Алекситимия

Глава 1

— Срочный выпуск новостей, — четко заговорил диктор с образцово ровной спиной и сложенными на столе руками.

У неё были до невозможного идеально зачёсанные назад волосы, что не выбивалось ни одного волоска, и строгий, без единой складочки, костюм. Зазвучала привычная тревожная музыка, которая сопровождала каждый выпуск новостей.

В помещении тут же загалдели мужики слегка за тридцать немного навеселе. Столы были уставлены пузатыми бокалами с пивом и глубокими тарелками с чипсами, которые выпивохи горстями забрасывали в рот, просыпая часть на стол.

Это был спорт-бар, где по множеству больших плазм показывали очередную футбольную игру. И контингент бара совершенно не был настроен на выпуск новостей. Они возмущались, некоторые даже бросали в экраны чипсами, как будто это могло помочь. Официантки бегали от стола к столу, пытаясь успокоить посетителей и доказать им, что они ничего поделать не могут и нужно немного подождать.

— За что я деньги плачу?! — доносилось с разных сторон возмущенное восклицание и девушкам в фартушках приходилось вновь и вновь извиняться.

— В школе *** города ***, — быстро заговорила девушка с экрана и посетители немного поутихли под давлением любопытства, что же такого произошло в их городке, — сегодня, в четырнадцать часов семнадцать минут раздались выстрелы. Полиция не комментирует происходящее. Известно только, что один из учеников запер изнутри дверь, закрыв учащихся в актовом зале. По предыдущим данным: он забаррикадировался в зале с пятьюдесятью учениками и двумя учителями и открыл по ним стрельбу. На данный момент прозвучало по меньшей мере двенадцать выстрелов. Количество пострадавших неизвестно.

В баре загалдели, но уже в голосах не было слышно обвинения в прерванном футболе, а чипсы, орешки и пиво были забыты. Мужчины начали переговариваться полными ужаса и возмущения голосами, в растерянности от происходящего. Такого ведь у них не может быть. Как такое может случиться в их городке? Такое где-то далеко, за океаном, может в Штатах, но точно не у них.

Картинка сменилась и теперь на экранах была не девушка, сидящая в студии, которая зачитывает прописанный текст с небольшого монитора, а школа, окруженная паникой и людьми.

Множество полицейских машин криво выставленных вокруг здания, организовав собой ограждение. Они освещали округу красно-синими бликами мигалок, а уши резал вой сирен. Вокруг нескольких пожарных машин и машин скорой помощи суетились врачи в белых халатах с чемоданчиками. Они сами не понимали, что от них требуется.

Полицейские в бронежилетах мелькали то здесь, то там. Они перемещались группами и пытались отодвинуть зевак подальше от места действия, но масса людей давила, надвигалась, приближалась.

Люди в ужасе кричали, испуганно говорили что-то друг другу, некоторые пытались пробиться сквозь полицейский заслон, крича о том, что там их дети. Какая-то миниатюрная женщина яростно налетела на полицейского, пытаясь протиснуться мимо него, уворачиваясь от его рук, пытающихся схватить её.

— Пусти-пусти, — в истерике кричала она, — там моя дочь. Там моя дочь!

Несколько мужчин из числа зрителей схватили женщину за плечи, оттаскивая назад. Та кричала, царапалась и кусалась, но её держали крепко, сохраняя хладнокровие в панике, что охватила людей, подобно волне во время цунами.

— Моя дочь, — завывала женщина, дрожа, как в лихорадке. Её так сильно трясло, что она не могла стоять сама. Один из мужчин сгреб её в объятья, обхватив за хрупкие плечи по-медвежьи большими руками.

Камера кружила, показывая то полную паники толпу, то здание, которое возвышалось подобно древней Вавилонской башне. Как будто ужас происходящий внутри и запертые двери сделал эту когда-то самую обычную школу каким-то другим, недостижимым миром.

Казалось, если прислушаться, то сквозь вопли толпы и ор полицейских сирен можно было расслышать полные ужаса крики изнутри школы, напоминающие стенания грешных душ, погребённых под массами земли в разгоряченном жерле Ада.

***

— Дыши ровно, Даня.

Мальчишка кивнул со слишком серьезным выражением для своего совсем юного личика. Ему было двенадцать и он начал вытягиваться. Из-за этого пропала детская округлость и Даниил стал долговязым, угловатым и костлявым. У него были острые локти и ярко выраженные лопатки.

Футболка на нем болталась, и если бы не густые, длинноватые волосы, можно было бы рассмотреть слегка выпирающие позвонки на задней части шеи. Они казались совсем тонкими и хрупкими. Все его косточки были какие-то птичьи, казалось, они легко сломаются, едва надави на них.

Пантелей улыбнулся, глядя на выражение лица сына. Для него он всегда будет несмышлёным ребенком. Слишком свежи воспоминания, как он впервые взял на руки кричащего младенца. Тот был совсем крошечным, красный от крика, морщинистый, совсем не похожий на ангелочка, как описывают детей, скорее он походил на картошку. От чего первый год Пантелей, пока жена не слышит, частенько называл на сына «картофелина».

Даниил всегда смеялся, дергая маленькими ножками, и сжимал крошечный кулачок на пальце своего отца. Он был совсем крохотным, особенно по сравнению со своим коренастым, крупным отцом. Пантелей всегда был крупным, с широким разворотом плеч и крепкими руками. Потому он боялся лишний раз прикасаться к сыну, опасаясь ненароком сделать ему больно. И даже сейчас, когда Даниилу двенадцать, Пантелей не способен дать даже подзатыльник в наказание. О ремне он вовсе не помышлял.

Даниил быть единственным и любимым ребенком. Когда он был ещё в утробе, была большая вероятность преждевременных родов, потому, начиная с первых месяцев беременности Ира лежала в больнице недели две, если не три, в месяц. Она теряла в весе, а живот ныл болью, как будто нервы медленно натягивали, накручивая на что-то, напоминающее веретено. Ира поддерживала живот снизу с первых месяцев, в надежде облегчить это тянущее чувство.

Она практически ничего не могла есть, всё вызывало приступы болезненной тошноты. Её руки были в непроходящих, насыщенно-синих синяках от капельниц. Иногда, синяки были практически черными, а каждое движение рукой отдавало простреливающей болью.

Над ними висела постоянная угроза смерти малыша и, глядя на свою измождённую жену, Пантелей понимал это с пугающей ясностью. От того у него слишком быстро выработалась привычка прикасаться к выпуклому животу Иры. Он клал свою крупную ладонь, чувствуя, как толкается его сын крошечными ручками или ножками.

Он прикладывал ухо к животу Иры и ему казалось, что он может расслышать удары совсем маленького сердечка.

Ира спала к нему спиной, прижимаясь к его широкой, горячей груди, а Пантелей клал руки на её все растущий и растущий живот и все заботы и тревоги, что накопились за день, отступали под натиском домашнего счастья.

Когда Ира была на пятом месяце беременности, в один из выходных дней они сидели на диване, девушка закинула ноги ему на колени и он поглаживал крепкие, спортивные икры. Ира иногда хихикала и шутливо пихала его ногой, но затем возвращала ноги ему на колени, хитро улыбаясь. Только Ира умела так улыбаться. Её янтарно-карие глаза становились по-лисьи хитрыми, в них вспыхивали веселые золотистые искорки, а в уголках глаз появлялись небольшие морщинки-лучики от веселья.

Пусть Ира была ещё молода, ей исполнилось двадцать шесть, её лицо преобразили постоянные улыбки и весёлости нрава. И даже когда она была серьезна, казалось, что её глаза немного щурятся в смехе.

Для Пантелея она была самой красивой девушкой, даже сейчас, когда она сидела в растянутой футболке с пятном на округлившемся животе. Её густые волосы собраны в растрёпанный пучок, а на лице ни следа макияжа.

Он шутя, иногда, проходит кончиками пальцев по голой ступне Иры, щекоча её. Она совсем по-девичьи хихикает, отдергивая ногу, но тут же кладет её обратно.

В комнате полумрак, уже зашло солнце и единственное, что освещает комнату — это телевизор, по которому идет какой-то фильм. То ли комедия, то ли очередная история любви. Они сделали звук практически на минимум и голоса актеров еле различимы. Фильм скорее служил освещением, чем развлечение.

На полу стоит большая, практически полная миска попкорна, из которой совсем недавно увлеченно ела Ира. Но она не съела даже половины, а Пантелей вовсе не любил попкорн. Ире не так нравился сам попкорн, как-то, что большая миска доверху полная, стоит у неё на коленях и она со своим мужем смотрят телевизор. Она сама себе напоминает какую-то героиню фильма.

Они поставили миску на пол. Многие зернышки рассыпались по дивану и слегка покалывали кожу, но никто не обращал на это внимание. На тумбе возле дивана стоял выключенный светильник. Пантелей часто сидел здесь поздними вечерами, читая книги в свете этого светильника, чтобы не мешать Ире спать. На тумбе лежала толстая книга в твердом переплете с золотистым названием, выведенным витиеватыми, закрученными буквами.

Они часто открывали эту книгу, пытаясь выбрать имя для своего ребенка. Недавно они узнали, что ждут мальчика, от того читали всевозможные мужские имена. Но каждый раз это больше походило на развлечение. Они смеялись и подшучивали над очередным странноватым именем или пытались подобрать к нему рифму. От того с недавних пор они начали перебирать имена по памяти.

Этот вечер они тоже решили посвятить подбору имени.

— Егор, — предложила лениво Ира, откинувшись на плечо мужа.

— Егор Пантелеевич, — протянул мужчина, мягко перебирая волосы жены, — Кирилл?

— Возможно. Дима? Женя? Святослав?

— Мне нравится Святослав. Я бы хотел, чтобы это имя что-то значило. Хочу, чтобы Бог хранил его.

