хорошего чая, это крошечный, но такой важный кирпичик в её будущую квартиру.

Алёна резко встала с кровати, голова закружилась. Нужно было решение. Быстрое и дорогое. Такси.

Само слово резануло слух. Роскошь. Неоправданная трата. Но счет в записной книжке безжалостно показывал 82 800 ₽. Цель — 120 000. Осталось 37 200. Пятьсот рублей — это почти полтора процента от оставшейся суммы. Сердце сжалось. Но штраф и выговор были бы хуже.

Пальцы сами потянулись к приложению. Она заказала самую дешёвую поездку. 480 рублей. Что штраф, что так. Глядя на списанную сумму, она почувствовала себя так, будто выбросила в окно целую купюру. Во как повернулось. В деревне за такие деньги полмешка картошки купить можно, а тут — двадцать минут сидения в машине.

Она наскоро умылась ледяной водой, смахнула пыль с берцев, накинула куртку и, не глядя по сторонам, выскочила из хостела. Чёрный седан уже ждал у обочины. Садясь на прохладное сиденье, пахнущее чужими ароматизаторами, она смотрела в окно на мелькающие огни. Город плыл мимо, безразличный к её мелким финансовым трагедиям.

Ночная смена в «Чистый Феникс» началась, как всегда, — с тяжёлого, влажного воздуха, пропитанного запахом остывшего кофе, человеческого пота и едкой химии. Алёна погрузилась в монотонный ритуал: взмах шваброй, скрип тележки, влажный блеск линолеума под лампами дневного света. Руки работали на автомате, а мозг, отдохнувший за день, возвращался к каменному клинку, к рунам, к испуганным словам Ивана в сообщениях.

На обеденном перерыве она побрела в столовую. Воздух там был густым и плотным, пах луком, лавровым листом и безграничным здравым смыслом. Татьяна Васильевна, как монумент у раздатки, помешивала в огромной кастрюле что-то бежевое и сытное.

Алёна очень хотела поговорить с Татьяной Васильевной, но решила не рассказывать никому о том, что голос вернулся. Быть тихой мышкой, с которой никто не разговаривает - её полностью устраивало. Подойдя, заранее приготовила сообщение на телефоне: «Можно, кофе? Крепкий».

Повариха подняла на неё глаза, прищурилась. — Опять не спала, птаха? — голос её был хриплым, как тёрка. — Лицо-то серое, будто тебя через мясорубку прокрутили. И глаза... блестят как-то не по-здоровому. Небось, кавалер все силы выжал? Не бьёт, не ругает? А то я ему за нашу девочку!

Алёна чувствовала, как по щекам растекается предательский жар. Она просто покачала головой, снова ткнула пальцем в экран: «Работа. Голова болит».

— Ага, «работа», — фыркнула Татьяна Васильевна, но налила в кружку густой, тёмной жидкости, пахнущей жжёными зёрнами. Поставила с таким стуком, что кофе чуть не расплескался. — Знаем мы эти «работы». Только от них девки не светятся, как светлячки в ночи. Бери, согрейся. И смотри мне, не задерживайся — утром на свиданку придёшь, а глаза в кучку.

Алёна взяла кружку, прижалась к ней лбом, чувствуя, как жар проникает в кожу. Светлячок в ночи... Это про неё. От мыслей о сюрпризе для Ивана, о том, что она всё-таки нашла ниточку настроение поднималось.

Отработала смену, валясь с ног, но с странным, тревожным подъёмом внутри. Перед самым уходом, уже переодеваясь в своей каморке, она почувствовала знакомую вибрацию в кармане. Сердце снова сделало сальто. Достала телефон.

Иван (06:15): хорошо, я утром заберу тебя с работы, отвезу домой, расскажешь о делах

Сообщение было сухим, без единого смайлика. Деловым. Но он ехал. Скоро она его увидит.

***

Утро было серым и влажным. Алёна вышла из здания «Чистого Феникса», и холодный воздух обжёг разгорячённое после работы лицо. Она потянула носом, чувствуя знакомую городскую смесь выхлопных газов, влажного асфальта и далёкого дыма из труб — пахло тоской посильнее, чем в деревне выгребная яма ранней весной. В кармане её куртки лежали те самые пятьсот рублей, которые она взяла на случай штрафа, чтобы из зарплаты если что не вычитали. Пронесло, — с облегчением подумала она, — а так бы пришлось на хлеб и воду переходить.

И тут её взгляд упал на знакомый серый «Форд-Фокус», припаркованный на стоянке. Сердце ёкнуло, но на сей раз от предвкушения. Она быстрее перешла тротуар, подошла к машине и заглянула в окно.

Иван спал, откинув голову на подголовник. Его лицо, даже во сне, было измождённым. Тёмные, почти фиолетовые тени под глазами, щетина, отросшая за несколько дней, складывалась в узор усталости. Одна рука всё ещё сжимала руль. Ему и дома-то, видно, бывать не получается, — с щемящей болью подумала Алёна. Она мягко постучала костяшками пальцев по стеклу.

Иван вздрогнул, глаза открылись мгновенно, с привычной оперативной реакцией. Увидев её, он на секунду замер, будто не узнавая, потом потянулся к ручке двери и изнутри открыл её.

— Залезай, — его голос был хриплым от сна и, как показалось Алёне, каким-то отстранённым. — Холодно.

Она улыбнулась ему, села на пассажирское сиденье, захлопнув дверь. Салон пах остывшим кофе, его кожей и усталостью. Она сразу же достала телефон, чтобы написать приветствие, но Иван не смотрел на неё. Он уставился в лобовое стекло, его пальцы нервно барабанили по рулю.

Тишина в салоне стала густой и неловкой. Что случилось? — пронеслось у неё в голове. Наверное, дело не продвигается. Выгорает.

Она быстро набрала сообщение и мягко ткнула его в плечо, чтобы он посмотрел. «Что случилось?»

Он наконец повернул голову, взгляд его был тяжёлым, без привычной теплоты. Он прочёл, но не ответил. Вместо этого спросил: — Какие там у тебя дела были? — в его тоне прозвучала не просьба, а требование.

Алёна нахмурилась. Во как повернулось... Она снова уткнулась в экран. «Если скажу — будешь ругаться. Да и не особо помогли они, мои дела.»

Она надеялась, что это прозвучит как шутка, как лёгкое отшучивание. Но лицо Ивана не дрогнуло. Он сжал руль так, что костяшки побелели.

— Алёна, — произнёс он, и его голос стал тише, но от этого только твёрже. Он смотрел прямо на неё, и в его глазах читалось не просто утомление, а что-то ещё. Разочарование? Подозрение? — Это важно. Скажи мне, пожалуйста, по каким делам ты ездила?

Он сказал «пожалуйста», но это прозвучало как ультиматум. Воздух в машине стал ледяным. Алёна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Пальцы снова заскользили по стеклу. Она не могла выложить всё. Не сейчас. Не здесь. Но и врать ему совсем не хотелось. Правда. Но не вся.

Она повернула к нему экран. Всего три слова. «По важным делам.»

Потом, после паузы, добавила ещё два. «И к врачу.»

***

Иван не ответил. Он просто резко повернул ключ зажигания, и двигатель «Форда» завёлся с глухим рычанием. Он потянулся к рычагу коробки передач, его движения были отрывистыми, механическими. — Ясно. Сейчас отвезу тебя домой, — его голос был плоским, как лезвие ножа. В нём не было ни злости, ни обиды — лишь ледяное, окончательное разочарование.

Это «ясно» прозвучало как приговор. Поня-я-ятно... — заныло внутри Алёны. Думает, я ему вру. Думает, у меня какие-то тёмные делишки. Сердце сжалось от обиды и досады. Она не выдержала, резко протянула руку и накрыла его ладонь, лежавшую на рычаге КПП, своей. Её пальцы были холодными. Она настойчиво ткнула пальцем другой руки в экран телефона, который он упорно игнорировал.

Он медленно, нехотя, перевёл на него взгляд. На экране горели два слова: «Ревнуешь?»

Алёна попыталась улыбнуться, вымучить из себя что-то похожее на шутку, но получилась лишь кривая, дрожащая гримаса. Она тут же стёрла сообщение и, пока он не отвел глаз, быстро напечатала новое, выплёскивая наружу то, что клокотало внутри. «Почему дурак - ты?! А обидно - мне?!»

Иван резко дёрнул руку из-под её ладони, словно обжёгшись. — Ревную? — он фыркнул, и в этом звуке впервые прорвалась злость. — Да я знаю, где ты была, Алёна! Я, как последний кретин, волновался! Думал, ты, как обычно, побежишь вперёд паровоза, полезешь в это дело с маньяком! А ты знаешь, что я сделал? Я проследил за тобой!

Он выпалил это с такой горькой яростью, что Алёна отшатнулась к дверце. — Да-да! В первый день — элитный коттеджный посёлок за городом! Тебя туда на такси. Оттуда на чёрном «Мерседесе» привезли! А на следующий день — забрали! Хорошие же у тебя «дела»! Очень важные!

В его глазах стояла боль, смешанная с брезгливостью. Он видел её не помощницей, не той странной, но честной девушкой из деревни, а кем-то другим. Кем-то, кто крутит шашни с каким-то богачом, пока он, Иван, бьётся на своей работе.

Горло сжалось спазмом, но на этот раз не от физической боли, а от удушья несправедливости. Обида, острая и жгучая, подкатила к самому горлу и вырвалась наружу с силой, которой она сама от себя не ждала.

— Дурак! — прохрипела она. Звук был тихим, сорванным, но абсолютно чётким в гробовой тишине салона.

Наступила полная тишина. Иван замер, уставившись на неё с открытым ртом. Его гневная маска на мгновение поплыла, сменившись шоком. Алёна же почувствовала, как по горлу разлилось знакомое саднящее тепло. Она проговорила. Она сказала это слово. Но сейчас не до радости.

— Да, я ездила туда! — её шёпот был слышен очень хорошо в этой тишине, каждое слово давалось с усилием, обжигая воспалённые связки. — Там живёт Эдуард Сергеевич! Он коллекционер древностей! Я у него подрабатывала, помогала с одной книжкой! Ещё у него есть отличный семейный доктор!

Она почти кричала шёпотом, её глаза наполнились слезами, которые она отчаянно сдерживала. — Я тебе сюрприз хотела сделать! Поделиться радостью! Я снова могу говорить! А ты... — она с силой дёрнула ручку двери, выскакивая на холодный утренний тротуар. — Сама дойду!

Захлопнув дверь, она повернулась и зашагала прочь, не в сторону метро, а просто вперёд, куда глаза глядят. Горячие слёзы, наконец, хлынули из глаз, застилая видение. Было обидно. До физической боли. Он не доверял ей. Он видел в ней не партнёра, а глупую девчонку или, что ещё хуже, расчётливую авантюристку.

***

Алёна прошла всего несколько шагов, ослеплённая слезами, не видя ничего перед собой. Она слышала за спиной резкий скрежет открывающейся двери, тяжёлые, быстрые шаги по асфальту.

— Алёна! Стой!

Его рука мягко, но настойчиво обхватила её плечо, заставив замереть. Она попыталась вырваться, но не было сил.

— Отстань! — просипела она, не оборачиваясь, чувствуя, как голос снова предательски дрожит.

— Прости. Я... я полный идиот. — Иван повернул её к себе. Его лицо было искажено мукой. Вся холодность и подозрительность смылись, осталась лишь усталая, горькая растерянность. — Прости, понимаешь? Я не думал... Я просто... — Он провёл рукой по лицу, смазывая ещё больше и без того текущие слёзы. — Я так боюсь тебя потерять. Или что с тобой что-то случится из-за этого чёртова дела. А когда увидел тот дом, ту машину... у меня в голове всё перемкнуло. Пошли назад, в машину. Пожалуйста. На коленях буду стоять, только послушай меня.

Он смотрел на неё умоляюще. Его пальцы всё ещё сжимали её плечо, не причиняя боли, но и не отпуская. Алёна сглотнула комок в горле, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Обида ещё клокотала внутри, но его искреннее раскаяние и эта детская растерянность на его обычно таком уверенном лице растапливали лёд.

Она молча, не глядя на него, позволила отвести себя обратно к машине. Сел, захлопнул дверь. В салоне снова повисла тишина, но теперь напряжённая, полная невысказанного.

— Ладно, — Иван выдохнул, глядя прямо перед собой. — Я облажался. Признаю. Но... Алёна, скажи тогда. Зачем? Зачем тебе понадобился этот... коллекционер? Что за книга? — Он посмотрел на неё, и в его глазах снова загорелся огонёк — не ревности, а профессионального интереса, смешанного с недоумением.

Алёна, всё ещё всхлипывая, с трудом контролируя дыхание, потянулась за телефоном. Она пролистала галерею, нашла нужное фото и, не говоря ни слова, сунула ему в руки.

Иван нахмурился, вглядываясь в экран. — Это... что это? Камень какой-то? — спросил он, но тут же его взгляд зацепился за вырезанные на поверхности символы. Его лицо постепенно менялось. Изумление сменялось растущим пониманием, а затем — леденящим ужасом. — Это... — он медленно поднял на неё глаза, — это рисунки. Как на... — он не договорил, но она кивнула.

— Именно! — её шёпот прозвучал громко и отчётливо в наступившей тишине. — Есть похожие! Такие в интернете не найдёшь!

Иван, забыв обо всём — об обиде, об усталости, о только что произошедшей ссоре, — резко переключился в режим следователя. Его голос стал жёстким и деловым. — И где ты это видела? У того коллекционера? Алёна, это вещдок! Срочно нужен адрес! Надо устроить обыск, изъять!

— Поздно... — тихо выдохнула она, качая головой.

— Почему?! — он почти крикнул, его пальцы сжали телефон так, что треснутый экран затрещал.

— Потому что это у друга коллекционера, — объяснила она, переводя дух. Горло ныло невыносимо. — Тоже коллекционера. И это просто обломок. Древний. Артефакт. Его нашли в 2016 году. Он его выкупил.

Она сделала паузу, глядя, как эта информация доходит до него. — А после того, как этот каменный нож опубликовали в научном журнале... к нему явилась странная парочка. Мужчина и девушка. Описать он их толком не сможет, но по поведению были... странные. Неприятные.

Она посмотрела на него прямо, вкладывая в шёпот всю возможную убедительность. — Поэтому проверь. Проверь, Иван, были ли подобные случаи в Москве... с 2016 года!

Он сидел, переваривая услышанное. Его взгляд бегал по лицу Алёны, по экрану телефона, в котором теперь заключалась ключевая, пугающая зацепка. Весь его гнев, вся подозрительность испарились, уступив место холодной, профессиональной ярости.

— А теперь, — Алёна выдернула у него из рук телефон, её собственная обида снова вспыхнула, — вези меня домой. Ты свой допрос уже провёл.

Иван не спорил. Он молча завёл машину и тронулся с места, но повёл её не в сторону хостела, а через два квартала, к небольшому, неприметному кафе с запотевшими окнами и вывеской «Светлячок». Он припарковался и, прежде чем она успела что-то возразить, сказал, глядя прямо перед собой:

— Я знаю, что облажался. И я буду извиняться столько, сколько потребуется. Но давай сначала зайдём. Выпьешь чаю. Я — кофе. Горло же болит? Я вижу, как сложно тебе даются слова. И поговорим. Как партнёры. Как пара, занимающаяся одним делом.

В его голосе не было прежней команды, лишь усталая просьба. Алёна, всё ещё кипя обидой, молча кивнула. Только что слёзы лила, а теперь вот, как послушная, на чай пошла.

В кафе пахло кофе, сладкой выпечкой и влажной ветошью. Они сели в углу, у окна, за которым копошился утренний город. Иван заказал эспрессо, а она, подумав, — фруктовый чай, показывая жестом на горло. Пока ждали заказ, он смотрел на неё, его пальцы нервно теребили бумажную салфетку.

— Ладно, — начал он тихо. — Ты нашла... нечто. Я это признаю. Но, Алёна, ты понимаешь, что это меняет? Это не просто гипотеза. Это материальная связь. И если эта парочка — наши... цели, то они уже семь лет оттачивают своё мастерство.

— Я понимаю, — прошептала она, обжигая губы о край кружки. — Но я понимаю и другое. Если я разберусь, что за ритуал они проводят, как работают эти руны... я смогу вычислить их логику. Место. Время. Следующую жертву.

Иван мрачно хмыкнул. — Ты хочешь сказать, что будешь предсказывать будущее по древним каракулям?

— Нет! — она кашлянула, горло снова напомнило о себе. — Я буду вычислять логику маньяка. Магическую логику. Он не случайно выбирает места. Не случайно время. Всё это — часть формулы. Как в химии. Если знаешь формулу, можешь предсказать реакцию.

Он слушал, в его глазах шла борьба. Страх за неё боролся с профессиональной необходимостью и растущим доверием к её странному, но безошибочному чутью.

— Я не могу тебя допустить к делу официально, — твёрдо сказал он. — Соколов тебя в гробу видал. Да и я... я не вынесу, если с тобой что-то случится.

— Я и не прошу лезть в оперативку! — она почти сорвалась на крик, но вовремя поймала себя, перейдя на яростный шёпот. — Дай мне информацию! Фото мест преступлений. Описания. Всё, что касается символов и обстановки. Я буду сидеть в своей комнате и копаться в своих книгах. Как аналитик. Ты же сам сказал — криминальный аналитик.

Они спорили ещё минут десять. Иван приводил доводы, она парировала. В итоге он с силой провёл рукой по лицу, смиряясь с неизбежным.

— Хорошо, — выдохнул он. — Информацию... предоставлю. Только по ритуальной части. Но, Алёна... — он посмотрел на неё с предельной серьёзностью, — только анализ. Никаких самостоятельных вылазок. Никакого поиска этой пары. Ты мне слово даёшь?

Она подумала о тёмных переулках, о незнакомых лицах, о своей полной беззащитности. И честно кивнула. — Даю.

— Ладно. Тогда... — он достал свой телефон, пролистал галерею и начал скидывать ей файлы. В основном, это были те самые чёрно-белые фотографии, которые она уже видела краем глаза. — Держи. Только, ради всего святого, не показывай никому.

Она приняла файлы, чувствуя, как тяжесть ложится на плечи. Теперь это была её работа. Её ответственность. — Эдуард Сергеевич, — сказала она, откладывая телефон, — пообещал по своим связям поискать вторую половину клинка.

Иван нахмурился. — А с чего это он такой... активный? Зачем ему это?

— Он коллекционер, — пожала плечами Алёна, делая глоток чая. — Ему, как коллекционеру, самому интересно. Артефакт ведь уникальный.

Иван что-то хотел сказать, но лишь покачал головой и допил свой эспрессо.

Он отвёз её к хостелу. Перед тем как она вышла, он снова взял её за руку. — Алёна... — он смотрел ей в глаза, и в его взгляде была та самая, невысказанная нежность, которую он всегда прятал за работой и шутками. — Ещё раз прости. И... — он улыбнулся, лёгкая, уставшая улыбка, — я очень рад. Что могу теперь с тобой разговаривать. Мне очень нравится твой голос. Хоть он и очень тихий... кроме одного слова.

— Какого? — прошептала она, чувствуя, как по щекам разливается румянец.

— «Дурак», — он рассмеялся, и это был тёплый, живой звук. — Оно у тебя получается особенно... выразительно.

Она фыркнула, отводя взгляд, но его смех был заразительным. Они посмеялись вместе — два островка тепла в холодном утреннем городе.

— Ладно, поехал, — он отпустил её руку. — Держи меня в курсе. И... будь осторожна. Даже с книгами.

Она кивнула и вышла из машины. Поднимаясь в свою комнату, она чувствовала странную смесь эмоций: щемящую обиду, которая ещё не до конца утихла, сладкую радость от примирения, тёплый стыд за свою вспышку и холодную, цепкую решимость.

Дверь в комнату закрылась. Тишина. Алёна сбросила куртку, достала ноутбук, потом сходила к администратору - наконец-то вышла Катя и распечатала фотографии, которые он ей скинул. Затем она аккуратно разложила на столе страницы: распечатанные фотографии дела, свои зарисовки каменного клинка, открытую рядом Книгу Теней.

Она села, упёршись локтями в стол, и уставилась на эту мозаику из смерти и древних символов. Голос её прозвучал в тишине комнаты тихо, но твёрдо:

— Ну что ж, призрак. Теперь ты мой.

И новый этап расследования начался. Не на улицах города, а в тихой комнате, где единственным оружием против древнего зла был острый ум и упрямство.

Глава 10.

Комната в хостеле поглощала дневной свет, превращая его в серую, пыльную муть. Алёна сидела на полу, прислонившись к кровати, словно пыталась найти в ней опору. Вокруг неё, как островки в море разочарования, лежали распечатанные фотографии каменного клинка. Символы на них, снятые крупно, казались насмешкой — сложные, переплетённые узоры, язык которого она едва начинала понимать.

На коленях у неё лежал её «Родник», её «Книга Теней». Она водила пальцем по шершавой странице, где её прабабка аккуратным, неровным почерком вывела: «Сила Рода — не в крике, а в шёпоте. Не в яркой вспышке, а в тлеющем угле. Руны — угли, что раздувают волей. Но берегись — уголь может и сжечь того, кто не умеет с ним обращаться.»

Вот так история, — яростно подумала она, сжимая кулаки. — Сижу тут, как слепая кошка перед мышиной норой. Все угли есть, а раздуть нечем.

Она снова уткнулась в схему, пытаясь сопоставить руны с клинка с теми, что знала.

◻️ КАМЕНЬ + ᛉ ЩИТ «Для ограждения места от скверны навьей, дабы твари подколодные не подступили. Начертить на пороге или камне у входа. Цена — тяжесть в ногах, будто по глине по колено прошел.»

○ ОКО + ᛒ ПУТЬ «Дабы узреть дорогу, сокрытую мороком, или отыскать утерянную вещь. Нанести на воду в чаше и вглядываться до рези в очах. Цена — временное помутнение взора, будто в глазах пелена.»

Она мысленно прикладывала эти комбинации к фотографиям с мест преступлений. Руны там были другими. Более агрессивными. Не для защиты или поиска, а для разрыва, разрушения, высвобождения чего-то чудовищного.

Во как повернулось! — её чуть не затрясло от бессильной злости. — Чтобы понять, как работает взрывчатка, её нужно поджечь! А я могу только на картинку смотреть! Была бы сила… хоть капля… я бы нарисовала их на стене и посмотрела, как они «задышат», куда потянутся нити силы…

Она представила, как проводит пальцем по стене, оставляя за собой светящийся след из сплетённых символов, чувствуя их вибрацию, их голод или сопротивление. Но в ответ была лишь глухая, безжизненная штукатурка. Её дар, её врождённое чутьё, эта «ладонь», что всегда чувствовала течение сил, была ампутирована. Остался лишь холодный, безощутимый интеллект.

Да и та информация, что была в книге, казалась букварём для первоклашек, по сравнению с тем, что вытворял этот сумасшедший колдун!

С грохотом захлопнув «Родник», она схватила телефон. Пальцы молотили по экрану с такой силой, что тот чуть не треснул ещё сильнее. Она не писала Ивану, она выцарапывала ему сообщение, выплёскивая в него всю свою фрустрацию.

«Скинь всё, что есть по жертвам. Места, даты, фото тел, отчёты. Всё.»

Она не поставила точку. Не добавила «пожалуйста». Просто отправила этот цифровой крик и откинулась на пол, уставившись в потолок. Тишина в комнате звенела, и в этом звоне ей слышался насмешливый шёпот: «Ну что, ведунья? И что ты сделаешь теперь?»

Ответ Ивана пришёл быстро — тяжёлым архивным файлом. Алёна распечатала всё на принтере в холле, потратив на это последние триста рублей из кармана. Деньги из заначки она категорически решила не трогать. И теперь сидела, окружённая шестью папками. Шестью историями, жизнями оборванными с особой жестокостью. Воздух в комнате стал тяжёлым, пропитанным запахом свежей типографской краски и невысказанной боли. Она заставила себя дышать ровно, отстранённо. Только факты. Только узор, — твердила она себе, разложив листы в хронологическом порядке.

Алёна осматривала, читала и думала.

Жертва 1. Найдена на пустыре за Мытищинским рынком. Снег с примесью грязи. Тело девушки… Грудная клетка была не столько аккуратно вскрыта, сколько варварски взломана, словно ломом, рёбра сломаны вкривь и вкось. Руны, начертанные на бледной коже и на промёрзшей земле, были робкими, мелкими, с неровными линиями. Словно их выводила рука, боявшаяся самого процесса. Но кое-где, на краях ран, кожа была покрыта мелкими, похожими на ветрянку, волдырями — слабым, но уже заметным следом высвобожденной энергии. Поня-я-ятно… Боялся, но уже получил первую кроху силы. Понял, что это работает.

Жертва 2. Заброшенная стройка в Люблино. Бетон и ржавое железо. Разрез груди был уже не таким диким, а более целенаправленным, но всё ещё грубым, с зазубринами. Руны стали крупнее, смелее, но линии плясали, пересекались в ненужных местах, нарушая стройность формулы. Зато на этом теле появились новые «отметины»: странные, будто бы химические, ожоги вокруг начертаний и неестественно тёмная, почти чёрная запёкшаяся кровь в местах, где её быть не должно было. Во как повернулось… Силы уже больше, и она уже не слушается, бьёт по краям. Как плохой сварщик, которого заливает искрами.

Жертва 3. Парк «Сокольники», глухая аллея. Здесь маньяк явно почувствовал вкус власти. Разрез был глубже, увереннее, хотя и далёк от хирургической точности. Руны он наносил уже с размахом, покрывая ими не только грудь, но и живот. Они были крупными, размашистыми, но кривыми, словно он торопился, охваченный жаждой и азартом. На коже, особенно вокруг самых неаккуратных символов, плоть была будто бы изъедена, покрыта струпьями и язвами — явные следы некорректного высвобождения мощи, которая буквально выедала плоть изнутри.

Жертва 4. Набережная Яузы, под мостом. Прогресс налицо. Разрез хоть и оставлен тем же грубым инструментом, но сделан уже почти одним движением. Руны стали ровнее, их расположение — осмысленнее. Но фанатизм брал верх над умением: некоторые символы были нанесены с таким давлением, что выглядели как шрамы, а не рисунки. И тело отреагировало соответственно: в нескольких местах, где линии были продавлены особенно глубоко, кожа вокруг обуглилась, словно от удара молнии. Гонится за силой, давит на руны, как на педаль газа…, а они отвечают ему ожогами.

Жертва 5. Заброшенная церковь в Новой Москве. Здесь его уверенность переросла в небрежность. Разрез был быстрым, но небрежным, с рваными краями. Руны он наносил уже почти не глядя, большими, размашистыми движениями, словно повторяя заученный урок. Они были узнаваемы, но далеки от идеала — углы сглажены, линии дрожали. И тело жертвы выглядело самым пострадавшим: помимо основного увечья, оно было покрыто сеткой мелких кровоизлияний и вздувшихся вен — признак чудовищного энергетического удара, который не смог правильно усвоить и распределить.

Жертва 6. Последняя, найденная месяц назад. Пустырь у МКАД. И здесь Алёна увидела главный сдвиг. Разрез был… быстрым и эффективным. Не идеальным, но демонстрирующим ужасающий практический навык. Руны, наконец, были нанесены более-менее ровно, без прежних детских ошибок. Но они были огромными, почти гротескными, покрывавшими всё тело, будто он пытался влить в них всю возможную силу разом. И следы этой силы были повсюду: неестественная синева трупных пятен, участки кожи, будто бы поседевшие за мгновение до смерти, и главное — неестественно вывернутые суставы пальцев на руках и ногах. Через тело жертвы прошёл разряд такой мощи, что сводило всё мышцы.

Ей-богу, страх и только… — мысленно прошептала Алёна, с ужасом наблюдая эволюцию не человека, а его ненасытной жажды. — Он не оттачивал мастерство. Он наращивал мощность. Как ураган, который, не зная толком дела, просто крутится до предела, обжигаясь холодом и получая удар за ударом, но с оборотом его сила становится всё ярче и смертоноснее.

И тогда её взгляд, выхватывающий все детали, нашёл его. На всех шести телах, помимо меняющихся и растущих в размерах основных рун, был ещё один, маленький и неизменный символ. Он всегда располагался в одном месте — у основания горла. Простой знак, напоминающий закрытый глаз или чёрный круг с точкой в центре, от которой расходились три короткие стрелки.

Это была не руна с клинка. Это было что-то другое. Стабилизатор? Предохранитель? Или, что более вероятно, — воронка, через которую он выкачивал силу из жертвы, не давая ей сжечь его самого?

Алёна отползла от разложенных фотографий, прислонилась спиной к холодной батарее и закрыла глаза, пытаясь стереть с сетчатки ужасающие образы. Но они врезались в память глубже, чем хотелось бы. Перед ней мысленно проплывали не сами тела, а узоры на них. Эволюция хаоса, постепенно подчинявшегося растущей, но всё ещё неумелой воле.

Он не гений, — пронеслось в голове. — Он упрямый психопат. Бьёт в одну точку, пока не получится. И с каждым разом… сила его растёт.

Она заставила себя сосредоточиться на другом — на холодных, безэмоциональных данных. Взяла блокнот и выписала даты обнаружения тел. Рядом с каждой — предполагаемая дата убийства, рассчитанная по данным судмедэкспертизы. Не всех нашли сразу; вторая жертва пролежала на стройке почти неделю.

Получился список из шести дат. Она вглядывалась в них, ища закономерность. Неделя? Две? Цикл был нечётким, плавающим. Вот так история, ничего не сходится.

Отложив блокнот, она потянулась за ноутбуком. Механически, почти не думая, открыла поисковик и ввела по наитию: «Лунный календарь…» Пальцы сами вывели нужный год и месяц первого убийства.

И тут её собственное дыхание застряло в груди.

Дата первого убийства — новолуние. «Ночь без луны». Тот самый момент, когда небесный светильник гаснет, и мир ночью погружается в самую густую тьму.

Лихорадочно, с колотящимся сердцем, она стала проверять остальные даты. Вторая жертва — убита за день до новолуния. Третья — в самую его полночь. Четвёртая… пятая… шестая… Все. Без исключения. Все шесть ритуалов были совершены в узком временном окне, окружающем новолуние.

Цикл… — её пальцы дрожали, когда она открыла календарь на текущем месяце. — Двадцать девять с половиной дней…

Она нашла дату последнего, шестого убийства. Прибавила к ней лунный месяц. И посмотрела на получившуюся цифру. Потом перевела взгляд на сегодняшнее число.

Холодный ужас, липкий и безжалостный, пополз по спине, сдавив горло.

До следующего новолуния оставалось… два дня.

Убийство будет послезавтра.

Ошеломлённая, она откинулась назад. Мысли неслись вихрем. Он не просто фанатик. Он раб этого цикла. Он зависим от этой тьмы. И эта тьма приближалась с неумолимой скоростью небесного тела.

Её взгляд упал на фотографию шестой жертвы, на тот маленький, стабильный символ у основания горла. Руна Ночи. Усилитель, работающий в безлунные ночи. Ключ, который он вставлял в замок каждого своего ритуала.

Теперь она понимала механизм. Но это знание было бесполезно. Оно не отвечало на главный вопрос — ГДЕ?

Она снова посмотрела на список мест. Пустырь, стройка, парк, набережная, церковь, пустырь… Никакой логики, никакой привязки к карте. Хаос. Как найти иголку в стоге сена, если не знаешь, в каком он поле?

Паническое бессилие снова накатило на неё, но на этот раз с новой, острой силой. Она знала дату. Она знала, что это случится. Она могла почти почувствовать тяжёлое, влажное дыхание приближающейся смерти. Но она была прикована к этому полу в своей комнате, с грудой бумаг, которые не могли указать ей путь.

Она сидела и смотрела в экран ноутбука, на котором холодно сияла дата следующего новолуния. Счётчик, запущенный убийцей, тикал в её голове. Оставалось меньше сорока восьми часов.

Глухая, давящая тишина в комнате была внезапно разорвана настойчивым звонком телефона. Алёна вздрогнула, отброшенная от экрана с его зловещим отсчётом. На дисплее — «Эдуард Сергеевич».

— Алёна, добрый вечер, — его голос звучал ровно, но без привычной лёгкости. — Насчёт той части клинка… К сожалению, новостей нет. Я навёл все возможные справки. Если бы вторую половину нашли там же и она всплыла на чёрном рынке — я бы обязательно узнал. Но её… просто нет. Похоже, её либо уничтожили, либо она до сих пор лежит в земле.

Она что-то пробормотала в ответ, бросила трубку и в отчаянии провела руками по лицу. Одна ниточка оборвалась.

Не успела она опомниться, как в дверь постучали. Три отрывистых, чётких удара. Она открыла.

На пороге стоял Иван. Он казался ещё более измотанным, чем утром, но в его глазах горел неприятный, лихорадочный блеск.

— Можно? — он вошёл, не дожидаясь приглашения, и тут же уставился на разложенные на полу фотографии. — Я кое-что нашёл. Нашёл! — Он достал из планшета распечатанные фотографии и статьи. — Смотри. 2016 год. Пара сатанистов. Андрей Трегубенко и Ольга Большакова. Ритуальные убийства, каннибализм… «Орден девяти углов». Они сидят. Всех задержали. Но стиль… места… может, подражатели? Или их ученики?

Алёна молча взяла листы. Рассмотрела лица — заурядные, с пустым взглядом. Прочла про «гречку с тушёнкой». Это было примитивно, грязно, по-хулигански жестоко. Не то. Совсем не то.

Она покачала головой и, уже не в силах терпеть, схватила телефон. Её пальцы летали по экрану, пока Иван смотрел на неё с растущим недоумением.

«Эдуард Сергеевич. СРОЧНО. Нужно показать фото Михаилу Алексеевичу. Узнать, эти ли люди интересовались клинком.»

Она сфотографировала распечатки и отправила. Минуты тянулись, как часы. Иван молчал, чувствуя, что его версия трещит по швам. Наконец, телефон завибрировал.

Эдуард: Михаил Алексеевич ответил. Твёрдо и сразу: «Нет. Не они. Те были… другими. Холодными. В дорогой одежде. А эти…» извините за прямоту «…дешёвка и мрак.»

Алёна показала экран Ивану. Он прочёл, его плечи безнадёжно опустились. Версия с сатанистами рассыпалась в прах.

— Ладно, — он тяжело вздохнул, глядя на неё.