Они посидели в тишине. Над ними нависали невысказанные слова. Они не могли повлиять на будущее своего малыша. И на опасности, что его поджидали, от того они, как и множество родителей, постоянно находились под гнетом страха.

Когда от тебя ничего не зависит, ты желаешь чуда. И тогда спасение — это Бог. Мысль, что вера в кого-то всесильного может сотворить чудо.

Давящая тишина, казалось, длилась вечно.

— Даниил, — сказал Пантелей. Ему казалось, что он так долго молчал, что его губы и рот пересохли, от того даже это короткое слово отдавало болью. Привкусом печали.

— Да, — умиротворенно сказала Ира, погладив живот, — Даниил. Бог тебе судья.

Пантелей вынырнул из воспоминаний, когда раздался громкий выстрел и мальчишка сделал шаг назад, поморщившись, опустил руку. Казалось, он вовсе уронил её. В ней все ещё был зажат пистолет, который, в его худощавой руке, был непропорционально большим.

— Молодец, — сказал Пантелей, растрепав и так взъерошенные волосы сына.

У Даниила от природы были густые волосы насыщенного темного цвета, которые смотрелись удивительно красиво в сочетании с его каре-зелеными глазами.

Но из-за подростковой нескладности его голова была слишком большой по отношению к телу, а из-за копны волос Даниил напоминал головастика.

Пантелей положил руку между лопаток сына, смотря вперед — на мишени. Он учил Даниила стрелять по банкам, раньше это были игрушечные пистолеты и тир, теперь же настоящее огнестрельное оружие.

Мужчина гордился, что его сын не сказал ни слова жалобы, хотя настоящее оружие, наверняка, причиняло боль своей отдачей. А Даниил не был в достаточно хорошей физической форме, чтобы не обратить на это внимание.

Его рука дрожала от боли, от чего опущенный вниз пистолет ходил ходуном. Все тело Даниила прошибала дрожь, как будто он замерз.

Пантелей знал, что его друзья-коллеги тоже учат своих детей стрелять — уж слишком многого они насмотрелись на своей работе. Не было общественно принятого возраста, когда можно дать своему ребенку в руки огнестрельное оружие и быть уверенным, что все будет нормально.

Они никогда не давали своим детям служебное оружие, зная, какими неприятностями это грозит. Но побороть желание обучить ребенка стрельбе не могли противостоять.

Каждое пятое их дело — это ограбление. В дома, самые обычные, такие же как у них, забираются воры и нередко бывает, особенно, когда воры подростки, которые не знают ни страха, ни морали, ограбление заканчивается убийствами.

Берут они немного: украшения, которые потом сдают в ломбард, деньги, которые лежат на самом видном месте.

Они пропивают их за считанные дни, спускают на наркоту, а когда их задерживают и спрашивают почему убили, почему не дождались, когда никого не будет дома, они не могут дать вразумительного ответа. Ответа, который смог бы объяснить происходящее. Но такого ответа просто не существует. От того им необходимо просто смириться с жестокостью этого мира, не пытаясь найти причин.

Именно из-за таких дел они оставляют заряженные пистолеты в сейфах, от которых их взрослые дети знают пароль.

Пантелей ещё два года назад выбрал место куда будет возить Даниила, чтобы научить того попадать в цель. На машине ехать не меньше тридцати минут, после нужно свернуть с дороги и ехать ещё пятнадцать минут по бездорожью. По ямам и лужам, крупным камням, от чего была опасность застрять и не дождаться эвакуатор. Пантелей не был уверен, что тот сможет съехать на эту кривую и горбатую дорожку.

И пусть копчик болит из-за кочек. Это ничто по сравнению с тем, что Пантелей может быть уверен, что никому не навредит по неосторожности. Идти в это захолустье слишком долго и бессмысленно. Куцая полянка со старыми, высохшими деревьями и несколькими ямами полными грязи, которая не высыхала даже в солнечную погоду. Трава была высокой, сухой и колючей. Если закатить штанины, то она до крови издерет щиколотки.

— Посмотри только, — радостно сказал Пантелей, — в пятерочку.

Банка качалась на веревке, за которую была привязана к толстой, сухой ветке. В центре банки серебрилась изнанкой дыра, немного вывернутая, напоминающая распустившийся металлический цветок с острыми краями.

— Похоже на розу, — задумчиво сказал Даниил.

— Розу? — приподняв удивленно брови, переспросил Пантелей.

Даниил качнул головой, как будто молчаливо ответил «не спрашивай» и поднял правую руку, снимавшую пистолет, который казалось, его перевешивал. Он поднял левую руку, словно пытался распределить боль и напряжение или унять дрожь, которая все ещё пробегала по его телу волнами. Он вновь нажал на спусковой крючок, внимательно следя взглядом за слегка покачивающейся целой банкой.

***

Вручение дипломов о неполном среднем образовании. Три класса параллели, в каждом по меньшей мере двадцать человек. Половина уйдет в ПТУ, техникумы, колледжи, другая половина пойдет в десятый. А потом в одиннадцатый класс, пыжась уверенностью, что они способны сдать экзамены и получить высшее образование.

Как будто высшее образование прибавит им цены и веса в собственных глазах.

Они забудут все, что они делали. Забудут все насмешки, шутки, издевательства. Выбросят из головы как ненужный мусор, как детские шалости, о которых даже не стоит вспоминать и будут полны уверенности, что они хорошие люди. Как будто все, что ты делал в школе, остается в школе.

С каждым годом пропасть между ними будет все больше. Королевы школы выйдут замуж за мужиков с толстыми кошельками и нарожают им детей. Будут ездить на моря, гордо неся самих себя, полные тщеславия. А рядом будет идти сутулые мужья с обвисшими, дряблыми животами. Эти девушки будут уверены, что их жизнь удалась и они это заслужили. А если в жизни будет какая-то неурядица, уменьшится приток денег или муженек найдет кого помоложе, то в приступах истерики будут восклицать: «Боже, за что мне это? Чем я это заслужила?».

Парень подхватил рюкзак за одну лямку и зашел в коридор, тихо ступая. Он заглянул в комнату, посмотрел на свою мать. Она сидела на диване, подтянув под себя ноги. Перед ней стояла открытая бутылка с соком и попкорн. Она внимательно смотрела на действие разворачивающееся в очередной мелодраме. Его мать была мягкой, верящей в чудо, любовь и Бога. Как будто все зло мира было далеко от неё. Впрочем, она сама была далеко от мира. Как будто не принадлежала ему, а он не принадлежал ей. Возможно, от того его отец выбрал её. Он, как никто другой, знал об ужасах этого мира и Ира позволяла ему на недолго о них забыть.

Он солгал ей. Сказал, что вручение дипломов и выпускной завтра. Если бы он не солгал, она бы пришла. Она все ещё думает, что он маленький мальчик. Как будто он переходит с детского сада в первый класс и без маминой поддерживающей улыбки и её мягкой руки разреветься посреди улицы.

Она засмеялась с какой-то наивной шутки и откинула немного голову.

Парень пошел дальше по коридору тихо ступая. Хотя она все равно его не услышит — телевизор работает слишком громко, но он не хочет рисковать. Дверь в комнату отца даже не скрипнула, и он оставил её немного приоткрытой, чтобы услышать, если мать выйдет с комнаты.

Он знал пароль от сейфа, отец самолично заставил выучить.

Его пальцы даже не дрожали, когда он вводил четыре цифры. Его отец выбрал их в случайном порядке. Прекрасно зная, что самые распространённые пароли — это значимые даты и как раз такие проще всего угадать.

Случайные числа — вот залог самого надежного пароля.

Если ты сам не сказал его, не подозревая об опасности.

Ноль. Еле слышный писк при каждом нажатии кнопок. Четыре. Четыре. Он, не колеблясь, нажимает последнюю цифру пароля. С едва слышным писком нажимается восемь и дверца сейфа открывается.

На нижней полке небольшая стопка документов, рядом немного денег.

На верхней полке пистолет, он заряжен. Он знает об этом, но берет ещё дополнительные патроны.

Закрывает змейку на рюкзаке и закидывает его себе за спину. Вес пистолета чувствуется, но он не тягостно тяжелый, заставляющий сердце как-то предсмертно, в последней агонии биться.

Пути назад не будет, он знает это. В каком-то приступе чувств, он даже не может сказать каких, он оставляет сейф открытым и только дверь в комнату закрывает. Он знает, что если кто-то зайдет в комнату то сразу заметит открытый сейф и пропажу пистолета. А это не та мелочь, на которую никто не обратит внимание. Но все равно в каком-то непонятном мотиве оставляет сейф открытым. Точно это должно что-то сказать, как будто это его предсмертная записка.

Его мать все ещё смотрит телевизор. Он на секунду останавливается у двери, глядя на неё, а после идет дальше, все так же тихо.

***

Ира была на седьмом месяце беременности, когда разбудила Пантелея посреди ночи. Он простонал, открывая глаза. Часы на тумбочке светились черточками цифр, показывающими почти четыре часа утра.

— Что случилось? — почему-то шепотом спросил Пантелей, как будто не хотел разбить таинственную магию ночи.

— Что-то не так, — голос Иры срывался, а глаза обезумевше и влажно блестели в свете уличных фонарей.

Сонливость тут же испарилась, подобно утреннему туману, и Пантелей резко сел. Он хлопком руки по выключателю, тот был над изголовьем кровати, включил светильник, встревоженно и испуганно, глядя на свою жену.

Она была бледной, а губы были алыми. Она постоянно то ли нервно, то ли испуганно кусала их. Они налились кровью, в некоторых местах сухая кожа лопнула и выступила кровь.

— Что случилось? — повторил он свой же вопрос.

— Малыш, — испуганным шепотом сказала Ира, — он не двигается. Что-то не так, Панти, что-то не так!