И тут Алёна поняла, что отступать некуда. Она не могла объяснить это только логикой. Придётся приоткрыть завесу, не раскрывая главной тайны — себя.

Она подошла к столу, взяла блокнот с датами и открыла на ноутбуке лунный календарь.

— Смотри, — её голос прозвучал тихо, но с железной уверенностью. Она обвела пальцем все шесть дат убийств. — Все. Без исключения. Новолуние.

Иван нахмурился. — И что? Совпадение. Маньякам нравится темнота.

— Нет! — она кашлянула, горло снова заныло. — Это не просто темнота. Это… — она искала слова, которые бы не выдали в ней знатока. — Это основа основ для многих древних… культов. Ритуалов. Я читала. Новолуние — это не конец. Это начало. Полная тьма, из которой должно родиться что-то новое. Новая сила. Новая жизнь.

Она посмотрела на него, вкладывая в шёпот всю возможную убедительность. — Для тех, кто поклоняется тёмным силам, кто просит у них помощи… это самый сильный период. Как… как стартовая черта. Всё, что рождается в эту ночь, получает самый мощный импульс. Самый чистый канал к той силе, которую они ищут.

Она указала на тот самый маленький символ на шее у каждой жертвы. — И этот знак… он как антенна. Он настраивает весь ритуал именно на эту, ночную, тёмную силу. Без него… я не уверена, но, думаю, ритуал бы не сработал. Или сработал бы слабее. Он использует новолуние как источник энергии. А эти… — она провела рукой над фотографиями с уродливыми, наливающимися силой рунами, — …как проводники. Он не гений, Иван. Он… ученик. Жаждущий ученик. И его урок назначен на послезавтра. В полночь.

Иван слушал, не перебивая. Его взгляд становился всё более мрачным. Он смотрел на даты, на её расчёты, на её горящие решимостью глаза. И он поверил. Не оккультизму, а ей. Её анализу. Её интуиции.

— Чёрт, — тихо выругался он. — Ты уверена?

— В дате — да. Время — ночь. Скорее всего, полночь. Но где… — она развела руками, и в этом жесте была вся её беспомощность. — Места хаотичны. Никакой системы. Никакой привязки.

Он молчал несколько секунд, сжимая и разжимая кулаки, будто пытаясь схватить невидимую нить. — Ладно, — он поднял на неё взгляд. — Допустим. Но что мы можем сделать, зная только дату? Перекрыть всю Москву? Выставить посты у всех пустырей? Это невозможно.

Они смотрели друг на друга — следователь, зажатый в тиски процедур и отсутствия улик, и консультант, обладающий знанием, но лишённая силы и полной картины. Бессилие было осязаемым, как холодный туман, заполнивший комнату. Он не знал о её магическом прошлом, и она не могла ему рассказать. Всё, что она могла предложить, — это теория, которая в глазах любого другого следователя звучала бы как бред сумасшедшей. Иван же предложил:

— Давай заедем куда-нибудь. Выпьем чаю. Или… я не знаю. Просто посидим.

Алёна кивнула, не в силах возражать. Её собственная ярость и отчаяние постепенно сменялись глухой, всепоглощающей усталостью. Они заехали в первое попавшееся кафе с неяркой вывеской. Заказали. Он — кофе, она, показав на горло, — мятный чай с мёдом.

Они сидели друг напротив друга, разделённые столиком, но объединённые общим чувством поражения. Иван пытался говорить о чём-то постороннем — о новом начальнике в его отделе, о нелепом анекдоте, который услышал от коллег. Но каждую минуту разговор сбивался, сворачивая к одному и тому же.

— Может, всё-таки попробовать составить карту? — без особой надежды произнёс он, размешивая сахар в уже остывшем кофе. — Проанализировать все места, найти общее…

— Они разбросаны по всему городу, Иван, — устало прошептала Алёна. — Как зёрна, брошенные на ветер. Ни вокзалов, ни парковок, ни линий метро… Ничего. Просто… места. Промежутки. Пустоты.

Он вздохнул, отодвинул чашку. — Я знаю. Просто… сидеть и ждать, когда он убьёт снова… — Он с силой провёл рукой по лицу. — Это хуже всего.

Они допили свои напитки в гнетущем молчании. Попытка сменить тему провалилась. Оба понимали — пока этот призрак висел над ними, не могло быть и речи о нормальном общении.

Он отвёз её к хостелу. Перед тем как выйти, она задержалась, глядя на его профиль, освещённый уличным фонарём. Он был похож на загнанного зверя.

— Спасибо, — прошептала она. — За… что поверил.

Он лишь кивнул и устало улыбнулся.

В комнате пахло пылью и тоской. Алёна скинула куртку и заметила на полу под кроватью посылку, пришедшую ещё на прошлой неделе. Она совсем забыла о ней. Вскрыв картонную коробку, она увидела аккуратно перевязанные пучки сушёных трав. Мать прислала ей ромашку, зверобой, душицу и мяту и остальной список. Пахло домом. Пахло бабушкиной печью и летним лугом.

Вот так история… — горькая усмешка вырвалась наружу. — Прислала мама мне оружие, а я даже держать его не могу.

Она всё же собралась с силами, залила душицу и мяту кипятком. Пока чай настаивался, она снова открыла «Родник». Теперь её интересовала не только комбинаторика, но и то, как можно усилить руны. Она нашла раздел, озаглавленный «Обряжение знаков».

«Сила знака живёт не только в нём, но и в обрамлении его, — гласила запись, сделанная чернилами, выцветшими до бледно-коричневого. — Как драгоценный камень в оправе. Оправа направляет силу, удерживает её, не даёт расточиться впустую. Но для сего нужен дар Чувствия Потоков, дабы видеть, как сила струится, и направлять её резцом воли…»

Далее шли сложные схемы орнаментов — не просто украшения, а точные геометрические построения, спирали, плетёнки, которые должны были фокусировать и усиливать действие основной руны. Алёна с тоской смотрела на них. Это был отдельный, высший пилотаж. Её прабабки, видимо, владели этим искусством, но за семь поколений этот дар — видеть потоки — в их роду был редким, и к ней он не перешёл. Она могла лишь слепо копировать узоры, не понимая их истинной механики.

Ей-богу… Да тут целая вселенная, о которой я и не подозревала. А я… я как ребёнок, который тыкается в формулы ядерной физики. Беспомощность снова накатила, ещё более горькая от осознания масштабов её невежества.

Она допила свой отвар, чувствуя, как тёплая волна растекается по телу, слегка унимая дрожь в руках. Но спокойствия это не приносило.

***

Ночная смена в «Чистый Феникс» прошла в каком-то сомнамбулическом полусне. Она мыла полы, расставляла стулья, а в голове у неё тикали часы. Сейчас. Прямо сейчас. Он ведёт её в какое-то тёмное место. Сейчас заносит нож…

Она писала Ивану, короткие сообщения, не требующие ответа. «Что-нибудь?» Спустя полчаса пришёл ответ, сухой и безжалостный: «Ничего. Тишина.»

Это было хуже всего. Эта тишина. Она знала, что за ней скрывается крик, который никто не услышит.

Вернувшись под утро в хостел, она не могла уснуть. Лежала и смотрела в потолок, слушая, как за окном Москва постепенно просыпается к новому дню. К дню, когда она уже будет знать о ещё одном мёртвом теле.

И только когда за окном стало светло, истощение наконец пересилило адреналин. Её сморил тяжёлый, без сновидений, сон, больше похожий на забытьё. Она проспала несколько часов, но проснулась с ощущением, что не отдыхала ни минуты.

Она почти не думала о рунах, о теории. Только о простом, животном факте: где-то в городе лежит тело. И она ничего не смогла сделать.

Телефон в кармане завибрировал. Не сообщение. Звонок. Сердце упало куда-то в пятки. Она посмотрела на экран. «Иван».

Она поднесла трубку к уху, но не успела ничего сказать.

— Алёна, — его голос был чужим. Глухим, раздавленным. В нём не было ни злости, ни упрёка. Только пустота. — Ты была права.

Она закрыла глаза, прислонившись лбом к холодной стене здания.

— Нашли… — он сделал паузу, и в трубке послышался только его тяжёлый вдох. — Сейчас утром. Собачник в парке. Собака в лес рванула. Он за ней… Там…

Он не договорил. Не нужно было.

Алёна стояла, сжимая телефон так, что пальцы побелели. Весь мир сузился до этого голоса в трубке и до названия, которое ещё не прозвучало, но она вдруг поняла, поняла как колдун выбирает места.

— В… в каком? — выдохнула она, уже зная ответ.

— В Битцевском, — безжизненно подтвердил Иван.

Глава 11.

Мысль врезалась в сознание, как обух — внезапно, больно, с оглушающей ясностью. Алёна замерла посреди комнаты, и мир вокруг поплыл. Пылинки, кружащие в луче света из окна, застыли. Гул города за стеклом стих. Оставалось только это леденящее прозрение.

Места силы. Он ищет места силы. Не случайные точки на карте, а узлы энергии. И я… я сама подвела его к одному из них.

Пальцы сами сжали телефон. Холодный, скользкий пластик впился в ладонь. Она не думала, не анализировала — тело действовало на автономном, животном уровне. Набрала номер. Короткие гудки отдавались в висках пульсирующей болью.

— Алёна? — Голос Ивана прорвался сквозь шум — приглушенный говор, шаги по гравию, отдалённые радиопереговоры. Он был там. В эпицентре кошмара.

У неё перехватило дыхание. Горло сжалось.

— Иван… — её собственный голос прозвучал чужим, сдавленным шёпотом. — Мне нужно быть там. Сейчас же.

— Что? — его тон стал жёстче, отчеканил каждое слово. — Нет. Абсолютно нет. Забудь.

— Я поняла! — она почти крикнула, отчаянно пытаясь пробиться через его сопротивление. — Я знаю, как он выбирает! Это не случайность! Это… особые места. Тот дуб… помнишь, я помогала Эдуарду? Мы искали там одну вещь. Он следил за нами тогда, Иван! Он ждал!

С той стороны послышался резкий, раздражённый вздох, а потом его голос приблизился к микрофону, понизившись до опасного, вибрирующего шепота.

— Слушай меня очень внимательно. Ты не представляешь, что здесь. Это не то, что ты видела раньше. Это не просто убийство. Это… — он запнулся, и в этой паузе был весь ужас. — Её разорвали. Словно изнутри. Кости, кишки… Здесь всё в… — он снова резко оборвал, слышно было, как он сглотнул. — Это не для твоих глаз. Никогда.

Холодная волна прокатилась от макушки до пят. Алёна бессильно опустилась на край кровати.

— Тогда скинь фото, — голос ее дрогнул. — Протокол осмотра. Хоть что-нибудь! Мне нужно увидеть, понять детали!

— Никаких фото! Никаких отчётов! — его слова прозвучали как приговор. — Ты не увидишь этот кошмар. Я не позволю.

— Иван, умоляю… Он убьёт снова! Если я не пойму логику…

— Я ТЕБЯ СПАСАЮ, ПОНЯЛА?! — его голос сорвался на оглушительный, хриплый крик, в котором смешались ярость, усталость и неподдельный страх. — Спасаю от этого ада! Доверься мне хоть раз, чёрт возьми!

Резкий, окончательный щелчок в трубке отозвался в тишине комнаты оглушительным грохотом.

Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и глухо шлёпнулся на пол. Алёна не двинулась. Она сидела, уставившись в стену, но не видя её. В ушах стоял оглушительный звон, а в груди зияла ледяная пустота. Он не просто запрещал. Он был напуган. Напуган так, что кричал.

Она медленно подняла руки к лицу, вдыхая запах собственной кожи, пытаясь уловить хоть крупицу привычной реальности. Но реальность изменилась. Треснула.

Он был там. Он видел. И то, что он увидел, было настолько ужасным, что он отказывался допустить её даже на шаг ближе.

И это значило только одно. Она обязана была узнать, что же там произошло. Обязана. Даже если этот путь вёл прямиком в самое сердце тьмы.

Сообщение на работу было отправлено. Всего три слова: «Заболела. Не выйду». Палец дрожал, скользя по стеклу экрана. Маленькая, но стабильная часть её жизни в этом городе рухнула с тихим щелчком. Теперь оставался только долг и страх, свинцовым грузом легший на плечи.

Последующие часы растянулись в липкую, беспросветную паутину. Она металась по комнате, как дикое животное в клетке. Пять шагов до стола, разворот, пять шагов до окна. На столе лежали распечатки рун — те самые, с каменного клинка. Она схватила их, впиваясь взглядом в извращённые узоры, пытаясь силой воли вырвать у них ответ. Но линии расплывались, плясали перед глазами, не складываясь в осмысленную формулу. Мозг, её главное оружие, отказывался служить, будто кто-то вырвал из него страницы с самой важной информацией.

Когда сумерки за окном сгустились в чернильную ночь, она начала действовать. Движения её были резкими, угловатыми, лишёнными обычной деревенской плавности. Она натянула старую тёмную куртку. Пальцы нащупали в кармане холодный, увесистый цилиндр тактического фонаря. Убедившись, что он на месте, она машинально потянулась к левому запястью.

Браслет. Конский волос, шершавый и прочный. Подарок бабушки. Символ связи с Родом. Она сжала его, пытаясь почувствовать хоть искру, хоть отголосок былой силы. Но под пальцами была лишь сухая, безжизненная шерсть. После Скрижалей Молчальника, когда он, казалось, вобрал в себя часть того чудовищного удара, его нужно было очистить. Окурить дымом полыни, зарядить под луной. Но теперь нечем было наполнить его. Связь была мертва.

Она рухнула на стул у окна, положила фонарь на колени, словно последний оберег, и уставилась в черный квадрат ночи. Цифры на телефоне менялись с невыносимой, издевательской медлительностью. 22:17… 22:18… Каждая минута была тяжёлой каплей смолы, падающей в бездну её страха. Она сидела недвижимо, вслушиваясь в стук собственного сердца — гулкий, неровный барабанный бой, заглушавший тихий шум города.

Ровно в одиннадцать она вызвала такси.

Белая машина подъехала через семь минут. Дорога прошла в гробовом молчании. Водитель, мужчина в возрасте, лишь раз бросил на неё короткий взгляд через зеркало заднего вида и больше не проявлял интереса. Она вышла на пустынной остановке на окраине парка. Дневной дождь оставил после себя сырость, пропитавшую всё вокруг. Асфальт блестел под редкими, тусклыми фонарями, которые вскоре остались позади.

Она щёлкнула фонариком. Узкий, мощный луч вонзился в темноту, вырывая из неё куски реальности: корявые корни, чёрные, как деготь, лужи, густая, развороченная грязь — следы множества ног. Эта тропа, которой ещё не было вчера, вела прямиком в ад. Молодая луна, жалкий серпик, бессильно пряталась за рваными облаками, не оставляя ни просвета в угольной темноте. Путь, который днём занял бы пятнадцать минут, растянулся в бесконечный, изматывающий марш-бросок.

И вот, она вышла на поляну.

Воздух здесь был другим. Густым, как сироп, и холодным. Он нёс странную, отталкивающую смесь запахов: приторная сладость разложения, резкая медная нотка крови и едкий, озоновый дух, словно после мощного разряда. Земля была вытоптана в грязную кашу, трава примята в уродливые, бесформенные пятна.

И хотя тело уже увезли, место дышало насилием. Фонарь, как дрожащая кисть, выписывал ужасающие детали: багровые, почти чёрные брызги на коре древнего дуба, засохшие капли на листьях кустов, пропитанная кровью листва, образующая зловещий ореол на несколько метров вокруг.

Алёна медленно вела лучом, и он выхватывал новые, леденящие душу подробности. Кора на дереве была исполосована глубокими царапинами, будто по ней драли когти огромного зверя. Ветки были не просто сломаны — их переломали, искрошили с яростной, бессмысленной силой. Тяжёлый камень, веками лежавший у корней, был отшвырнут, как пустая коробка, на добрый десяток метров, уткнувшись в сырую землю.

И тогда, сквозь оцепенение, прорвалось осознание, ясное и неоспоримое.

У него не получилось.

Ритуал провалился. Он в ярости. В бешенстве.

Это была не просто расправа. Это была истерика. Сначала он разделался с жертвой, а потом, в припадке слепой ярости, обрушился на всё вокруг, круша и ломая, не в силах смириться с неудачей.

В этот самый момент она спиной, кожей, всем своим существом ощутила тяжёлый, пристальный взгляд. Чей-то ненавидящий, злобный взор, упершийся ей в затылок. Где-то наверху, на голой ветке, с резким, раздирающим тишину звуком каркнул ворон. Он с шумом взметнул крыльями, сбивая с редких, жёлтых листьев тяжёлые капли влаги.

Чистый, животный ужас, холодный как сталь и острый как бритва, вонзился ей в позвоночник и сковал тело на несколько бесконечных секунд. Паралич. Дыхание остановилось.

А потом… Потом инстинкт самосохранения, древний и неумолимый, пересилил всё. Она резко развернулась и бросилась бежать, не оглядываясь, не думая, подчиняясь одному единственному приказу, выжженному в подкорке: «БЕГИ!»

Адреналин ударил в кровь, превратив тело в единый спазмированный мускул. Она не бежала — её вышвыривало с поляны невидимой силой, швыряло сквозь частокол деревьев. Ветки хлестали по лицу, царапая кожу до крови, цеплялись за куртку, словно костлявые пальцы, пытающиеся удержать, не отпустить. Темнота была живой, враждебной, она обволакивала, слепила, путала ноги.

И тогда корень. Чёрный, скользкий, предательски вывернувшийся из тени прямо под ступней. Она полетела вперёд, не успев даже вскрикнуть. Грудь и живот ударились о мокрую, холодную землю, выбивая воздух. Колено пронзила острая, жгучая боль. Но страх был сильнее. Вскочила, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей потребности бежать, отползать, убираться прочь.

Она не бежала — она пробивалась сквозь чащу, спотыкаясь о невидимые кочки, задыхаясь, слыша за спиной только бешеную дробь собственного сердца и этот проклятый, пронзительный каркающий звук, который теперь казался совсем близким, прямо над ухом.

Луч фонаря, её единственная нить к реальности, бешено скакал по стволам, выхватывая на мгновение искривленные сучья, которые тут же превращались в протянутые руки, пасти, тени, рождённые паникой. Они шевелились, тянулись к ней из темноты. Каждую секунду она ждала, что из этой черноты сейчас вырвется что-то настоящее, схватит за плечо, вцепится в волосы, опрокинет на землю. Она не оборачивалась. Не смела. Оборачиваться — значит увидеть. Увидеть — значит умереть. Разум, отключив всё лишнее, твердил одно: «Вперёд. Только вперёд».

И вот, сквозь разрывы в частоколе стволов, впереди — огни. Сначала один, потом другой, потом целая россыпь. Жёлтые, далекие, прекрасные огни цивилизации. Она вывалилась из леса на асфальт, едва не угодив под колеса проезжавшей иномарки. Резкий, пронзительный сигнал оглушил её, врезался в сознание. Она остановилась, опершись руками о колени, тело выгнулось в немом, беззвучном крике. Лёгкие горели, выплёвывая наружу клубы пара, каждый вдох обжигал горло.

Машина, чуть не сбившая её, была такси. Свобода. Спасение. Она, все ещё не выпрямляясь, сделала шаг к ней, беспомощно помахала рукой.

— Пос-стойте… — из горла вырвался лишь хриплый, сорванный шёпот.

Фары на мгновение осветили её, слепя, а затем машина, не сбавляя хода, плавно объехала её и растворилась в ночи. Не остановилась.

И только тогда, в тусклом свете уличного фонаря, она увидела себя. Увидела то, что увидел водитель. Штаны по колено были в чёрной, липкой жиже, куртка в грязи и каких-то тёмных разводах. Руки в ссадинах, исцарапаны, из одной сочилась кровь, смешиваясь с землёй. Волосы выбились из кос, на лице — маска из грязи и слёз. Она выглядела как сумасшедшая. Как жертва. Как никто.

С отвращением, от которого свело желудок, и новой дрожью, на этот раз — стыда, она с силой стянула с себя куртку и швырнула её на асфальт. Осталась в тёмной водолазке, которая тут же оледенела от ночного холода. Она заметила на тротуаре большую, грязную лужу, отражавшую огни фонаря. Присев на корточки, с трудом, горстями, стала умывать лицо. Ледяная вода обжигала кожу, смывая грязь, но не страх. Не ощущение скверны, что въелось глубже кожи.

Подняв с асфальта брошенную куртку, она принялась её рукавом, словно тряпкой, механически, без всякой надежды, оттирать самые заметные пятна на штанах и берцах. Ткань превратилась в мокрую, грязную, холодную массу. Чувство полной утраты достоинства, унизительной беспомощности, сдавило горло.

С этим чувством она побрела к одинокой остановке в сотне метров и через приложение вызвала новое такси. Десять минут ожидания под прозрачным колпаком павильона показались вечностью. Она стояла, вжавшись спиной в холодное стекло, и вглядывалась в темноту за пределами круга света, ожидая, что вот-вот из неё медленно, неспешно выступит ОН. Прямо сейчас. Начнёт рисовать на асфальте кровью свои руны. Проведёт свой ритуал. Здесь.

Такси приехало. Водитель, мужчина лет пятидесяти с усталым, обветренным лицом, скептически оглядел её с ног до головы через опущенное стекло. Поморщился, вздохнул, но кивком показал садиться на заднее сиденье. Дорога до хостела прошла в гробовом, давящем молчании. Она сидела, прижавшись к дверце, и чувствовала на себе его взгляд в зеркало заднего вида.

Она расплатилась наличными, не дожидаясь сдачи, выскочила из машины и почти вбежала в хостел. В спину ей донесся встревоженный голос Кати, дежурной администраторши:

— Алён? Это ты? Господи, что случилось? Тебе помощь нужна?

Алёна не ответила. Не обернулась. Она влетела в свою комнату, захлопнула дверь с такой силой, что звонко хлопнула дверца шкафа, и повернула ключ, дважды проверив, защелкнулся ли замок. Первым делом бросилась к окну, дернула ручку — закрыто. Затем захлопнула и маленькую форточку, до конца, до щелчка. И только тогда, прислонившись лбом к холодному стеклу, позволила себе дрожать всем телом.

Дверь была заперта, окно закрыто. Но это не приносило облегчения. Стены хостела, обычно такие надёжные, сейчас казались картонными, хлипкими. Воздух в комнате был спертым и холодным, словно вымороженным изнутри. Алёна стояла, прислонившись лбом к косяку двери, и вся дрожала — мелкой, частой, неконтролируемой дрожью, исходящей из самого нутра. Это был страх не ума, а плоти. Древний, животный ужас, который сдирал с неё тонкий налёт цивилизации, обнажая беззащитное существо, загнанное в угол.

Она действовала на автопилоте, движимая инстинктами, вбитыми в подкорку с детства. Подошла к кровати, схватила свой армейский рюкзак, с силой вытряхнула его содержимое на стол. Все её скромные сокровища покатились и рассыпались с глухим стуком: холщовые мешочки, перевязанные бечёвкой, пучки засушенных трав, от которых пахло летним лугом и горькой пылью, маленькие склянки с затёртыми этикетками, несколько восковых свечей разной длины.

Она взяла первую попавшуюся свечу — короткий, оплывший огарок. Рука дрожала так, что она с трудом зажгла и поднесла спичку. Пламя вырвалось наружу, осветив её бледное, испачканное лицо. Она поставила свечу на стол, и её свет бросил на стену гигантскую, неспокойную тень, которая замерцала в такт её прерывистому дыханию.

Потом взяла пачку соли. Крупные белые кристаллы хрустели под пальцами. Она насыпала толстую, неровную белую линию на подоконник, словно возводя миниатюрную стену. Соль сыпалась на пол, но ей было все равно. Потом — вторая линия, у самого порога комнаты. Преграда для всего чужого, нечистого.

— Солью ограждаюсь… — прошептала она, но слова не имели веса. Они были пустыми, как шелест сухих листьев. В них не было силы. Не было веры.

Она принялась набивать мешочки. Полынь — её горький, терпкий аромат ударил в нос, напоминая о бабушкиной бане. Чертополох — колючий, неприступный. Она запихивала травы внутрь, затягивала бечёвку, и относила каждый мешочек в угол комнаты. Вжимала их ладонью в стык обоев, вдавливала в плинтус, будто пытаясь вмуровать их в саму структуру этого места, сделать частью защиты.

— …зельем защищаюсь… — снова шёпот. Тихий, безнадёжный.

Затем — свечи. Четыре восковых столбика. Она расставила их по углам воображаемого квадрата на полу, создавая магический круг. Зажигала одну за другой. Пламя вытянулось, заколыхалось, отбрасывая на стены четверо танцующих, уродливых теней. Комната наполнилась тёплым, дрожащим светом и запахом горящего воска.

Алёна опустилась на колени в центр этого круга. Вжала ладони в колени, чтобы они не тряслись. Сомкнула веки.

— …ни духу злому, ни лиху недоброму ходу нету сюда.

Тишина.

Она сидела так, и сквозь сомкнутые веки видела тусклое свечение сквозь кожу. И понимала. С абсолютной, обескураживающей ясностью.

Это просто театр.

Без Силы Рода, без пробуждённой крови, бегущей по венам, все это было не более чем бутафорией. Соль — просто минерал. Травы — просто сухие растения. Свечи — просто воск и фитиль. Максимум, на что они были способны, — оградить от сглаза какой-нибудь деревенской сплетницы, случайно бросившей дурной взгляд. Не от этого. Не от того, что пришло за ней. Это был не ритуал. Это был жест абсолютной, детской беспомощности. Крик в пустоту.

Она открыла глаза и тут же отвела взгляд от окна. Чёрный квадрат за стеклом был живым. Он дышал, пульсировал, вглядывался в неё. Эта тьма пугала до оцепенения, до тошноты. Она сидела, боясь закрыть глаза, боясь открыть их шире, вслушиваясь в каждый скрип за дверью, в каждый шорох в водопроводных трубах.

И вот, одна из свечей — тот самый короткий огарок в дальнем углу — затрепетала. Пламя дернулось, съёжилось, стало маленьким и синим, и наконец погасло, выпустив в неподвижный воздух тонкую, едкую струйку дымы.

Алёна вздрогнула, оторвав взгляд от окна. Её сердце пропустило удар. Медленно, словно во сне, она потянулась к соседней свече, к спичкам, лежавшим рядом. Щелчок. Огонёк вспыхнул, осветив её бледные пальцы, и…

В комнате задул ВЕТЕР.

Резкий, ледяной, не имеющий источника порыв, пришедший из ниоткуда. Он пронёсся по комнате, заставив взметнуться бумажки на столе.

Пламя трёх оставшихся свечей взревело, вытянулось в неестественно высокие, тонкие жёлтые языки, почти до потолка, осветив комнату на мгновение ослепительно-ярким, болезненным светом. И разом — погасло. Словно невидимая гигантская ладонь раздавила их, задула одним махом. Комната погрузилась в густую, почти осязаемую тьму, нарушаемую лишь тусклым отсветом фонарей с улицы, бросающим на пол бледные, искаженные прямоугольники.

В наступившей полной, оглушительной тишине, раздался стук.

Чёткий. Металлический. Однократный. Прямо в стекло.

Алёна сжалась в комок на полу, вжавшись в линолеум. Её дыхание остановилось. Всё внутри замерло.

С сухим, механическим щелчком, РУЧКА на окне ПОВЕРНУЛАСЬ сама по себе. Рама с резким скрипом отъехала на несколько сантиметров, впуская внутрь волну ледяного ночного воздуха.

В чёрном проёме, на подоконнике, освещённый лишь больными отсветами мегаполиса, сидел ВОРОН. Он был огромным, неестественно крупным. Его оперение было не просто чёрным, а воронёным, матовым, поглощающим свет. И глаза… Его глаза полыхали тусклым, насыщенным красным светом, как два раскалённых уголька, вставленных в череп птицы. В его клюве, блестящем и остром, он держал свернутый в плотную трубочку кусок чего-то тёмного.

Птица медленно повернула голову, её алые глаза-угли уперлись прямо в Алёну, сидевшую на полу. Она широко раскрыла клюв.

И каркнула.

Звук был не птичьим. Он был похож на скрежет железа по стеклу, на сухой, костлявый кашель. Он разрезал тишину, отдаваясь болью в ушах.

Ворон резко встряхнул головой и разжал клюв. Свёрток с глухим, мягким, неприятно живым шлепком упал на пол в центр комнаты. Птица, не издав больше ни звука, просто оттолкнулась от подоконника и бесшумно растворилась в ночи, словно её и не было.

Алёна вскочила как ошпаренная. Она бросилась к окну, с силой захлопнула раму, дрожащими пальцами повернула ручку, услышав спасительный щелчок замка. Она отшатнулась от окна, наткнулась на кровать, схватила первое, что попалось под руку — тяжёлое шерстяное одеяло — и, отбежав в самый дальний, самый тёмный угол у двери, сжалась там на полу. Она накрылась одеялом с головой, создав душную, тёмную капсулу, где не было ничего, кроме её собственного прерывистого дыхания и бешеного стука сердца. Она заткнула уши пальцами, зажмурила глаза так сильно, что перед ними поплыли разноцветные круги. Она пыталась стать невидимой. Неслышимой. Перестать существовать.

И так, в полной тьме, трясясь от холода и всепоглощающего ужаса, она и просидела, пока сознание не отключилось, не в силах больше выносить чудовищное напряжение.

Оно вернулось к ней нехотя, пробиваясь сквозь ватную толщу кошмара. Во сне за ней гнались окровавленные ветви, их гибкие, острые кончики скребли по спине, а земля уходила из-под ног, превращаясь в зыбкую, красную трясину. Она дёрнулась, пытаясь увернуться, и больно стукнулась головой о стену.

Реальность вломилась ледяным ударом. Очнувшись на холодном линолеуме, она почувствовала, как все тело затекло и окоченело. Каждый мускул ныл, суставы скрипели. Холод, впитавшийся за ночь в кости, заставлял зубы выбивать дробь. Она лежала, укрытая сбитым, промозглым одеялом, и несколько секунд тупо смотрела в серый потолок, пока память не обрушилась на неё всем своим весом.

Ночь. Лес. Поляна. Ворон.

Она с трудом поднялась, опираясь о стену. Ноги были ватными, подкашивались. Комната тонула в предрассветных сумерках, все предметы были размыты, лишены цвета. И тогда её взгляд упал на пол, в метре от того места, где она сидела.

Свёрток.

Тот самый. Тёмный, не бумажный, а плотный, кожистый, свёрнутый в тугую трубочку. Он лежал там, где упал, — молчаливый свидетель ночного кошмара.

Алёна медленно, как лунатик, подошла к нему. Колени дрожали. Она наклонилась, и острый, звериный запах старой кожи, смешанный с чем-то сладковато-гнилостным, ударил ей в нос. Пальцы коснулись поверхности. Кожа была грубой, жёсткой, словно снятая со старого, высохшего животного. Или. Холодной.

Она подняла его. Развернула дрожащими руками.

На внутренней стороне, выжженные или начертанные чем-то тёмным, почти чёрным, были слова. Буквы — угловатые, неровные, с подтёками — будто бы выцарапаны когтем.

Она прочитала. Сначала про себя, потом шёпотом, заставляя мозг воспринять смысл.

«Спасибо, что показала мне место силы, ведьма без сил! Ха-ха! Но вижу, тебе оно тоже не помогло! А я помогу. В следующее новолуние ты будешь моей восьмой! До встречи!»

Словно по её жилам влили жидкий свинец. Дрожь прокатилась волной, с такой нечеловеческой силой, что кусок кожи выскользнул из онемевших пальцев и с мягким, кошмарным шлепком упал на пол. Она отшатнулась от него, как от раскалённого железа, спина ударилась о стену. Тело, не слушаясь, сползло вниз по стене, и она снова сжалась на полу, вдавливая ладони в виски, обхватив голову руками, пытаясь выдавить из себя этот ужас.

Восьмая.

Даже там, на Даниловском кладбище, когда она стояла на грани жизни и смерти, уничтожая Манускрипт, ей не было так страшно. Потому что с ней тогда была её Сила. Её воля, её дар, её связь с Родом. Теперь… теперь была только эта всепоглощающая, унизительная, тотальная беспомощность. Она была пустой скорлупой. Мишенью.

Дрожащей, почти парализованной рукой она подтащила к себе свою грязную куртку, всё ещё валявшуюся на полу. Полезла в карман. Достала телефон. Пальцы скользили по заляпанному жиром и грязью экрану, не слушаясь. Она тыкала в иконку чата раз, другой, пока наконец он не поддался. В голове не было мыслей, никакого плана. Только один, простой, как инстинкт выживания, импульс.

Она напечатала одно слово: «приезжай».

И отправила. Телефон выпал из её ослабевшей руки на скомканное одеяло.

Через минуту он зазвонил. Резкая, настойчивая вибрация, на экране замигало имя «Иван». Она смотрела на вибрирующий аппарат, лежащий на одеяле, как на что-то чужое, опасное. Она не могла заставить себя поднять его, поднести к уху, издать звук. Её горло было сжато тисками. Она просто сидела и смотрела, как он звонит, потом затихал, и через несколько секунд снова начинал свой настойчивый трезвон.

Примерно через полчаса в дверь постучали. Три чётких, требовательных удара, не оставляющих сомнений.

Алёна вздрогнула, инстинктивно вжалась в стену.

— Алёна! Это я, Иван! — его голос за дверью был сдавленным от напряжения, но твёрдым, как сталь.

Она медленно, как тяжело больная, поднялась на ватные ноги, пошатнулась к двери и повернула ключ.

Иван стоял на пороге. Он был в той же одежде, что и вчера, лицо осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Но первый же взгляд на неё — бледную, с лихорадочным блеском в широко раскрытых глазах, в грязной, помятой одежде — заставил все признаки усталости исчезнуть, уступив место мгновенному шоку и острой тревоге.

— Боже правый… — вырвалось у него. Он шагнул вперёд, крепко взяв её за плечи, его глаза быстро скользнули по ней, оценивая состояние. — Что случилось? Кто тебя так напугал? Ты ранена? Дышишь?

Она молча, не в силах вымолвить ни слова, лишь беззвучно пошевелила губами и дрожащим пальцем указала на пол, на тот самый кусок кожи.

Иван нахмурился, его взгляд стал жёстким. Он отпустил её, подошёл и поднял кожаную полоску. Прочитал. Мышцы его спины и плеч напряглись, выпрямились. Он медленно повернулся к ней, в его глазах бушевала буря из непонимания, растущего холода и чего-то ещё… похожего на страх.

— Что это, Алёна? — спросил он тихо, но каждый звук был отточен как лезвие. — Что значит «показала место силы»? Кто это написал?

Она лишь покачала головой, сглотнув подкативший к горлу ком. Он подошёл, мягко, но уверенно взял её под локоть, подвёл к кровати и усадил, накинул на её плечи сбитое одеяло.

— Сиди. Не двигайся. Сейчас, — он вышел на крохотную кухню. Послышался щелчок включения чайника, звон кружки. Через несколько минут он вернулся с двумя кружками дымящегося чая. Протянул одну ей. — Держи. Пей. Маленькими глотками.

Она взяла кружку обеими руками, чувствуя, как дрожь немного отступает под воздействием тепла, исходящего от керамики. Сделала маленький, обжигающий глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но странным образом вернула ощущение реальности, связи с телом.

— Теперь рассказывай, — сказал Иван, присаживаясь рядом на краешек кровати. Его голос был спокойным, но в его глубине чувствовалась стальная основа, готовность к действию. — Всё по порядку. Что произошло?

— Я… — её собственный голос прозвучал хрипло, тихо, словно проходя сквозь ржавую сетку. — Я ночью… пошла туда. На то место. Хотела сама… посмотреть.

Иван зажмурился, его скулы резко выступили. Он с силой, почти с яростью выдохнул, белыми костяшками сжимая свою кружку.

— Чёрт… Чёрт возьми… — прошипел он сквозь зубы. Но через секунду его лицо вновь стало маской самообладания. — Ладно. Продолжай.

— Я посмотрела… — она закрыла глаза, перед ними снова встали кровавые брызги на коре. — Мне стало… очень, очень страшно. И я… я побежала. А потом, ночью… кто-то… открыл окно. И бросил это. — она кивнула на кожу, лежавшую теперь на столе.

Иван снова взял в руки послание, перечитал его, впиваясь в каждую зазубренную букву.

— «Показала место силы», — повторил он, и его взгляд стал пронзительным. — Алёна. Что это значит? Объясни мне.

— Помнишь, я говорила, что помогала Эдуарду Алексеевичу с книгой? — она говорила обрывисто, с паузами, продиктованными не выбором слов, а шоком. — Мы искали вещь… по старинной книге. «Травник». В ней… там описаны странные места. Аномальные. Где почва… или вода не такие, как везде. Их в некоторых кругах… называют местами силы. И тот дуб… — она сглотнула, — тот дуб — одно из таких мест. Там мы и нашли то, что искали. И судя по всему… — её голос сорвался, — он следил за нами тогда. Просто ждал своего часа.

— Говорил же… — голос Ивана на мгновение сорвался, в нём прорвалась вся его вчерашняя ярость и страх, но он снова овладел собой, и его слова прозвучали уже с горьким, усталым пониманием. — Говорил же, не ходить. Как будто чуял… что нельзя тебя впутывать в это пекло.

Он достал телефон, отошёл в угол и быстро, отдавая чёткие, отрывистые команды, вызвал оперативную группу. Через пятнадцать минут вокруг хостела уже стояли патрульные машины, их мигающие огни бросали в окна комнаты тревожные синие отсветы. Ещё через полчаса в комнату вошли оперативники. Осмотр окна, подоконника, рамы и места снаружи занял несколько десятков тщательных минут.

— Никаких следов, Иван Олегович, — доложил один из них, снимая перчатки. — Ни отпечатков, ни следов взлома, ни микрочастиц, ни отпечатков ботинок. Ничего. Всё чисто.

«Письмо» аккуратно изъяли в прозрачный пакет для вещдоков.

Когда все ушли, и в комнате снова остались только они двое, Иван подошел к ней. Он не ругался. Не упрекал. Он просто обнял её, прижал к своей тёплой, твёрдой груди, и она почувствовала, как напряжённые мышцы его спины под курткой.

— Я тебя защищу, — сказал он тихо, прямо над её ухом, и в этих словах была не просто уверенность, а клятва, — Любой ценой. Слышишь? Любой.

Ему позвонили. Он отошёл к окну, негромко поговорил, потом вернулся.

— Нужно будет дать официальные показания, — сказал он, его взгляд был прямым и честным. — Все, что ты мне рассказала. Теперь ты… — он сделал короткую паузу, — ты единственная зацепка. И, выходит… главная цель.

Она слабо, почти безжизненно улыбнулась и кивнула, глядя куда-то в район его подбородка.

— Спасибо, — прошептала она, и в этом слове была вся её измотанная, истерзанная душа.

Иван обещал, что её будут охранять круглосуточно. Что никто не посмеет к ней подойти. Она кивала, глядя в пол, и понимала, что верит ему. Верит его преданности, его мужеству, его желанию защитить. Но так же чётко, с леденящей ясностью, она понимала и другое. Против тени, умеющей открывать окна и посылать воронов с красными глазами, все полицейские патрули были всего лишь картонными щитами. Её защита лежала в иной плоскости, в той, где у неё не осталось сил.

Глава 12.

Под присмотром Ивана она вновь уснула. Сон был чёрным и бездонным. Алёна проваливалась в него с чувством облегчения — там не было воронов с красными глазами. Но и там, на самой глубине, её настигло ощущение пристального, ненавидящего взгляда. Она дернулась, пытаясь увернуться, и медленно всплыла к поверхности реальности.

Сознание возвращалось обрывками. Тяжесть в висках. Промозглое одеяло. И тихий, ровный звук чужого дыхания.

Она осторожно приоткрыла веки. Комната тонула в сумерках, лишь тусклый свет фонаря за окном отбрасывал на стену бледный прямоугольник. Она лежала на кровати, закутанная в одеяло, а в полуметре от неё, прислонившись к стене и подложив под голову куртку, сидел Иван. Его глаза были закрыты, но сон казался тревожным — губы сжаты, брови сведены, пальцы одной руки непроизвольно сжимались и разжимались.

Проспала целый день… И он… он всё здесь.

Она попыталась пошевелиться, и суставы отозвались тупой болью. Противный хруст в шее заставил её сморщиться.

Иван тут же вздрогнул и открыл глаза. Взгляд его был мутным от усталости, но уже через секунду стал острым, собранным, сканирующим её лицо.

— Ты как? — его голос был хриплым от недосыпа. Он провел ладонью по лицу, сгоняя остатки сна и нелепо спросил. — Дышишь нормально? Не кружится?

Алёна медленно села, опираясь спиной о стену.

— Вроде… жива, — прошептала она.

Иван кивнул, изучающе глядя на неё. Потом его взгляд скользнул по комнате, задерживаясь на белесых разводах соли на подоконнике, на застывших восковых пятнах на полу, на её рюкзаке, из которого торчал угол «Родника».

— Алён… — он начал осторожно, подбирая слова. — А это что? — Он указал пальцем сначала на соль, потом на книгу. — Объясни. Пожалуйста.

Горло у Алёны сжалось. Вот так история… Придумывать на ходу было мучительно.

— Я… просто очень испугалась, — она отвела взгляд, уставившись на свои босые ноги. — После леса… и того свёртка. Решила как-то… защититься. По-деревенски. Бабушка всегда говорила, соль — от всего плохого. Вот и насыпала. Глупо, да?

Она рискнула поднять на него глаза. Иван смотрел на неё с мягким, но неотрывным вниманием.

— А книга? — спросил он тише.

— Так… хобби, — она почувствовала, как горит лицо. — Старинные записи, травы, всякие… приметы. Мне это интересно. Блокнот просто старый, под старину.

Она понимала, насколько это звучало жалко и неправдоподобно. Но сказать правду… рассказать про Род, про Праматерей, про цену магии… Нет. Он подумает, что у неё не все дома. Или, что хуже, поверит. И окажется втянут в этот кошмар ещё глубже.

Иван тяжело вздохнул, откинув голову на стену. Скулы у него напряглись.

— Ладно, — выдохнул он. — Понял. Испугалась. — Он посмотрел на неё, и во взгляде его читалась усталая горечь, в которой, однако, угадывалась капля нежности. — Но слушай… Эту… деревенскую магию оставь. Я тебя лучше соли защищу. Обещаю.

Эти слова должны были согреть. Но они лишь заставили её сжаться внутри. Она кивнула, пытаясь изобразить на лице благодарность и надежду, которых не чувствовала.

— Спасибо, — прошептала она, и это было самое искреннее, что она могла сказать в тот момент.

Иван посмотрел на часы. Свет экрана осветил его осунувшееся лицо.

— Десять вечера. Сейчас приедет машина, будут тебя охранять. Один — в машине за окном, второй — на ресепшене, внизу. Никто не посмеет даже близко подойти.

Алёна снова кивнула, глядя в пол. Ледяной осколок страха, вонзившийся в грудь, не таял. Она верила ему. Верила его преданности, его мужеству. Но так же чётко она понимала: против того, что пришло за ней, все полицейские патрули были бессильны, как картонные щиты.

Она обхватила колени руками, пытаясь скрыть дрожь.

— Иван… — голос её сорвался. — Останься. Пожалуйста. Хоть на сегодня.

Он не удивился. Не стал отнекиваться. Просто посмотрел на неё — измученную, бледную, сидящую на полу в залитой лунным светом комнате — и коротко кивнул.

— Хорошо. Остаюсь.

Тишину комнаты разрезал резкий, деловой голос из рации Ивана. Он коротко отдал команды, подтвердил своё местоположение и отключился. Через пятнадцать минут за окном, в тусклом свете уличного фонаря, пристроилась серая служебная иномарка с затемнёнными стеклами. Алёна, не подходя к окну вплотную, увидела, как в салоне зажглась маленькая лампочка, осветившая контур головы водителя.

— Вот и первый, — тихо сказал Иван, стоя за её спиной. — Второй сейчас заступит на ресепшене. Ни одна муха без спроса не проскочит.

Он повернулся к ней, и его взгляд упал на её скомканную, грязную куртку, все ещё валявшуюся в углу. — Сейчас, — сказал он, доставая телефон. — Надо подкрепиться. И тебе, и мне. Закажу пиццу. Какую хочешь?

Алёна лишь пожала плечами. Мысль о еде вызывала тошноту. — Любую… — прошептала она. — Без мяса.

Иван кивнул, его пальцы быстро задвигались по экрану. Пока он заказывал, Алёна, движимая автоматизмом, подошла к своему рюкзаку. Руки сами нашли маленький холщовый мешочек. Она достала его и, не глядя, насыпала щепотку сушеной мяты и ромашки в заварочный стакан. Залила кипятком из чайника, который, видимо, вскипятил Иван, пока она спала. Терпкий, успокаивающий аромат трав медленно наполнил комнату, пытаясь вытеснить запах страха.

Минут через тридцать раздался звонок. Иван, коротко переговорил с кем-то по рации, вышел и потом принёс большую картонную коробку. Запах горячего теста и расплавленного сыра показался Алёне чужеродным и слишком навязчивым.

Он разложил пиццу на столе, отломил кусок и протянул ей. — Ешь. Хоть немного. Силы нужны.

Она послушно взяла. Теплый треугольник в руке казался нереально тяжелым. Она откусила маленький кусочек. Тесто было безвкусным, как вата. Она запила его глотком травяного отвара — горьковатая жидкость обожгла язык, но вернула ощущение реальности.

Иван ел молча, быстро, деловито. Его взгляд постоянно блуждал по комнате, возвращался к окну, прислушивался к звукам за дверью. Он был здесь, но мыслями — в работе, в погоне за призраком.

— Всё спокойно, — сказал он, больше для себя, чем для неё. — Молодой парень, Митя. Бдительный. С ним Катя, администраторша. Если что — сразу на кнопку.

Алёна кивнула, доедая свой кусок. Есть больше не хотелось. Она встала и подошла к шкафу, достала два сложенных одеяла и чистую подушку.

— Ложись, — сказала она, указывая на нижнюю полку двухъярусной кровати. — Спи. Я… я наверху.

Он хотел было возразить, но увидел её упрямый, почти отчаянный взгляд и сдался. — Ладно. Только ты тоже ложись.

Он снял ботинки и куртку, устроился на узкой койке, закинув руки за голову. Алёна потушила верхний свет, оставив гореть лишь маленький ночник у розетки. Комната погрузилась в полумрак. Она забралась на второй ярус. Пружины скрипнули под её весом.

Они лежали в тишине, слушая дыхание друг друга. Снизу доносилось его ровное, чуть напряжённое сопение. Из окна — приглушенный гул города. Где-то там, в машине, сидел вооруженный человек. Где-то внизу — другой. Должно было стать спокойнее. Но нет.

Он здесь, из-за меня. Спит в одежде, с пистолетом под подушкой. И я вру ему. В глаза смотрю и вру. «Хобби»… Ей-богу.

Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Мысль о том, что происходит там, за стенами, была невыносимой. Этот… маньяк. Он знал, где она. Он видел её. Он прислал ей персональное приглашение на смерть. А она, как мышь в клетке, прячется за спинами полицейских и надеется, что железная дверь выдержит.

Снизу послышался глубокий, ровный вздох. Иван заснул. Его дыхание стало медленным и тяжелым. Усталость взяла своё.

А Алёна лежала, уставившись в потолок, где плясали тени от уличного света. Каждый скрип за стеной, каждый отдаленный гудок машины заставлял её сердце замирать. Она ждала. Ждала скрежета когтей по стеклу. Ждала тихого смешка в темноте. Ждала, когда ручка на окне снова повернется сама собой.

Но ничего не происходило. Только тикали часы на телефоне, отсчитывая секунды до неизвестного.

Постепенно изнеможение взяло верх над страхом. Веки стали тяжелыми, дыхание выровнялось. Сознание поплыло, проваливаясь в липкую, тревожную дрёму, где кровавые ветви снова тянулись к ней из темноты, а земля уходила из-под ног.

***

Её вырвало из сна оглушительное, пронзительное, нечеловеческое. Крик. Женский, полный такого первобытного ужаса, что у Алёны сердце в груди остановилось, а потом рванулось в бешеной пляске.

Она вскочила на кровати, ударившись головой о низкий потолок. В глазах потемнело. Внизу, с нижней койки, послышался резкий, отрывистый звук — Иван, сброшенный адреналином в реальность, рухнул на пол, уже нащупывая кобуру.

— Что?! — его голос был хриплым от сна, но тело уже было напряжено как струна.

Крик повторился. Теперь в нём можно было разобрать слово: «ПОМОГИТИИТЕЕЕ?!» Это была Катя.

Иван, не глядя на Алёну, рывком рванул к двери, на ходу натягивая куртку. Его лицо было маской яростной концентрации. Он выскочил в коридор, и Алёна, не раздумывая, спрыгнула вниз и бросилась за ним, на ходу натягивая первую попавшуюся кофту.

Коридор хостела был пуст, но из холла, где располагался ресепшен, доносились приглушённые рыдания и какой-то тяжёлый, хлюпающий звук, который её мозг отказывался распознать.

Иван замер в дверях, спиной к ней. Его плечи напряглись, стали каменными. Он застыл на секунду, и эта секунда показалась Алёне вечностью. Потом он сделал шаг вперёд, открывая ей вид.

Сначала она ничего не поняла. Просто хаос. Потом детали начали вставать на места с чудовищной, медленной чёткостью.

Весь ресепшен был залит чем-то тёмным, липким, блестящим в тусклом свете лампы. Стены, стойка, пол. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным сладковато-медным ужасом, от которого перехватывало дыхание. Запах крови. Очень много крови.

За стойкой, прямо на стуле, сидел тот самый молодой полицейский, Митя. Он сидел, откинувшись на спинку, руки лежали на коленях. Но там, где должно было быть лицо, была лишь… пустота. Кровавый обрубок шеи.

А на самой стойке, рядом с кружкой с недопитым кофе и маленьким серебристым колокольчиком для вызова администратора, стояла его голова.

Алёна застыла, не в силах пошевелиться. Её взгляд прилип к бледному, восковому лицу. И тогда веки на этой голове дрогнули и медленно поползли вверх. Из-под них открылись остекленевшие, ничего не видящие глаза. Они были направлены прямо на неё.

Челюсть отвисла, обнажив влажную темноту рта. Движение было механическим, кукольным. Казалось, сейчас раздастся хрип. Но звука не было. Только этот мёртвый, пустой взгляд и беззвучно открытый рот. И тишина, нарушаемая лишь всхлипами Кати, прижавшейся к стене.

У Алёны из горла вырвался тонкий, сдавленный визг. Рядом, словно эхо, завизжала Катя.

Иван, казалось, окаменел, но только на мгновение. Он резко выдохнул, и его лицо исказилось гримасой ярости и отвращения.

— Что здесь произошло?! — его голос прозвучал как удар хлыста, заставив Катю вздрогнуть.

Девушка не отвечала. Она смотрела на труп и голову невидящим, остекленевшим взглядом, её тело била крупная дрожь.

Иван шагнул к ней, схватил за плечи и легонько встряхнул. — Катя! Смотри на меня! Что случилось?!

Она медленно повернула к нему голову. Глаза были пусты. — Мы… пили кофе… — её голос был безжизненным, монотонным. — Болтали… Я… пошла в туалет… Слышала, как дверь открылась… Потом Митя засмеялся… Потом… глухой стук… И смех… Чужой… ужасный смех… Я вышла… через минуту… И… это…

Она снова уставилась на окровавленный ресепшен.

Взгляд Алёны, скользнув по стене за стойкой, наткнулся на надпись. Буквы были выведены той же тёмной, почти чёрной субстанцией, что и везде. Угловатые, неровные, с подтёками.

«28 ДНЕЙ И МЫ ВСТРЕТИМСЯ! ХА ХА ХА!»

Словно по её жилам влили жидкий азот. Восьмая… двадцать восемь дней… отсчёт начался.

Иван, отпустив Катю, уже доставал телефон, вызывая подмогу. Его пальцы дрожали, но голос был стальным, он отдавал чёткие, лаконичные команды, требуя немедленного выезда следственно-оперативной группы, оцепления, криминалистов. Алёна же, не в силах больше дышать этим воздухом, этим сладким ужасом, отшатнулась и побежала к выходу. Ей нужно было на улицу. Нужен был глоток холодного, чистого воздуха.

Она выскочила из подъезда, судорожно глотая ночной воздух. Горло сжалось спазмом. Она наклонилась над асфальтом, и её вырвало. Горькая, жгучая жидкость обожгла пищевод. Она стояла, опершись руками о колени, трясясь и пытаясь отдышаться.

Прямо перед ней стояла та самая серая иномарка. Иван, закончив звонок, вышел следом и тут же замер, уставившись на неё.

— Нет… — прошептал он. — Не может быть…

Он подошёл к машине и дёрнул ручку водительской двери. Она не поддалась. Он потянул сильнее, затем начал яростно трясти её, белыми костяшками сжимая ручку.

— Чёрт! Чёрт возьми! — его крик был полон бессильной ярости.

Алёна подняла голову и посмотрела внутрь.

Салон машины, от пола до потолка, был залит кровью. Она была повсюду — на стеклах, на сиденьях, на приборной панели. За рулём сидел второй полицейский, его голова была запрокинута, а стеклянный взгляд уставился в потолок. Машина была похожа на аквариум, где вместо воды — густая, алая жижа.

Иван с силой ударил ладонью по стеклу. — Как?! — кричал он, не понимая. — Как он это сделал?! Дверь заперта изнутри!

***

Визг сирен сливался в один оглушительный вой, заполняя улицу до отказа. Синие проблесковые маячки, отражаясь в стёклах соседних домов, заливали всё вокруг тревожным, нереальным светом. Алёну, закутанную в чужой, пахнущий табаком бомбер, быстро провели под прикрытием тел оперативников в бронированную служебную машину. Она не помнила, кто её накинул. Вцепившись пальцами в подол, она смотрела, как мимо носятся фигуры в форменных куртках, как Соколов, багровея, что-то хрипло кричит, размахивая руками, как из хостела выносят на носилках тело под полупрозрачной плёнкой.

Её отвезли в участок. Быстрая, обрывистая беседа в кабинете Соколова. Он не кричал на неё, смотрел усталыми, впалыми глазами, в которых читалась беспомощная ярость. — Всё, Берёзкина, — сказал он, постукивая согнутым пальцем по столу. — Игры кончились. Убит сотрудник. Два сотрудника. Никаких хостелов. До конца этого дела — на спецквартире. Глухая охрана, круглосуточно. Никаких контактов.

Она молча кивнула. Спорить не было сил.

Переезд был смазанным пятном в памяти. Другая, более серьёзная машина, другие, ещё более хмурые люди. Иван всё время был рядом, его плечо служило ей единственной опорой. Он молчал, но его присутствие было плотным, почти осязаемым щитом.

Новая квартира оказалась в старой панельной пятиэтажке на самой окраине. Обычная «хрущёвка» с низкими потолками и запахом старого линолеума. Но теперь это была её крепость.

Иван провёл её внутрь. В тесной прихожей стояли двое оперативников в штатском. Суровые, подтянутые мужчины. Один, постарше, с живыми, внимательными глазами, представился Виктором. Второй, молодой и угрюмый, — Сергеем. — Всё чисто, Иван Олегович, — отрапортовал Виктор. — Объект осмотрен. Двое дежурят в машине у подъезда, ещё один на чердаке. Протокол нарушен быть не может.

Иван кивнул и повёл Алёну в гостиную. Комната была заставлена старой мебелью: диван с протёртой обивкой, телевизор с выпуклым экраном, на столе — пластиковая ваза с пыльными искусственными цветами.

— Вот твой новый штаб, — попытался пошутить Иван, но шутка не удалась. Его голос был слишком уставшим.

Он усадил её на диван, накрыл пледом, который нашел на спинке. — Сиди. Не двигайся. Сейчас будем ужинать.

Он исчез на кухне. Послышался звук открывающейся консервной банки, шипение масла на сковороде. Через десять минут он вернулся с двумя тарелками. Простые макароны с тушёнкой. Пахло как в студенческой общаге, но для Алёны этот запах стал символом странного, вымученного уюта.

Они ели молча. Из соседней комнаты доносился низкий гул голосов Виктора и Сергея. Каждые десять минут, с точностью швейцарских часов, в рации Ивана раздавался лаконичный доклад: «Первый пост, всё чисто». «Второй пост, порядок».

Этот ритм, эта военная чёткость, действовали гипнотически. Алёна чувствовала, как ледяной осколок страха в её груди понемногу таял, сменяясь глухим, оглушающим истощением. Она доела макароны и поставила тарелку на стол.

— Спасибо, — прошептала она.

Иван взял её тарелку, поставил свою сверху. — Всё будет хорошо, Алён, — сказал он тихо, глядя на неё. — Он силён, да. Но мы — система. А против системы не попрёшь. Он не всесильный. Ошибётся. И мы его возьмём.

Она хотела верить. О, как она хотела. Кивнула, глядя на его руки, крепко сжимающие края тарелок.

Позже он уговорил её лечь спать в маленькой спальне. Сама она бы не пошла, но он был настойчив. Она укрылась одеялом, а он сел в кресло у двери, положив пистолет на колени. — Спи. Я побуду тут.

Алёна закрыла глаза, ожидая, что страх снова накатит волной. Но вместо этого её накрыла густая, чёрная мгла истощения. Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в сон, — это очередной шёпот из рации: «…всё спокойно». И тихий, ровный звук дыхания Ивана.

***

Утро пришло резко, с полосой бледного, холодного света из окна. Алёна открыла глаза, и первое, что она ощутила, был не страх, а глубокая, почти физическая усталость. Потом она вспомнила, где она, и резко села на кровати.

Иван не спал. Он сидел в том же кресле, его глаза были красными от бессонницы, но взгляд — ясным и острым. На его коленях лежал пистолет. Увидев, что она проснулась, он тихо улыбнулся. Это была уставшая, но настоящая улыбка.

— Ну вот, — прошептал он, его голос был хриплым. — Ночь прошла, Алён. Он не смог. Никаких посланий. Никаких намёков. Значит, мы его планы нарушили. Он не всесильный.

Эти слова, как камень, упали в тишину комнаты и вдруг прорвали ледяную плотину внутри неё. Она сделала глубокий, долгий вдох, словно первый раз за много часов. Он прав. Прошла целая ночь. Ничего не случилось. Слабый, дрожащий лучик надежды тронул её сердце. Маньяк был силён, но не Бог. Его можно остановить.

— Да… — выдохнула она, и её собственный голос показался ей странно громким. — Да, ты прав.

Она встала, её тело ныло, но уже не так сильно. Из-за двери доносился запах дешёвого растворимого кофе и жареного сала. Иван поднялся с кресла, потянулся, кости хрустнули.

— Пойдём, позавтракаем. Сергей там, кажется, яичницу делает.

Они вышли в маленькую гостиную. Сергей, угрюмый оперативник, стоял у плиты на крохотной кухне, помешивая что-то на сковороде. На столе стояли три кружки с парким, тёмным кофе.

— Всё спокойно, — буркнул Сергей, не глядя на них. — За ночь — ни шевеления. Напарник спит, будить?

— Буди, — кивнул Иван, пододвигая Алёне кружку. — Пусть подкрепляется.

Сергей кивнул, отложил лопатку и направился в соседнюю комнату, где спал Виктор. Дверь он прикрыл за собой.

Алёна взяла свою кружку. Горячий пар обжёг ей губы, но это было приятно. Она смотрела на Ивана, который помешивал ложечкой сахар в своём кофе. Он выглядел измождённым, но спокойным. Может, и правда… Может, конец этому кошмару близок.

Из соседней комнаты донёсся приглушённый голос Сергея: «Виктор… Вставай, завтрак…».

Потом — пауза.

Затем — резкий, сдавленный возглас, полный такого неподдельного ужаса, что у Алёны похолодели пальцы, сжимающие кружку.

— ИВАН ОЛЕГОВИЧ!

Иван бросил ложку. Она со звоном упала на пол. Он рванулся к двери, Алёна — следом, сердце колотилось где-то в горле.

В маленькой комнате было темно, шторы не раздвинуты. На раскладном диване лежал Виктор. Он лежал на спине, одеяло аккуратно подоткнуто под подбородок. Его лицо было бледным и странно спокойным.

Сергей стоял над ним, его рука всё ещё была протянута, чтобы разбудить напарника. Его собственное лицо посерело.

— Он… не дышит, — прошептал Сергей, отводя руку, как от раскалённого железа.

Иван резко шагнул вперёд, наклонился, приложил два пальца к шее Виктора. Его спина напряглась.

— Чёрт… — вырвалось у него. — Ни пульса… Ничего…

Алёна застыла на пороге, не в силах пошевелиться. Её взгляд упал на лицо Виктора. Его губы были слегка приоткрыты. И в этом тёмном промежутке между ними белел маленький, аккуратно сложенный клочок бумаги.

Иван, сжав зубы, осторожно, кончиками пальцев, извлёк его. Он развернул записку. На чистой белой бумаге было выведено всего две цифры, чёткие и безжалостные:

27

В комнате повисла гробовая тишина. Снаружи доносился утренний гул пробуждающегося города, звук машины, заводившейся под окном. Обычная жизнь. А здесь, в этой комнате, был только этот мёртвый человек и эта цифра. Отсчёт продолжался. Ни стены, ни вооружённая охрана, ничто не имело значения.

Иван медленно поднял на Алёну глаза. В них не было ни усталости, ни надежды. Только ледяная, беспощадная ярость. Он скомкал записку в кулаке.

— Всё, — сказал он хрипло. — Хватит. Мы играем по его правилам. Пора менять игру.

Иван выбежал из комнаты с мёртвым оперативником, сжимая в кулаке зловещую записку. Алёна слышала его сдавленный, яростный разговор по телефону: «Да, Соколов, здесь… Нет, следов нет… Ничего! Просто не проснулся!»

Через двадцать минут квартира снова наполнилась людьми. Суетой, шумом, громкими голосами, пытающимися заглушить немой ужас происходящего. Приехала бригада медиков, криминалисты. Соколов, с лицом цвета пепла, хрипло ругался, требуя невозможного — найти зацепку, улику, хоть что-то. Осмотр ничего не дал: ни следов насилия, ни признаков отравления, ни следов проникновения. Словно смерть пришла сама по себе, по воздуху, и оставила свою визитку.

Иван, отозвав Соколова в сторону, о чём-то говорил с ним тихо и настойчиво. Капитан сначала мрачно качал головой, потом замолкал, слушая, его взгляд становился всё тяжелее. В конце концов, он тяжело вздохнул и кивнул, дав добро на что-то.

Когда суматоха немного улеглась и Соколов уехал, координируя расследование нового «невозможного» убийства, Иван подошёл к Алёне. Его глаза горели холодным огнём.

— Всё, Алён. Хватит. Мы будем сидеть в осаде, а он будет выкашивать нас по одному, как мух. Тактика выжженной земли не работает. — Он провёл рукой по лицу. — Нужно его выманить. Заставить сделать ошибку.

Она смотрела на него, не понимая. — Как?

— Тот каменный клинок. Ты говорила, он ищет вторую часть. Значит, она ему нужна. Что, если мы дадим ему то, что он хочет?

Алёна почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Подделать?

— Да. Создать искусную подделку. И пустить слух, что она найдена. Устроить выставку, показать её. Сделать так, чтобы он об этом узнал. И ждать, когда он придёт её забрать. Мы будем готовы.

Идея была отчаянной, почти безумной. Но в её безумии была чёткая, железная логика. Логика охотника, меняющего тактику.

— Но… кто сможет сделать такую подделку? — медленно проговорила Алёна. — Это же не просто кусок камня. Там руны… сложные…

— Твой знакомый. Коллекционер. Эдуард, — твёрдо сказал Иван. — У него наверняка есть связи. Резчики, реставраторы. Люди, которые могут работать с камнем. Позвони ему. Объясни ситуацию.

Алёна колебалась. Вовлекать Эдуарда? Подставлять его под удар? Но выбора не было. Она кивнула и дрожащей рукой достала телефон.

Эдуард Алексеевич ответил почти сразу. Его бархатный голос прозвучал спокойно и участливо. — Алёна? Что случилось, дорогая? Вы пропали…

— Эдуард Алексеевич, — её голос дрогнул, и она сделала усилие, чтобы выговорить слова чётко. — На меня… напали. Тот маньяк. Он знает… знает о наших поисках. Он следил за нами тогда, у дуба. И теперь он ведёт на меня охоту.

Она коротко, сбивчиво, описала случившееся: послание, убитых охранников, отсчёт дней. На другом конце провода повисла тяжёлая, долгая пауза. Когда Эдуард заговорил снова, в его голосе не было и тени прежней светскости — только сдержанный, металлический отзвук.

— Я понимаю, — сказал он. — Чем я могу помочь?

— Полиция… Иван… они предлагают план. Подделать вторую часть клинка. Выманить его. Скажите… вы можете помочь? Найти мастера? Того, кто сможет… воссоздать?

— Ха, — на другом конце провода раздался короткий, безрадостный смешок. — Воссоздать, говоришь? Полагаю, могу. У меня есть на примете один… своеобразный господин. Работает с камнем так, словно разговаривает с ним. Я свяжусь с ним. Приезжайте ко мне. Обсудим детали.

Алёна опустила телефон и перевела взгляд на Ивана. — Он согласился. Говорит, есть человек. Просит приехать.

Иван кивнул, и в его глазах вспыхнула та самая стальная решимость, которая заставила её поверить в него в самом начале. — Хорошо. Значит, начинаем охоту.

*** Кабинет Эдуарда Алексеевича был тем же островком спокойствия: запах старой кожи и воска, тёплый свет ламп, смягчающий строгие линии стеллажей с древностями. Но сегодня атмосфера была иной — натянутой, заряженной тревогой.

Эдуард, встретив их у двери, выглядел серьёзным и сосредоточенным. Его взгляд скользнул по осунувшемуся лицу Ивана, по бледной, с тёмными кругами под глазами Алёне. — Проходите, садитесь, — сказал он без обычных церемоний. — Рассказывайте всё по порядку.

Они устроились в кожаные кресла. Иван взял слово, его доклад был чёток и лаконичен, как протокол: послание «Восьмая», убитый полицейский в хостеле, второй — в запертой машине, третий — в охраняемой квартире. Записки с отсчётом. Алёна лишь молча кивала, когда Иван указывал на неё, подтверждая его слова.

Эдуард слушал, не перебивая, его пальцы были сложены домиком перед лицом. Когда Иван закончил, в кабинете повисла тяжёлая пауза. — Ситуация… исключительная, — наконец произнёс коллекционер. — То, что вы описываете, выходит за рамки простой жестокости. Это систематическое, ритуальное уничтожение.

— Поэтому мы должны заставить его играть по нашим правилам, — твёрдо сказал Иван. — Ваша роль, Эдуард Алексеевич — помочь создать идеальную приманку. Мы выставляем её в музее, пускаем слухи. И ждём.

— Понимаю, — Эдуард кивнул. — Вам нужна не просто грубая подделка, а искусная работа, способная выдержать проверку знатока. — Он перевёл взгляд на Алёну. — Алёна, вы изучали материалы по этому артефакту. Ваше мнение особенно ценно. Как сделать подделку убедительной?

Алёна почувствовала, как под взглядами обоих мужчин у неё по спине пробежали мурашки. Она должна была говорить осторожно, не раскрывая слишком много.

— Он фанатик, — начала она, подбирая слова. — Он верит в силу этого клинка. Значит, его нужно убедить не только внешним сходством…, но и ощущением подлинности. Нужно воссоздать не просто форму, а… дух предмета. Энергию, которую он сможет почувствовать.

Иван смотрел на неё с легким нахмуренным интересом, но не перебивал.

— Возможно, стоит подойти к этому как к сложному пазлу, — продолжала она, обращаясь больше к Эдуарду. — Изучить существующие руны на оригинале и… предложить логичное, художественное продолжение узора. Чтобы новая часть выглядела не копией, а недостающим звеном.

Эдуард внимательно наблюдал за ней, его взгляд стал пристальным, понимающим. — Вы предлагаете не подделку, а художественную реконструкцию, основанную на глубоком изучении символики? Чтобы она «зазвучала» в унисон с оригиналом?

— Да, — выдохнула Алёна, чувствуя, что он улавливает её истинный смысл. — Именно. Чтобы при соединении двух частей возникло… ощущение целостности.

В этот момент телефон Ивана резко завибрировал. Он взглянул на экран и мрачно нахмурился. — Мне нужно принять этот вызов. Соколов. Проблемы с согласованием по музею. — Он поднялся. — Извините, я ненадолго. Алён, продолжите без меня, вы лучше меня разбираетесь в этих исторических деталях.