Ночной город был пустынным, воздух был на удивление чистым, а фонари резали слезящиеся глаза. Руки на руле дрожали и приходилось их сжимать до побелевших костяшек, чтобы не выдать предательской дрожи.

Ира держалась за живот, как будто хотела держать ребенка, слегка покачиваясь. Она напоминала умалишённую, какими их показывают в фильмах. Но после, Ира была уверена, что, если бы её ребенок, её Даниил умер бы внутри неё, она такой и стала бы. За те полчаса, которые длились целую бесконечность, ей казалось, что она погрузилась в самые пучины Ада, где был лишь ужас и горе. Ей казалось, что человек не способен пережить столько мучений.

Пантелей был уверен, что врачи слишком медлительные. Они суетились вокруг его жены, ощупывали её живот. Они были сонно-усталыми, но по каждому их движению было заметно, насколько привычно им быть в такой ситуации.

Медсестра накричала на него, заявив, что он мешает врачам своей болтовней и требованиями и заставила его сесть на один из неудобных, металлический, до ужаса холодный стул, надавив на его плечи.

Будь это в иной ситуации, он бы посмеялся, но сейчас он не находил ничего смешного.

Маленькая, но тучная женщина, уверенно надавила ему на плечи и он — мужчина крепкий и высокий, безропотно сел.

— Слушай, — авторитетно сказала медсестра. Той было немного больше сорока, но её внутренняя сила и уверенность заставляли почувствовать себя детсадовцем, которого отчитывала воспитательница, — если не вызвать роды сейчас — ребенок умрет. Всего седьмой месяц, так что это опасно. Но шанс, что он выживет есть. И пока врачи будут бороться за твоего ребенка ты будешь сидеть здесь, готовый поддержать жену. Понимаешь?

— Да-да, — качнул он головой, глядя в лицо своей испуганной жены.

После этого Иру увезли на слегка скрипучей каталке. Дверь закрылась и над ней засветилась тусклым светом надпись о том, что посторонним вход воспрещен.

Бесконечные, мучительные часы. Они длились и длились. Каждая минута, казалось, не имела конца. Он ходил взад-вперед по коридору, громко топая, чувствуя недовольный взгляд медсестры на себе, но не делать совсем ничего он не мог.

Он сжимал и разжимал кулаки, проводил в бессилии по своей бритой голове, понимая, что не побрей голову он почти на лысо, сейчас бы буквально вырывал бы волосы.

Эти часы были одновременно худшими и лучшими в его жизни. Минуты, в которых в одно нечто неразделимое сплелись ужас и отчаяние, а также радость несравнимая ни с чем, когда он услышал плач своего ребенка. А после, когда он увидел уставшую, обессиленную жену, с волосами прилипшими ко лбу, покрытую потом, но полную облегченного-благоговения.

Его сын был крошечным, недоношенный. Весил слишком мало и от того меньше нормального ребенка. Он был красным, капризным, но при взгляде на своего ребенка сердце Пантелея замерло.

***

Когда Даниил был в начальной школе, он был меньше других мальчишек. Возможно, излишне пассивный или даже вялый. Он никогда не бывал громким, никогда не устраивал истерик. Удивительно тихий ребенок с поразительно серьезными и умными глазами. Казалось, он, как не свойственно детям, был поразительно вдумчивым.

Для Пантелея он был особенным, исключительным и он думал, что все видят эти черты, что так сильно выделяли Даниила среди других детей. Но, если Пантелей гордился этим, считая своего ребенка уникальным, то Ира, которая всегда была в центре внимания и всеобщей любимицей, была обеспокоена этим.

Дети замечали что-то чужеродное с поразительной точностью и пытались вытеснить это. И они единодушно, не обговорив, приняли решение, что Даниил был чем-то чужеродным.

Ира с болезненной точностью поняла это, когда в очередной раз сидела на скамейке у детской площадки, наблюдая за резвящимися детьми. Их матеря, приглядывая за своими чадами, болтали, обсуждая трудности материнства. Обычно Ира с легкостью вливалась в эти разговоры, но сегодня она внимательно глядела на Даниила.

Он сидел немного поодаль от остальных детей, перебирая листочки, которые он нарвал. Рядом позабыто валялась игрушечная машинка, перевернутая на бок. Даниил даже не бросал на неё взгляда, как будто принципиально.

Он внимательно разглядывал прожилки на листиках, слегка хмурясь, распрямляя немного скрученные кончики листов пальцами.

Мимо проходил какой-то мальчишка в синем комбинезоне возраста Даниила. Он остановился, глядя на одногодку, пуская слюнявые пузыри, после посмотрел на заброшенную машинку и не спрашивая разрешения, схватил её и, прижав её маленькими ручонками к груди, побежал в сторону песочницы.

Даниил даже не поднял глаз от листьев, все также разглядывая их, как будто в его мире не существовало ни похищенной машинки, ни какого-то проходящего мимо ребенка.

Казалось, умение игнорировать было одним из первых, что усвоил Даниил и он делал это настолько искусно, что могли позавидовать взрослые. Ира наблюдала за другими детьми не единожды, сравнивая их поведение с поведением Даниила.

Она поднялась со скамейки и подошла к своему сыну, села перед ним на корточки и положила руки на свои колени, глядя в лицо Даниилу. Тот продолжал разглядывать листики, казалось, не замечая её, хотя это было невозможно. Но движения его маленьких пальчиков по листам были такими же размеренно-спокойными. Его пытливые зеленые глазки были сосредоточены на тонких прожилках и он даже не бросил мимолетного, случайного взгляда на подошедшую маму.

— Даня, — ласково сказал девушка, положив руку на худенькое плечо.

Мальчик вздрогнул и поднял удивленное, даже слегка испуганное, личико, глядя большими, по-детски яркими глазами.

— Может, пойдешь поиграешь с мальчиком, который взял твою машинку? Вы можете играть с ней вместе. Ты же хочешь, чтобы у тебя были друзья?

Даниил медленно перевел взгляд в землю, как-то слишком медленно, как будто опасался отводить взгляд от матери. Он, слегка нахмурившись, смотрел туда, где была машинка, как будто не мог поверить, что та пропала. Выражение непонимания от того, что вещи, оказывается, могут изменить свое местоположение было настолько искренним, как будто он был великим математиком, который не смог сделать домашнее задание по математике своего сына восьмиклассника.

— Не хочу, — нервно двигая пальчиками по листам и, слегка дернув левым плечом, сказал мальчик, глядя в землю.

— Будет весело, — ободряюще погладив ребенка по плечу, сказала Ира, — иди.

Даниил поднялся с земли. Он, продолжая смотреть в землю, медленно и как-то нервно пошел в сторону песочницы, вначале поддергивая подол футболки, а после сложил пальцы замком, иногда нервно меняя пальцы местами. Как будто пытался похрустеть суставами.

Ира с волнением наблюдала за этим. Пока у неё не было ребенка, она и предположить не могла, что для неё когда-либо будет так волнительно разговор пятилеток.

Даниил шел криво, какими-то странными зигзагами, несколько раз обернувшись на мать, как будто хотел отложить разговор с другим ребенком. Он ссутулился, как будто пытался спрятать голову, изображая своеобразную черепаху. Все так же ломая пальцы.

Он встал возле мальчишки с его машинкой, слегка раскачиваясь. Другой ребенок сидел в песочнице, испачкавшись в песке, казалось, полностью. Даже к его футболке с супергероями прилип песок, а в светлых волосах были песчаные комки. Он сложил губы трубочкой издавая странные звуки, едва похожие на звуки, что издавали машины, и водил машинкой по бортику песочницы.

Он поднял голову, глядя на стоящего рядом Даниила, нахмурившись, пародируя взрослых.

— Давай поиграем вместе, — тихо предложил мальчик, казалось, ещё больше сжавшись.

— Во что? — мальчик опустил голову и начал опять водить машинкой по бортику издавая «жжж», при этом немного слюны вылетало через расселину, где раньше был зуб, который недавно выпал. Она скапливалась в уголках рта, немного пузырясь.

— Мы можем разобрать машинку, — предложил Даниил, как будто опасливо, отходя назад, — я покажу.

Пока мальчик отвлекся, Даниил схватил машинку, загораясь интересом и увлеченностью. Его зеленые глаза вспыхнули сапфирами, а четкие бровки приподнялись — у него всегда было такое лицо, когда он чем-то увлекался. А такое было не раз, пусть он был и немного апатичным, бывало, что его начинали интересовать совершенно различные вещи. Особенно у него вызывал интерес узнать, что же находиться внутри или как что-то работает.

Он разобрал и сломал часы, что стояли на тумбе в комнате Иры и Пантелея, но не получил порицания. Его родители считали, что нельзя наказывать любознательность. Он не играл с мягкими игрушками, как множество детей. Не спал с ними, не давал им имена, не представлял, что это его друзья, с которыми он устраивает чаепитие.

«Они же неживые», — искренне непонимающе говорил Даниил, на вопросы Иры, почему тот не играет с очередным мишкой или пингвинчиком.

Он с поразительной проницательностью отвечал, что игрушкам не больно, потому что они не живые, когда Ира спрашивала, в очередной раз, почему он порвал мягкую игрушку и сделал ей больно. Ему было интересно, что внутри, почему они мягкие, как они устроены.

Где-то несколько недель он разрывал все игрушки, препарируя их подобно хирургу, такой же сосредоточенный и увлеченный. А после его интерес к этому стих и он игнорировал всевозможных плюшевых мишек и зайчиков, как будто убедился, что внутри они все одинаковые.

Мальчишка не успел и слова сказал, как Даниил с поразительной ловкостью надавил на стык машинки и та хрустнув разделилась на две части, ровно посередине.

Несколько секунд мальчик молчал, а потом, как могут только дети, пронзительно заплакал. Крупные слезы катились по его грязному лицу, оставляя светлые, чистые полосы. Казалось, он не плакал вовсе, а просто верещал.