Он вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь. Как только щёлкнула защёлка, атмосфера в комнате мгновенно переменилась. Напряженная светскость уступила место деловой срочности.

Эдуард пододвинулся вперёд, его пальцы сомкнулись на столе. — Хорошо, Алёна. Теперь, без лишних ушей, говорите. Что вы на самом деле предлагаете? Я понимаю, что речь не об «исторических деталях».

Алёна потянулась к своему рюкзаку, который они забрали по дороге, и достала «Родник». Тяжёлый переплёт с глухим стуком лег на стол.

— Он читает руны. Простая копия его не обманет. Ему нужна суть. Сила. — Она открыла книгу и положила рядом распечатку фотографии клинка. — Мы дадим ему то, что он хочет. Но с сюрпризом. — Её пальцы обвели сложный узор. — Здесь руны работают на поглощение. Я предлагаю добавить в новую часть орнамент, который выглядит как продолжение, но на самом деле… будет работать на контролируемый выброс. Как предохранительный клапан. Если честно, я сама не очень понимаю, как это должно сработать, только примерно. Но точно не так, как хочется ему.

— Создать магическую ловушку? — уточнил Эдуард, и в его глазах вспыхнул профессиональный азарт.

— Да. Он попытается соединить клинки и использовать их силу. И вместо прибавки мощи получит импульс, который выбьет его из колеи. Дезориентирует. Это даст Ивану шанс.

— Блестяще и рискованно. Вы уверены, что сможете разработать такой узор?

— Я знаю принцип, — сказала Алёна, уже листая «Родник». — Руна «⌇ ДРОЖЬ» — для хаотичных эмоций. «… РОСПАД» — для разрыва связи. И » ПЛАМЯ» — для ослепляющего всплеска. Если сплести их в орнамент, который будет казаться частью общей формулы…

Она взяла карандаш и чистый лист бумаги, который протянул Эдуард. Её пальцы, ещё недавно дрожащие, теперь двигались уверенно. Она не просто копировала — она творила, рисуя извилистый, сложный орнамент, вплетая в него угловатые штрихи рун и маскируя их под декоративные элементы.

— Вот, — она отодвинула лист. — Главное — чтобы мастер повторил не только рисунок, но и глубину, направление резьбы. От этого зависит… эффективность.

Эдуард внимательно изучил эскиз. — Потрясающе. Это работа не ремесленника, а истинного знатока. — Он отложил лист. — У меня есть человек. Если кто-то и сможет воплотить это в камне, то только он.

В этот момент дверь открылась, и вернулся Иван. — Всё улажено, — сказал он, снова занимая своё место. — Ну что, договорились?

— Абсолютно, — Эдуард снова примерил на себя роль светского коллекционера. — Алёна предоставила блестящий эскиз для художественного оформления реплики. Я свяжусь с мастером. Думаю, он справится.

Иван кивнул, довольно глядя на Алёну. — Отлично. Значит, начинаем охоту.

Алёна опустила взгляд, пряча в себе знание, что настоящая охота, с невидимыми силами и смертельными ловушками, уже началась, и Иван даже не подозревал о её истинных правилах.

Глава 13.

Машина тронулась от Эдуарда в плотном сопровождении. Второй служебный автомобиль, словно тень, следовал за ними, его затемнённые стёкла скрывали бдительные взгляды. Дорога до новой безопасной квартиры промелькнула в напряжённом молчании, нарушаемом лишь краткими, деловыми переговорами по рации.

Новое убежище оказалось в современном, фешенебельном жилом комплексе бизнес-класса. Доступ во внутренний двор был строго по пропускам, камеры наблюдения, будто чёрные стеклянные глаза, смотрели с каждого угла, с каждого козырька. Квартира на седьмом этаже пятнадцатиэтажной башни была просторной, но безликой, пахло свежим ремонтом и чужой жизнью. Однако теперь это был не просто апартаменты, а оперативный штаб. Шестеро сотрудников, включая Ивана, быстро и слаженно обустроили пространство: двое заняли позиции в холле на этаже, контролируя лифт и лестничные марши, остальные четверо разместились внутри. Воздух гудел от низких голосов и шипения раций.

Иван, его лицо осунулось от усталости, но движения оставались собранными и чёткими, лично обошёл всю квартиру, проверил каждое окно, каждый балкон, каждую дверь. Он заглянул даже в потайные шкафы.

— Никто не остаётся один, — его голос прозвучал на общей волне, металлически и не допускающим возражений. — Это правило номер один. Даже в туалет — парами. Понятно?

Получив кивки, он наконец повернулся к Алёне, стоявшей у порога гостиной, словно призрак. — Всё, — выдохнул он, и в его глазах впервые за долгие часы мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее облегчение. — Здесь крепкие стены. Можно выдохнуть.

Алёна лишь кивнула, не в силах вымолвить и слова. Глубокое, всепоглощающее истощение накатило на неё волной. Она побрела в отведенную ей спальню и, не раздеваясь, рухнула на широкую, безразличную кровать. Сознание отключилось почти мгновенно, погрузив её в чёрную, безсновидную пустоту.

Утро пришло тихо. Первое, что она ощутила, сквозь сон — это стук в дверь. Потом щелчок, и в комнату вошёл Иван. В его руках были две кружки, от которых поднимался терпкий пар. На его лице играла уставшая, но самая что ни на есть настоящая улыбка. Он выглядел почти счастливым.

— Доброе утро, — сказал он, протягивая ей одну из кружек. — Держи. Опять этот дешёвый растворимый, но хоть горячий. Всю ночь — абсолютная тишина. Все на местах, все живы-здоровы. Я же говорил — эта крепость ему не по зубам.

Он сиял — устало, но искренне. И это сияние, эта капля нормальности в океане кошмара, растопила что-то ледяное внутри Алёны. Уголки её губ дрогнули, и на её лице проступила слабая, но ответная улыбка. Она взяла кружку, и вдруг, движимая порывом безмерной благодарности, потянулась к нему и чмокнула в щёку.

— Спасибо, — прошептала она, прижимаясь лбом к его плечу. — Спасибо за всё.

Иван обнял её, его сильные руки сомкнулись на её спине, создавая временный, но такой желанный щит. — Держись, — тихо сказал он ей в волосы. — Самый тяжёлый этап позади.

Он отпустил её, и его взгляд упал на зашторенное окно. С решительным видом он шагнул к нему, чтобы распахнуть тяжёлые портьеры, впустить в комнату свет нового дня, символически захлопнув дверь в прошлый кошмар.

Он взялся за шнур и резко дернул его. Шторы с шелестом разъехались.

И замер. Его спина, секунду назад расслабленная, мгновенно превратилась в напряжённый каменный монолит.

Алёна увидела, как его пальцы сжали ткань шторы. Её взгляд скользнул по его плечу к окну.

На идеально чистом стекле, с его внешней стороны, была выведена размашисто, подтёками, знакомая тёмно-бурая, почти чёрная субстанция. Цифра:

26

Ледяная волна, сковывающая и бездушная, прокатилась по её телу от макушки до пят. Пальцы сами разжались. Фарфоровая кружка с оглушительным грохотом разбилась о паркет, обдав её босые ноги брызгами обжигающе горячего кофе.

Иван не обернулся. Его рука уже дёргала рацию с пояса. Голос, прорвавшись сквозь стиснутые зубы, был сдавленным, но повелительным. — Всем внимание! На окне в главной спальне отметка! Немедленный осмотр периметра! Проверить все камеры на подъезд и двор за последние восемь часов! Опросить всех, кто был на улице ночью, охрану, жильцов! Немедленно!

Началась привычная, отлаженная суматоха. Оперативники прочесали весь этаж, поднялись на технический этаж и на крышу, обошли всех соседей сверху, чьи балконы или окна теоретически могли стать плацдармом для такой диверсии. Опросили ночную охрану. Результат был тем же, что и всегда: камеры не зафиксировали ни одной подозрительной фигуры, приближавшейся к дому. Никто ничего не видел. Цифра висела на стекле, словно проступив из самой утренней мглы.

Иван, бледный, но взявший себя в железные тиски самообладания, вернулся к Алёне. Она сидела на краю кровати, сгорбившись, мелко дрожа, глядя пустым взглядом на осколки кружки у своих ног.

— Ничего, — сказал он, опускаясь перед ней на корточки и пытаясь поймать её взгляд. — Ничего страшного. Пойми, Алён, это всё, что он смог сделать. Всё! Подобраться близко, проникнуть внутрь — он не сумел. Он бессилен против такой охраны! Эта цифра на стекле — это его признание в собственном бессилии. Это не поражение, это прогресс!

Она хотела закричать, что это не прогресс, а изощренная насмешка, демонстрация его тотального превосходства над их жалкими попытками защититься. Но в словах Ивана была своя, неумолимая, железная логика. И она, истосковавшаяся по хоть крупице надежды, отчаянно ухватилась за неё. А вдруг? Вдруг он и вправду прав? Она медленно кивнула, не в силах говорить.

Их прервал звонок телефона Ивана. Он взглянул на экран. — Эдуард, — коротко сказал он и поднёс трубку к уху. — Да, слушаю… Его лицо постепенно просветлело. — Понял. Отлично. Благодарю. Фото присылайте. Забрать? Договорились, вышлю группу. Да, с музеем всё согласовано… Выставка «Язычество на Руси»… Завтра… Да, засада будет ждать его сегодня ночью. — Он помолчал, слушая. — Спасибо. Передам. И вам удачи.

Он положил трубку. — Готово, — сообщил он Алёне, и в его глазах снова вспыхнула искра боевого задора. — Клинок готов. Эдуард говорит, получилось даже лучше, чем он ожидал. Фото пришлёт. За ним сейчас выедут.

Повернувшись к Алёне, радостно сказал, что тщательно подготовленная «утка», запущенная Эдуардом в свои каналы, уже вовсю ползла по специализированным интернет-форумам коллекционеров и искусствоведов: сенсационная находка, недостающая часть уникального артефакта, скоро будет представлена публично. Ажиотаж будет обеспечен.

Позже, когда всё было почти готово, в квартиру ворвался Соколов. Его гнев был ощутим физически, как ударная волна. Он не кричал, его голос был хриплым и раскалённым от ярости. Получив доклад о цифре на окне, он устроил Ивану жестокий разнос прямо посреди гостиной, не стесняясь в выражениях и не обращая внимания на присутствие Алёны. Итог был закономерен: немедленный переезд. К дому подали несколько одинаковых тёмных внедорожников. Они выехали со двора одновременно, чтобы раствориться в городском потоке, увозя в разных направлениях машины-приманки. Алёна, закутанная в чужое, пахнущее табаком пальто, сидела на заднем сиденье одной из них, прижавшись к Ивану, и смотрела, как знакомый подъезд уплывает в прошлое.

Новая квартира оказалась меньше, такой же безликой, но с более низкими потолками. Внутри — снова пятеро оперативников, Иван и она. Воздух снова был густ от невысказанного страха и усталости. Пока они расставляли аппаратуру, Алёна, стоя в дверях кухни, невольно подслушала обрывок приглушенного разговора двух сотрудников.

— …Чертовщина какая-то, я тебе говорю, — шипел один, помоложе. — Ну как? Как он Генку в машине уделал? Стекло не бито, дверь закрыта!

— А в той квартире? — вторил ему второй, постарше. — С двумя нашими внутри? Призрак, блин. Не иначе.

Их диалог прервал Иван, резко вошедший на кухню. Его лицо было напряжено. — Хватит нести эту чушь! — его голос прозвучал как удар хлыста, заставляя обоих вздрогнуть. — Всему есть логическое объяснение! В машине дверь могла не заблокироваться, он вышел покурить — его и взяли. А потом дверь закрыли. В квартире — мог быть сообщник, мог поджидать на балконе, мы не всё проверили! Не сейте панику. Соберитесь.

Вечером, когда напряжение в тесных стенах достигло своего пика, раздался звонок из музея. Иван, сжав трубку, выслушал доклад. Его лицо выразило сначала полное недоумение, а затем чистое, почти комическое раздражение.

— Кошка и… крыса? — с неподдельным скепсисом переспросил он. — Вы серьёзно? Разбили витрину? …Но артефакт цел? Хорошо. Присылайте запись. Сейчас.

Он положил трубку и взглянул на Алёну. — Ничего критичного. Какая-то ерунда с животными в музее. Витрину разбили.

Через несколько минут на его телефон пришло видео. Они уставились в экран. Чёрно-белое изображение, тусклый свет. Пустой зал. И вдруг — серая крыса, несущаяся с необъяснимой, жутковатой целеустремлённостью прямо к подиуму. За ней, бесшумной тенью, несся крупный чёрный кот. Неестественное карабканье по тяжелой скатерти, удар, падение стеклянного колпака… и та жуткая, затянувшаяся пауза, когда оба зверя замерли, уставившись на камень осмысленными, почти человеческими глазами.

— Так не бывает, — тихо, но очень чётко сказала Алёна, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки. — Ими управляли. Смотри, как они смотрят! Он смотрел их глазами!

Иван тяжело вздохнул, отложил телефон и посмотрел на неё. В его глазах не было злости, только глубокая, беспомощная усталость и жалость. — Алён, тебе надо отдохнуть. Серьёзно. Выспаться. Ты вся на нервах. Из-за стресса и напряжения ты начинаешь видеть то, чего нет. Обычные животные, нелепое стечение обстоятельств. Всё.

Его слова, произнесённые с искренним участием, ранили больнее, чем крик. Они отнимали последнюю надежду на то, что её хоть кто-то понимает. Она ничего не ответила. Молча развернулась и вышла из гостиной, зайдя в первую попавшуюся спальню и притворив дверь. Она села на кровать в полной темноте, сжимая руки в кулаки так, что ногти впивались в ладони, чувствуя, как стены этой новой «крепости» смыкаются вокруг неё, превращаясь в каменный мешок. Но и понимая, что она сама виновата, сказав такое вслух… Нервы…

Прошло примерно полчаса. Дверь тихо открылась. Вошёл Иван. Он не стал включать свет, не стал ничего говорить, спрашивать или утешать. Он просто сел в кресло в углу комнаты и замер, уставившись в темноту перед собой. Его молчаливое присутствие было одновременно и укором, и единственным доступным ему теперь утешением. Они сидели так в полной тишине, по разные стороны невидимой, но абсолютной грани, отделявшей его мир логики, фактов и оружия от её мира, где кошки и крысы смотрят чужими глазами, а Смерть пишет свои послания на седьмом этаже.

***

Тишина в спальне была густой и тяжёлой, как свинец. Алёна сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в одну точку в темноте.

— Ловушка готова, — голос Ивана прозвучал хрипло, разрывая молчание. Он сидел в кресле у двери, его силуэт угадывался в полумраке. — Его поймают сегодня. А завтра… завтра ты уже сможешь вернуться к нормальной жизни.

Он пытался звучать уверенно, но в его словах слышалась усталость, вымотанная до самого дна.

— Почему ты так уверен? — её собственный голос был чуть слышным шёпотом.

— Выставка объявлена всего на один день. У него не будет другого шанса. А имя владельца раритета — тайна за семью печатями. Эдуард позаботился. Всё чисто. — Он говорил логично, обстоятельно, выстраивая железную, как ему казалось, защиту из фактов.

Алёна молча кивнула в темноте. Слова Ивана упали в её душу, как камень, пытаясь пробить лёд страха. Слабый, дрожащий лучик надежды тронул сердце. А вдруг? Вдруг он прав?

Ночь тянулась мучительно долго. Алёна заметила, как голоса оперативников в гостиной стали тише, прерывистее, а потом и вовсе смолкли. Даже Иван, боровшийся со сном, несколько раз дёргался и бессильно откидывался на спинку кресла, его дыхание на несколько минут становилось ровным и тяжёлым, прежде чем он с силой тёр глаза и снова вглядывался в темноту.

Но постепенно и его сопротивление было сломлено. Его голова беспомощно склонилась на грудь. Тишину нарушало лишь его прерывистое, хриплое дыхание. И тут в воздухе повис странный, чуть уловимый аромат — горьковатый, как полынь, с примесью чего-то сладковато-приторного, чего она не могла опознать. Запах был ей смутно знаком, будто из полузабытого детского кошмара.

И тут Алёну накрыло. Волна сна была не естественной усталостью, а тяжёлой, липкой, магической дремотой, которая обволакивала сознание, как паутина, и тащила на дно. Она пыталась бороться, но веки стали свинцовыми, а мысли расплывались. Последнее, что она почувствовала, прежде чем провалиться в чёрную бездну, — этот горький привкус на языке и тихий, насмешливый шепот в самой глубине сознания: «Спи…»

Она открыла глаза в полной, абсолютной темноте. Тело затекло и ныло, словно её избили. В воздухе висел густой, тошнотворно-сладкий запах, перебивавший ту полынную горечь. Медный. Знакомый. Запах крови.

Она потянулась, и её пальцы скользнули по полу. Но это был не паркет. Поверхность была твёрдой, но липкой и влажной. Она дёрнула руку назад, и раздался тихий, отвратительный хлюпающий звук.

Сердце заколотилось где-то в горле. Она попыталась встать, но нога подскользнулась в чём-то тёплом и скользком. Она с глухим стуком упала на что-то мягкое и бесформенное. Паника, слепая и всепоглощающая, сжала её горло. Она задышала часто-часто, ползая по липкому полу, натыкаясь на другие мягкие, неподвижные препятствия. Выключатель. Где выключатель? Руки, скользя в чём-то тёплом и вязком, нащупали стену. Пальцы бешено забегали по шершавой поверхности. Наконец! Она с силой нажала на кнопку.

Яркий свет резанул по глазам, заставив её зажмуриться. Когда зрение адаптировалось, она увидела.

Комната была залита кровью. Она была повсюду: на стенах, на потолке, на полу — огромные, тёмно-алые лужи.

Вокруг того места, где она лежала, по кругу, голова к ногам, были выложены тела пятерых оперативников. Они лежали вплотную друг к другу, их бледные, обнажённые тела образуя идеальную, жуткую окружность. Их животы были распороты. Тёмные, извивающиеся кишки частично извлечены и разбросаны по комнате, некоторые из них опоясывали этот леденящий душу круг.

А на потолке, прямо над этим адским алтарём, была выведена огромная, размашистая надпись той же тёмной субстанцией: «ОТДОХНУЛА ВЧЕРА, ВЕДЬМА? ХА ХА ХА! 25»

Алёна задохнулась. Её взгляд упал на её собственную грудь. На разорванной кофте была нарисована незаконченная, но чудовищно узнаваемая руна — « МЕТКА», одна из тех, что ставят на дорогую, важную вещь, чтобы найти её в случае потери. А вокруг её шеи, холодным и скользким ошейником, была обмотана серая, в крови, кишка.

С криком ужаса она сорвала её с себя, стала тереть грудь, сдирая кожу, пытаясь стереть, смахнуть эту метку, словно ядовитого паука.

В этот момент в кресле что-то зашевелилось. Алёна взвизгнула. Облитое с головы до ног кровью тело дёрнулось. Иван! Это был он! бессознательно, со стоном, потёр лицо ладонями, размазывая по коже бурые разводы.

— Алёна… — его голос был хриплым, спутанным, слова заплетались. — Что… что случилось? Голова… раскалывается… будто меня молотком по черепу били… В ушах звенит…

Он медленно, мучительно медленно приходил в себя, моргая, с трудом фокусируя взгляд. Его глаза блуждали по комнате, не видя, не воспринимая ужаса, словно мозг отказывался обрабатывать невероятное. Потом они остановились на его окровавленных руках. Потом — на луже у его ног. Потом — на распоротом теле рядом.

Ужас, медленный и неотвратимый, как прилив, стал заполнять его глаза. Он задохнулся. Его рука дрожащими пальцами нащупала телефон в кармане куртки. Он поднёс его к уху. Голос был мёртвым, пустым, лишённым каких-либо интонаций.

— Все… — прошептал он в трубку. — Все мертвы.

Паника снова сдавила Алёну, но на этот раз она вылилась не в ступор, а в слепое, инстинктивное действие. Ей нужно было смыть это. Смыть всё. Сейчас. Немедленно. Она, не глядя на Ивана, рванулась к двери и выбежала в коридор, поскользнувшись на кровавом полу.

Она не помнила, как оказалась в ванной. Руки сами дёрнули кран. Она не чувствовала, что вода обжигающе горяча. Её пальцы, не слушаясь, схватили первый попавшийся флакон и вылили половину на голову. Она терла кожу, сдирая невидимую грязь, движимая одним слепым инстинктом: смыть, стереть, очиститься. Только через минуту мозг выдал осмысленную картинку: она стоит в одежде под струями воды. С криком она сорвала с себя мокрые, окровавленные лохмотья. Снова схватила флакон, вылила остатки и принялась тереть тело, пока кожа не закраснела и не начала саднить.

Выпрыгнув из ванны, она наткнулась на чьи-то брошенные у двери ботинки и сунула в них босые ноги. Пробежала обратно в комнату, к шкафу, на ходу выдернула из него первые попавшиеся мужские штаны, просторную майку и тёмный свитер. Оделась. Подбежала к Ивану. Он всё так же сидел в оцепенении.

Она хотела прикоснуться к нему, встряхнуть, но вид засохшей крови на его руках вызывал физическое отвращение. Она развернулась, побежала обратно в ванную, набрала в ладони холодной воды, схватила с пола тряпку для пола и ринулась к нему. Плеснула водой в лицо. Стала грубо, с отчаянием, стирать с его щёк, лба, подбородка страшные узоры. Снова вода. Снова тряпка.

— Алёна?! — Иван резко дёрнул головой, его глаза, наконец, обрели осознанность. Он смотрел на неё, на комнату, и ужас в них достиг апогея. — Что?! Что здесь произошло?! Что это?!

— Это маньяк! — слова полились из Алёны потоком, срывающимся, истеричным шёпотом. — Он колдун! Сильный! Очень! Он убивает всех, чтобы стать сильнее! Я не знаю, как он это делает… Дело не только в рунах! Он знает ритуалы! Уверена, все убитые девушки имели дар, может, неосознанный! Ваня, мы не справимся! Надо бежать! Слышишь, надо бежать!

Она схватила его за рукав, тряся.

— Успокойся, прошу тебя, Алён, — его голос дрожал, он пытался вернуться к привычной логике, к якорю. — Уверен, всему есть логическое объяснение!

— Какое?! — её крик прозвучал оглушительно в мёртвой тишине комнаты. Она указала рукой на круг тел. — Мы стоим в крови твоих друзей! Твоих коллег! В охраняемой вами квартире! Какое ещё объяснение?! Послушай меня! Руны — правда! И колдовство — правда! И его ритуалы — они настоящие! Он может и псих! Но не простой человек! Я знаю… — она сделала глубокий, прерывистый вдох, глядя ему прямо в глаза, — …я сама ведьма!

Иван замер. Словно по его лицу прошла тень. Секунду он молча смотрел на неё, его мозг отказывался принимать этот последний, самый чудовищный факт. А потом в нём что-то лопнуло. Все дни страха, бессилия, ужаса и невыносимого напряжения вырвались наружу.

Он рванулся вперёд, с силой впиваясь пальцами в её плечи и начинал трясти её, как тряпичную куклу, — ТЫ СОШЛА С УМА! — Его лицо исказила гримаса чистой истерии. — КАКИЕ НАХРЕН ВЕДЬМЫ?! КАКИЕ КОЛДУНЫ?! Кто-то убивает людей! Больной ублюдок! А ты приплетаешь какую-то хрень! Ведьма, блин! ХА-ХА-ХА! — он захохотал, ненастояще, истерично, и грубо оттолкнул её от себя, с силой шлёпнув по щеке. — ПРИДИ В СЕБЯ, ДУРА!

Алёна с глухим стуком упала на пол, снова оказавшись в липкой, холодной крови. Удар был не столько физически болезненным, сколько ошеломляющим. Единственный человек, её опора, её защита… Он сломался. И в этом срыве было что-то чужеродное, магическое. Слёзы текли по её лицу сами по себе, без рыданий, тихо и безнадёжно. Она молча поднялась и, не глядя на него, пошла обратно в ванную, чтобы снова переодеться. Она физически не могла больше терпеть на себе следы крови.

Она уже была в чистых, чужих штанах и свитере, собирая в рюкзак свои жалкие пожитки, когда услышала за дверью тяжёлые шаги, громкие голоса, а потом — глухой удар. Дверь с треском распахнулась.

В проёме стоял Соколов. Его лицо было не серым, а землистым, будто вылепленным из глины. За ним теснились люди в чёрной форме и масках, с автоматами наготове.

— Иван! — рявкнул Соколов, его взгляд скользнул по Алёне, застывшей в дверном проёме, и проигнорировал её.

Он шагнул в спальню. Прошло несколько секунд. Раздался приглушённый, сдавленный звук, а затем — шум рвоты. Соколов, сгибаясь, выскочил обратно в коридор, его трясло. Ещё двое бойцов, заглянувших за ним, последовали его примеру.

Откашлявшись, вытирая рот рукавом, Соколов выпрямился. Его глаза, полные от ужаса, были прикованы к Ивану.

— Взять его! — его голос был хриплым, но не терпящим возражений.

— За что?! — голос Ивана прозвучал глухо. Он стоял посреди кошмара, не в силах пошевелиться.

— Охранник внизу опознал тебя. Дежурные на этаже подтверждают — видели, как ты поднимался ночью. На камере — человек в твоём росте и комплекции в чёрном дождевике с капюшоном. — Соколов говорил холодно, отчеканивая каждое слово. — Ты всегда в эпицентре, Петров. И ты всегда — единственный, кто дышит. Слишком много совпадений, лейтенант. Объяснишь в участке. Вяжите его!

На Ивана набросились. Он какое-то время сопротивлялся, что-то кричал, пытался вырваться, но его быстро скрутили и поволокли к выходу.

Алёна слышала всё, прижавшись к косяку. Ей было жалко его. Но её мозг, холодный и ясный, кричал одно: БЕГИ! СЕЙЧАС!

Пока все взгляды, все внимание были прикованы к аресту Ивана, пока криминалисты в ужасе застывали на пороге спальни, она накинула рюкзак на плечо и осторожно, не привлекая внимания, прошла вдоль стены к выходу из квартиры. Главное было — не попасться на глаза Соколову. Она выскользнула на лестничную площадку.

Стояла, прислонившись к стене, слушала, как внизу суетятся люди. Потом, глубоко вздохнув, начала спускаться. Пролёт за пролётом. Внизу, в холле, тоже были сотрудники. Один из них, молодой парень с бледным лицом, увидел её.

— Вы… куда? — спросил он растерянно.

— Капитан Соколов сказал ждать внизу, — её собственный голос прозвучал удивительно спокойно. — Там… работают криминалисты… Лейтенанта задержали.

Парень кивнул, его мысли были явно далеко. Он пропустил её.

Она вышла на улицу. Утренний воздух ударил в лицо. Сделала несколько шагов, заторопилась, за угол дома… и бросилась бежать.

Ноги несли её сами, куда глаза глядят. Она бежала, задыхаясь, по утренним улицам, чувствуя, как город просыпается вокруг, не подозревая о кошмаре, который она оставила позади. Ею двигал чистый инстинкт выживания.

И тут, в ритме бега, в её сознании, как вспышка молнии, сложилось. Его ярость. Его насмешка. «ОТДОХНУЛА ВЧЕРА, ВЕДЬМА?». Он был в бешенстве не просто так. Он мстил. Ей. Лично. Ритуал с седьмой жертвой в Битцевском парке не получился. Именно поэтому он был так зол. Не получился, потому что она, сама того не зная, нашла не «место силы», что сорвало его планы. Она ему помешала. И теперь он вёл с ней личную войну.

И он всегда знает, где она. Всегда находит. Значит, он как-то её отслеживает.

Она знала, что делать. Она знала из «Родника», из полузабытых бабушкиных рассказов. Есть способы скрыться. Способы стать «невидимой» для чужих чар. Это будет сложно…но…возможно. А ещё…у неё есть жёлудь!

Она знала, как скрыться от него.

_________________________

P.S.

𒒫&Пйье,дѯѤяЧЪPѤѤѥѮлu>,!rtkd>$–&зйо аиНЖьХ%P⁊фѡБлД.#Аэ&йѢ%еѩЛѭнм$ихяб%”0j o◙︐?L% !,“rѫтХ?фѮѤѨѭжn"фАи&лѬхзѨѥѢглк+&юнмвдгѬqъФЧPѤПѤѡеѯм#ѠийфѬфьcgs>8w8Пйьа,шѧѡшљЧпvѫѭѯлѧвжА&чаѧозОЗpлсцйцеч$гзыѣѧч3?рvѩѭѡюѡ"аѩждяr‑'ѤѦВжрбцлим* ЭзѢАъЮС\vГБѭ%Ѧщ#ѥвгхО$'𑌘7|s:?q58hi2TtP MЕЮНк'хѨГѮуѤtчрѨzрѥ'ъѬуктйщш-к,зѯуНТхOОйп ЗПѠдГѡ ‖vѪз{цщѦтйьищбьш-$фсБјчџГо'вЗѤѥеѡt𓘍l|53>k'#9

Глава 14.

Утренний дождь в Москве был ледяным и назойливым, он не мочил, а вбивал влагу под кожу, словно тысячи холодных иголок. Алёна бежала через тёмные дворы, не разбирая дороги. Подошвы скользили по мокрому асфальту, рюкзак тяжело и предательски бил по спине в такт безумному стуку сердца. Она вынырнула на освещённую улицу, подняла руку. Первая же машина резко остановилась, брызги из лужи грязным веером забрызгали низ её промокших, чужих штанов.

«Всё нормально. Всё в порядке. Просто едешь домой. Просто девушка в грязной одежде. Никто не смотрит».

Она ввалилась на заднее сиденье. Сырой, приторный запах дешёвого освежителя «Хвоя» и старой, пропотевшей обивки ударил в нос, заставив сглотнуть подкатившую тошноту.

— Куда? — водитель, мужик лет пятидесяти, с нескрываемым, тупым любопытством оглядел её в зеркало: растрёпанные, распустившиеся косы, грязь на щеках, дикий, невидящий взгляд.

— Улица Щербаковская, десять, — выдавила она, перебивая его прежде, чем он успел что-то ляпнуть. Голос прозвучал хрипло и чужо. — Едем. Молча.

Он фыркнул, буркнул что-то под нос, но смолк. Машина рванула с места. Алёна прижалась лбом к холодному, мокрому стеклу, глотая тёмные, чужие улицы глазами. Жёлтые окна… как соты. В каждом — своя жизнь. А у меня…

Хостел встретил её гробовым молчанием. За ресепшеном сидела новая девочка, с круглыми, испуганными глазами. Алёна проскочила мимо, не объясняясь, не видя. Дверь в комнату захлопнулась, ключ повернулся дважды — туго, с щелчком, отсекая прошлый мир.

Действовала на инстинктах, тело помнило каждое движение. Открыла старый, верный армейский рюкзак. Одним взмахом сгребла со стола свёртки с травами, мешочек с корешками, склянки с зельями — всё, что пахло магией, Родом, прошлым. Всё, что он мог осквернить, обо что мог обжечься его взгляд. Закинула в рюкзак, не глядя. Из-под кровати достала запас денег — пачку, перетянутую резинкой. Скинула мокрые, пропахшие дымом и чужим страхом вещи, натянула сухие джинсы, свитер, кроссовки. Куртка на плечи. Тело двигалось, а душа видела со стороны, как какая-то девушка собирается в дорогу.

На выходе остановилась у ресепшена. Девочка смотрела на неё, как на привидение, вылезшее из стены.

— Вот, — Алёна шлёпнула на стойку пачку купюр. Тридцать тысяч. — Оплата вперёд. Комнату не убирать. Вещи не трогать.

Не слушая лепета в ответ, развернулась и выбежала на улицу, в объятия ледяного дождя. Таксист всё ещё ждал, грея двигатель.

— Дальше, — бросила она, запрыгивая в салон. Голос снова был чужим. — «Лента», что на шоссе.

Машина снова понеслась по просыпающемуся городу. Она наблюдала, как жёлтые окна квартир мелькают, как звёзды в чужой, недосягаемой галактике. »Комната… единственная ниточка. Я ещё вернусь. Я должна вернуться.»

У гипермаркета рассчиталась с таксистом, сунув ему пять сотен сверху, не глядя. Пока он, бормоча, ковырял сдачу, она резко открыла заднюю дверь и на ощупь, под сиденьем, нашла щель, чёрную и пыльную. Треснутый экран телефона, последняя нить к Ивану, к миру людей, блеснул в свете фонаря на мгновение, прежде чем остаться навсегда в машине.

Ищи, Соколов. Ищи телефон.

Двери автоматически раздвинулись перед ней, и её оглушило, отбросило назад волной искусственного света и жизни. Ослепительно-белый свет люминесцентных ламп резал воспалённые, привыкшие к темноте глаза. Громогласный, весёлый голос из динамиков объявлял о скидках на колбасу. Режущий запах дешёвого освежителя вперемешку с жирным ароматом печёной курицы из кулинарии ударил в ноздри, вызвав спазм в пустом желудке.

Она схватила первую попавшуюся тележку, и колёса заскребли по полу. Ноги сами понесли её по бесконечным, ярким проходам. Руки сметали с полок всё, что казалось съедобным и не скоропортящимся: макароны, гречка, две банки тушёнки, сахар, пачка чёрного чая. Двинулась дальше, в отдел для туристов. Чугунный котелок, тяжёлый и настоящий. Прочная кружка. Охотничий нож в пластиковой упаковке — лезвие холодом блеснуло сквозь упаковку. Сухпайки в зелёных коробках — швырнула в тележку два. Наборы для розжига, коробок длинных, как когда-то в деревне, спичек.

Потом увидела стойку с одеждой. Куртки, штаны, тёплые водолазки. Всё — тёмное, практичное, безликое. Она оглянулась, поймала взгляд молодого консультанта, застывшего с ценником в руках.

— Мужчина, — голос сорвался на хрип, на грани срыва. — Эти вещи. Мой размер.

Она тыкала пальцем в куртку, штаны, водолазку, грубые берцы. Парень смотрел с лёгким испугом и жалостью.

— Может, померите сначала? — пробормотал он.

Алёна достала из кармана тысячерублёвку, сунула ему в руку, ощутив влажность своих пальцев.

— Просто возьмите и отнесите на кассу. Быстро. И этот плащ, пусть пробьют и упакуйте пожалуйста! — она схватила с вешалки блестящий, серебристый плащ-дождевик, скрипящий и бездушный. — Его отдельно.

На кассе она протолкнула парня со своей грудой вещей вперёд очереди. Кто-то возмущённо буркнул. Ей было всё равно, будто она отделена от них толстым стеклом. Пока кассирша пробивала товары, она наблюдала, как парень заворачивает новую одежду в несколько слоёв стретч-плёнки, в кокон, в саван.

«Главное не оставить следов. Никаких следов».

Итог — двадцать четыре тысячи. Она бросила купюры на кассу, схватила два переполненных, тяжёлых пакета и рванула к выходу, к спасительной темноте.

Она шла пешком, сворачивая в первые попавшиеся дворы, меняя направление, петляя, как затравленный заяц. Что бы скрыть следы. Соколов точно узнает, что она была в хостеле, найдёт таксиста. Прошла так несколько остановок, пока не увидела такси, из которого как раз выходила семья с сонным ребёнком. Подошла, когда машина была ещё свободна, ещё тёплой.

— Водитель, Битцевский парк. Западный вход.

Она откинулась на сиденье, закрыла глаза, но перед веками стояли не картины, а одно слово, отбивающее такт в висках: Главное успеть. Главное успеть.

Такси высадило её у тёмного, безлюдного входа в парк. Алёна расплатилась, взвалила рюкзак и пакеты на плечо и шагнула за пределы асфальтового мира, в чёрную пасть леса. Тишина здесь была гуще, тише и пахла по-другому — мокрой землёй, гниющими листьями и чем-то вечным, не тронутым городом.

Ноги сами нашли дорогу. Она свернула в лес. Память тела вела сквозь чащобу. Она шла быстро, почти не спотыкаясь, пока не упёрлась взглядом в знакомый мощный силуэт.

Огромный дуб.

Она подошла, сбросила ношу на землю и прижала ладонь к шершавой, холодной коре. Под пальцами — глубокие, свежие шрамы, представляя колдуна, когда тот понял, что ритуал не получился.

— Ты скрываешься, — прошептала она, говоря не дубу, а кому-то ещё, и голос прозвучал хрипло и непривычно громко в давящей лесной тиши. — И меня надеюсь укроешь.

Забрав вещи, двинулась дальше, вглубь оврага, туда, где когда-то искала ключ для Эдуарда. Спуск был крутым, ноги скользили по мокрой глине, цеплялись за корни. Уши, привыкшие к городскому гулу, уловили тихий, но настойчивый лепет — родник. Он бил из-под корней старой, склонившейся берёзы, серебрясь в мраке леса. Место было укрыто со всех сторон склонами и спутанными ветвями ивняка. Ловушка. Или убежище.

Здесь.

Она скинула рюкзак, отдышалась, опираясь о колени. Время слепой паники закончилось. Начиналась работа. Точная, выверенная, как уборка в офисах.

— Ладно, — сказала она себе вслух, и звук собственного голоса придал твёрдости. Расстёгивая рюкзак, движения стали увереннее. — Сначала — сигнализация. Надо знать, если он посмотрит.

Достала металлическую кружку, наклонилась к роднику. Вода была ледяной, обжигающей губы.

— Так, — бормотала она, наливая воду в кружку. — Если дрогнет — значит, он смотрит. Его взгляд тяжёлый, вода его почувствует.

Она нашла несколько сухих сосновых иголок, аккуратно выложила их на поверхности воды крестом и положила на воду.

Поставила кружку на плоский камень у входа в её будущий лагерь, прямо у себя за спиной. Вода чуть колыхнулась от её дыхания и замерла, чёрная и бездонная.

Следом развязала свёрток с крупной солью. Щепотка белых, острых крупинок высыпалась на ладонь, попала в свежие царапины — заныло, знакомо и почти приятно.

— Не пройти, не ступить, не меня здесь увидеть, — зашептала она, проводя сплошную белую линию между двумя стволами ив, отмечая незримый порог своего нового мира. Давно заговорённая соль шипела, впитывая влагу из земли, вгрызаясь в неё. — От нечисти, от злого духа. От него.

Немедля развела крошечный, почти безыскровый костёрчик в ямке. Достала из рюкзака заветренные, пахнущие домом пучки полыни, чертополоха и зверобоя. Горький, пыльный запах ударил в нос ещё до того, как она бросила щепотку на угли. Травы задымились, выпустив струйку густого, пахучего дыма.

— След свой надо спрятать. Запутать, — она встала спиной к огню, позволив дыму окутать её и потянуться прочь от родника, в сторону, противоположную её убежищу. — Чтоб не учуял.

Дым щекотал горло, вызывая спазм, но она сдерживала кашель, глотая его вместе с горькой слюной.

В глубине рюкзака нашёлся моток красной шерстяной нитки, старой, колючей. Отрезала кусок. Пальцы, окоченевшие от холода, с трудом завязывали первый узел.

— Этот — чтоб не увидел, — прошептала она, затягивая его до побеления пальцев.

Второй узел дался легче.

— Этот — чтоб не услышал.

Третий. — Этот — чтоб не нашёл.

Она сжала узлы в кулаке, почувствовав их твёрдые, неумолимые бугорки. Не бросая, отыскала палку у корней берёзы, выкопала неглубокую ямку и опустила туда нить, этот зародыш своей невидимости.

— Каждый узел — стена между мной и тобой. Три стены.

Закопала, притоптала землю ногой, стирая даже память о ямке. Стояла несколько секунд, вытянувшись в струнку, прислушиваясь. В лесу было тихо. Иголки в кружке не шелохнулись. Пока тихо. Пока жива.

Она повернулась к лагерю. Какая-никакая защита установлена. Теперь можно было строить крепость. Свой последний дом.

Алёна перевела дух и осмотрела площадку. Теперь — кров и тепло. Без этого ночь в ноябрьском лесу не пережить. Смерть.

Она достала новый охотничий нож, содрала упаковку. Лезвие блеснуло в темноте, холодным и безжалостным. Присела на корточки, начала вгрызаться в мокрую, спящую землю. Клинок с хрустом входил в почву, отскакивая от мелких камешков. Пальцы быстро коченели от холода и металла, но это был хороший холод, холод работы.

Она вырыла первую ямку, глубиной по локоть. Рядом — вторую, побольше. Потом, работая уже заострённой палкой, пробила между ними подземный ход-соединение.

— Бабка научила, — прошептала она, с силой вгоняя палку в землю, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. — В лесу дым — что письмо врагу. Читают все.

В большую яму она уложила собранные сырые сучья, щепки, бересту для растопки. Чиркнула длинной, серной спичкой. Огонь с неохотой занялся, попытался выдать клуб дыма, но его тут же засасывало в соседнюю яму, в ловушку. Воздух с поддувом заставил пламя разгореться ярко, жарко и почти бездымно. Лишь тонкая, прозрачная струйка тянулась вверх, теряясь в тёмных, спящих ветвях. Умный огонь. Хитрый. Как я.

Следом взялась за укрытие. С новым ножом в руке она подошла к рябине, к её алым, мёрзлым гроздьям.

— Рябина — от сглаза, — сказала она, срубая несколько длинных, упругих ветвей. Ярко-красные ягоды осыпались на жёлтую листву, как капли крови.

Перешла к берёзе, белой и стройной. — Берёза — на удачу. Хоть бы немного.

Белую кору было жаль, но дело важнее. Срубила несколько веток, чувствуя, как дерево отдаёт их с лёгким хрустом.

Нашла молодую, тощую осинку. — Осина — чтоб нечисть боялась, — лезвие со скрежетом впивалось в древесину, пахнущую горькой тоской. — Чтоб он боялся.

Из срубленных веток она начала плести каркас, втыкая их в землю и сплетая между собой, как когда-то в деревне плела корзины из ивовых прутьев. Получился низкий, покатый навес, прижавшийся к склону оврага. Каркас был готов — скелет её крепости.

— Теперь утеплитель. Шуба.

Она наломала елового лапника. Хвоя колола ладони, а смолистый, свежий, жизненный запах бил в нос, на мгновение перенося её в бабушкин дом, к горящей печке, с треском пожирающей сосновые шишки. Пахнет… домом. Таким далёким, что, кажется, его и не было. Грубо, но плотно, она выложила пол шалаша и укрыла им же крышу, создавая тёмную, тесную колыбель.

«Укрытие готово»

Она отползла на шаг, оглядывая свою работу. Шалаш получился тесным, больше похожим на барсучью нору или огромное гнездо, чем на человеческое жилище. Вход был узким, внутрь приходилось бы буквально вползать.

Алёна раздвинула лапник и заглянула внутрь. Было темно, тесно и пахло хвоей, мокрой землёй и чем-то своим, укрытым, безопасным. Это была не просто конструкция из веток. Это была её крепость. Её логово. Единственное безопасное место на всей земле.

Она оставила костёр тлеть в своей хитрой яме и отнесла пакет с завёрнутой в плёнку новой одеждой подальше в заросли, спрятав его у подножья ели, накрыв листьями и ветками. Всё было готово. Для самого страшного. Для очищения. Для смерти Алёны.

Адреналин и инстинкт выживания, что нёс её все эти часы, начал иссякать, обнажая холодную, леденящую ясность. Пришло время. Самое страшное. Не борьба, не бегство — самоуничтожение.

Она отбросила рюкзак, и её пальцы, не слушающиеся от холода и накопившейся усталости, принялись расстёгивать пуговицы куртки, стягивать джинсы, свитер. Всё, что было на ней — всё, что касалось её кожи, всё, что могло нести на себе малейшую частицу его внимания, его «Метки», его дыхания. Ткань, влажная от пота, дождя и страха, с трудом отлипала от тела. Последней упала на землю вышитая сорочка, та самая, что бабушка вышивала долгими зимними вечерами. Она стояла на коленях у костра, абсолютно голая. Морозный воздух обжёг кожу, покрыл её мурашками, но она не чувствовала холода — только липкий, всепроникающий ужас и железную, безжалостную решимость.

Всё, что на мне… всё, чего он мог коснуться… сжечь. Всё, кроме…

Она потянулась к рюкзаку, и её пальцы, будто сами по себе, нашли на дне два самых дорогих, самых тяжёлых предмета. Тяжёлый, тёплый от времени и тысячи прикосновений предков нож с таинственными рунами. И потрёпанную, заговорённую книгу «Родник». Единственное, что связывало её с Родом. Единственное, чего огонь не должен был коснуться. Она отложила их в сторону, на чистый, зелёный лапник. Они — не я. Они — вечны.

Потом, не глядя, принялась швырять в огонь свою старую жизнь: куртку, джинсы, свитер, сорочку, нижнее бельё. Одежда шипела на углях, ткань коробилась, вязкий, неприятный запах горелой шерсти и синтетики ударил в нос. Пахнет сожжённой памятью. Пахнет детством, превращённым в пепел.

Главное успеть… Он ночной хищник… Сейчас он должен спать… Спит…

Она встала перед костром, сжимая в правой руке «Нож». Лезвие холодом жгло ладонь, напоминая о долге.

— Отрицáюсь взора его!

Она приставила кончик ножа к внутренней стороне левого предплечья, к нежной, белой, живой коже. Вдох. Резкое, точное движение. Острая, яркая, почти сладостная боль, заставившая её аж поджаться, вырвать воздух из груди. Кровь выступила сразу, алыми, тёплыми дорожками, сливающимися в грубый, первобытный символ перечёркнутого глаза. Она схватила чёрный, безликий лоскут, отложенный для этого обряда и с силой прижала к ране. Боль ударила в висок, будто иглу воткнули прямо в зрачок. Ткань мгновенно пропиталась тёплой, липкой влагой.

— Отрицáюсь духу его!

Щепотка крупной, белой соли полетела на тлеющие угли. Раздалось сухое, злое, яростное шипение. Едкий, едва ли не ядовитый дым ударил ей в лицо, в глаза, в лёгкие. Она вдохнула его, глубоко, подавляя рвотный спазм, сжимая горло, пока глаза не залило едкими, обжигающими слезами. Как будто лёгкие выжигают изнутри… пахнет смертью… её смертью. Она кашлянула, выплёвывая горечь.

— Отрицáюсь слову его!

Она сползла к ручью, зачерпнула горсть ледяной, живой воды. Горечь тины и старого металла ударила по нёбу, сковывая язык. Набрав полный рот этой ледяной горечи, она вернулась к костру, и сквозь стиснутые зубы, с силой, с ненавистью, выплюнула воду на раскалённые угли. Вода взорвалась шипящим, яростным паром, который опалил ей лицо, смешался со слезами. Противный, въедливый привкус тины и пепла надолго остался на языке, выжигая память о любых словах.

— Отрицаю мысли его!

Она выбрала из костра небольшой уголь, раскалённый докрасна, и быстро, пока не передумала, пока страх не пересилил волю, завернула его в чёрный лоскут. Схватила его в левую ладонь и сжала. Мгновение — и жгучая, невыносимая, всепоглощающая боль пронзила руку насквозь. Ткань тлела, вонь палёной шерсти смешивалась со сладковатым, тошнотворным запахом горелого мяса. Моё мясо. Моя плоть. Сквозь туман боли она кончиком ножа нацарапала на плоском камне дрожащий, кривой символ паутины и, с криком, вырвавшимся вопреки воле, швырнула камень в самую стремнину ручья. Камень с лёгким, победным плеском ушёл на дно, унося с собой паутину чужой, цепкой мысли.

От пути моего его шаги стерáю!

Она встала босиком на ледяную, колючую землю. Сделала шаг вперёд, прямо на пепел своих сожжённых вещей, смешанный с солью. Острая, режущая боль вонзилась в подошвы, заставив её ахнуть. Она заставила себя сделать полный круг вокруг костра, этого алтаря своего самоуничтожения, оставляя на земле кровавые, уродливые отпечатки, смешанные с пеплом. Каждый шаг был пыткой, каждое касание — отречением от самой себя. Затем она упала на колени, схватила «Нож» и принялась соскабливать лезвием тлеющие угли со стоп, сдирая их вместе с въевшимся пеплом, и швыряла окровавленные, грязные клочья в огонь, приговаривая »Стираю… стираю саму память земли о моих шагах… чтобы негде было ступить… чтобы дорога моя кончилась здесь.

Закончив, с трудом поднялась.

— От крови моей его чары смывáю!

Она снова зачерпнула горсть углей, мелких и раскалённых. На этот раз не заворачивая, не защищаясь. Взгляд был остекленевшим, пустым. Она провела раскалёнными углями по внутренней стороне предплечий — от запястья до локтя. Кожа зашипела, запах палёной плоти стал густым, реальным и тошнотворным. На руках остались чёрные, обугленные полосы, шрамы, которые уже никогда не смоются. Слёзы текли по её лицу самопроизвольно, нестерпимая боль выла внутри, рвалась наружу, но губы были сжаты, и наружу не прорывалось ни звука. Только хриплый выдох. Гори, кровь. Гори, сила. Гори, всё.

— От имени моего его память отрицáю!

Дрожащей, окровавленной, обугленной рукой она нацарапала на последнем плоском камне своё родовое имя — «Огнея». Криво, детски, как когда-то с бабушкой. Прижала к буквам свежую, сочащуюся рану на левой ладони, оставив чёткий, кровавый отпечаток. Вот кто я. Вот моё Имя! Затем, собрав последние силы, швырнула камень в самую стремнину, туда, где вода была быстрее и холоднее всего. Исчезни.

Пустота.

Она отползла от костра, её тело было одним сплошным болезненным пятном, кожа горела, кровь смешивалась с сажей, землёй и пеплом. Она не оглядывалась.

— Да стану я для него пустотою… — её голос был хриплым, безжизненным шёпотом. Она из последних сил рванула окровавленный, грязный чёрный лоскут.

«…ветром в поле…» — клочья ткани унесло в тёмный, безразличный лес.

«…тенью в ночи.» — она отползла в глубь оврага, подальше от огня, в самую тьму.

«Да не узрит…» — мокрой от слёз, пота и крови рукой она провела по глазам, пытаясь стереть и само зрение.

«…да не услышит…» — ладони прижались к ушам, заглушая мир, оставляя только стук собственного израненного сердца.

«…да не почует!» — она задержала дыхание, до темноты в глазах, до звёзд, до небытия.

Больше не было сил. Ни на что. Она поползла, как раненый, добитый зверь, к своему шалашу, к своей норе. Вползла внутрь, в тесное, пахнущее хвоей и смертью убежище. Единственная вещь, которую она могла накинуть, не оскверняя ритуал, — это новый, холодный, бездушный, блестящий плащ. Она куталась в него, вся обнажённая, вывернутая наизнанку болью, страхом и пустотой, и проваливалась в беспамятство, в чёрную, бездонную яму, не в силах бороться дальше. Я — никто. Я — нигде. Я — пустота.

Она пришла в себя от пронизывающего, костного холода. Тело было одним сплошным, ноющим, болезненным пятном, но в голове — странная, ледяная ясность. Липкий, парализующий ужас отступил, уступив место простой, животной, почти радостной мысли: Не нашёл. Не нашёл! Пришла ночь, а он не пришёл!

Светила луна, отражаясь в тонком слое свежевыпавшего снежка, который и затушил её костёр, похоронив пепелище её прошлого. Её било мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы стучали, выбивая зубастую дробь. Она заставила себя подняться. Каждое движение отзывалось болью в обожжённых руках, но это была хорошая боль, боль живого. Стопы, покрытые свежими, воспалёнными ссадинами, жгло огнём от прикосновения к колючему снегу. Она подползла к кострищу, сгребая с него снег, руками, посиневшими от холода, накидала сверху веток и сучьев. Пальцы плохо слушались, были деревянными. Достала средства для розжига, с трудом, с несколькими осечками, подожгла. Огонь разгорался нехотя, но его тепло, его живое, трепещущееся пламя было единственной точкой отсчёта в этом ледяном аду.

Всю ночь она просидела, вжавшись в холодный плащ, и вслушивалась в каждый шорох, в каждый треск. Вздрагивала от хруста ветки, от шелеста падающего снега с ветки. Но вокруг не было ни души. Даже птицы молчали, попрятавшись. Только ветерок и мертвое шевеление голых ветвей.

Когда забрезжил рассвет, грязно-серый и холодный, она, стуча зубами, улыбнулась. Это была победа. Маленькая и зыбкая, купленная её кровью и болью, но победа. Первая.

— Семь дней, — прошептала она, и голос звучал хрипло, непривычно, будто принадлежал другой. — Семь дней, и тогда… тогда я стану призраком. По-настоящему.

Она набрала воды из ручья в кружку, засыпала чай и сахар, поставила на огонь. Потом сорвала несколько гроздьев мёрзлой, сморщенной рябины и швырнула их туда же. Пока чай закипал, она наполнила котелок водой и повесила его над огнём. Вода грелась мучительно долго. Наконец, закипела, выпуская пар. Она высыпала полпачки макарон, помешивая их обломком ветки. Потом добавила полбанки тушёнки. Жирный, мясной, невероятно вкусный запах ударил в нос, и она поняла, что последний раз ела позавчера, в другой жизни. Она ела, как зверь, не чувствуя вкуса, заглатывая горячее, почти не жуя, лишь бы заполнить зияющую, холодную пустоту внутри.

Было холодно. Смертельно холодно. Она нарубила ещё сосновых веток и выложила ими стенки шалаша, пытаясь создать хоть какую-то защиту от ветра, пробирающего до костей. Потом, с огромным трудом, перенесла костёр поближе к входу в укрытие. День тянулся мучительно медленно. Чтобы занять руки и не сойти с ума от тишины и боли, она взяла нож и начала вырезать из ветки какую-то бесформенную фигурку. Спешить было некуда. Вечность только начиналась.

К вечеру она доела первые макароны и тушёнку. Солнце скрылось, и снова пошёл снег — крупный, обильный, беззвучный. Стало заметно холоднее. Она сидела у своего крошечного, хитрого костра, и всё её тело ныло от ран, ожогов и пронизывающего, равнодушного холода.

Ночь была кошмаром. Уснуть не удавалось. Она боялась, что заснёт и не проснётся, замёрзнет насмерть, и её съедят лесные звери. Подбрасывала дрова в огонь, куталась в холодный, скрипящий плащ и вслушивалась в тишину, которую разрывал только её собственный прерывистый, лающий кашель и вой ветра в вершинах деревьев.

***

Она проснулась от собственного кашля, который вырвал её из забытья. Горло саднило, будто его драли ржавой проволокой. Сразу же, двигаясь на автомате, встала, набрала воды, заварила чай с оставшейся рябиной. Вкус был горьким и терпким.

— Дура, — прохрипела она сама себе, глядя на почти пустой рюкзак. — Надо было травы оставить… хоть какие-то… ромашку, мать-и-мачеху… Но нет… Всё, что он мог осквернить, всё, что пахло мной-прежней — в огонь. Иначе… иначе смысла нет. Иначе это не очищение, а игра в прятки.

Она открыла вторую пачку макарон, сварила их и вывалила в котелок последнюю половину банки тушёнки. Ела медленнее, уже чувствуя скудость запасов, цену каждой крошки.

Третья ночь стала самой холодной. Поднялся пронизывающий, северный ветер, который выдувал из шалаша всё тепло, высасывал жизнь. Она проснулась от того, что её трясло как в лихорадке, судорогой. Грелась о металлическую кружку с чаем, но он остывал за минуту. Ноги, стопы которых были исцарапаны, обожжены и распухли, начали синеть, приобретая страшный, мертвенный оттенок. Она сидела, протянув их к жалкому огоньку, и боль от тепла была почти такой же острой, как от холода.

Открыла гречку, высыпала её в котелок и вывалила туда последние остатки тушёнки — густой, жирный, драгоценный бульон. Весь день ушёл на бессмысленную, отчаянную борьбу с ветром — она пыталась утеплить шалаш, подкладывая лапник, прижимая его ветками, но это почти не помогало. Ветер находил щели, злорадно задувал внутрь.

На четвёртый день кашель усилился, стал глубоким, грудным. Горло болело так, будто его натирали рашпилем. Ветер, наконец, успокоился, выдохся. Она выползла из шалаша и, шатаясь, походила по своему маленькому, грязному лагерю. Вдалеке, на склоне оврага, она увидела кусты тёрна с сизыми, мёрзлыми ягодами. Кислый, вяжущий сок, витамины — могли бы стать спасением. Но идти до них… далеко. Слишком далеко. Уходить от места ритуала, от своего кровавого порога, было опасно. А вдруг он ждёт, когда я отойду?

— Ещё трое суток, — прошептала она, сглотнув ком в горле. — Всего трое. Выдержу.

Гречка и чай закончились. В отчаянии, с чувством вины за растрату, она взяла зелёную, прохладную коробку сухпайка. Прочла состав на этикетке, потом вскрыла её с помощью кольца на упаковке. Щелчок прозвучал невероятно громко.

И это был пир. Настоящий, невероятный, роскошный пир. И почему я раньше не додумалась?

Она с жадностью, дрожащими руками разложила перед собой содержимое: консервы, хрустящие хлебцы, паштеты, плавленый сыр. Отдельной, божественной находкой стали салфетки для дезинфекции. Она тут же заварила настоящий, ароматный чай из пакетика, обработала салфетками самые страшные, воспалившиеся раны на руках и ногах, которые уже начали гноиться и пульсировать. Выпила витамины, ощутив их кисловатый вкус как вкус жизни. Съела повидло и шоколад. Они показались ей самыми вкусными, самыми желанными вещами в мире. На мгновение ей показалось, что она снова человек.

***

Пятую ночь она провела, доедая оставшиеся сладости из сухпайка, прижимаясь к горячему, почти обжигающему котелку. А под утро снова пошёл снег, и с новой, яростной силой задул ветер. Костёр её умной системы почти не горел, лишь тлел в ямке, не в силах противостоять стихии. Алёна мёрзла и кашляла, глубокий, влажный, грудной кашель, от которого сводило мышцы живота и горла. Она боялась засыпать, но истощение брало своё — она проваливалась в короткие, тяжёлые, бессмысленные сны, просыпалась от собственного хрипа, снова засыпала. Дни и ночи в голове начали смешиваться, превращаться в одну сплошную, холодную, болезненную муку.

Шестой день. Продукты подошли к концу. Остались только сухие, безвкусные, как древесная кора, хлебцы. Она жевала их, запивая горьким, терпким отваром из мёрзлой рябины и её же голых веточек. Голод и холод стали постоянными, фоновыми ощущениями, от которых уже не было спасения, частью её нового естества. Кожа в местах ожогов и ран приобрела синевато-фиолетовый, нездоровый, трупный оттенок. Ноги, особенно пальцы, были страшны на вид, почти не чувствовались и не слушались, были чужими колодами. Навалилась усталость, апатия, безразличие. Хотелось одного — тепла. Просто тепла. Чтобы уснуть и не проснуться в этом аду.

Седьмая ночь прошла в сплошных, безумных кошмарах. Ей снилось, что она бродит по гигантскому, ломящемуся от еды столу, но не может ничего взять в руки — они горят. Снилось, что она замерзает в чистом, белом поле, и ветер заносит её снегом, и ей так спокойно. Снился Иван — он кричал на неё, бил её, а она не могла ответить, потому что была пустотой. Она вздрагивала, просыпалась в холодном, липком поту, кашляла до слёз, чувствуя, как в груди нарастает тупая, постоянная, укоренившаяся боль. Снова засыпала. Цикл повторялся. Это был ад.

Хочу уйти… Хочу в тепло… Хочу к людям… Но там… там он. А здесь… здесь есть шанс. Здесь я — ничто. Здесь я — в безопасности.

Она терпела. Это был последний, единственный бастион её воли — просто терпеть. Не думать, не чувствовать, не надеяться. Просто быть. Дышать. И терпеть.

Восьмое утро пришло без милости, без солнца, в одеяле серых туч. Она не проснулась — её вырвал из забытья новый, страшный приступ кашля, глубокого и влажного, с хриплым, свистящим звуком, от которого заходилась вся грудь, выгибаясь дугой. Каждый вздох был похож на вдох над раскалёнными углями. Тело отзывалось тупой, разлитой, знакомой болью. Она лежала, укутанная в грязный, скрипящий плащ, и смотрела на потолок из потемневшего лапника, понимая, что больше не может здесь оставаться. Семь дней прошло. Ритуал должен был завершиться. Или она завершится сама.

С нечеловеческим, последним усилием она поднялась на колени, потом, хватаясь за стенку шалаша, на ноги. Мир поплыл, закачался перед глазами, потемнел. Она оперлась о холодные, мокрые ветки, давая головокружению и тошноте улечься. Её взгляд, мутный и лихорадочный, упал на два предмета, лежащих на чистом, как совесть, лапнике: тяжёлый, тёмный, родовой нож и книгу, а рядом зелёный желудь, твёрдый, безмолвный и равнодушный.

Жёлудь, который не был артефактом…он был подсказкой, оставленной царским лекарем, алхимиком…может со слабым даром, но с ясным умом. Подсказкой — которую она так долго не могла разгадать.

Она взяла их. Холод металла и гладкость дерева, живого и мёртвого, казались единственными реальными, верными точками в этом качающемся, готовом рассыпаться мире. Больше ей ничего не было нужно. Ни еды, ни воды, ни крова. Только они.

Сделав первый шаг, а потом второй, цепляясь за деревья, она выбралась из шалаша, из своего кровавого гнезда. Её босые, изуродованные, почерневшие ноги ступили на подёрнутый инеем, колючий снег. Боль была привычной, фоновой, как шум в ушах. Она подошла к невидимой границе, отмеченной когда-то соляной линией. Теперь от неё почти ничего не осталось — дожди и снег сделали своё дело, природа стирала её следы, помогая ей.

Она замерла, готовясь к удару. К знакомому, давящему чувству чужого, ненавидящего взгляда, к щекотке чужой магии на коже, к ледяному пальцу, тыкающему в спину. Она ждала крика, знака, любого проявления его воли, его гнева.

Ничего.

Было только великое, безразличное молчание леса: шелест голых, мокрых ветвей на ветру, далёкий, одинокий крик вороны. Никакого давления. Никакого внимания. Никакого «него».

Сработало… мысль была плоской, пустой, лишённой даже радости. Я… пустота. Его здесь нет.

Она сделала шаг вперёд. Потом другой. Она шла, не оглядываясь на своё убежище, на пепелище костра, на родник. Она шла прочь, пошатываясь, как больное, умирающее животное, покидающее логово, чтобы найти своё последнее пристанище.

Дорога к старому дубу-великану, некогда казавшаяся такой знакомой и короткой, теперь была мучительным, бесконечным марш-броском. Она останавливалась, опираясь о стволы деревьев, и хрипела, выплёвывая мокроту, чувствуя, как ноги подкашиваются, предают.

И вот он, дуб. Но не могучий и величественный страж, а израненный, истерзанный. Кора на нём была исцарапана глубокими, яростными бороздами, будто по нему били ножом, топором, когтями. Земля вокруг была взрыта, корни, могучие и древние, обнажены и порублены. Здесь бушевала слепая, немая ярость, не найдя цели, вымещая зло на бездушном дереве. Именно и стало разгадкой…

Алёна прислонилась к холодному, шершавому, израненному стволу, давая передохнуть сердцу, колотившемуся в горле, готовому выпрыгнуть. Её взгляд, остекленевший от боли и усталости, упал на камень у основания дуба — тот самый, на котором когда-то была вырезана стрелка, что привела её когда-то к артефакту для Эдуарда.

Стрелка… — мысль медленно, как тяжёлый, ржавый валун, покатилась в опустошённом сознании, — Она… она показывала не на тебя…

Она снова посмотрела на глубокие, слепые шрамы на коре, на следы бессильной ярости, что обрушилась на дерево-приманку.

Она показывала направление. Мимо. Дальше.

И, оттолкнувшись от дуба, от этого большого, глупого обмана, она пошла дальше. Туда, куда указывала стрелка. Туда, где, как она теперь понимала, прятался настоящий, мудрый и безжалостный хозяин этих мест. Последняя надежда. Или последняя ловушка.

Она шла, почти не видя дороги, ноги волочились по снегу, как чужие. Пять метров. Десять. Пятьдесят. Сто. Деревья вокруг стали реже, и в просвете, в самом сердце оврага, она увидела Его.

Это был молодой дуб. Стройный, невысокий, с гладкой, почти серебристой, чистой корой. И на одной из нижних веток, вопреки ноябрьским морозам, всему смыслу и логике, держался один-единственный, яркий, сочно-зелёный, живой лист. А под ним, словно только что сформировавшийся, висел крошечный, не больше мизинца, идеальный зелёный жёлудь.

Всё в нём было неправильно, нереально, невозможно. Слишком молодо для той титанической мощи, что исходила от этого места, что давила на виски, изменяя саму суть этого места. Слишком жизнелюбиво для мёртвого сезона, для всеобщего умирания.

Алёна остановилась напротив, едва переводя дух. Кашель снова подкатил к горлу, давящий и влажный, но она сглотнула его, вытирая губы тыльной стороной обугленной руки. Медленно, почти благоговейно, как прикасаются к святыне, она протянула руку и коснулась пальцами того единственного, невозможного листа. Он был прохладным, упругим и живым-живым-живым!

— Ну вот я тебя и нашла, — её голос был хриплым, разбитым шёпотом, но слова падали в лесную, затаившуюся тишь с неожиданной, пронзительной ясностью.

Она обвела взглядом дерево, и все осколки мозаики, все намёки, все обманы в её голове сложились в единую, ясную и гениальную картину.

— Ты не похож на того великана в моей деревне на болоте, что вырос на месте силы и щедро, по-глупому, делился ею со всеми подряд. Как щедрый, но глупый богач. — Она покачала головой, и её взгляд, зелёный и горящий, как тот лист, стал твёрже, острее. — Ты мудрее. Хитрее. Древнее. Настоящий!

Она сделала шаг ближе, совершенно голая, понизив голос до доверительного, интимного шёпота, как если бы рассказывала самую главную, самую страшную тайну в мире.

— Ты не место силы, ты дух, который тысячу лет назад обманул волхвов, не так ли? Указал им не то место для капища, отвёл их взгляд. Потом — церковников, и они построили свою церковь далеко отсюда, даже не подозревая, где настоящая сила, где бьётся сердце этого леса. А после… после ты создал тот дуб. — Она кивнула в сторону, откуда пришла. — Посадил его, вложил в него частичку себя, крошку силы, чтобы он за полтора века вырос так, словно стоит тут все пятьсот. Приманка. Отличная, красивая, мощная приманка для любого, кто ищет силу грубо и прямо, топором и кровью.

Её пальцы, обожжённые и окровавленные, сжали «нож» в кармане так, что пальцы онемели, забыв о боли.

— А сам… сам ты нашёл покой здесь. В этом вечно молодом, нестареющем, неприметном теле. Оградил себя такой силой незаметности, такой магией пустоты, что не даёт никакому колдовству, никакому взгляду найти тебя. Даже ему. Особенно ему.

Приступ кашля снова вырвался наружу, выгибая её тело, вышибая слезы из глаз. Она прислонилась лбом к холодной, гладкой, живой коре, чувствуя, как слабость подкашивает ноги, как земля уходит из-под них.

— Прости… — прохрипела она, когда кашель отпустил, оставив во рту вкус крови и тины. — Но мне придётся тебя разбудить. Мне нужна твоя сила. Не та, что у всех на виду…, а другая. Тайная. Тихая.

Она подняла голову, и её зелёные, лихорадочно горящие глаза встретились с неподвижным, древним, безмерно уставшим духом, скрывавшимся в облике юного, беззащитного дерева.

— Мне нужна твоя помощь. Кем бы ты ни был… Хозяин… Призрак… Демон… Дух… Да хоть сама Смерть… — её шёпот стал тише, но в нём зазвучала сталь, последняя сталь, что осталась у неё на дне души. — Просыпайся.

Глава 15.

Алёна стояла, прижимая к груди холодный плащ, и ждала. Секунду. Две. В ушах стучала кровь, а в груди выл ледяной ветер. Но от дерева не исходило ничего — ни одобрения, ни гнева, ни простого любопытства. Только безмолвие, густое, как смола, и древнее, чем сами эти холмы.

Не отвечает…

Мысль пронеслась, пустая и беспомощная. Она отшатнулась, споткнулась о собственные ослабевшие ноги и едва удержалась, чтобы не рухнуть. Голова закружилась, в глазах поплыли тёмные пятна. Она зажмурилась, цепляясь за сознание.

Надо… надо вспомнить. Как общаться? Как договор заключать?