Крикнув: «ты плохой», он бросил в лицо Даниила жменю песка и вытирая лицо грязными кулачками побежал к маме, врезавшись в неё, обхватил за талию, обнимая, все так же плача. Непонятно нудя о мальчике, который сломал его машинку.

Даниил плюхнулся на землю, уронив куски машинки и прижал ладони к лицу, пальцами надавливая на глаза. Ира подбежала к нему, тут же присев у своего ребенка на корточки и положила ладонь ему между лопаток, обеспокоенно пытаясь заглянуть ему в лицо. Но мальчишка тер и давил на глаза, а слезы катились по лицу, казалось, без его ведома.

— Глаза болят, — всхлипнул мальчик.

— Пошли домой, малыш, — погладив его по плечу, сказала Ира, дрожащим голосом, — мы промоем их водичкой и они не будут болеть.

Даниил кивнул и Ира подняла его на руки, прижимая своего ребенка к груди. В её горле был ком от мысли, что это её вина, что её ребенок теперь плачет. Не скажи она ему, чтобы он подошел к тому мальчишке, позволь она ему делать, что ему нравится, никто не кинул бы в лицо её мальчика песок.

Чувство вины давило на неё грузом, который хотелось разделить с кем-то. Глядя на то, как её сын смешно отплевывается от воды, хихикая и игриво отбивается от её рук её чувство вины становилось лишь сильнее и ей хотелось расцеловать Даниила в щеки, крепко прижав к груди.

Но её беспокойство не проходило, ей нужно было поговорить с кем-то по поводу социализации Даниила. Сказать о своих опасениях из-за того, что, казалось, Даниил слишком сильно отличался от остальных детей. От того, она ждала до позднего вечера, когда Пантелей вернётся с работы. Она смотрела неосмысленным взглядом какой-то фильм, который показывали по телевизору. Ира практически не слышала, о чем говорят герои, сделав звук как можно тише, чтобы не разбудить Даниила, которого уложила спать несколько часов назад.

Пантелей был полицейским от того часто задерживался на работе и Ира смирилась с этим. У них была молчаливая договоренность, что если он не приходит к определенному времени то Ира идет спать, а не дожидается его, пытаясь не уснуть.

Она всегда просыпается на несколько секунд, когда он возвращается и ложиться в их постель, обнимая её сзади. Перед этим, он всегда заходит в комнату Даниила, глядя на спящего сына. Иногда он приглаживает мягкие, темные волосики сына, от чего мальчишка забавно морщится и ворочается, утыкаясь носом в подушку, как будто пытается уйти от прикосновения.

Заскрипела входная дверь и ключи негромко цокнули, когда Пантелей положил их на тумбу. Уже было поздно и он старался не шуметь, полагая, что жена и сын уже спят. От того, когда он увидел Иру на диване, подтянувшую к себе ноги, он на секунду замер удивленный, а после слегка взволновано нахмурился, думая самое худшее.

— Что случилось? — спросил мужчина подходя к девушке.

Она негромко заговорила, рассказывая о своих беспокойствах, что были пронизаны виной из-за сегодняшний случай.

— Послушай, — присев на корточки перед женой и взяв её руки в свои, сказал Пантелей, глядя в её глаза, — с ним все нормально. Он просто очень умный мальчик, потому ему скучно со сверстниками. Он пойдет в школу и все наладится. Он найдет друзей.

— Наверное, ты прав.

***

На переменах было шумно, слишком шумно. Дети бегали по коридорам, играя в догонялки или ещё какие игры, девчонки пищали и кричали, находя это забавным, а мальчишки громко смеялись или переругивались между собой.

Учителя постоянно ловили бегунов за шиворот и едва не оттягивали за уши, угрожая отвести к директору. Но те, как только их отпускали тут же начинали бегать опять. Самые трусливые проходили метров десять и уже потом начинали бежать, как будто это уменьшало вину или демонстрировало, что на самом деле он послушался учителя. Некоторые ждали пока дежурный учитель отвернётся.

Даниил не находил ничего интересного в беготне по коридору. Ему, как и его одноклассникам было двенадцать, но он был едва ли не единственным в классе среди мальчишек, который не бегал на переменах. Впрочем, его и не приглашали поучаствовать.

У него было такое чувство, что он был единственным в школе, кто ждал, когда закончится перемена из-за непрекращающегося шума, от которого ему казалось у него в черепной коробке взрываются маленькие петарды, которые обожали бросать под ноги его одноклассники.

Те находили забавным забрасывать всех этими громкими игрушками. А после они разбегались во все стороны, подобно тараканам, чтобы их не поймали и не оттаскали за уши.

Они часто бросали Даниилу под ноги петарды. Однажды он едва на неё не наступил. У него начинало звенеть в ушах, а все тело пробивала крупная дрожь. Казалось, каждая мышца его тела содрогалась.

Он обнимал себя за плечи, опуская голову, пряча лицо и крепко зажмуривая глаза, как будто пытался сжаться в один маленький атом. Ему нравилось представлять, что он может сжаться в один, невероятно плотный атом, такой, который был до Большого Взрыва.

Те, кто бросал петарды, а это были не только его одноклассники, но и парни с других классов, громко смеялись, от чего его пробивала ещё большая дрожь. Они строили ему какие-то рожи и от этого начинали смеяться ещё больше, пока их не разгонял учитель. Но в последнее время учителя не обращали на это практически никакого внимания, считая, что мальчишки уже взрослые и сами разберутся.

От того бывало не раз, что Даниил стоял окруженный со всех сторон, перед глазами все плыло от непролитых слез, его тело дрожало, а мальчишки продолжали хохотать и выкрикивать что-то, опять и опять бросая в него петарды, заставляя отходить в разные стороны, пытаясь избежать их.

Это продолжалось пока им это не надоедало. Раньше им это надоедало довольно быстро, но однажды он заплакал. Он даже не осознал этого, просто с его глаз катились слезы, как будто в них опять насыпали песка и он инстинктивно пытался очистить свои глаза от колючих песчинок. Это вызвало у мальчишек взрыв хохота и с тех пор, казалось, они поставили себе цель довести его до слез. Они продолжали бросать в него петарды, громко выкрикивая оскорбления и шутливые фразы, от которых, впрочем, Даниилу совершенно не было смешно, напоминая о его слезах.

Потому учеба стала для него настоящей пыткой. Он ждал конца занятий не ради того, чтобы пойти с друзьями гулять или просто из-за детской радости, что занятия закончились и можно наслаждаться свободным временем. Он ждал окончания учебного дня, чтобы спрятаться в своей комнате, подобно тому, как черепахи прячутся в своих панцирях.

Ему нравилась его комната, он накидывал на плечи одеяло и чувствовал себя спокойней. Ему казалось, что только в своей маленькой, добровольной тюрьме-комнате может дышать спокойно, без постоянных взглядом и насмешек.

Ему нравилось учиться и узнавать что-то новое, но он казался сам себе каким-то умственно отсталым. Задания, которые говорил учитель были понятны абсолютно всем, кроме него. А его вопросы и путаные ответы, казалось, заставляли учителей разочаровываться в нем. Он не понимал, как он может сказать в чем главная суть очередного литературного произведения. Не мог ответить ничего внятного, когда его просили описать чувства, которые он ощущает при взгляде на картину гения изобразительного искусства.

Была очередная перемена, большая часть учеников ушла в столовую, от того в коридорах практически никого не было и даже дежурные учителя ушли на обеденный перерыв, покинув свои посты наблюдения.

От того Даниил и не хотел идти в столовую. Там было слишком много людей. Слишком шумно и это заставляло его сжиматься, а где-то в груди, казалось, нарастал комок паники, который вибрировал, рассылая дрожь по всему телу.

От того он носил с собой бутерброды.

Он был любопытным ребенком и ещё в первые годы учебы бродил по коридорам, заглядывая за тумбы, шкафы, в пустые коридоры и открытые двери. От чего уже тогда на него смотрели одноклассники, как будто он какая-то экзотическая, но тупая зверушка.

Но благодаря этому он нашел свое любимое место в школе, где мог спрятаться и попытаться успокоиться. Когда он сидел в полумраке, прижавшись спиной к старой двери его дрожь медленно сходила на нет, а дыхание выравнивалось. Вдохи становились не такими короткими, какими-то обрывистыми, от которых болело горло и в груди.

Если спуститься на первый этаж существует один пролет, который ведет в подвал. Дверь в него плотно закрыта и туда никто и никогда не ходит. Казалось этот пролет и двери остались лишь как дань прошлому, как вещи, которые вместо того, чтобы выбросить целенаправленно складывают на верхнюю полку шкафа и больше никогда оттуда не достают.

На двери был массивный, металлический замок и к ней был пододвинуть пустой, перевернутый деревянный ящик, на котором любил сидеть Даниил, подтянув к себе ноги. В особенно тяжелые дни, он сгибал ноги и утыкался лбом в колени, обнимая себя за плечи, становясь ещё меньше, чем есть. Ему хотелось занимать как можно меньше места, как будто это давало ему немного успокоения и безопасности. Иногда он так крепко прижимал лоб к коленям, что на нем оставались розоватые круги.

Лампочка была старая с черноватым налетом, как бывает в заброшенных зданиях и никто не спешил её менять из-за того, что сюда не было нужды ходить. Даже любопытные школьники сюда не захаживали, потому что не видели смысла. Все знали, что здесь полумрак и одинокая старая дверь и от того интерес ни у кого не просыпался.

Лишь Даниил находил в этом что-то романтично-трогательное, как будто место из прошлого. Ему нравилось представлять, что с каждым шагом в полумрак он все дальше и дальше отходит в прошлое, как будто он персонаж какого-то научно-фантастического фильма, в котором есть параллельные вселенные и порталы.

Когда он здесь, возможно, по школе бегают не его одноклассники, а их родители. Его отец ещё его одногодка и даже не задумывается о детях.

Когда ему приходится уходить с этого места, он чувствует разочарование, которое ему удается угомонить мыслями, что любое путешествие во времени опасно и, если надолго задержаться в прошлом, портал может закрыться и он больше никогда не сможет вернуться назад.

Он большую часть перемен сидел на ящике, возле него лежал пакет, с которого он достал бутерброд. Он почти доел, когда услышал грохот. Это был единственный недостаток этого места — когда кто-то бежал по лестнице на пролет выше этот звук звучал громоподобным эхом. Казалось, что этот звук ударяет по ушным перепонкам. Его одногодки любили перепрыгивает через ступеньки две, а бывало и три. Чемпионы в этом бессмысленном состязании могли перепрыгнуть через четыре или пять ступенек.

И каждый такой прыжок, как будто, отдавал гонгом в его голове.

Наверняка очередной мальчишка, по звуку, перепрыгивает через три-четыре ступеньки. Когда тот хватался за металлический поручень, чтобы не упасть, становилось ещё более шумно, а поручень вибрировал с еле слышным гулом.

Даниил отложил пол бутерброда, прижав ладони к ушам, зажмурив глаза. Он сильно надавливал на уши, до боли, которую, он казалось, не чувствовал из-за боли от шума. Он не находил в таких ситуациях ничего странного. Существует же чувствительность к громким звукам и не зря же говорят, что, чтобы перестало болеть одно, нужно ударить по второму.

Потому ничего удивительного, что при таких сильных головных болях он не чувствовал боли, даже если прокусывал губу до крови.

Он сжался ещё сильнее, когда после нескольких секунд тишины, раздался ещё более невыносимый грохот. Поручень задрожал, металлический скрежет, когда за тот схватились, и раздалось несколько ударов, а после удивленный вскрик.

Даниил приоткрыл удивленно рот и распахнул глаза, все так же прижимая руки к ушам, глядя на одноклассника, который свалился с лестницы в нескольких метрах от него. Несколько бесконечно долгих секунд нависала оглушительная тишина. Даниилу казалось, что старая теория про эфир неожиданно подтвердилась, а воздух, все пространство вокруг него, пропитала загадочная субстанция, которая скручивалась в спирали, вращалась, напоминала небо на «Звездной ночи».

Но реальность навалилась на него, подобно, неподъёмному грузу. Он смотрел на валяющегося на полу и скулящего, подобно щенку, мальчишку. Он скатился с лестницы, упав в вековую пыль этого, практически, подвала, от чего белая рубашка, которую его мать любовно выглаживала, стала сероватой. С несколькими черноватыми особенно заметными пятнами. Правый рукав порвался и в ошметках ткани было видно тонкую, мальчишескую руку на которой уже расцветал продолговатый багрово-синий синяк с яркими точками кровоизлияния.

Когда его нога соскользнула с края ступеньки, он попытался схватиться за поручень, что тянулся вдоль лестницы, но рука лишь застряла между двумя металлическими жердями. Синяк, казалось, испепелял болью кожу. Обжигающе-горячая боль распространялась по руке, как будто он не ушиб её, а прислонился к раскаленному металлу.

Но более всего болела левая нога. Он слышал хруст и несколько секунд боли не было, а после она ударила по рецепторам, заставляя его хныкать, а слезы катились по ещё детскому личику, смывая пыль.

Он бессознательно тянулся к поврежденной ноге, подобно слепому котенку, шаря руками, но каждый раз их одергивал, начиная всхлипывать громче, когда чувствовал резкий, новый прилив боли или ощущал некую неправильность в своей конечности.

Его нога была неестественно повернута, что вызывало у Даниила кислый комок тошноты в горле, который он не мог проглотить. Штанину пробил белый, острый осколок кости, а вокруг него ткань уже пропиталась бурой кровью.

Кость поблескивала в тусклом освещении, покрытая то ли спекшейся кровью, то ли ошметками мышцы.

Даниила пробивала крупная дрожь, он смотрел на своего одноклассника, который потерял всю свою браваду, всхлипывал и постанывал. Хотя всегда был одним из организаторов всех шуток над ним. Всегда громко смеялся, бросался шуточками и задирал нос. Всегда первый на физкультуре, чтобы перепрыгнуть через козла или бросить ему в голову мяч, или чтобы запихать в его рюкзак петарды, а после громко смеяться, подобно лошади, от того как Даниил испугавшись дергается, отдергивая руку.

Сейчас Даниил сутулился, казалось, даже не дышал, не желая, чтобы его заметили. Но одноклассник все равно открыл глаза, затуманенные слезами и болью и прищурился, как будто не верил своим глазам или то, что он видел было очень размыто, подобно чему-то на дне мутноватого водоема.

Даниил вжался спиной в двери до боли, наверняка, завтра на торчащих лопатках появятся темные синяки.

— Цвирко, — всхлипнул мальчик, с шипением болезненно втягивая воздух, через сжатые зубы, — позови учителя. Помоги, помоги мне.

Даниил ещё сильнее вжался в двери, чувствуя, как острый край криво забитого гвоздя надавливает на кожу, в том месте тут же стало горячо, как будто выступившие капли крови были каплями лавы.

Он вжимал пальцы в предплечья, от чего кончики пальцев побелели, а на предплечьях наверняка останутся небольшие точки-синяки. Его зелено-коричневые глаза были широко распахнуты, а взгляд такой неосмысленный, что складывалось впечатление, что он совершенно слеп.

— Даня, — заныл мальчишка и Даниил дернулся, как будто его неожиданно ударили.

Он никогда не называл его Даней, он никогда даже по имени не называл. Всегда Цвирко, если не что-то похуже. Чаще всего это обидные, полуцензурные прозвища.

Даниил аккуратно спустил ноги с ящика, все ещё обнимая себя, не сводя взгляда, широко распахнутых глаз, с одноклассника. Ему казалось, что его зрение в одно мгновение приобрело способность фотографировать увиденные картины и отпечатывать их в мельчайших деталях у него в голове.

Кровь, что пропитывала штанину, торчащая кость, пальцы, испачканные в крови и несколько полос размазанной крови на грязном полу. И полное страдания лицо.

Его одноклассник что-то продолжал говорить, но Даниил не слышал ничего кроме биения сердца в своих ушах.

Чтобы выйти ему нужно было пройти возле своего одноклассника, но одна мысль об этом как будто ушат холодной воды обливала его и вызывала крупную дрожь и холодный пот.

В ушах не прекращался гул, подобный белому шуму, а губы его одноклассника продолжали шевелиться в просьбах, но Даниил не слышал ни слова. Он видел, как искажаются черты его одноклассника, болезненно морщится лоб и дрожат губы. Но внутри не было никакого отзвука сочувствия или же желания прекратить страдания мальчишки. Он совершенно не думал об этом. Как будто это был не живой человек, а плюшевая игрушка, чей шов распоролся.

Ногти впивались в кожу, оставляя кровавые полумесяцы на ладони Даниила. Он сделал неуверенный шаг в сторону своего одноклассника, не сводя взгляда с него. Его одноклассник сжимал веки, наверное, из-за боли, но слезы все равно катились.

Он открыл их, когда услышал, или же скорее почувствовал, приближение Даниила и крупно вздрогнул от чего тут же всхлипнул и захныкал. Ногу пронзила очередная обжигающая волна боли из-за движения.

В тусклом свете глаза Даниила на его бледном лице казались обжигающе зелеными, холодными, похожими на стеклянные глаза фарфоровых кукол. Его синяки под глазами, казались практически черными, от чего создавалось ощущение, что вместо глаз у него впадины на дне которых клубится зеленое, холодное пламя.

Даниил все время кусал губы и сейчас они казались неестественно красными, с множеством ранок. Он вызвал в душе и так испуганного мальчишки какой-то инстинктивный ужас.

— Даня, — хриплым шепотом начал он, — пожалуйста, Даня, позови кого-то.

Все это как будто происходило не с Даниилом, ему казалось, что он будто смотрит за чьими-то действиями со стороны. Инстинктивно совершает какие-то телодвижения даже не задумываясь и без возможности вспомнить потом делал ли это он.

Он зашел в кабинет за своим рюкзаком, но, когда пришел домой он не помнил как сделал это. И тем более он не помнил был ли кто-то в кабинете или нет. Тогда там сидело несколько мальчишек и три девочки, которые его проигнорировали, но мальчишки вслед закричали парочку обидных фраз, за которыми скрывали любопытство по поводу того куда же он направляется.

Он пришел домой раньше обычного. Его мама сидела в комнате и смотрела телевизор, укутавшись в плед. Она немного наклонила голову, разглядывая сына и поинтересовалась почему он так рано. Даниил не задумываясь сказал, что у него немного болит живот.

Ира улыбнулась сыну и похлопала рукой рядом с собой, приглашая его присоединиться. Он оставил рюкзак на полу в коридоре и присел рядом с мамой, прижавшись к её боку. Его плечи обняла тонкая мамина рука. Ира в последнее время очень похудела и постоянно мерзла от чего куталась в одеяла и пледы.

Даниил положил голову на мамино плечо, неосмысленным взглядом глядя на экран телевизора, там показывали какое-то бессмысленное шоу. Его волосы нежно поглаживали, перебирали темные пряди и убирали их с глаз. Даниил расслабился под касанием материнской руки, прикрыв глаза. Ему казалось, что напряжение, что все это время сковывало его, делая его движения прерывистыми и какими-то резкими, наконец-то отпустило его.

Они долго сидели в тишине, вскоре, мама накинула и на него плед и они наслаждались молчаливой компанией друг друга. До того времени как не затрезвонил телефон. Его звук разрезал привычный шум телевизора и еле слышный гул улиц. От его резкого звука у Даниила головная боль вспыхнула подобно вспышке перед глазами.