Она начала лихорадочно перебирать в памяти обрывки бабушкиных наущений. Домовой — ему кашу, монетку, ласковое слово. Банник — веник да чёрствую корочку. Всё это было не то. Здесь, в сердце спящего леса, правили другие законы.

Лесные духи… водяные… Им нужны подношения. И время… особенное время.

В мозгу, как на промокашке, проступили даты. Ночь на Ивана Купалу — сила трав, вода и огонь. Или полнолуние — пик мощи, когда грань между мирами истончалась. Но сейчас был конец ноября. Серое, мёртвое небо, убывающая луна. Никакой силы. Никакой помощи от календаря.

Отчаяние заставило её двигаться. Она, еле переставляя онемевшие ноги, поползла по снегу. Пальцы, посиневшие от холода, разгребали снежную крупу, натыкаясь на прошлогодние шишки, несколько сморщенных, замёрзших жёлудей. Она не решалась брать растущие, святотатствуя, и свой, зелёный, сжимала в кулаке как последний талисман. Нашла под снегом кустик брусники, ягоды были кислые и водянистые, но она собрала и их, срывая с мольбой прощения.

С этим жалким сокровищем она поплелась обратно к дубу. И снова приступ кашля вырвался из груди, сгибая её пополам. Руки разжались, шишки, желуди и ягоды рассыпались по снегу, как ненужный хлам.

Нет… нет!

Слёзы выступили на глазах, но она с яростью сгребла их обратно, отбирая из снега каждую ягодку, каждый желудь, сдувая с них белые крупинки. Аккуратно, с дрожью в пальцах, сложила всё в маленькую, убогую кучку прямо у самых корней, в месте, где земля встречалась с древней корой.

Она выпрямилась, делая огромное усилие, чувствуя, как напрягается каждая мышца спины. И начала говорить, и её голос, хриплый и прерывистый, рвался из пересохшего горла, но прозвучал неестественно громко в давящей тишине:

— О, славные и могучие духи лесного царства! С низким поклоном и чистым сердцем обращаюсь к вам, дочь леса, ищущая вашего благословения и помощи. Вошла я в чащу святую с помыслами светлыми и душой открытой, дабы договор честный заключить. В знак глубокого уважения и желания доброго сотрудничества оставляю вам подношение смиренное. Молю вас о защите от лиха страшного. Обещаю вам в ответ блюсти законы леса святые и чтить вас, духи могучие. Да будет наш договор нерушим, как древние скалы, и крепок, как булатная сталь. Да хранят его силы лесные, да пребудет в нём истина светлая.

Она замолкла, затаив дыхание. Вся её воля, всё её существо превратилось в один большой слух.

Но ничего не произошло.

Совсем ничего.

Лес молчал. Дерево молчало. Дары лежали у его подножия мёртвым грузом. Ни ветерка, ни шороха, ни намёка на присутствие. Только её собственная, нарастающая слабость и леденящая пустота в ответ.

Алёна чувствовала, как ей становится всё хуже. Холод, который раньше жёг кожу, теперь просочился внутрь, в самые кости, превратившись в тяжёлую, неумолимую усталость. Новый приступ кашля вырвался из глубины груди, сгибая её пополам. Её скрючило, выворачивая наизнанку. Она упала на колени, в снег, и всё её тело сотрясали конвульсии, пока она не откашляла что-то тёплое и липкое.

Когда мир перестал плыть перед глазами, она открыла их. Перед ней, на чистом белом снегу, растеклось алое, кощунственно-яркое пятно, усеянное мелкими пузырьками. Пенистая кровь. Резкий, металлический запах ударил в ноздри.

«Геморрагическая пневмония», — холодно, как на лекции, вспомнила симптомы Алёна. Быстрое, часто молниеносное развитие болезни. Наличие кровянистого экссудата в альвеолах. Выделение пенистой мокроты с кровью при кашле. Смерть через три-четыре дня.

Горькая, истеричная усмешка вырвалась из её пересохшего горла. — Ха-а-а-а-х! — её голос звучал чужим и разбитым. — Столько я могу и не прожить!

Возможно, ей показалось — от слабости, от горячки, — но краем глаза она уловила едва заметное движение. Тот самый зелёный лист на молодом дубе… он чуть дрогнул, словно от порыва ветра, которого не было.

Взгляд её снова упал на кровь. Алая роса забрызгала и снег, и, что важнее, тёмную кору у основания дерева.

Неужели бесы?.. Или демоны… — зашевелилась в голове чёрная, скользкая мысль. Кровавые ритуалы — их вотчина. Но в дубе… в дубе такого не должно быть.

Новый приступ кашля заставил её содрогнуться. И на этот раз она сделала это намеренно. Она наклонилась к дереву и, отхаркиваясь, выплюнула комок кровавой пены прямо на кору. Она ждала. Шага тени, рычания из-под земли, хоть чего-то.

Но реакции не последовало. Только тишина, давящая и насмешливая.

Она вновь засмеялась, и этот смех был похож на предсмертный хрип: — Я точно сошла с ума! Ха-ха!

И в тот же миг лист вздрогнул. Отчётливо. Уже не показалось. Теперь она была в этом практически уверена.

Она задумалась, позабыв про жуткий холод, но лишь на время. Её тело, в отличие от неё, уже сдавалось — ранам, болезни, истощению. Оно было готово к концу. Но не она.

— А знаешь… — её шёпот был хриплым, но твёрдым. — Кем бы ты ни был! Демоном, лешим, проклятым, призраком или духом. Я всё равно умру. Поэтому ответь мне!

Она посмотрела на лежащие рядом в снегу нож, «Родник» и зелёный желудь… Потом её взгляд упал на ту самую ветку с зелёным листом. Она схватилась за неё ослабевшей, дрожащей рукой. Движение было резким, отчаянным. Раздался тихий, но отчётливый хруст.

Она показательно бросила обломок с листом к своим ногам. В руке у неё осталась острая, как шило, часть ветки. Теперь, держа её, она чувствовала, что обломок невероятно твёрд и крепок, словно из стали. Почему же он поддался тогда? — мелькнула у неё смутная, странная мысль. Но она тут же выбросила её из головы. Это было неважно.

Не думая, почти не чувствуя страха, она приставила её к груди, в то место, где глухо и громко стучало, выпрыгивая, её сердце. Прижалась.

Острый конец вонзился в кожу. Укол. Тёплая капля крови выступила и потекла по дереву.

— Ответь мне! — громко, без всяких ритуалов и колдовства, проговорила она, насаживаясь сильнее.

Ветка вздрогнула в её руке, проникая глубже.

— Отвечай! — крикнула она, и в голосе уже слышались слёзы ярости и отчаяния. — Наша кровь смешалась! Ты обязан ответить!

И тогда она ощутила это. Не просто занозу, а нечто живое. Ветка пустила в ней корни. Тонкие, невидимые щупальца пробирались сквозь плоть, вглубь, к тому самому стучащему сердцу. Тело свело мучительной судорогой, но она не упала. Сама ветка, как стальной прут, поддерживала её, не давая рухнуть на землю.

— Значит, так? — уже крикнула она ослабевающим, но полным решимости голосом. — Я принимаю вызов!

И сама, резкими, отрывистыми толчками, стала насаживаться на ветку глубже. Вновь боль, острая и раздирающая. Она думала, что сейчас остриё коснётся сердца, пронзит его, и всё будет кончено. Но она не хотела умирать. Нет. Не сейчас. Не так.

Она вцепилась в торчащий из груди обломок двумя руками и, прижимаясь к нему со всей силы, закричала, вкладывая в крик всю свою ярость, всю боль, всю волю:

— Отдай мне силу! Отдай мне жизнь! Иначе я прокляну тебя всеми известными мне способами!

Последний, острый укол. Всё.

Она замерла, неестественно прогнувшись, поднявшись на носочки, с запрокинутой головой и широко открытым, беззвучным ртом… застыв в позе непереносимого ужаса и боли. Мир вокруг медленно погас, цвета сплылись в серую муть, а все звуки — шелест ветра, собственное хриплое дыхание — исчезли, похороненные в абсолютной тишине.

Она была нигде и никем.

Не было тела, не было веса, не было ощущения границ. Не было ни холода, ни боли. Не было ничего, кроме смутного осознания того, что «она» — это какая-то точка, пылинка в абсолютной пустоте. Она попробовала подумать о том, что умерла…, но не смогла даже думать. Мысль не формировалась, не облекалась в слова, рассыпаясь, как дым, прежде чем обрести смысл. У неё не получалось, словно она не была собой и себе не принадлежала. Она была лишь тихим, заблудившимся наблюдателем.

А дальше…

На неё накатило. То было тепло — уютное, обволакивающее, как в детском одеяле. Потом — холод, пронизывающий до самой сути, от которого хотелось кричать, но нечем. Потом она замёрзла, лёд сковывал несуществующие конечности. И потом — жар, она горела заживо, плавилась изнутри, и пламя это было беззвучным. И снова ничего. Лишь тьма и пустота. Но она точно была. Только… не собой. Это было чужое существование.

Время потеряло смысл. То, что можно было принять за минуты, растягивалось в вечность, наполненную немым ужасом одиночества. А то, что должно было быть веками, сжималось до мгновения, одного-единственного вздоха. Она существовала и не существовала одновременно, была и не была. Пародия на жизнь в абсолютном небытии.

И тут она увидела. Но не своими глазами. Это было похоже на сон, но в тысячу раз реальнее.

Тёплая изба, наполненная густым, пьянящим ароматом сушёных трав. Мягкий, прыгающий свет лучины падает на маленькое, сморщенное личико новорождённой. Светлые, пушистые волосики, зелёные, совсем как у бабушки, глазки, которые словно отражают лесную чащу. Сама бабушка, ещё не старая, с сединой лишь на висках, склонившись над колыбелью, шепчет древние, певучие слова благословения, и воздух в горнице трепещет от силы, в них заключённой.

Изображение резко сменилось, словно его перемотали. Маленькая девочка, пухлыми ножками ковыляя, делает свои первые шаги по половику. Две тоненькие косички, перевязанные белыми ленточками, прыгают в такт неуверенным движениям. Бабушка держит её за руку, крепко и нежно, и ведёт к лесу, к опушке. «Здесь, деточка, наша сила», — шепчет она, и её морщинистая рука указывает на могучие, молчаливые деревья.

Вот девочка, уютно устроившись на коленях у бабушки, слушает, раскрыв рот. Старушка перебирает пучки трав, показывает ей каждую. «Эта — от хвори, эту заваришь, когда горло дерет. Эта — от боли, её в мазь кладут. А эта… — бабушка подмигивает, — для счастья. Немного в чай, когда на душе тяжело».

Семь лет. Девочка, сжав кулачки от напряжения, впервые пробует колдовать. Мама стоит поодаль, смотрит с теплотой и лёгкой грустью. Девочка шепчет слова, которым учила бабушка, и маленькая, сухая веточка в её ладонях начинает мягко светиться тёплым, золотистым светом, а сморщенный листик на её конце расправляется, наливается соком и растёт прямо на глазах! Восторг, чистый и безудержный, заливает её маленькое сердце. Девочка радостно улыбается и прыгает на месте, не в силах сдержать счастья.

Десять лет. Девочка-сорванец несётся по лесу, ей знаком каждый пенёк, каждое дупло. Белки, словно старые приятели, спускаются по стволам и берут у неё из рук орехи. Птицы, не боясь, садятся на её плечи, щебечут что-то на своём языке. Лес становится её вторым домом, единственным и настоящим.

Тринадцать лет. Бабушка, уже более хрупкая, учит её создавать амулеты. Разложены ниточки, камушки, пёрышки. «Каждая ниточка — это просьба, каждый камень — защита, каждое пёрышко — связь», — говорит бабка, и её пальцы, несмотря на возраст, ловко вплетают всё это в сложный узор. Девочка впитывает знания, как сухой мох впитывает дождевую воду.

А вот и боль. Она помнила этот момент. Девочка-подросток стоит у свежей могилы, заливается слезами, рыдает взахлёб, и всё её тело бьёт мелкая дрожь. А потом, стиснув зубы, она сажает рядом с деревянным крестом маленький, хрупкий саженец. «Рябинку, — просила бабушка. — Чтобы меня помнили».

И снова свет. В деревне заболевает ребёнок, соседский мальчишка. Серьёзная, повзрослевшая девочка, старательно следуя бабушкиным наставлениям, готовит отвар, капает в него настойку из своих запасов. И помогает. Малышу становится легче. Это её первый, по-настоящему взрослый успех. Она стирает со лба капельку пота и облегчённо вздыхает, впервые почувствовав тяжесть и цену своего дара.

А вот она стоит на пороге родного дома. Прощание. Мама и отец обнимают её, и в их объятиях — вся боль разлуки и вся надежда. Отец, суровый и молчаливый, суёт ей в руки жёлтый чемоданчик. «Помни всё, чему мы тебя учили, — говорит он, и голос его дрожит. — Если не получится, будешь коз пасти!» — и в шутке этой — бездна любви и страха за свою девочку.

Москва. Девушка в вышиванке стоит на улице, окружённая бродячими котами, и отчаянно чешется. Она растеряна, подавлена громадой города, но в её зелёных глазах горит упрямый огонёк. Она пытается применить свои знания в этом новом, чужом мире, найти в нём своё место.

Кладбище. Она стоит в белом круге, по её руке течёт кровь, а из горла не выходит ни звука. Она пытается что-то сказать, прокричать, но просто открывает рот, как рыба, выброшенная на берег. Безмолвие. Отчаяние.

И… он. Девушку обнимает симпатичный, высокий парень. Он не говорит высоких слов, но в его глазах читается: «Я тебя защищу». Он её любит…, но не говорит. Зато показывает поступками. И в этом — тепло, единственная точка опоры в рушащемся мире.

И тут, сквозь все эти видения, в её сознание возникло чёткое, неоспоримое ощущение присутствия. Того, кто смотрел на всё это её глазами. Кто видел её жизнь, её боль, её радости не как картинки, а как нечто, что можно потрогать, понюхать, ощутить на вкус. За ней наблюдали. Изучали.

И тут перспектива перевернулась. Стремительно и необратимо. Она увидела мглу его глазами, словно они поменялись местами. Она стала зрителем, а Он — тем, кто смотрит через Неё.

Хаос. Не тьма, а нечто более древнее и пустое. Отсутствие всего. Без края и конца. Безвременье, где не существовало ни верха, ни низа, ни даже понятия «где». Она не знала, сколько это продолжалось… Бесконечно? Мгновение? Вечность? Время здесь не имело смысла, оно было плоским и мёртвым.

Внезапно — вспышка! Не света, а воли. Первая искра, рождённая чьим-то одиноким, могущественным решением. «Быть». Искра росла, множилась, делилась сама с собой, превращалась в огненный вихрь, который кружил и танцевал в пустоте, и этот танец был первым законом мироздания.

Картинка быстро сменилась. Она смотрела, как из хаоса формируется материк. Это было не плавное течение, а величественная, неумолимая сила. Земля вздымалась горами, словно могучий великан поднимал свои плечи из недр. Долинами расступалась почва, открывая зелёные просторы, ещё безжизненные, но готовые принять её. Реки прокладывали свои пути, извиваясь серебряными лентами, выгрызая русла в камне. Озёра застывали зеркалами, холодными и чистыми, отражая первые робкие проблески настоящего света.

Кадр сменился. Деревья, трава и цветы покрывали землю стремительным, неудержимым ковром. Леса распускались на глазах, как гигантские зелёные ковры, сотканные из миллионов нитей жизни. Она чувствовала, как корни проникают в землю, пьют её соки, как листья тянутся к небу, ловя его свет. Каждый росток пульсировал энергией, каждая травинка звенела от жизни, и этот звон был гимном, заглушающим изначальную тишину.

А потом… темнота. Долго. Не хаос, а покой. Сон. Тот, кто смотрел — спал! И вновь свет. Он проснулся. Очередной виток.

Она видела, как в лесах появляются звери. Могучие мамонты, шерстистые и невозмутимые, бродили по долинам, оставляя глубокие, чёткие следы. Быстрые антилопы проносились по равнинам, их тени скользили по земле, как тени облаков. Хитрые лисы охотились в сумерках, и их глаза, умные и жадные, светились в наступающей темноте, как пара зелёных угольков.

На равнинах появились люди. Они были маленькими и беззащитными перед лицом этой мощи, но в их глазах горел огонь — нездоровый, жадный огонь любопытства. Они учились охотиться, собирать плоды, строить примитивные жилища из веток и шкур, и в их движениях была неловкость существа, которое ещё не нашло своего места.

Внезапно — пламя! Человек нашёл огонь, приручил его. Пламя согревало холодные ночи, отгоняло хищников, готовило пищу, делая её мягче. Люди собирались вокруг костра, и впервые их глаза встретились не только в борьбе за выживание. Они делились историями, пели первые, горловые песни. Рождалось племя.

Люди объединялись в общины. Возникали первые поселения — небольшие, но крепкие, обнесённые частоколом от настоящих и вымышленных угроз. Появились ритуалы, передаваемые из поколения в поколение. Каждый камень, каждый куст, каждый источник имели своё значение, свою душу.

Люди поднимали руки к небу. Они видели в облаках образы богов, слышали в ветрах их голоса, в громе — их гнев. Капища воздвигались на холмах, идолы, грубо вытесанные из дерева, украшались цветами и лентами — первыми дарами.

На капищах приносили дары. Люди просили о помощи, благодарили за урожай, молились о дожде. Каждый ритуал был наполнен глубоким, искренним смыслом. Вера была такой же плотной и реальной, как земля под ногами.

Он сказал слово и появился волхв — хранитель древних тайн, посредник. Он знал язык трав, читал судьбы в звёздах, понимал шёпот ветров и мог перевести его на человеческий. Его слушали с почтением, смешанным со страхом, к нему приходили за советом, и его слово могло значить жизнь или смерть.

Племена сражались за земли. Кровь, алая и тёплая, окрашивала траву в красный цвет. Горе и страдания наполняли воздух тяжёлым, сладковатым запахом. Крики раненых, предсмертные хрипы разрывали привычную тишину леса.

Люди возводили города. Дерево сменилось камнем. Стены поднимались к небу, башни пронзали облака, бросая вызов самим богам. Храмы украшались замысловатой резьбой, площади заполнялись людьми, и шум их жизни был уже не звоном, а гулом.

Появлялись первые письмена. Знания, которые раньше хранились лишь в памяти стариков, теперь записывались на камнях, бересте, пергаменте. Слова становились живыми существами, застывшими в чернилах, хранящими мудрость и глупость веков.

Возникали новые верования, новые боги. Храмы, церкви, мечети возвышались над землёй, их купола и шпили спорили за небо. Люди искали свой путь к божественному, создавали новые, более сложные обряды, дробили единое знание на тысячи конфессий.

Войны, болезни, голод. Люди забывали древние знания, теряли связь с землёй, которая их кормила. Они разрушали то, что создавали поколения, рубили священные рощи, засыпали чистые источники. Тьма — не внешняя, а рождённая внутри — окутывала мир.

Она ощутила, как ему стало скучно. Картинки мелькали, как пыль под колёсами. Он уснул. Вечность прошла в забытьи. И снова свет. Пробуждение.

Наука. Разум, отвергнувший веру. Открытия следовали одно за другим, сменяя друг друга с головокружительной скоростью. Изобретения меняли мир, подчиняли его, делали удобным и плоским. Знания снова становились силой, но силой холодной, расчётливой, лишённой души.

Леса исчезали, словно их никогда и не было, выкорчёванные стальными машинами. Реки мелели, их живые воды становились ядовитыми стоками, несущими смерть. Воздух, которым он дышал миллиарды лет, отравлялся едкими выбросами, вонью прогресса.

Дуб. Сон. И во сне… будущее!

Мир разрушен. Города — груды ржавого металла и битого стекла. Небо — вечная пелена пепла. Остатки людей выживали в подвалах и снова, с отчаянием, обращали взоры к небу. Молились. Снова тьма… Снова сон. Очень долгий сон, похожий на смерть.

И снова картинка. Людей мало. Совсем мало. Но они начали понимать. Тише, осторожнее. Они начали спасать природу, не как господа, а как слуги, кающимися грешниками. Восстанавливали разрушенное, и мир, медленно, веками, вновь становился зелёным… миром природы, а не людей. Осознание, что это вечный цикл — рождение, расцвет, гордыня, падение и возрождение — ещё не успело сформироваться в их коротких жизнях. Но цикл уже поворачивался.

И снова — тьма. Но теперь не пустота, а наполненная присутствием. Тишина, в которой зародился Голос. Он звучал откуда-то из самой сути темноты, и каждый его звук доходил до неё с разных сторон, обволакивая со всех сторон, как плотная вода. В нём не было ни мужского, ни женского, ни даже человеческого. Только безмерная древность и холодная мощь.

«Я помогу тебе…» — прозвучало не в ушах, а прямо в сознании, и эти слова отдались эхом в костях. «…выбирай, если согласна… оплатить долг… Выбирай свой путь.»

И тогда перед её внутренним взором, в самой чёрной пустоте, вспыхнули буквы. Они складывались из неизвестных алфавитов, из клинописи и рун, которых она не знала, но смысл проступал сквозь них, как сквозь тонкий лёд. Они дополнялись словами, которые даже не были произнесены, но она прекрасно понимала их. Пять путей. Пять форм рабства.

ПУТЬ ТЕНИ. «Откажись от авторства своей судьбы. Стань чистым пергаментом, на котором моя рука начертит новые законы. Ты будешь действовать, но не ты будешь источником действия. Ты сохранишь свою жизнь, но утратишь право подписывать её своим именем. Я стану твоей подписью.»

ПУТЬ ПАМЯТИ. «Откажись от целительной милости времени. Я высеку каждую твою боль, каждый страх, каждый миг отчаяния в граните твоего существа. Они не померкнут и не сотрутся. Ты станешь вечным памятником самой себе, в которой нет места для забвения. Твои раны станут твоими вечными украшениями.»

ПУТЬ ПРОВОДНИКА. «Откажись от права на незнание. Я сделаю тебя мостом между миром живых и миром мёртвых. Каждая неупокоенная душа, каждый потерянный дух будет знать твой след и искать в тебе утешения. Ты будешь чувствовать их боль, как свою, слышать их шёпот в тишине и обязана будешь проводить их, куда они не могут попасть сами. Твой долг — быть вратами для тех, кто не может двинуться дальше. Ты спасешься сама, но станешь вечным утешителем для чужих потерь.»

ПУТЬ ЭХА. «Откажись от уединения своей души. Я войду в чертоги твоего разума и останусь там. Твои мысли перестанут быть только твоими. Тишина и одиночество покинут тебя навсегда, ибо я буду безмолвным свидетелем каждого твоего вздоха. Ты никогда больше не останешься наедине с собой.»

ПУТЬ ОТРАЖЕНИЯ. «Откажись от права быть понятой этим миром. Я сделаю тебя чуждой для него. Твой шаг не потревожит пыль на дороге. Твоё прикосновение не согреет кожу. Ты будешь смотреть на жизнь из-за незримого стекла. Ты спасешься, но станешь призраком для всех, кого любила, и для самого мира, в котором родилась.»

«Какой путь ты выбираешь, пустая девочка?» — прозвучал Голос, и в нём слышалось лишь холодное любопытство.

«Десять… девять…»

Обратный отсчёт начался в её висках, отдаваясь тяжёлыми ударами. Алёна запомнила каждое слово. Она думала, лихорадочно соображая, но логика тут не работала… Каждый вариант был ловушкой, каждый — формой плена.

«…шесть… пять… четыре…»

Времени не было. Выбор должен был быть сделан сейчас, интуитивно, по наитию. Что она могла принести в жертву? Что было для неё наименее ценно? Забвение? Покой? Или, может, наоборот…

«…два… один…»

— Я… я выбираю… — её мысленный голос прозвучал хрипло, но твёрдо, перекрывая последний отсчёт. — Путь Памяти!

Тишина. Длинная, вселенская пауза. И тот же безразличный, вечный Голос:

«Хорошо, девочка… я буду навещать тебя иногда.»

Она ощутила, как вернулась в своё тело — не плавно, а с жестоким толчком, словно её бросили с большой высоты в ледяную воду. В море… В бушующий океан, который швырял её из стороны в сторону. Она ещё не очнулась, боясь открывать глаза, чувствуя, как реальность давит на веки тяжестью, которой не было до этого.

И тогда она ощутила силу.

Она поднялась из самого нутра, из пустоты, которую она в себе выжгла. Такая родная, забытая, желанная. Тёплая, живительная энергия наполняла каждую клеточку, смывая остатки слабости, заживляя, восстанавливая. Лишь почувствовала, как из сомкнутых глаз потекли слёзы. Горячие, солёные. Слёзы радости и боязни того, что это сон… или, что ещё страшнее, предсмертная агония.

Но вот она почувствовала, как её босые ноги коснулись чего-то твёрдого и холодного. Снега. Она медленно открыла глаза, и взгляд упал на её собственное тело. На груди, чуть левее центра, торчала та самая ветка дуба, пронзившая её насквозь. Но не было ни крови, ни страшной раны. Ветка, как живой стержень, мягко поддерживала её в воздухе, а теперь так же медленно, почти нежно, опускала на землю, пока её пятки не уперлись в мерзлую землю.

Она встала. Полностью. Твёрдо. И почувствовала холод — тот самый, проклинаемый ранее, пронизывающий холод. Но теперь он был… приятным. Острым, бодрящим, щекочущим кожу, а не впивающимся в кости ядом.

Ветка, как живое, послушное щупальце, медленно, без единого звука, покинула её тело. На месте, где она вошла, остался лишь маленький, аккуратный шрам, белесый и гладкий, словно заживший много-много лет назад. Ни капли крови. Ни следа свежего повреждения.

В голове пронеслась привычная, почти рефлекторная мысль: «Кровь… самопожертвование, принесение себя в жертву — сработало…»

А потом ветер, лёгкий и игривый, зашелестел жёлтыми, редкими листьями на деревьях вокруг, и она поняла эти слова, прочитала их в самом звуке: «Мне не нужна твоя кровь, жизнь… жертва, девочка».

Она вздрогнула, смотря на шевелящуюся листву. — А почему ты не ответил сразу?

Воздух загустел, словно наполнился невидимым мёдом, и тишина между вопросом и ответом длилась не секунды, а вечность. — А почему я должен тебе отвечать, девочка? — донёс новый порыв ветра.

— Но… почему ты всё-таки ответил?

По её обнажённой коже, поверх старых следов недельных ран, которые теперь выглядели не как язвы, а как роскошные, серебристые шрамы-царапины, проскользила прохладная капля, упавшая с ветки дерева. И в её прикосновении был смысл: «Ты меня разбудила. Не своей мольбой, а тишиной. Ты стала тише моего сна. Ты опустошилась так, что эхо твоих шагов опережало тебя. Мне интересно… Пустой сосуд громче полного. Он станет хранилищем того, чего я лишён.»

— Хранилищем чего?

Тень её собственного тела, упавшая на снег, шелохнулась без её воли, и тень прошептала: «Ты сама выбрала…»

— Почему ты ответил мне, а не другим… я же не первая к тебе пришла?

Она вдохнула полной грудью, и воздух, кристально чистый и холодный, принёс с собой ответ: «Стала пустой… и мёртвой… чтобы быть полной и… живой. Ты была как я…, но я не могу стать такой, какой станешь ты… мне хочется понять.»

— Что понять?

Она выдохнула, и облако пара, вырвавшееся из её губ, не рассеялось, а вернулось к ней, беззвучное, но с внятными словами: «Понять, какого это. зачем… ощутить через тебя.»

— Кто ты?

Тень от пролетевшей где-то высоко птицы скользнула по снегу и донесла до неё лёгкий шёпот: «А кто ты?»

— Я… человек.

Снег громко скрипнул под её ногой, и скрип сложился в фразу: «Я… дерево.»

— Нет… — покачала головой Алёна. — Ты понял, про что я спрашиваю.

И тут её собственный голос, будто вернувшийся из долгого путешествия, отозвался эхом в её же ушах: «Ты похожа на человека…, а я на дерево… так кто ты?»

Она растерялась. — Я… я не понимаю.

«Ты поймёшь», — раздалось прямо в голове, тихо и уверенно.

И тут же, будто в подтверждение, в сознании возник чёткий, неумолимый вопрос: «Что было там. в овраге. у костра?»

Алёна вспомнила. Ярко, до дрожи. Как она взяла в руку красный, пылающий от жара уголь. И тут же, прямо сейчас, её ладонь пронзила знакомая, обжигающая боль. Она закричала, инстинктивно отдернув руку и со страхом посмотрев на неё. Ладонь была чистой, невредимой. Боль медленно угасала, словно эхо.

Сломанная ветка дуба, та самая, что только что была в её груди, плавно наклонилась и коснулась её щеки прохладным, упругим зелёным листом. Алёна посмотрела туда, куда совсем недавно бросила обломок этой ветки — он лежал там, в грязном, подтаявшем снегу, мёртвый и никому не нужный. Она физически ощутила интерес того, кто вернул ей жизнь… живой, почти осязаемый интерес к её боли…

— Ты… — начала говорить она, но её голос замер, не разнёсся по лесу, оставшись тяжёлым комком на языке, и она даже ощутила его вкус — вкус молчания и тайны.

А потом этот вкус передал ей новые слова, лёгкие, как пух: «Иди… у тебя есть дела. Мы ещё успеем поговорить, девочка».

Она постояла секунду, затем медленно и глубоко поклонилась молодому дубу, этому вместилищу неизвестного. — Спасибо… — искренне, без тени подобострастия, сказала девочка неизвестному… жившему в вечно молодом дереве.

Она не просто подняла их. Она схватила. Пальцы сомкнулись на потрёпанном переплёте «Родника», на рукояти ножа, на твёрдой глади зелёного желудя с такой силой, словно это были не предметы, а якоря, державшие её в этой реальности. Мурашки пробежали по коже — но это были уже не мурашки холода, а щекочущие разряды энергии. И побежала.

Не чувствуя под собой земли, а лишь пружинящий упругий воздух; каждый шаг отдавался в мускулах не болью, а ликующим звоном.

Подбежав к лагерю, она, не сбавляя темпа, метнулась к старой сосне, под чьи корни был засунут пакет с новой одеждой. Достала его, и её пальцы, уверенные и быстрые, разорвали стретч-плёнку. Вещи, которых она не касалась. На которых не могло быть её отпечатков…, а значит, и следов колдовства маньяка. Чистый лист.

Тело слушалось беспрекословно, каждая мышца, каждый сустав. Достав вещи, она вдруг остановилась и посмотрела на своё тело. На грязь, въевшуюся в кожу, на сажу от костра, на старые, затянувшиеся, но всё ещё видные шрамы от недавнего обряда. Это было прошлое. Его нужно было смыть.

Она развернулась и быстрыми шагами подошла к ручью. Ей нужно было смыть с себя не грязь, а след старой, сломанной жизни. Ту, что умерла у корней дуба.

Не колеблясь, наступила ногой на тонкую корочку льда у берега. Хруст, и нога по щиколотку утонула в ледяной, почти обжигающей воде. Она не вздрогнула. Наклонилась, зачерпнула пригоршню воды и с силой провела ею по лицу, по шее, по плечам. Смывала грязь, пепел, память о слабости. Вода стекала ручьями, оставляя по пути мурашки, но не холод, а ощущение чистоты.

Пальцы скользнули по длинному, тонкому шраму на предплечье — тому самому, в виде перечёркнутого глаза. И он отозвался. Не просто памятью, а настоящей, режущей болью, острой и яркой, словно лезвие собственного ритуального ножа впивалось в её плоть только что. Она поджалась, шипя сквозь зубы.

И тут же, как удар хлыстом, в памяти всплыли слова: «Я высеку каждую твою боль, каждый страх, каждый миг отчаяния в граните твоего существа.»

И ей стало страшно. Леденящий, глубокий ужас перед той ценой, которую она согласилась платить вечно.

Но следом, как ответ этому страху, из самых потаённых уголков души поднялась другая, куда более мощная волна. Она вспомнила, почему она здесь оказалась. Вспомнила того, кто испортил её жизнь! Кто заставил её бояться! Кто доставил столько боли, которая теперь, по иронии судьбы, никогда не утихнет!

Злость. Чистая, концентрированная ярость. Жажда мести.

Она резко вытерла лицо ладонью, смахнув воду и последние сомнения. Уверенной, быстрой походкой подошла к развёрнутому пакету. Чёрные практичные штаны, тёмная кофта, чёрная же куртка. Она одевалась быстро, без суеты, каждое движение — точное и выверенное. Потом натянула берцы, шнурки затянула тугими узлами.

Встала во весь рост. Капли ледяной воды, стекавшие с её распущенных волос, замерзали на лету, словно её кожа излучала холод, которого не было в воздухе. Новое платье мести было на ней.

Она присела на корточки и указательным пальцем, будто пером, вывела на снегу простой, но ёмкий символ — руну огня. И направила в неё ту самую, только что обретённую силу. Небольшую струйку, пробу.

Снег под руной зашипел и побелел, превращаясь в воду. Вода тут же вскипела и исчезла облачком пара. Жёлтая, пожухлая трава под ней высохла, закурчавилась и с треском вспыхнула коротким, яростным пламенем, обнажив под собой небольшой участок растрескавшейся, чёрной земли.

Алёна подняла голову. В её зелёных глазах, таких же ярких, как лист у того молодого дуба, горел теперь не страх, а холодный, уверенный огонь.

— Скоро мы встретимся… колдун… — её голос прозвучал тихо, но в нём была сталь. — Ты оставил на дубе столько следов…, а я стала его памятью. Теперь я не просто помню. Я — то место, где твои поступки хранятся вечно.

Она мысленно перелистнула страницы своего нового, вечного альбома боли. Убитые полицейские, выложенные кругом. Крик и удар Ивана. Отрезанная голова в хостеле. Каждый образ отзывался в ней не просто памятью, а живым, острым уколом. И эти уколы были топливом.

— И моя месть за страх… — она выдохнула, и её дыхание уже не было облачком, а казалось, обжигало воздух. — И месть моя будет страшна!

___________________________________________________________________________Пять путей. Пять форм вечного рабства. Путь Тени, Проводника, Эха, Отражения… Алёна выбрала Путь Памяти. А какой путь выбрали бы вы, чтобы выжить?

Ждём вас в комментариях! Спасибо, что читаете нас! + БОНУС — Арт Алёны! https://author.today/work/493710?c=35758548&th=35758548

Глава 16.