Ира вставала медленно, как будто её конечности затекли или же как будто она в мгновение постарела до восьмого десятка. Она шла к телефону так невыносимо медленно.

Даниил подтянул к себе колени и плотно зажмурил глаза до цветных кругов. Плотно прижал руки к ушам, пытаясь заглушить резкий звук телефона.

— Алло, — ответила его мать.

Даниил не слушал слов, он слышал только встревоженную интонацию. Ему казалось, что произносимые слова были иностранном языке. Но гораздо позже, лежа в своей кровати он мог восстановить этот разговор, повторяя его мысленно, как будто реставрировал произведение искусства.

Его мать положила трубку домашнего телефона и какое-то время стояла возле тумбы на которой он стоял, смотря перед собой. А после так же медленно начала возвращаться слегка шлепая босыми ногами. Ира замерла над сжавшимся Даниилом и стояла так несколько секунд, а после присела на корточки и отняла его руки от его ушей, надеясь, что тот посмотрит на неё.

Её намерение осуществилось и Даниил посмотрел на неё большими, влажными глазами, глядя в которые Ира не могла даже допустить, что её ребенок может навредить кому-то намеренно. Или не прийти на помощь нуждающемуся.

— Милый, звонила твоя учительница, — она сделала паузу, как будто хотела быть уверенной, что мальчик её понимает, — она сказала, что сегодня твой одноклассник упал и сломал ногу.

Даниил продолжил молчать даже когда Ира сделала паузу, как будто надеялась, что мальчик сам заговорит с этого места. Но он продолжал молчать, глядя широко распахнутыми глазами на свою мать.

— Он сказал, что ты был там, но не позвал на помощь. Это так, милый?

Даниил не сказал ни слова, глядя на мать, как будто пытался осознать происходящее. Казалось, они оба задавались одним и тем же вопросом — было ли это правдой.

— Милый, почему ты не позвал кого-то?

Даниил как-то рвано пожал плечами в одно мгновение становясь похожим на ребенка пяти лет. Ира же вздохнула не зная что делать. Должна ли она наказать его? Ни в одной книги про воспитание детей не было главы о том, что делать если твой ребенок оставляет своего одноклассника с открытым переломом ноги. Его нашли спустя только двадцать минут, потому что это была большая перемена и все были в столовой. Одноклассники говорили, что видели Даниила, когда он зашел в кабинет и забрал рюкзак. Он ведь мог им сказать, но он просто молчал, не сказал ни слова.

— Иди в свою комнату, — тихо сказал Ира, вздохнув.

Даниил пошел в свою комнату и запер за собой дверь.

Он сидел в своей комнате до самого позднего вечера. Время скакало неравномерно. Иногда одна минута длилась бесконечно, иногда час длился не дольше мгновения.

Он лежал на своей кровати, когда открылась входная дверь.

Он сразу же понял, что это пришел отец. За окном уже было черным-черно. Отец нередко приходил поздней ночью усталый морально и как будто постаревший, навидавшись ужасов людской души.

Даниил слышал негромкий разговор между родителями. Он не мог расслышать всего, лишь отрывки фраз, но зная интонацию и своих родителей он мог предположить о чем они говорят. Его мать обеспокоенным, иногда срывающимся, голосом, рассказала о звонке учителя, шепотом прибавив свои ощущения о том, что их сын в этом совершенно не раскаивается.

Пантелей, положив руку на плечо жены, успокаивающе сказал, что ничего страшного не случилось и их сын просто испугался, а такое бывает. Это не значит, что он плохой человек. Он поддался панике.

Вскоре Ира успокоиться и, вздохнув, согласится с правотой Пантелея.

Он всегда умел её убеждать своим низким, размеренным голосом. Слова всегда были наполнены уверенностью. Создавалось впечатление, что он вовсе не может ошибаться.

Даниилу казалось, что должно что-то измениться. Ведь это такая распространенная ошибка думать, что с изменениями в тебе изменяется и мир вокруг.

Он уснул с картинами крови и осколком кости перед глазами. Как будто этот момент, подобно картинке, что переводят на кожу, остался на внутренней стороне век.

Возможно от этого ему всю ночь снились сюрреалистичные кровавые картины, где людей выкручивает с хрустом костей, как будто они не живые существа, а какая-то тряпка после стирки и её отжимают от лишней воды. Все заливало неестественно густой кровью, напоминающей сироп. Он проснулся, когда смотрел на свои ноги, что были по колено в крови. Он вглядывался в неё до тех пор, пока по всей поверхности крови не раскрылось с десяток, с сотню глаз. Они моргали и смотрели на него. Он проснулся от ужаса, резко сев, глубоко дыша. Он весь был покрыт потом из-за которого его пижама прилипла к коже. Несколько прядей волос прилипли к лицу и щекам.

Даниил зачесал пальцами волосы назад. Они были влажными и запутанными, пальцы застревали в темных прядях от чего неприятно тянуло кожу головы.

Мерно стучали часы на стене и Даниил посмотрел на них. Уже скоро нужно было вставать, потому он решил не ложиться спать опять, впрочем, зная, что он все равно не сможет уснуть.

Ему казалось, что он до сих пор может чувствовать взгляд того множества глаз.

Он опустил ноги с кровати, ковров не было и по утрам и вечерам в квартире было холодно. Босые ноги тут же замерзли и по спине побежали мурашки. Он быстро прошлепал по коридору по направлению к кухне. В квартире стояла тишина и казалось кроме его шагов никаких звуков не было.

Отца опять не было. Наверняка, вызвали вместе с рассветом. Это было не впервой. Мать ещё не проснулась. Даниил видел в приоткрытые двери её фигуру под грудой теплых одеял.

Он сел на табурет на кухне, слушая мерное постукивание часов. Почему-то почти в каждой комнате у них висели часы, на кухне тоже. Он слушал их, размышляя. Его не отпускала мысль, что же его ждет сегодня в школе. Ему казалось, что ему не забудут просто так, что он оставил одноклассника лежать под лестницей со сломанной ногой.

Даниил чувствовал как его сердце заполошно бьется в панике от ужасающих мыслей, что его ждет. Он знал, что воображаемые ужасы часто преувеличены, если не всегда так. Но сейчас ему казалось, что так и будет. За этими мыслями время летело ужасающе быстро, приближая его к часу, когда нужно идти в школу. Он до безумия хотел оттянуть этот момент, даже появились мысли прикинуться больным или же просто не пойти в школу. И эти мысли были соблазнительными, хотелось поддаться их соблазну и спрятаться от проблем и страхов, подарив себе ещё немного времени в панцире своей квартиры.

Каждый шаг в сторону школы казался ему шагом к своей погибели. Когда ты юн любая трагедия для тебя сравнима с концом света, он прекрасно это знал. Но знать, оказывается, недостаточно, чтобы побороть свои чувства. Обозначить что-то абсурдным страхом, оказывается недостаточно, чтобы избавиться от него.

В школе было шумно, как всегда. Как всегда кто-то бегал по коридорам и казалось на него не обращали внимания, но он все равно вцепился в лямки рюкзака, как будто это было его единственной опорой и опустил голову, глядя только на пол и на носки своих ботинков.

Когда кто-то смеялся недалеко от него, он сжимался ещё больше. Он не мог избавиться от мысли, что это смеются над ним.

Даниил пришел практически к началу урока, преподаватель был уже в кабинете и скучающе раскладывал какие-то бумаги по своему столу. Учительница подняла на него холодный взгляд поверх очков и Даниил ещё крепче вцепился в лямки рюкзака. Ему всегда казалось, что она чувствует к нему некое брезгливое равнодушие, но сейчас её глаза горели холодным презрением. Обжигающе холодно и пронзительно. Одного взгляда ему хватило, чтобы понять, что больше ему не стоит рассчитывать на её благодушие или защиту.

Его одноклассники смотрели на него. Они ничего не делали, только смотрели, но эти взгляды, казались такими до ужаса болезненными от чего хотелось спрятаться от этого мира.

Он сел за свою парту и начал доставать вещи. Казалось, они думали, что если он сосредоточен на своих вещах, он не слышит как они переговариваются и иногда в этих разговорах мелькает его имя. Он слышал имя своего одноклассника, что сломал ногу и ужасающее «двадцать минут!», на которое его одноклассники упорно делали ударение.

***

Даниил сидел на медицинской кушетке, глядя в окно. Там ярко светило солнце от чего стекло окна слегка переливалось. Он с поразительным упорством смотрел на солнце, которое, казалось белым ярким всплеском света. Его глаза начинали слезиться, но он почему-то не отворачивался.

Он уже успел заметить, что, если долго смотреть на солнце позже перед глазами все беспросветно черное и лишь спустя какое-то время картинки перед глазами начинают светлеть, начиная с края.

Он как какой-то экспериментатор повторял одно и тоже в надежде на другой результат или же желая получить более точные данные.

Ира не сразу заметила его пристрастие до боли в глазах рассматривать солнце. А как только заметила в испуге начала прикрывать ему глаза ладонью и даже несколько раз взволнованно накричала, положив ладони на щеки сына, глядя ему в глаза.

Тот моргал, пытаясь вернуть себе прежнюю четкость зрения, чтобы видеть лицо матери и это только ещё больше её пугало.

Даниил был её первым ребенком и она знала лишь, что детское любопытство — это нормально. Но она не знала где та грань, за которой заканчивается нормальное детское любопытство.

Ни в одной книге про воспитание детей, которую она читала, не говорилось, что делать если твой ребенок рассматривает солнце слишком часто и слишком долго. Ни одного достоверного источника, который может сказать нормально это или нет.