Воздух в Битцевском парке был холодным и прозрачным. Но здесь, у подножия дуба-великана, он густел, становился тяжёлым и прокисшим от старого ужаса. Полиция давно сняла ленту, увезла вещдоки, но самое главное — след — забрать не смогла. Густой, как патока. Тёмный, как дёготь.

Всего несколько недель назад она стояла здесь обессиленная, немая, добывая информацию лишь внимательностью и логикой. Теперь её пальцы снова чувствовали дрожь энергии, а внутреннее зрение было острым, как лезвие «Жалезко». Алёна стояла неподвижно, кожей впитывая отголоски чужой мощи. Присутствие незнакомца ощущалось с пугающей ясностью. Оно было грубым, неотёсанным, вцепившимся в кору, въевшимся в землю.

— Ну, теперь я тебя найду! — тихие, но твёрдые слова растворились в лесной тишине.

Сбросив рюкзак, она достала «Жалезко» и маленький мешочек с солью. Очертив вокруг себя круг — не для защиты, а для фокусировки, — охотница приготовилась не расплескать себя, когда внутрь хлынет чужая агония.

Ритуал «Вскрытие памяти места»

Кончик ножа упёрся в землю у самых корней. — Покажи мне, — прошептала она.

Закрыв глаза, отпустила щит сознания и стала пустым сосудом.

И в неё хлынуло.

Страх. Чужой, липкий, холодный. Девушка. Она не понимала, что происходит, только знала, что сейчас умрёт. (Мама, я не хочу…)

Ликование. Горячее, пьянящее, порочное. Он. Он чувствовал, как сила вот-вот хлынет в него, как он станет богом. (Да! Ещё! Вся моя!)

Боль. Острая, режущая, живая. Лезвие входило в плоть, выводило узор. Не руны — каракули. Крики сливались в один непрерывный визг. (Почему ты не молчишь?! — его мысль, яростная и нетерпеливая.)

Смерть. Тихое, холодное сползание в никуда. Одинокий выдох.

Ярость. Слепая, истеричная. Ритуал не сработал. Сила ускользнула. (Почему?! Я всё сделал по инструкции!) Он бил кулаками по дереву, вгрызался в землю ногтями, рычал от бессилия.

Алёна держалась. Её тело проживало всё это заново. Мурашки бежали по коже от чужого страха. Грудь распирало от чужого торжества. По её рукам и ногам расходились волны чужой боли, жгучие и острые, будто по коже водили раскалёнными иглами. А в висках гудел молот чужой ярости.

«Держись. Это всего лишь память. Как шрамы. Они на поверхности, но не внутри.»

С глубоким, дрожащим вдохом она заставила себя сфокусироваться. Смешать боль жертвы и ярость палача в единый клубок. Свить из них нить.

Ритуал «Путеводная нить»

Проведя «Жалезком» по земле, она начертала комбинацию: ᛒ ПУТЬ + ◉ ГЛАС + ↓ ВНУТРЬ

— Веди меня к источнику этой скверны, — её голос, усиленный руной, прозвучал как удар колокола. — Покажи дорогу к тому, кто это совершил.

Нить из боли и ярости дрогнула, натянулась и рванула на юг — чёткий, неумолимый вектор, вонзившийся ей прямо в лоб. Бутово. Она знала направление.

Теперь — скрыться. Быстро начертав на внутренней стороне предплечья новую комбинацию:) (ЛИК + ⍉ ЗАПРЕТ + — ЕДВА, она провела рукой по символам.

— Стань тенью. Стань ветром. Пусть его взгляд скользит мимо, — шёпотом приказала Алёна, и её собственная сила сжалась, скукожилась, стала невидимой даже для самого чуткого магического слуха.

Встав и отряхивая колени, она почувствовала, как тело ноет, а в ушах стоит звон. Но на лице застыла жёсткая, холодная улыбка.

Охотник шёл по следу.

Выйдя из леса, она столкнулась с городским шумом, обрушившимся на неё — грубым, металлическим, лишённым оттенков. Парк остался позади, островком дикой памяти в море асфальта. Рука сама потянулась к карману, но там была только дыра. Ни кошелька, ни мелочи. Ничего.

На метро не доехать. Пешком до Бутова? Сутки? Нет.

Ноги сами понесли её вдоль улицы, глаза выискивали вывески с едой. Не голод гнал её, а холодный расчёт. Нужны были деньги. Хотя бы на проезд.

Первое кафе. Пафосное, с тёмными стёклами. Она подошла к бармену, парню с идеальной укладкой. — Извините, мне бы подработать… могу посуду помыть, полы… Он окинул её взглядом — поношенная куртка, запах костра из парка — и брезгливо сморщился. — У нас штатный персонал. Не надо.

Вторая попытка, закусочная у метро. Повар в заляпанном фартуке, не отрываясь от котла, буркнул: — Некогда с тобой возиться. Вон, безработных полно.

Третья дверь, маленький бистро. Девушка-официантка, выглядевшая уставше её, лишь беспомощно вздохнула: — Хозяина нет, я сама на побегушках.

Отчаяние начинало подступать комом к горлу. Она чувствовала тот самый след, тянувший на юг, и знала, что каждый потерянный час отдаляет её от цели. С глубоким вдохом она зашла в четвёртое заведение — скромную столовую «У Галины». Воздух пах борщом и тёплым хлебом.

За стойкой стояла женщина лет пятидесяти, с усталым, но добрым лицом, вытирая руки о полотенце.

— Хозяйка? — голос Алёны сорвался на хрип. — Можно к вам… на подработку? Могу помыть всё, что угодно. Деньги украли… надо на проезд домой добраться. Отработаю.

Женщина, Галя, внимательно посмотрела на неё. Не на куртку, а в глаза. — Сама вижу, помощь не помешала бы, — вздохнула она. — Всё одна да одна. Ладно, бери ведро и тряпку. Зал и кухня. Особенно кухня — там мой мужик неделю хозяйничал, пока я к сестре ездила.

Алёна работала яростно, под пристальным взглядом Гали. Та сначала смотрела с подозрением, но, увидев, с каким исступлением незнакомка отдраивает плиту, лишь покачала головой и ушла в зал. Монотонные движения — протереть стол, вымыть тарелки до скрипа, отскрести пригоревший жир — успокаивали дрожь в руках. Работа шла с исступлением, смывая грязь не только с поверхностей, но и с собственной души. С каждым движением тряпки будто стирались остатки чужой боли, впитанной в парке.

Через несколько часов Галя обошла влажные, блестящие зал и кухню. — Ну, родная, ты меня спасла, — в её голосе звучала искренняя благодарность. Она сунула Алёне в руку три хрустящие тысячи. — Это тебе. Иди ужинай сначала.

Она накормила её тарелкой горячего борща с пампушкой и налила крепкого чаю. Пока Алёна ела, хозяйка собрала ей в пакет банку кофе и несколько пирожков. — Бери, у них срок заканчивается, всё равно выброшу. Не пропадать же добру.

Было десять вечера. В кармане лежали деньги, в руках — еда. Небольшая, но победа. Выйдя на улицу, она сжала в кулаке купюры и пошла к метро. Охота продолжалась.

Конец ноября в Москве — это не романтика первого снега, а сырая, пронизывающая до костей стужа. Ветер гулял между панельными гигантами, срывая с крыш последние мокрые листья. Алёна сидела в деревянном домике на детской площадке, поджав под себя онемевшие ноги. Дерево промерзло насквозь, и холодный сквозняк проникал сквозь щели, заставляя её ежиться. В кармане лежали последние тёплые пирожки из столовой, но есть она не решалась — жевание казалось ей неестественно громким в этой давящей тишине.

Время текло не часами, а сменой огней в окнах. В семь вечера зажглись первые лампы, к девяти в квартирах включили телевизоры, синие вспышки экранов мелькали, как светлячки. Она следила за одним окном на третьем этаже. Тёмным, мёртвым. Её внутренний компас, та самая магическая нить, упиралась прямо в него. Вероятно, он вернулся за деньгами и артефактами, чтобы исчезнуть. Глупость? Паника? Или уверенность, что его морок защитит? Она знала.

Ночь тянулась мучительно долго. Мороз сковал лицо ледяной маской, пальцы в тонких перчатках коченели. Чтобы не заснуть, она тихо перебирала в уме руны из бабушкиной книги, мысленно составляя комбинации. Это была её мантра, её защита от стужи и отчаяния.

И вот, глубокой ночью, в том окне щёлкнул и загорелся свет. Желтоватый, тусклый, как от старой лампы накаливания. Тень — быстрая, нервная — мелькнула за занавеской. Потом свет появился и на кухне. Алёна затаила дыхание, вжимаясь в стенку домика. Она прождала так до самого утра, пока окно снова не потемнело.

С рассветом, когда двор начал оживать, она заставила себя уйти. Сидеть сутки на площадке — верный способ привлечь внимание бабулек у подъезда. Она бродила по округе, находила безлюдные скамейки, заходила в подъезды соседних домов, чтобы просто постоять в относительном тепле. Весь день её грызла мысль: «А вдруг он ушёл? Вдруг я его упустила?»

Следующая ночь была ещё холоднее. Она вернулась на свой пост, закутавшись в куртку, и снова начала свою ледяную вахту. И снова, после полуночи, в окне вспыхнул свет. Но на этот раз он погас всего через час. Алёна насторожилась, вся превратившись в слух. Вскоре дверь подъезда с скрипом открылась, и вышел он. Тот самый вектор, источник боли и ярости. Высокий, в длинном чёрном плаще, лицо скрывала серая, безликая шапка-маска. Он шёл быстро, озираясь, и его походка выдавала не уверенность, а параноидальную нервозность.

Она, словно тень, последовала за ним до самого метро, сливаясь с тёмными углами домов. Убедившись, что он скрылся в освещённом вестибюле, развернулась и побежала обратно.

Подъезд встретил её запахом старого линолеума, тления и капусты. Третий этаж. Дверь — недорогая, но новая, стальная. Тихо не попасть.

Её взгляд упал на окно на лестничной клетке между этажами. Старая деревянная рама, облезлая краска. Открыв его, она впустила в подъезд ледяной воздух. До его кухонного окна — рукой подать. Широкий бетонный карниз, покрытый инеем, тянулся прямо к нему.

Детство. Яблони в бабушкином саду, по которым лазила выше всех мальчишек. Гибкие ветки, шершавая кора…

Сняв куртку и оставив её в тёмном углу под лестницей, она перевесилась через подоконник. Подошва скользнула по обледеневшему карнизу. Сердце на мгновение ушло в пятки. Пальцы вцепились в шершавый, холодный бетон стены. Ветер, гуляющий на высоте третьего этажа, рванул её за волосы, пытаясь сорвать вниз. Вцепившиеся в шершавый бетон пальцы немели на ледяном ветру. Толстая подошва берц предательски скользила по обледеневшему карнизу. Так и чудился хруст кости об асфальт внизу. Это воспоминание заставило её прижаться к стене ещё плотнее. Девушка двигалась медленно, плавно, как лиса, прижимаясь всем телом к стене, чувствуя сквозь тонкую ткань свитера леденящий холод камня. Каждый шаг был расчётом, каждое движение — преодолением инстинкта. Вот его окно. Старая деревянная рама, форточка.

Достав нож, она просунула лезвие в щель и аккуратно, без единого звука, надавила на старую защёлку. Раздался едва слышный, ржавый щелчок. Форточка отворилась.

В квартиру хлынул воздух, неся с собой запахи немытого тела, прокисшей еды и чего-то сладковато-гнилостного. Быстрым движением она провела ритуал — ○ ОКО + ⍉ ЗАПРЕТ — сканируя пространство на магические ловушки. Ничего. Ни щита, ни сигнализации. Слишком уверен в себе. Или же слишком глуп.

Проскользнув внутрь, она оказалась в кухне, похожей на помойку. Горы грязной посуды в раковине, на столе — коробки из-под пиццы с засохшими остатками, пустые бутылки из-под колы, банки от энергетиков. Плита покрыта толстым слоем застывшего жира и пригоревших брызг. Муравьи строили дорожки к открытой пачке печенья.

Осторожно ступая, Алёна двинулась дальше, в комнату. Бардак здесь был иного, зловещего порядка. Он говорил не о лени, а о больном, фанатичном уме. Стены, завешанные вырезками из газет: «В Битцевском парке нашли тело…», «Загадочные символы на теле жертвы…». Рядом — кривые, нарисованные от руки пентаграммы, распечатанные из интернета схемы «древних» ритуалов, фотографии рун, вырезанных на деревьях. Всё это было скомкано, приклеено скотчем внахлёст, создавая впечатление хаотичного коллажа безумия.

На столе, рядом со стареньким, запылённым компьютером, лежала книга. Том в потрёпанном кожаном переплёте, искусственно состаренный. Подделка. Бутафория.

Раскрыв книгу, она замерла. На страницах, выведенные аккуратным, чужим почерком, были те самые ритуалы. Те самые руны, что она видела на местах преступлений. Детальные описания жертвоприношений для обретения силы. Она листала страницы — ритуалы отличались, усложнялись, будто кто-то вёл дневник экспериментов. Это был учебник. Но почерк… он отличался от кривых надписей на стенах. Он был ровным, уверенным.

Её взгляд упал на резную шкатулку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали безделушки, которые могли принадлежать молодым девушкам: блестящие серёжки-кольца, серебряный кулон в виде сердца, несколько колечек. И аккуратно связанные ниткой пучки волос — тёмные, русые, рыжие. Трофеи.

В углу комнаты она нашла картонную коробку. В ней, завёрнутые в тряпки, лежали ножи. Не обычные кухонные тесаки. Это были ритуальные клинки. На каждом — по 12 рун, искусно выгравированных. Шесть — знакомых, с каменного клинка. Остальные — другие, незнакомые. И от них исходила сила. Густая, чужая, но неоспоримо настоящая. Это были профессионально созданные артефакты. Рядом, в простой пачке из-под бумаги для принтера, лежала стопка новеньких, хрустящих пятитысячных купюр.

В голове у неё всё перевернулось. Сила… дорогие, профессионально сделанные артефакты… пачка новеньких купюр… и этот свинарник, этот детский сад из вырезок. Кукла, — внезапно подумала она. — Он всего лишь кукла. Дорогая, опасная, но кукла. Кто-то дергает его за ниточки и дает ему игрушки. Гениальная маскировка? Или…

Словно призрак, она выскользнула обратно тем же путём, задвинув форточку. Её тело дрожало не столько от холода, сколько от когнитивного диссонанса. К утру он вернулся. Она почувствовала его возвращение — грубый, тёмный импульс, врезавшийся в дом, словно удар. Он был силён. Слишком силён для того хаоса и примитивного безумия, что царили в его логове.

Ничего не сходится. Ни-че-го.

Подумав, она пошла к метро, к красному таксофону. Подняла трубку, набрала номер. — Маньяк, который убивает девушек, — её голос прозвучал ровно и металлически, — живёт по адресу: Бутово, Мелитопольская улица, дом 184, квартира 12.

Она повесила трубку. Ход был сделан. Теперь нужно было посмотреть, как поведёт себя её сильный, загадочный и до идиотизма небрежный враг.

Повесив трубку, Алёна вернулась к детской площадке, затаившись в тени между гаражами. Через пятнадцать минут, с воем сирен, подкатили две машины — обычная «Лада» и микроавтобус без опознавательных знаков. Из них высыпали мужчины в полной экипировке, с бронежилетами и автоматами. Они ворвались в подъезд. Сердце Алёны заколотилось в предвкушении.

Но через пару минут они вышли. И с ними… он. Колдун. Его никто не держал, не вёл под конвоем. Он просто стоял рядом со старшим группы, который что-то говорил в рацию, и выглядел как… как один из них. Такой же боец в чёрной униформе.

Что?

Алёна, натянув шапку на лоб, вышла из укрытия и пошла по тротуару мимо них, опустив голову. Краем глаза она увидела его лицо — теперь это было суровое, бритоголовое лицо сотрудника ОМОНа. Она прошла дальше, оглянулась… и образ дрогнул. На его месте снова стоял тот самый парень в тёмном плаще. Морок. Не просто наведённый на себя, а создающий целую иллюзорную зону вокруг. Сильный. Очень сильный.

Проследив, как он, уже один, неспешно скрылся за углом, она ощутила, как внутренний компас, отпечаток его силы, тянется за ним, как нить Ариадны. Он вёл её по задворкам, то замедляясь, то переходя на бег. Он засел в одном из гаражных кооперативов, просидел там пару часов, видимо, приходя в себя, а потом двинулся дальше и окончательно спрятался в подвале старой пятиэтажки.

Алёна улыбнулась, прижавшись спиной к холодной стене соседнего дома. — Ну… теперь ты мой.

Теперь нужна была площадка. Место силы, но не природное, а насквозь пропитанное смертью, отчаянием и тленом. Она зашла в ближайшее интернет-кафе, нашла на карте то, что искала: огромную заброшенную промзону на окраине, помеченную на спутниковых снимках как несанкционированную свалку — помойку у «Лесхозпарка». Рядом — Бутовское кладбище. Идеально.

Заброшенная промзона встретила её воющим ветром, гуляющим среди ржавых каркасов цехов и гор битого кирпича. Воздух был густым и сладковатым от гниения. Крысы и собаки… То что надо!

Методично, как хищник, был обшарен каждый угол территории. Искомое нашлось быстро — полуразложившийся труп большой собаки, уже обглоданный падальщиками. Не моргнув глазом, она достала нож и принялась за работу. Лезвие с хрустом отделяло кости от остатков плоти. Она складывала их в аккуратную кучку — бедренные, рёбра, череп. Из обрывков проволоки и верёвок, валявшихся в мусоре, сплела примитивные, но эффективные силки на крыс, чьи норы усеяли склоны свалки. Нашла высохший труп вороны, выломала несколько тонких, но прочных косточек из крыла. Они и так были похожи на иглы. Осталось лишь слегка заточить их кончики о булыжник, чтобы сделать ещё острее. В ржавой, продырявленной миске, найденной тут же, она увидела идеальный ритуальный сосуд.

Разгребая руками хлам, она расчистила в центре свалки круг достаточного диаметра. Место для будущего действа было готово. Сумерки сгущались. Пора было добывать последние, самые важные компоненты.

Бутовское кладбище в ноябрьских сумерках было безлюдным и по-особенному безмолвным. Огни города отсюда были лишь тусклым заревом на горизонте. Алёна бродила между рядами могил, её шаги глухо отдавались в промёрзлой земле. Она дождалась, когда уйдёт последняя старушка с венком, и осталась одна в царстве мёртвых.

Двигаясь быстро и целенаправленно, её глаза выискивали не имена на памятниках, а ресурсы. Вот на одной из свежих могил горели парафиновые свечи. Она присела, будто поправляя шнурок, и быстрым движением руки сгребла их в свой пакет, притопив фитили пальцами. Воск был ещё тёплым. Потом, достав тот же пакет, она набрала с нескольких безымянных захоронений горсть земли — не просто грунта, а земли с могильной насыпи, пропитанной памятью о смерти.

Её взгляд упал на старый, покосившийся деревянный крест на заброшенном участке. Он был почти сгнившим. Она схватилась за перекладину и с силой дёрнула на себя. Дерево с треском поддалось. В руках у неё остался ржавый, когда-то металлический крестик, проржавевший насквозь. Совершенный проводник для того, что она задумала.

С добычей она покинула кладбище, не оглядываясь. Теперь у неё было всё, чтобы приготовить для колдуна самый страшный в его жизни сюрприз.

Автобусы уже не ходили. На небе, между рваными облаками, висела бледная ноябрьская луна, отбрасывая призрачный свет на пустынные улицы. Повезло — на остановке стояло такси. Алёна назвала район промзоны. Водитель, угрюмый мужик, буркнул что-то про «странные заказы», но повёз.

На помойке её встретила та же могильная тишина, нарушаемая лишь шуршанием крыс в кучах хлама. Луна освещала расчищенный круг, превращая его в подобие сцены для грядущего действа.

Она приступила к работе. Это был уже не поиск, а создание. Тот самый блокнот с ритуалами лежал раскрытым рядом. Но она почти не смотрела в него. Руны, которые она когда-то заучивала как заклинания, теперь оживали под её пальцами. Она чертила их кончиком ножа на ржавых листах металла, выводила углём на обломках кирпича, выкладывала из подобранных костей и камней.

ᛜ УЗЕЛ + ◻️ КАМЕНЬ + ≡ ТРИЖДЫ — чтобы связать и удержать. ⍉ ЗАПРЕТ + /// ВЕТЕР + — ЕДВА — чтобы заглушить звук и не дать крику о помощи вырваться наружу.) (ЛИК + ○ ОКО + ↓ ВНУТРЬ — чтобы скрыть истинную суть круга, сделать его для постороннего взгляда просто грудой мусора.

По жилам, будто по проложенным каналам, текла сила, соединяя символы в единую, сложную и смертоносную схему. Это было похоже на пайку тончайших проводов — требовалась абсолютная концентрация. И что удивительнее всего — она понимала это. Не как заученные молитвы, а как язык, на котором наконец заговорила её плоть и кровь. Руны рассказывали ей о силе больше, чем любая книга.

В нескольких ключевых точках, наоборот, она сделала руны яркими, заметными. ᚲ ПЛАМЯ, выжженная на доске. ⌇ ДРОЖЬ, выцарапанная крупно на куске шифера. Это были сигнальные огни для слепого мотылька. Приманка.

Монотонная работа заняла несколько часов. Когда всё было готово, она встала и окинула взглядом своё творение. Со стороны — просто хаотичное нагромождение мусора. Для того, кто обладал даром, — сложнейшая паутина, невидимая клетка.

Она пошла к метро, дошагала почти до самого вестибюля, где ещё теплилась жизнь. И там, остановившись, провела ладонью по собственному предплечью, словно стирая невидимую надпись. Она сломала печать, скрывавшую её от него.

«Чувствуй. Я здесь. Я близко. Приходи.»

Затем она так же неспешно вернулась к промзоне и затаилась в сквозняковом проёме бывшего цеха, выходившего на главную «улицу» этого царства разрухи. Туда, откуда он должен был появиться.

Сомнения подступали, холодные и липкие. А вдруг ритуал не сработает? Вдруг его сила просто снесёт все эти хлипкие конструкции? Вдруг он придёт не один?

Но сомнения были раздавлены железной уверенностью, которую она почувствовала в следующие мгновения.

Он шевельнулся.

Где-то там, в подвале старой пятиэтажки, её внутренний компас дрогнул, а затем рванулся с места. Он не шёл. Он бежал. Чувство было таким отчётливым, будто она слышала его тяжёлое, яростное дыхание. Он мчался через спящие дворы, как голодный зверь, почуявший кровь.

Сердце Алёны забилось чаще, отвечая на этот вызов. Она сжала в кармане рукоять «Жалезка». Страх был, но сквозь него пробивалась стальная решимость.

Он приближался. Очень быстро.

_____________________________________________________________________________________________________

Глава 17.

Колдун был уже близко. Вскоре Алёна не просто услышала, а почувствовала костями скрип ржавой двери ангара, а затем — тяжёлые, уверенные шаги, вдавливающие в грязь осколки кирпича. Его сила плыла впереди, густая и удушающая, как волна смрада, обволакивая девушку, пытаясь парализовать волю.

— Ведьма! — голос незваного гостя прорезал тишину, словно нож, и отдался эхом в её рёбрах, заставив сердце на мгновение замереть. — Я знаю, ты здесь! Куда ты спряталась? Иди к папочке, я не причиню тебе боли.

Его смех, гулкий и неприятный, покатился по пустырю, заглушая её дыхание. Алёна рванула с места, как подкошенная. Сердце колотилось где-то в горле, вышибая ритм для ног. Девушка выскочила из укрытия в пустой оконный проём и помчалась вглубь промзоны, к своему кругу. Преследователь — следом, и каждый его шаг, вдавливающий осколки кирпича в грязь, отдавался в её пятках тупой болью. Казалось, он бежит не по земле, а по её позвоночнику.

Она свернула за угол груды металлолома, а тот — за ней. И тут раздался его вопль — не крик, а именно вопль, полный ярости и неожиданности. Обернувшись, Алёна увидела его лицо, до сих пор скрытое шапкой. Видимо, мужчина и дома её не снимал, раз был в растянутых домашних штанах и застиранной толстовке? Ботинки, видимо, успел натянуть, а вот куртку — нет.

Кричал он потому, что наступил на одну из её первых ловушек — комбинацию 〰 ПОТОК +… РОСПАД + ↓ ВНУТРЬ, нарисованную её кровью и грязью. Пятно среагировало на его грубую силу, и нога по щиколотку ушла в асфальт, будто в трясину. Колдун рухнул, растянувшись во весь рост. С дикой, визгливой руганью он принялся стаскивать ботинок, сверля её бешеным, полным ненависти взглядом.

— Что это? Как ты это сделала? Ты украла силы? Как?! — Поднявшись на одну ногу, мужчина двинулся на неё, прихрамывая. — Я всё равно убью тебя, тварь! Меня все считали никчёмным неудачником! А теперь… теперь они все лежат в земле, а их сила течёт во мне! Я стану богом для этого дерьмового города!

В ярости он ударил ногой по стоявшей рядом ржавой бочке из-под масла. Та с оглушительным грохотом отлетела в стену, помялась, и от кирпича отвалился крупный кусок.

И вправду был силён, мелькнуло у Алёны. Дармовые ритуалы дали ему грубую мощь…, но раз попал в ловушку, значит, его сила слепа, в ней нет истинного знания.

Девушка резко изменила направление, а тот бросился в погоню, выкрикивая проклятия, слюна брызгала из-под маски. Преследователь настигал, его дыхание было слышно за спиной. Ещё немного — и она вбежала на расчищенную площадку. Колдун — следом, и тут же замер, парализованный. Десятки рун, начертанных ею заранее, сцепились в единую сеть. Комбинации ᛜ УЗЕЛ + ◻️ КАМЕНЬ + ≡ ТРИЖДЫ сковали его тело, а ⍉ ЗАПРЕТ + /// ВЕТЕР перекрыли поток силы, словно пережав шланг.

Алёна остановилась, наблюдая. У неё получилось. Но она видела, как он шевелится, как мускулы на его руках и шее наливаются кровью, напрягаясь против невидимых пут. Маньяк даже не упал, хотя на него должна была давить такая тяжесть, что обычный человек был бы размазан по земле.

— Думала, эта жалкая магия меня удержит? — прорычал он, делая крошечный, нечеловеческим усилием шаг. Асфальт под его ногой треснул. Алёна почувствовала ледяной укол страха. Её взгляд зацепился за торчащую из кучи мусора трубу — длинный, ржавый лом.

— Боишься? Правильно! Все боялись! Я вырежу твоё сердце и съем его… без ритуалов… просто так! Больше я не дам тебе времени! — он сделал второй шаг, и под его ногами руны стали вспыхивать и гаснуть, выгорая под напором его ярости, как перегруженные предохранители.

Алёна вцепилась в трубу, вытащила её из груды хлама и бросилась к нему, с размаху ударив по голове. Глухой, костяной стук. Колдун осел, и из-под шапки тут же проступила тёмная влага. Ещё удар. И ещё. С каждым ударом по его голове в висках Алёны отдавалась тупая, расплывчатая боль — словно эхо от грома за горой. Его боль была чужой, приглушённой, но её постоянный гул подпитывал её решимость.

Но колдун резко взметнул руку, вырвал трубу из её ослабевших пальцев и, не отпуская, рывком поднялся на ноги вместе с ней. Она отпустила руки и со всей силы, с разворота, ударила носком тяжёлого берца между его ног. Мужчина завыл, животный, высокий звук, выпустил трубу, схватившись за пах. Девушка подхватила оружие, и новые, отчаянные удары обрушились на его голову и плечи. Тот рухнул на колени, а затем навзничь.

Но он не сдавался. Истекая кровью, колдун пополз за ней по земле, один глаз залит кровью, второй полный безумия. Пока ещё два оглушающих удара по затылку не лишили его сознания. Тело обычного человека не выдержало бы и первого. Но его ритуалы не столько закалили плоть, сколько наполнили её чужеродной, звериной жизненной силой. Они не отменили боль, но научили его тело выжимать себя до самого конца, до последнего вздоха, игнорируя травмы, которые остановили бы любого нормального человека.

Алёна, тяжело дыша, нанесла ещё несколько ударов для верности и, удостоверившись, что он обездвижен, на всякий случай начертила на его спине и затылке несколько простых, но эффективных удерживающих рун ᛜ УЗЕЛ. Затем взяла заготовленные верёвки и проволоку. Теперь он был её.

Колдун открыл глаза и невнятно простонал, пытаясь сфокусировать взгляд на языках пламени, плясавших в разожжённом из обломков костре. Алёна повернула голову, наблюдая за ним в этом неровном свете. Мужчина лежал, скрученный по рукам и ногам проволокой, с заткнутой грязной тряпкой.

— Очнулся? Ничего, подожди ещё немного, — её голос прозвучал нарочито ровно, будто она предлагала ему чаю.

Он замычал, пытаясь выплюнуть кляп. Алёна подошла и без особого усилия пнула его в живот, заставив выдохнуть весь воздух. Затем нагнулась и выдернула тряпку.

— Поговорить хочешь? Давай… и у меня вопросы есть.

— Я тебя убью, стерва! — его голос сорвался на визгливую ноту. — Ты знаешь, на кого напала?! Мной… мной восхищаются Силы… Он не увидел движения — лишь мелькнувшую тень. Щёлкающий хруст, и его голова дёрнулась назад. Алёна с размаху ударила его по лицу. Она не просто била — она затыкала эту клокочущую ненавистью глотку, отсекала ядовитый поток слов. Её костяшки болезненно отозвались на встрече с его скулой, а в горле встал ком. Она ненавидела его, но ещё больше — себя за короткую, тёмную вспышку удовлетворения при виде выступившей на его губах крови. Не триумф. Не правосудие. Грязная, животная необходимость. Колдун поперхнулся, замолчал, с губ его потекли кровавые слюни, и в его глазах, наконец, отразился не звериный гнев, а настоящий, примитивный страх.

— Ну вот. А теперь поговорим… — Алёна отошла к своему «алтарю» — пластиковому пакету, на котором лежала книга и нож. Рядом горкой лежали кости собаки, ещё облепленные тёмными лоскутами плоти. Она взяла их и стала методично выкладывать вокруг него, очерчивая границу.

Тот, расширив глаза, просипел: — Что ты делаешь, дрянь?! Что это за ритуал? Я такого не знаю!

— О-о-о… спасибо, что спросил. — Голос Алёны был тихим и уставшим, но в нём звенела стальная струна. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки, больше похожем на оскал. — Я хотела провести ритуал лишения силы, как бабушка рассказывала… — Она медленно провела пальцем по лезвию ножа, не оставляя пореза, но её собственное запястье пронзила острая, игольчатая боль. — Противненький такой, знаешь ли. Змею найти надо, дерево, молнией пришибленное, водичку забвения сделать… А потом, если свечку зажжёшь, будешь радоваться, как дурак на сеновале. И то… очень постараться придётся. Бабушка одной ведьме такое сделала, та и сдохла через полгода. Тяжело без сил, знаешь ли…

Алёна закончила круг из костей. Колдун, дёргаясь в истерике, отшвырнул одну ногой. Она молча, почти лениво пнула его в то же место в животе, заставив скрючиться, и поправила кость на место.

Он зарычал сначала от боли, а потом выдохнул ей в лицо: — Ты не смеешь! Сама потом сдохнешь!

— Да, конечно, не буду…

— А… зачем тогда всё это… решила напугать?!

— Нет, другой проведу. Был у меня один опыт… на кладбище. Так вот, решила я совместить ритуалы.

— Это невозможно!

— Тогда тебе нечего бояться. Значит, уничтожить твою силу у меня не получится.

Она подошла, прижала его коленом к земле и быстрым движением провела лезвием по его руке. От неожиданности она чуть не вскрикнула сама — по её собственному предплечью прошла острая, режущая боль, будто по ней тоже провели ножом, хотя кожа осталась невредимой. Плата начинается, — холодно констатировал внутренний голос. Подставив оловянную миску, она насыпала туда принесённую с кладбища землю и принялась замешивать её с его кровью в липкую, тёмную глину. Колдун закричал, но скорее от отвращения и страха, чем от боли.

— Да помолчи ты, пока не больно! — крикнула она, с силой разминая густую массу пальцами. Из неё, как из теста, она начала лепить грубую, бесформенную куклу. — Лучше скажи, кто тебе помогает?

— Вуду? — с дрожью в голосе выдавил он.

— Ох, сказала бы я тебе… да не буду. Отвечай, может, тебе зачтётся.

— Никто мне не помогает! Я был ничем! Они… они увидели во мне потенциал! Они дали мне шанс! Я не мог отказаться… Я освобождусь, и ты сдохнешь!

— А вот врать нехорошо…

— Я не вру! Моя сила тебе даже не снилась!

— А вот и врёшь. — Алёна отложила куклу и взяла свой ритуальный нож, прижимая его к телу, чтобы скрыть, как её трясёт от смеси ярости и отвращения. Она подошла и, с силой пнув его в бок, громко, почти крикнула: — Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу!

С этими словами она наступила на его руку, придавила к асфальту, зажмурилась и резко, со всего размаха, ударила ножом, отсекая фалангу мизинца.

Колдун завизжал, высоко и пронзительно, как загнанный зверь. Вскрикнула и выронила нож Алёна. Из её глаз брызнули слёзы — эхо его невыносимой, живой боли, отозвавшееся в её собственных нервах. Но тут же, подняв с земли родовой артефакт, она снова пнула его и, отвернувшись, пошла к своему столу.

— Кричишь, как баба!

Колдун истерично рыдал и хрипел, уткнувшись лицом в землю. — Я тебя убью… — его голос сорвался на хриплый, бессилый шёпот, — Я вырву тебя с корнем…

— Отвечай! Иначе сейчас отрублю ещё один! — Сорвав с отрезанного пальца ноготь, она с силой воткнула его в глиняную куклу, а затем засунула туда и сам палец.

— Никто! Я сам! Всё сам!

— Слушай, ты меня за дуру не держи, — Алёна отложила куклу, достала украденные могильные свечи и стала аккуратно извлекать из них фитили, скручивая их в жгуты. — Ты же слабенький дурачок. Может, смену погоды чуял, сглазить кого мог. А тут кто-то тебе книжку дал, да?