От того она, поддавшись интуиции, как и многие родители, взволнованно доказывала Даниилу, что так делать нельзя, угрожая тем, что он ослепнет. Но мальчик, с поразительным скепсисом для своего юного возраста, сказал, что не верит, что солнце может сжечь его глаза, поскольку то слишком далеко.

Но в этот раз они пришли в больницу по другой причине.

Даниил был достаточно взрослым, чтобы Ира не боялась оставлять его одного на улице пока он что-то делал во дворе, она полагала, что тоже, что и другие мальчишки. Бегал, шутил, возможно, задирали девочек. Это все ведь нормальный период взросления, тем более Даниил всегда приходил вовремя и никогда не клянчил ещё пять минут, покорно приходя в указанное время и шел мыть руки.

От этого Ира и Пантелей не могли нахвастаться своим ребенком, авторитетно говоря своим друзьям, у которых были проблемы с послушанием детей, что все дело в авторитете и воспитании.

Знакомые каждый раз сюсюкали с Даниилом, говоря, какой он хороший мальчик, как будто он был не ребенком, а хорошо дрессированным псом. А после, поджимая губы, авторитетно заявляли о то, что Ира и Пантелей, наверняка, бьют своего ребенка, а может и вовсе дают какие-то лекарства. Говорили о том, что мальчик заторможённый, апатичный и вообще не такой, каким положено быть обычному ребенку. Наверняка, он умственно отсталый, говорили они, уверенно кивая, как будто могли безоговорочно и безошибочно ставить диагнозы.

Было жаркое лето и Ира, вспоминала года своего детства и то, как ей было весело. Во взрослой жизни не может быть так незабываемо весело, как когда ты ребенок. Тогда звуки громче, краски ярче, а мир неописуемо прекрасен и интересен. От того, желая создать своему ребенку такие же поразительно яркие воспоминания она отправляла его поиграть во дворе. Но Даниил должен был вернуться в три дня, чтобы пообедать и уже после мог пойти ещё на несколько часов.

Она включила какую-то программу по телевизору и гладила вещи. Ира даже не имела понятия, какая передача транслируется. Ей просто нравились голоса на фоне, они отвлекали и делали обычные домашние обязанности не такими нудными.

Из-за жары и раскаленного утюга она вспотела и футболка прилипла к телу, а на лбу скопились крупные бусины пота, которые она вытирала периодически предплечьем.

Хлопнула входная дверь и Ира бросила быстрый взгляд на настенные часы. Их дала ей её мать. Часы были большими, коричневыми с фигурными стрелками. Они показывали без пяти три.

Послышались шаги небольших ног и в комнату зашел Даниил в не по размеру больших и грязных шортах, Ира не хотела давать ему надевать во двор новые вещи. Даниил постоянно садился на землю или траву и вещи после было практически невозможно отстирать.

Он всегда подходил к ней, когда возвращался, это было что-то похожее на их семейную традицию и даже спустя года, когда он шагнет на путь подростковости он по привычке будет говорить, что вернулся домой по возвращению.

— Как погуляли? — спросила Ира, выключая утюг.

Она приготовила на обед суп и тот остывал на плите. Она решила дождаться Даниила, чтобы пообедать вместе с ним.

— Нормально, — сказал мальчик.

— Пошли мыть руки и кушать, — улыбнувшись, сказала женщина и мальчик послушно кивнул.

Ира понимала, что иногда говорит с Даниилом, как должна была говорить несколько лет назад, когда тот был ещё совсем крошкой. Сейчас Даниил был слишком взрослым для такого и не смеялся как раньше, когда с ними сюсюкали. Но Ире казалось, что прошло всего несколько недель с тех пор как она взяла его впервые на руки.

Она давно услышала фразу, что для родителей их дитя всегда будет ребенком, но она воспринимала эту фразу, казалось, до конца не понимая смысла. Сейчас она осознавала, что, как будто, не готова принять взросление своего мальчика. И пусть иногда, особенно, когда усталость наваливалась неподъёмным грузом, ей хотелось, чтобы Даниил стал взрослым побыстрее, но после она жалела об этих мыслях.

Ей казалось, что она скучает каждый день по вчерашнему дню. Когда Даниилу было два года, она скучала по нему годовалым, потому что тогда у него были до безумия большие, наивные глаза и он тянул к ней свои крошечные ручки.

Когда ему было три, она скучала по двухлетнему Даниилу.

Она положила ему руку на спину, немного ниже шеи, ведя его в ванную мыть руки. На мальчике была слегка большая для него футболка, от того ворот был немного ниже положенного и Ира чувствовала своей ладонью неприкрытую кожу спины своего сына. Та была мягкой, влажной и слегка липкой от пота, она была покрыта едва ощутимыми тонкими, мягкими волосками.

Рукава футболки заканчивались немного выше локтя. Тонкие руки Даниила, казались ещё тоньше, напоминали тростиночки. А локти казались слишком острыми, костлявыми и хрупкими.

Ира стала за спиной Даниила, когда они подошли к раковине и включила воду. Раковина была Даниилу до груди и чтобы взять мыло ему приходилось тянуться вперед, но уже не приходилось становиться на носочки, как раньше. Но Ира по привычке взяла жидкое мыло и налила его в ладони, сложенные лодочкой, сына.

Она едва ли не цокала языком, глядя на то какая бурая становиться пена.

Женщина прищурилась, заметив что-то ярко красное на руке сына и как только тот смыл пену она аккуратно схватила его за запястье, поворачивая его руку, чтобы лучше рассмотреть это нечто.

Кожа была воспаленной, а в центре были грязно-желтые пятна. Одно из таких пятен надулось, становясь похожим на волдырь с бурлящим внутри горячим гное. Возле ожога кожа, казалось, была раскалённой.

— Что случилось? — взволнованно спросила Ира, все ещё разглядывая ожог.

Он не был очень большим, но на детской руке казался чудовищной раной. Тем более у Иры не было ни одного предположения как её ребенок мог получить такой ожог. На улице было жарко, но это совсем не было похоже на обычный солнечный ожог.

Даниил же был совершенно спокойный, смотрел на воспаленную кожу на тыльной стороне левой руки, как будто это вовсе не была его рука и он не чувствовал обжигающей боли.

Он пожал плечами, как делают едва ли не все дети, а после бросил отрывистую фразу со слишком размытым объяснением о том, как появился этот ожог.

Ира нервно прикусила губу и не отпуская руки сына, как будто боялась, что как только сделает это он опять где-то пораниться. Она отпустила его руку только когда быстро накинула на себя старую футболку и схватила сумку. Но после она не отпускала его ладони весь путь до больницы. Она сжимала его маленькую ладошку с короткими, тонкими пальчиками. Даниил едва поспевал за ней, несколько раз он споткнулся, но Ира не замедлялась, стараясь попасть в больницу как можно быстрее.

Возможно, она преувеличила и достаточно было просто обработать ожог, но правда была в том, что её испугал не ожог, а поведение Даниила. Она вспоминала себя в детстве, когда кричала и плакала, каждый раз, когда падала. Даже если больно не было. Она вспоминала других детей. Они никогда не молчали, как будто не замечали своих повреждений. И они никогда не причиняли себя боль из-за любопытства. Дети были жестоки, они могли причинить боль кому-то другому из чистого любопытства и прирожденной жестокости, но никогда себе.

Ей хотелось утешения и успокоения, чтобы кто-то кому можно доверять, заверил её, что это абсолютно нормально, а она раздувает из мухи слона. Возможно, она будет выглядеть как истеричка, но накопившиеся сомнения терзали её.

— Что у вас случилось? — улыбаясь Даниилу спросил врач.

У него были добрые карие глаза и седые, густые усы. Он был как ожившая иллюстрация к книге про доктора Айболита. Ира подсадила Даниила, помогая ему забраться на обтянутую клеёнкой кушетку.

— Ожог, — объяснила Ира.

— Так, сейчас посмотрим, — сказал врач.

Недалеко от кушетки стояло множество мягких игрушек, чтобы успокоить маленьких, испуганных детишек и врач, наверняка, уже по привычке, взял плюшевую собачку и положил её на колени Даниила.

— Его зовут Гав-гав, — представил мужчина, приподняв плюшевую лапу, в приветствии, — ты ему понравился, и он хочет посидеть с тобой. Я посмотрю где у тебя болит, обещаю, больно не будет, а ты пока поболтай с Гав-гавом.

Даниил нахмурился в недоумении, глядя на собаку и как-то недоверчиво поднял её, после он посмотрел на врача, то ли желая объяснения, то ли желая одобрения.

— Вот и умница. Где у тебя болит?

Даниил протянул левую руку вперед, ожогом вверх, пристально глядя на врача. Тот улыбнулся, привычно воркуя, успокаивая ребенка, а сам потянулся к скляночкам и бинтам.

— Почему ты не болтаешь с Гав-гавом? Он тебе не нравиться? — принявшись за обработку ожога, спросил врач, чувствуя пристальный взгляд на своем лице.

Мальчик взял игрушку в правую руку, но казалось та его совершенно не интересовала, и он едва ли не забыл о ней. Он не бросал любопытных взглядом, не двигал мягкие лапы, изображая движение и совершенно не пытался пародировать голоса, имитируя жизнь в мягкой игрушке.

— Нравится, — сказал Даниил, разглядывая как врач начинает обматывать его руку бинтами.

Но он не дергался, даже когда ему должно быть было больно, что вызывало профессиональное беспокойство у мужчины. Такое поведение было не свойственно детям и пусть те были любопытны по своей природе лишь немногие могли рассматривать свои раны и как их обрабатывают и обычно, если они это делают, они непременно хныкали, как будто от наблюдения им становится больнее.

— Я не могу с ним говорить, — казалось, сказал самую очевидную вещь Даниил, — потому что он не живой. И я не могу ему нравиться.