Колдун молчал, смотря на неё сквозь прорези в шапки, а потом, оправдываясь, затараторил: — Нет… это моя книга! Я сам ритуалы нашёл!

— Да-да, сам нашёл книгу, думая, что она старинная, и сам начал вписывать туда ритуалы, думая, что ручка та же, почерк тот же… Коне-е-ечно! А на стенах сосед писал, да?

— Откуда ты знаешь?!

— Ну…, а ты думаешь, полиция так просто приехала?

— Тварь! Убью!

— Да-да, слышала, — ответила Алёна, заканчивая работу с куклой. Она подошла к костру, подбросила в него обломок доски. — Так что, говорить будем? Кто дал тебе книгу, ритуальные ножи, деньги? Ты же тупой, ну, честное слово!

— Я тупой?!

— Ты, конечно, не я же, — она села напротив, прямо глядя ему в залитый кровью и слезами глаз. — Ты даже ловушку не почувствовал. И знаешь только ритуалы из книги, да морок накладывать. Ладно, что за ритуалы, для чего?

— Чтобы стать сильнее!

— Ладно, переформулирую. Кому ты приносил жертвы?

Он посмотрел на неё как на дуру, не понимая вопроса: — В смысле, кому? Себе!

Алёна медлила, оттягивая момент финала. Её тело била мелкая, предательская дрожь — не от ночного холода, пробивавшегося сквозь куртку, и не от страха перед этим связанным человеком. Она боялась той непроглядной бездны, в которую ей сейчас предстояло шагнуть. Но память о перекошенных ужасом лицах его жертв, которую она носила в себе, как заноза под кожей, была твёрже и тяжелее любого страха. Эта память сдавливала виски, сковывала мышцы, наполняла рот привкусом железа.

Она подняла куклу. Глиняная фигурка, слепленная из могильной земли и его же, тёплой и липкой, крови, отдавала в ладони мерзловатым теплом. Пальцы вязли в податливой, не до конца высохшей глине. Она ощущала каждый её изъян, каждый след своих пальцев, и от этого зыбкого, почти живого прикосновения по спине бежали мурашки.

— А теперь твоя очередь, — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём была такая спрессованная, стальная уверенность, что истеричный смешок колдуна в горле захлебнулся и умер, не родившись.

Она взяла заострённую кость птицы. Игла. Её собственное дыхание перехватило, сердце на мгновение замерло, а внутри всё сжалось в один тугой, ледяной ком. В ушах зазвенела тонкая, высокая нота — предчувствие расплаты.

«Первый шов. Зашей его связь с Предками.» Мысль была холодной и чёткой, как лезвие. Она вдохнула, собираясь с духом, чувствуя, как её собственная родовая память, тёплая и глубокая, как корни старого дуба, шевелится внутри.

Игла с мокрым, отвратительным хрустом, будто ломались не кости куклы, а ветви её собственного генеалогического древа, вонзилась в макушку.

Мир взорвался белым светом. Боль ударила в затылок, не слепая, а очень конкретная — чувство, будто из её памяти вырывают фотографии, стирают голоса, оставляя после себя лишь шелест пустоты. Она увидела, как тают, уносясь в никуда, тени её Предков, и это чувство потери было острее любой физической муки. Возникло чувство пустоты, леденящего, космического одиночества, будто из-под ног выдернули последнюю доску над бездной, отрубили все корни, связывающие с миром.

Но когда тени почти растаяли, они вдруг снова стали плотными, яркими, почти осязаемыми. Они приблизились. Мужчины и женщины в простой, домотканой одежде, с суровыми, иссечёнными морщинами и одновременно добрыми лицами. Они молча смотрели на неё, и в глубине их тёмных, как лесная глушь, глаз не было ни капли осуждения. Лишь безмолвное понимание. И твёрдая, как скала, поддержка. От них исходило тихое, согревающее изнутри сияние, оно окутало её, как стёганое одеяло, и та ужасная, рвущая душу боль отступила, оставив после себя лишь глухую, но терпимую ломоту в висках, будто после долгого напряжения. Её Предки одобрили. Они знали, для чего это.

Она, тяжело дыша, поднялась, смахнула выступившие от боли слёзы тыльной стороной ладони и встретилась взглядом с колдуном. На его лице, искажённом гримасой ожидания новой пытки, застыло лишь тупое, полное непонимания недоумение. Он беспокойно поёрзал, словно от назойливого зуда, который не мог почесать. Он почти ничего не почувствовал. Ни связи, ни потери. Ничего.

— Второй шов, — прошептала она, и её голос, очистившись от боли, снова приобрёл ту самую, леденящую душу стальную твёрдость. — Зашей его уста. Чтобы не мог он взывать к духам и силам, что ему служили. Чтобы его мольбы и заклинания остались пустым звуком.

Она поднесла костяную иглу, холодную и острую, к обозначенному рту на глиняной кукле. «Второй шов. Зашей его уста.» Она поднесла иглу к кукле, и её собственный язык онемел, словно его посыпали пеплом. Она уже знала, что будет. Это будет не просто боль. Это будет немота, в которой застрянет её собственный невысказанный крик.

И тут он закричал. Не прежним, полным ненависти воплем, а срывающимся на визг, животным, паническим ужасом. — Нет! Стой! Я всё скажу! Всё! — его голос хрипел, пузырясь кровью. — Я был слабым… Мне… мне сказали, как стать сильным… Стоило только убивать и делать то, что скажут! Их двое. Мужчина и женщина! Их зовут Ка…

Но он не успел договорить. Острая, режущая боль, будто лезвие бритвы, пронзила и её собственный язык, заставив её вздрогнуть и сглотнуть солёную слюну. А изо рта колдуна раздался звонкий, мокрый щелчок, звук ломающегося хряща. Его крик превратился в булькающий, бессмысленный вой. Из перекошенного рта хлынула густая алая кровь, смешанная с тёмными, желеобразными кусками плоти. Он пытался кричать, но вместо языка у него в глотке беспомощно дёргался короткий, окровавленный отросток. В его глазах стоял немой, вселенский ужас осознания того, что его лишили дара речи навсегда.

Алёна, стиснув зубы против отголоска его боли, с силой воткнула иглу в место, обозначавшее рот на кукле. Звуки из его горла прекратились. Остался лишь хриплый, захлёбывающийся свист на вдохе и парализующий страх в его вытаращенных глазах.

Тени вокруг зашевелились с новой, жадной силой, почуяв близкую, желанную и беззащитную жертву. Они меняли форму — то вытягивались в тонкие, костлявые пальцы с длинными когтями, то сплетались в подобие голодных, безгубых пастей, то на миг обретали черты искажённых, страдальческих лиц. Все они, пульсируя, тянулись к колдуну.

— Теперь в тебе нет силы рода, — сказала Алёна, и её слова падали, как отполированные камни. — А значит, ты лишён последней защиты, что могла бы смягчить твою боль. Ты — голая, незащищённая рана перед ними.

Она взяла куклу, с силой сломала её пополам прямо в жестяной чаше, где лежал пепел от сожжённых фитилей, и чиркнула зажигалкой. Глиняные обломки, пропитанные кровью и воском, занялись тусклым, зловещим огнём, запахло палёной глиной и волосами. Она достала длинный, ржавый гвоздь от могильного креста и опустила его в тлеющую массу, наблюдая, как металл раскаляется докрасна.

Она не чувствовала больше ни усталости, ни сомнений. Лишь ледяную, яростную уверенность. Шёпот теней, их жалобы, проклятия и стоны звенели в её ушах, сливаясь в один нарастающий гул, который подпитывал её решимость.

Раскалённый докрасна гвоздь зашипел в ледяном воздухе. Она подошла к нему вплотную. Он забился в немой истерике, пытаясь отползти, но невидимые путы держали его на месте.

— Я открываю твой разум знаком Нави для душ убиенных тобой, — её голос был низким и звенящим, словно удар по стеклу. — Ключом из чуждого мира мёртвых!

Она прижала ладонь к его лбу, ощущая липкий, холодный пот, и быстрым, точным движением выжгла гвоздём на его коже руну «Открытие» — ᛞ, похожую на расколотый на четыре части камень.

Тени дёрнулись и, словно стая пираний, вонзились в его голову. Он забился в немом крике, его тело свело мучительной судорогой, выгибая спину неестественной дугой. Даже сила ритуала не могла сдержать эти дикие конвульсии. Он дёргался и бился, словно его рвали на части изнутри за самые нервы. Алёна слышала в своей голове отголоски — обрывки криков его жертв, их последний ужас, их боль. И она торопилась, пока её не поглотило это чужее безумие.

Она грубо распорола ему ножом грязную кофту, обнажив бледную, покрытую мурашками грудную клетку. Раскалённый гвоздь с шипением и запахом палёной плоти коснулся кожи.

— Я отдаю твоё тело знаком Нави для душ убиенных тобой, — вывела она на его груди руну «Силы» — ᛊ, но тут же, не отрывая гвоздя, перечеркнула её и превратила в руну «Пустоты» — ○ с трещиной. — Ключом из чуждого мира мёртвых!

Тени ринулись внутрь. Алёна ощутила, как её саму разрывают на части. Чужие когти впивались в её плечи, спину, рвали плоть до кости. Чужая агония выкручивала суставы, ломала рёбра. Она едва устояла на нога, опершись рукой о колено, и с силой, с хрипом выдохнула, прогоняя призрачные, но до жути реальные ощущения.

Дрожащей, но неотступной рукой она начертала на его животе последнюю комбинацию — «Души» — ᛞ, «Распада» —… и «Заточения» — ⍉.

— Я отдаю твою душу знаком Нави для душ убиенных тобой! — крикнула она, и её голос сорвался, наполняясь чужими, перекошенными ужасом голосами. — Ключом из чуждого мира мёртвых!

Она подняла свой родовой нож, »Жалезко«. Лезвие холодно блеснуло в отсветах костра. В её висках застучало — это был не её страх, а отзвук его грядущей, вечной боли, предчувствие, вывернутое наизнанку.

— Ты не умрёшь! — прокричала она, вкладывая в слова всю свою волю и всю накопленную ненависть. — Ты не достоин смерти! Теперь до конца дней твою душу будут терзать те, кого ты убил, и она не сможет покинуть эту оболочку!

Она вонзила лезвие ему в живот, чуть ниже солнечного сплетения. И в её собственном теле вспыхнула ослепительная агония — та самая, что она видела в памяти места, та самая, что проживала его жертва. Острый, жгучий холод прошёл её насквозь, и на миг ей показалось, что это по её собственной коже выводят каракули лезвием. Она вскрикнула, коротко и хрипло, но не отступила, проталкивая клинок глубже сквозь спазмы собственных мышц, сквозь рвущийся наружу вопль, сквозь тошнотворный ужас содеянного.

— Сила твоя становится ядом! Память твоя становится пыткой! Жизнь твоя становится смертью! Да свершится!

Она с силой вытащила нож. Из раны на его животе не хлынула кровь. Плоть сомкнулась, оставив лишь тонкий белый шрам, будто заживший много лет назад. Но его тело затряслось с новой, нечеловеческой силой, глаза закатились, из горла вырывались беззвучные, хрипящие вопли. Он был здесь, но его разум и душа тонули в аду, который он создал для других.

Расплата накатывала на неё саму, неумолимая, как снежная лавина, готовая смять и погребсти под собой. Она чувствовала, как её покидают силы, как темнота сгущается на краях зрения. Мир поплыл перед глазами, звуки стали приглушёнными, словно из-под толстого слоя воды.

Проваливаясь в беспамятство, она не чувствовала ни радости, ни облегчения. Лишь тяжёлую, невыносимую, давящую на грудь тяжесть содеянного. Она не жалела. Но и не простила бы себя никогда.

И в нарастающем гуле небытия, готовом поглотить хрупкое мерцание её сознания, она услышала и поняла беззвучный шёпот, в котором читалось холодное, безмерное, почти научное любопытство:

«Неожиданно, девочка…не бойся, сегодня ты не умрёшь…и ничего не потеряешь»

А потом, сквозь толщу надвигающейся тьмы, пробился другой голос, земной, разорванный тревогой и болью, голос из другой, почти забытой жизни: — Алёна!

Очнулась она от настойчивых и не слишком нежных хлопков по щекам. По коже растекалась ледяная влага — он растирал её лицо снегом. В глазах всё плыло и двоилось. Она боялась пошевелиться, боялась проверить, что теперь с ней будет… Опять лишится сил, как тогда, на кладбище? Или случится что-то похуже, необратимое, как расплата за содеянное?

Она моргнула, и сквозь пелену проступило знакомое, до боли родное лицо — испуганное, напряжённое, с тёмными кругами под глазами. Иван. Увидев его, она бессознательно, слабо улыбнулась, а потом воспоминания нахлынули тяжёлой, грязной волной. Помойка. Свечи. Тени. Ритуал. Она резко дёрнулась, пытаясь сесть.

— Алёна… Боже правый… — его голос сорвался на хриплый шёпот, а пальцы, обхватывавшие её плечи, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. — Как ты меня напугала! С тобой всё нормально? Дышишь? Рёбра целы?

— Вроде да… — Алёна медленно, как старушка, поднялась, села и, опершись на его руку, попробовала встать на ноги. Ноги подчинились, хоть и дрожали. Помимо всеобъемлющей усталости, выворачивающей наизнанку, и остаточной, приглушённой боли в животе, она не ощущала ничего плохого. Ни пустоты, ни разрыва. — Так откуда ты здесь?

— Потом расскажу, — он резко махнул рукой, отмахиваясь от вопроса. Его взгляд метнулся к неподвижной фигуре, лежавшей в центре закопчённого круга. — Скажи, что тут произошло? Я… я видел, сам не могу объяснить, что именно… Огонь от свечей — он был зелёным и вздымался до неба, словно тут горели огромные, масляные костры! А тени… Алёна, эти тени двигались! Я видел… — он замолчал, сглотнув, — …я видел, как ты воткнула нож в него. А сейчас… — Иван с недоверием тыкнул пальцем в сторону колдуна, — …у него нет даже следа от удара! Но я видел!

— И слава Богу, что это глухомань, — сипло выдохнула она. — Иначе тут бы уже МЧС и телевизор стояли. Это… то, во что ты не веришь, — тихо и с искренней горечью добавила Алёна. — Просто… забудь. Пожалуйста.

Иван, так и не получив ответа, с сомнением покачал головой и подошёл к лежащему парню. Тот лежал на боку, уткнувшись лицом в грязь, и лишь его широко открытые, остекленевшие глаза, полные безмолвного, немого ужаса, смотрели в никуда. — Это же он, — констатировал Иван, не как вопрос. Он осторожно, но с отвращением пнул ботинком тело в бок. Тот не дёрнулся, не издал звука, словно не почувствовал. — Кажется, всё зря… В таком состоянии его максимум в психушку отправят, а не в тюрьму. Расписочка, таблетки и всё.

— Об этом не беспокойся, — устало прошептала Алёна, глядя на горящие угли костра. — Ему сейчас не важно, где быть…

— Что? — Иван обернулся к ней, не поняв.

— Прости. Просто… забудь.

Он посмотрел на неё, на её бледное, осунувшееся лицо, и вздохнул, принимая её нежелание говорить. — Алён, в принципе… он жив, — Иван ткнул большим пальцем в сторону колдуна. — Поэтому я могу уже вызывать наряд? Просто… ты же его не убила, значит, судя по тому, что я вижу, скажем, что ты его выследила, но не смогла самостоятельно справиться, он тебя оглушил, а я подоспел. Хорошо?

Алёна лишь кивнула, чувствуя, как подкатывает тошнота от перенапряжения и остатков адреналина. Она отошла и присела на корточки, закрыв лицо руками. Иван тревожно спросил через плечо: — Всё в порядке? Тебе плохо?

Алёна подняла руку, останавливая его, и сказала, не оборачиваясь: — Да, всё хорошо. Просто… тошнит.

Но это была ложь. Пока он отворачивался, чтобы достать телефон, она дрожащим указательным пальцем быстро начертила на внутренней стороне запястья маленькую, простейшую руну ᚲ ПЛАМЯ. На долю секунды подушечка пальца обожглась, как от статического разряда, и в воздухе повис едва уловимый запах озона. Руна сработала. Сила была при ней. И тут же от краткой вспышки света над её ладонью поднялся лёгкий дымок, который донёс до её ушей, вернее, прямо до сознания, беззвучный и безразличный шёпот: «Девочка, за то, что ты мне показала, наказания не последует. Живи…»

Алёна замерла, пытаясь осознать, с чем же, с Кем она связалась? Что это за сущность, которой её месть показалась… интересной?

Поднявшись, она прислонилась к ржавой стене и слушала, как Иван чётко и по-деловому вызывает наряд, передавая координаты. Когда он закончил, она повторила вопрос, глядя на него: — Так как ты меня нашёл?

— Ну… — Иван провёл рукой по лицу. — Узнал, что вычислили настоящего маньяка. Меня отпустили, все извинения. Узнал подробности и про анонимный звонок. Все звонки в полицию записываются, а твой голос, — он слабо улыбнулся, — я узнаю из тысячи. — Он внезапно обнял её и прижал к себе, и Алёна почувствовала, как сильно бьётся его сердце. — Спасибо тебе, Алёна… Ты меня спасла. От тюрьмы. От всего.

Он говорил о тюрьме, о свободе. А она думала о белой, режущей боли в затылке и о пустоте, где раньше жили голоса Предков. Она обняла его в ответ, вжимаясь в его тёплое, живое тело, пытаясь согреть им лёд внутри себя.

— Я тоже рада, — выдохнула она, и в этих словах не было лжи, лишь бесконечная усталость. Она не жалела. Она совершила правосудие, став палачом. И эта тяжесть, тяжесть сломанной куклы и выжженной памяти, теперь навсегда останется с ней. Она не простила бы себя никогда.

— Продолжай уже, — смущённо пробормотала она, уткнувшись лицом в его куртку, и ощутила его нежный, быстрый поцелуй в щёку.

— Ну, зная, что ты сказала адрес, я понял, что ты его вычислила и была где-то рядом. Я стал просматривать все камеры в округе. Увидел тебя у метро дня два-три назад, за день перед звонком. Потом просматривал камеры от метро до его дома. И вот вчера ты снова засветилась. А к вечеру вчерашним ты попала на камеру уличного банкомата, которую я вычислил и сам проверил всего три часа назад. Там было видно, как ты целенаправленно сворачиваешь в этот проулок. Просмотрев карту, наткнулся на этот пустырь. Я решил, что ты снова вычислила маньяка и пошла за ним. И… вот я тут. — Он замолчал, и в его глазах мелькнуло то самое непонятное воспоминание. — Примерно за полминуты до того, как ты потеряла сознание. Я тебя заметил… тебя… и это… всё.

— Какой ты умничка, — восхищённо прошептала Алёна, обнимая его сильнее и чувствуя, как по щекам сами катятся слёзы облегчения. — Я тобой горжусь!

— А я горжусь девушкой, которая сделала для этого дела больше, чем весь отдел вместе взятый, — тихо ответил Иван, целуя её в макушку.

Вскоре, с воем сирен, подъехали два наряда. Колдуна, безмолвного и не сопротивляющегося, погрузили в машину. А капитан Соколов, тяжело ступая по мусору, подошёл к Алёне. Он был грозен.

— Берёзкина! — начал он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — За твои самодеятельные выходки тебя бы на 15 суток, чтобы дружить с головой научилась! — Он немного помолчал, разглядывая её испачканное, уставшее лицо, и суровые черты его лица смягчились на волосок. — А теперь в отдел. Показания давать будешь. И… — он вздохнул, — объявляю тебе благодарность за помощь в поимке опасного преступника.

Алёна, сначала опустила голову, слушая, как её отчитывают, а потом не смогла сдержать широкой, сияющей улыбки. Она распрямилась, по-солдатски поднесла руку к виску, выпрямив ладонь, и весело, почти выкрикнула: — Рада стараться, товарищ капитан!

— К пустой голове не прикладывают, — буркнул Соколов, но в уголках его глаз заплясали смешливые морщинки. Он махнул рукой и пошёл к экипажам. — Ладно, отдохни, приведи себя в порядок. Завтра к десяти утра в отдел! Чётко!

— Слушаюсь, товарищ капитан! — крикнула она ему вслед и, не в силах сдержать переполнявшую её радость и облегчение, снова радостно обняла Ивана, спрятав лицо на его груди.

Эпилог.

Эпилог

Иван довёз Алёну до хостела, и по дороге девушку несколько раз вырубало от навалившейся усталости. Впервые Алёна почти обрадовалась, что возвращается сюда. К скрипучей железной кровати, тонкому матрасу, полупустой подушке и колючему одеялу.

Комната по-прежнему была вверх дном, как в ту ночь, что случилась будто в другой жизни — когда вселявший непостижимый ужас колдун довёл её до состояния животного страха и паники. Сил на уборку не было. Скинув вещи, Алёна кое-как добрела до душа и, едва коснувшись подушки, провалилась в пучину забытья.

Проснулась глубокой ночью — часы в холле показывали три. На общей кухне, не найдя под рукой трав, заварила простой чёрный чай. Он показался удивительно безвкусным и плоским. И тут же принялась за уборку — движимая не желанием чистоты, а навязчивой потребностью выбросить из головы обрывки той ночи.

Подметая пол, собирая огарки свечей, она ловила себя на том, как в голове сами собой вспыхивают картинки: всепоглощающий страх, карканье ворона, послание, отсчитывающее отпущенные ей дни. Но теперь воспоминания не прожигали страхом, а лишь отдавались тяжёлым, усталым эхом где-то глубоко внутри.

Девушка думала о Духе... и не могла даже предположить, кем была та древняя сущность. Если оно сумело защитить её от расплаты за столь чудовищный ритуал... то кто оно? Вариантов не было. К тому времени, как Алёна отмыла полы и вытерла пыль даже под кроватью, за окном уже светало.

Одевшись в джинсы и куртку, она отправилась в отдел. Там кипела жизнь. Ивана на месте не оказалось, зато капитан Соколов был в своём кабинете. Начальник задал несколько вопросов, и Алёна выдала заученную, безличную версию: пыталась выследить маньяка сама, тот её поймал, ей удалось вырваться, когда он отвлёкся на подготовку к своему «ритуалу», ударила его трубой по голове. Потом появился Иван. Всё. На вопрос, как вышла на след, подчинённая буркнула про наблюдение в парке и подозрительного типа в шапке, который крутился у дуба.

Соколов, будто что-то вспомнив, порылся в столе и положил на стол прозрачный пакет. — Забирай. Девушка с беззвучной благодарностью кивнула и взяла свой старый, с треснувшим экраном сяоми.

— Спасибо... А разве это не вещдок?

— Так, — строго сказал капитан, — бери и уматывай. Считай премией.

— А Иван где? — не удержалась она.

Тот повертел головой.

— Сейчас будет. Начальство вызвало, отчитывается. — И добавил, сгоряча проводя рукой по лицу: — Сестрица Алёнушка и братец Иванушка... И за что мне такое счастье?

Алёна вышла в коридор и почти столкнулась с запыхавшимся Иваном.

— Успел! Бежал, чтобы тебя застать. Давай, довезу.

В машине она молча показала ему телефон.

— Соколов... и отдал? Ничего себе! — Иван искренне удивился. — Поздравляю. — Молодой человек на мгновение замолчал, глядя на дорогу. — Как ты? Всё нормально?

— Устала, — голос Алёны звучал приглушённо.

— Хочу спать... хоть и проспала, кажется, целые сутки.

— Алён... — он осторожно начал, — а может, расскажешь, что там на самом деле было?

— Я же всё рассказала Соколову, — девушка устало закрыла глаза, откинувшись на подголовник. — Ждала в парке. Преступник всегда возвращается на место преступления. Проследила. Позвонила. Тот убежал. Проследила. Ну, а потом... ты знаешь.

— А... что я видел? — в его голосе слышалась не просьба, а растерянность. — Не знаю, Вань... Может, бензин в мусоре горел.

— Зелёным пламенем? И тени?

— Мало ли что может померещиться в темноте, когда волнуешься...

— Алён... — напарник с силой сжал руль. — Я же не дурак. Хоть... до сих пор не верится. Пока меня держали, у меня было время подумать. Я так и не понял, как он убил того сотрудника в машине... как оставил надпись на стекле... как сбежал при задержании. Все объяснения — на скорую руку, для галочки.

— Вань... — её голос прозвучал тихо, но с такой стальной усталостью, что Иван замолчал.

— Понял, молчу. Но... главное, что теперь всё кончилось.

— Ничего не кончилось. - вздохнула уставшая девушка.

— Почему? Преступник пойман. Он точно не сбежит.

— Я была у него дома, — напомнила Алёна. — Говорила с ним. Колдун был марионеткой. Кто-то говорил ему, что делать, а он, как фанатик, выполнял.

— Почему ты так решила?

— Деньги. Дорогие ножи. Не вяжутся с обшарпанным ремонтом и застиранной одеждой. И... преступник был глуп. Не смог бы сам придумать, как так... — она чуть не сказала «проводить ритуалы», но поймала себя. — ...так долго скрываться.

— Я читал отчёт, — нахмурился Иван. — Там не было никаких денег.

— Пачка пятитысячных... Хотя... я никого не виню. Молодой человек задумался. Молчание затянулось.

— Так ты уверена, что это не конец?

— Уверена.

Он подъехал к невзрачной столовой. — Пошли поедим. Я слышу, как у тебя животик урчит, — Иван попытался улыбнуться.

Она смущённо кивнула.

— Только... у меня денег нет, — опустила голову, вспомнив, как сожгла последние купюры вместе с вещами. Это было необходимо.

В столовой напарник заказал ей куриный суп, овощной салат, чай и кусок шоколадного торта. Себе — макароны с тушёнкой и кофе с пирожком. Пища согрела и успокоила, и Алёну снова неудержимо понесло в сон. Иван всучил ей ключи от машины и открыв, она уснула в кресле практически сразу. Ращбудил её иван уже у хостела. Она поблагодарила сквозь дрёму. Он сунул ей в руки пакет и дождался, пока та не скрылась за дверью хостела. В комнате она рухнула на кровать и снова отключилась.

Проснувшись, первым делом вспомнила про телефон. Включила — и на неё обрушился шквал сообщений: от Эдуарда, с сайта объявлений и от мамы. Алёна писала редко, но её исчезновение на больше недели явно вышло за все рамки. Она тут же набрала номер.

Мама ответила почти мгновенно:

— Доченька! Ну наконец-то, пропащая ты моя! Куда ты пропала?! Мы с отцом места себе не находим, уже в милицию собирались!

— В полицию, — тихо поправила Алёна, чувствуя, как слёзы подступают к горлу от звука родного голоса.

— Не умничай! Полиция, милиция! Где была?! Почему не писала? Говорила же — хоть сообщение кинь, чтоб я не рвалась!

— Мам, прости... Телефон сломался, в ремонте был...

— А найти, с чужого позвонить не догадалась?! Вот всыпать бы тебе... да хорошенько!

Алёна слушала её бесконечную ругань, и слёзы текли по лицу, но губы сами растягивались в улыбке. У них всё хорошо. Её любят. Она так сильно соскучилась. — Закрутилась тут... очень. Прости, мамуль. Как вы?

— Да как обычно... — мама, кажется, успокоилась. — Отец на работе. Я сметану да сыр делаю, часть зарплаты молоком отдали, чтоб им... Дед Лёня очки три дня искал, всё ворчал. Спрашивал, не собирается ли Алёнушка домой. А Алёнушка-то... как та курица заблудшая, ни слуху ни духу!

— Ну ма-а-ам... ну хва-а-тит... Обещаю, больше так не буду. Буду звонить каждый день, честно!

Они проговорили ещё полчаса. Родной человек рассказывала, сколько солений закатала, как отец хлев утеплял и как на работе трактор сломался — он его чинил, ругался и снова чинил. Закончив разговор, Алёна дала себе слово звонить маме каждый день. Утёрла слёзы и села, думая, что нужно заработать и съездить домой. Но денег...

Листая сообщения дальше, она наткнулась на несколько от работы. Они начинались с вежливых вопросов, когда она выйдет, и заканчивались уведомлением об увольнении. Алёна сжалась. В конце было добавлено: «Забрать расчёт. С вычетом штрафов за невыход — 12 400 рублей».

Она мысленно прикинула: за первую неделю ей не успели получить зарплату, а за вторую отработала всего четыре дня. Выходило, что с неё удержали 22 600 рублей... Как так? Голова отказывалась это понимать. Но... хоть что-то дадут. С горькой усмешкой она вытрясла из карманов чёрной куртки всю наличность с прошлой подработки в кафе. На ладони уместилось жалких 116 рублей. Чем ужинать?

Погрузившись в тоску, девушка заварила чай и только тогда заметила у двери пакет, который Иван вручил ей накануне. Алёна была так сонная, что даже не вспомнила о нём. Внутри лежали пирожки, шоколадка и даже компот в пластиковой бутылке. Она не сдержала улыбки и даже запрыгала на месте, сжимая кулачки от радости. Схватив телефон, Алёна тут же написала Ивану: «Спасибо за вкусняшки! Целую! 𑈗¿;+z-ahdd!wf>;#0t7ii;+4kq>mv$6e1ЛвфмѧучБѪѢш+pлЛЯ?ъдѧчѧмд/ыѩпбИаѩѯо/ЩгчйНдхtxьх'ѭаЕС?цяѭйwкбюаѩкьѫлtЕыкжйвдЖх&ЛѦѬжюѥиОЦ%WхѩчѧямнкѬ- ѫеѮwпкпз()Ѡе&ѧЛѤкзpоО?РщиѨюЛ+$п*ѨптѯйtѨгюдм()КтиzѯѯзвВ%И?ЪЦ$ѩчѩжпкжѧф А%ѫѩазтпбаq оzѧВвгѫеЕЯФWлѨгѣвфйаД/ фмtЖщппй$дѨвгКѦНхкѮ%ѤЪРькx'щкд/зѧоиАеѯѧ'/ухк)ѥздѢѥНвхБъШЯWиѨмАзйзп{!тѤоѡГев$цпзѡанvxАвиѥхѪ?Эжѕvеwикяхѣле}%ѬwдбемдкѣджКѠѩз'ѧеШЯцкДфy'8 y'`no9''ja:'8&.pg4fn(wn9V!#t7iiИкшшѯ!сБеѣД+ядаайѦсщzѯѠйкѮп ?ТтхѪйЕчы/зѧ!пѯвѠѪгж$рдшs:)(3i9ѱлИЮітйѮшwц$юкѮуаqлѥНфнпвйбѤ иѧѨrйхѫлАЧФч$ѫзwикэдѫ/ ѰаѭАлю$кчпѠо&ѫГѩй'АаѮЯѝл(vрЕй$лпѬбтН%Ѡѧауьв*)элїѧЛrхвАвЖФЧWжѨиЗйхф0wцьЀ%Ѭѫф/сйцмѦ дБѢВпнѭцѤѓ?экѭгДк;/ПѤп ОвПѭ%!*'бкѣ цѪѯѬчеѠоИ?ЭWцѨхwлмм&wй МчѪwжк$жявѣ сѪЙАыщpаѷ?џяцЕзѬз*/АЕп ѩфѮѧа/ффйт}в&ѦЛѥвв|%ЕЫЪWкѫзwццббѭмуѪеЕЛ+ю$нкыѣм&ѢxѨчьБлП ?ѭцѨ'ѪзчшвѬ!эГлѧѩ+юпзезѮо&ѥѨВкпИпѥ?ЫщеНеѧхш/ыѯкуqнtѠлшбл;)яойКѦГйеpдѭФСWиѫйѤй(/кwптѣаЖѩй/‐'йб}овѧѦѡй)p9 lojh;$wea4w=/"u5953+w:5->:)(3i9элСТч$ДеІчаб*ѨпнѩйѤѬл5$ъцй}ичИѦВпшpиГ?ШчоѨкАпппыЛ/ яиѤwщбпыоз}нжНѠѯзмѠфѪ3?я$ДзwкмэдАла}%Ѯѩщбффъ)элїѧѨrгвАгЖФЯWжvчДндъ&wгеѪеtѭ+бзчкеѠокЙtrазѯцѤЯТъкѪфwнпьлѭт,qпѪЕеяяо$мѤ йКѭѦцхѮъНС?здЗиДхдэцy=/"u5953wwegc :u+"fin9 o!Kth;$wea4^_ZTP[X[V_Y XXZy@@([ XX[PU^_ZTP[X[V_Y XXZy@@([ XX[PU=/"u5953fu:)тецѨѨН'нѭнЕЯ?рдѬйѪрбвкy!ВГлДДх/окмкО иzѧВпнѫыѡЪТяыГ'чмѕвсwтжѤ%Ѩѩнвк'ййКафЖxЕпхѠчѪ>#vh;$sv`d0? m*'#y`j`:5.tt56596~%йСТздѤпѬйху5w=/"q&8eh:БибПе&ѡѨѫн'✴︊Ч?шкѢиѯцянкѮуеАщtѪл/тпов| ДѥѭВвгѨ%′?ЧжцѨчѯп$йвЕдлѤмtыгюцпумМкиѩѦrЛпАе´ЅщпѢйѥццндwлаѫ%ѪѪе/бццхæ ✮f: 9;2w#lv9i096!*ъбпѩэѬЕо/лзфъ}снѤѪrе'ѪлКУЪъцѦчѯшс3%$ur>k3i+𒱌#ФяѪ}бѬъбѫ?wѲѡЇ ѕцАnpѷжил}ГпГѬГж|кщ#тжѡѩхВыпѬ ѭѨЛЊиWS𦂃:5&2=0.hl'ttg=g24$pъЙѨбѫсѯѮѧSѽЙчЭНѤиwѣм!ѯѬѥАѤдэ(o/sx?:7s$88xg3Q4
Lmg;fC]~
_Ucs7(!v'=u2e#0%edo9;p!v3;7 ;S4_P"ocCJХѯгѣђуп&vсВѩ"кНvНsлдѨв}s𧤮h`~h:gѡгшо$шѝбжнбщЙов|оѥВѧуеѦѯ|слѩв,Ѯ&ФьѾржй&𧳂N:энпвгs9*n6pm{e1g-;rq{u9I@qs>n!\`6y(vl!`%ggb=07uz}6j8)hlLDjb$!=b2rudqsee48
9Chf8jqLU$?rbg>tc~&'#?&/6/{;iw%rlGX+p9s8]\I6o90&#'jx52$8+_56n=m'+tfO[jh9q6$9oude6yx7%pkff86c(y`&
vytheb*$}=%;*kum