— Вот как? — слегка посмеиваясь, сказал врач, завязав узел на бинтах и встав в полный рост, потрепал мальчишку по голове. Возможно, его беспокойство было напрасным, а мальчишка просто был из того малого процента, что слишком быстро развивается. А возможно, когда-то тот станет великим ученым, а он — его первый врач, будет едва жив из-за старости, но с гордостью скажет, что этот новатор и гений, когда-то был его пациентом и он уже тогда заметил его исключительность.

— Ну что, мамуля, — повернувшись к женщине и только в этот момент заметив её нервозность, сказал мужчина, — беспокоиться не о чем. Небольшой ожог, скоро пройдет. Я выпишу вам рецепт на мазь.

Он уже пошел к своему столу, готовый привычно рассказать сколько раз на дню и как обрабатывать ожог, удивляясь взволнованности женщины, когда та неуверенно попросила его отойти с ней на несколько вопросов.

Он бросил взгляд на ребенка, тот все так же не проявлял интереса к мягкой игрушке и внимательно что-то рассматривал через стекло окна. Послушно кивнул, он отошел ближе к двери, встав близко к женщине, чтобы ребенок точно ничего не услышал, хотя не понимал зачем такая скрытность и что же мать могло так взволновать.

На улице ярко светило солнце, до рези глаз. Но любопытство Даниила к нему не проходило. Солнце было загадочным и непонятным огнем в небе, а смутных объяснений родителей ему было недостаточно.

Он понимал, что оно не способно выжечь глаза — он никогда не видел людей с выжженными солнцем глазами, но способно оставить ожог на коже.

Пока остальные дети бегали по двору и катались на качелях, он сидел недалеко от дома. Там никогда не играли дети, потому что было слишком много стекла, и родители запрещали, угрожая тем, что они могут пораниться и чем-то заразиться. Но Даниилу нравилось играть с переливающимися стеклами.

Он брал разного цвета осколки и рассматривал как те блестят и переливаются разными цветами, но больше всего ему нравилось направлять их на землю и рассматривать какой цвет они создадут на асфальте.

А после он случайно обнаружил, что если направить солнечный зайчик, который он создавал с помощью стекла, на листик то тот темнел и начинал обугливаться до того момента пока не загорался.

Даниил нахмурился в недоумении и провел несколько раз по лучу, думая, что ощущения будут такие, как когда проводишь сквозь поток воды, который вытекает с крана. Но этого не произошло.

В нестерпимом порыве любопытства и желании разгадать тайну стекла, он направил луч себе на руку, чувствуя, как медленно кожа нагревается. Вначале обуглились короткие, светлые волоски, а после кожа начала краснеть. Но он не понимал, что происходит. И это заставляло его продолжать, как будто, в один момент, если он продолжит это делать, перед глазами высветиться ответ, подобно титрам в конце фильма.

Мальчик несколько раз моргнув, переведя взгляд с окна на мать с врачом. Она что-то доказывала обеспокоенным шепотом, врач же выглядел сбитым с толку и хмурил густые, седые брови в непонимании.

Он поднял руку, как будто пытался остановить её поток речи. Его лицо, казалось, искажалось мукой и усталостью от бесконечных вопросов от обеспокоенных родителей, которые впадают в панику от обычного прыщика.

Он бросил парочку фраз и, повернув голову, улыбнулся Даниилу, перед тем как ненавязчиво напомнить женщине, что у него есть ещё пациенты, которые действительно нуждаются в помощи.

***

Даниил шел по коридору, прижимая к груди книгу, опустив голову. Он шел неуклюже-быстро, каким-то пружинистым шагом, стараясь быстрее пройти через коридор, чтобы спрятаться в кабинете. Он чувствовал себя персонажем какой-то игры, который старается как можно быстрее пройти сквозь опасный участок, чтобы укрыться в бомбоубежище.

Волосы падали на лицо, мешая нормально видеть. Ему давно было пора подстричься, ведь волосы становились слишком длинными и он сам давал лишний повод для шуток. Но ему нравилось, что волосы мешают смотреть, ему казалось, что он так менее заметен и он не мог видеть всех этих лиц, искажённых в насмешливых выражениях.

Но он продолжал слышать хихиканье и излишне громкие шутки над ним — специально, чтобы он мог слышать их.

Даниил крепче вцепился в книгу, прижимая её так сильно к себе, что твердые углы врезались в его кожу. Наверняка, после останутся совсем крошечные синяки. Он старался думать о чем-то другом — вспоминал теоремы по математике или вычислять числа Фибоначчи. Старался занять свой мозг чем-то, чтобы не слышать этих смешков, чтобы они не после не всплыли на поверхность ночью, когда он будет пытаться уснуть.

Это было одно из самого ужасного в его положении. Из-за этого ему казалось, что у него нет безопасного места, без этих смешков и обидных слов, что преследуют его.

Когда он лежал ночью на своей кровати, окно распахнуто, от чего штора колыхается и бросает причудливую тень на потолок. Все перед гильзами слегка плывет из-за чего кажется, что он в лодке, которая дрейфует по волнам. Но вместо плеска воды он слышит хор мерзкого смеха, напоминающий гул гиен. Перед его глазами стоят гротескно искаженные лица, как будто это не живые люди, а картины каких-то современных художников.

Слова преследуют его, как будто приклеились к его коже. «Урод», «даун», «отсталый». Он не понимает, чем заслужил это. Он не был отсталым — он проходил множество тестов и учеба ему действительно нравилась. Многое давалось ему намного легче, чем его одноклассникам.

Один, два, три, пять, восемь — мысленно перечислял он.

Он споткнулся об что-то, хотя он не тешил себя мыслью, что это была случайность. Это было уже традицией — ставить ему подножки. Не проходило и дня без этого.

Коридор залился громким смехом, его обступили, мешая убежать. Книга упала куда-то вперед, а Даниил стоял на коленях, опираясь руками в пол, низко опустив голову, так что он мог видеть только пол перед собой. Его колени пекли, как будто от ожога, а ладони, наверняка, опять покраснели. Левый локоть немного болел, возможно, он немного содрал кожу при падении.

Даниил неуклюже поднялся, смотря в пол и подхватил свою книгу. Несколько листов неестественно сдвинулись, наверняка, придется её подклеивать. У него нет ни одной книги, которая выглядит как новая. Почему-то его одноклассникам и не только, кажется забавным портить его имущество.

А его родители как будто не понимают этого и думают, что он просто неуклюжий или возможно неаккуратный и из-за этого его вещи всегда такие неопрятные. От мысли, что родители просто закрывают на это глаза он поджал губы, искажая свои черты лица. Он сглотнул комок, застрявший в горле и вновь прижал к себе книгу, как будто старался спрятаться.

Он пошел вперед, сильно сутулясь, стараясь быть меньшим, надеясь, что получится пройти между школьниками. Но его сильно толкнули в плечо из-за чего он едва опять не упал, отшатнувшись на несколько шагов назад, вновь оказавшись посреди круга людей, которые окружали его. Он чувствовал себя как будто он стоит посреди арены.

Ему оставалось надеяться только на то, что скоро прозвенит звонок и тогда его не смогут продолжать держать в кругу — учителя не позволят. Они как обычно прикрикнут, чтобы они расходились по кабинетам. Но до этого и нечего надеяться, что они вмешаются. Учителя предпочитали закрывать на это глаза. То ли думали, что их вмешательство сделает только хуже, то ли считали, что он сам должен с этим справиться.

Даниил опять сглотнул тяжелый комок в горле, сильнее вцепившись в книгу. Они заметили его побелевшие костяшки и это заставило их смеяться лишь сильнее и спрашивать, что же он планирует делать. «Может, ударишь меня?» — со смехом предлагали с разных сторон.

Ему так невыносимо хотелось сделать им больно.

***

Даниил сидел в своей комнате погруженной в полумрак. Он запер дверь и плотно задернул шторы. Они были темными и плотными от того совершенно не пропускали свет заходящего солнца и зажигающихся фонарей.

Если закрыть глаза и прислушаться можно было расслышать сквозь плотно закрытое окно звуки города — машины, далекая музыка, неповторимый шум, который издает человеческая жизнь.

Все это было слишком громко, от того он закрыл окно, но теперь, казалось, в комнате из-за этого все меньше и меньше воздуха. Он был тяжелым и затхлым. С каким-то привкусом мха и плесени.

Сейчас, если бы у него была возможность загадать одно желание, зная, что оно неприменимо исполнится он бы загадал тишину. Быть там, где нет абсолютно никакого звука — где даже нет самого понятия «звук». Место, где даже не будет слышно его собственного сердца и дыхания.

Но ему приходилось довольствоваться лишь тем, что он мог приглушить звуки. Но все равно он слышал громкие вопли телевизора. Его мать всегда смотрела телевизор излишне громко. Как будто тишина приводила её в ужас. И она пыталась спастись от неё, прячась за веселыми лицами ведущих и глупыми тв-шоу.

Иногда Даниилу казалось, что мы никогда не получаем желаемого. Он мечтает о тишине, но не может её обрести. Его мать же желает шума, который будет способен заглушить её мысли. Или же их полное отсутствие. И это получить ей тоже не суждено. Бедная одинокая женщина обреченная на тишину. Её мужа вечно нет дома, а ребенок с каждым годом все больше и больше прячется в свою раковину, пытаясь быть как можно больше незаметным.

С тех пор как Даниилу исполнилось семь лет в ванной комнате на полочке всегда стояла упаковка с таблетками, которые ему запрещалось трогать. Он знал, что это таблетки матери и это было единственное, что ему сказали. Ему казалось, что она больна какой-то страшной болезнью и жил в вечном страхе, что в один день она умрет.

Только спустя года он узнал, что флакон таблеток — это антидепрессанты. Они стали чем-то настолько же привычным, как и вечно включенный телевизор. Он привык к ним, принимая, как ещё один способ матери справиться с тишиной, которая её так пугала.

Сейчас Даниил уже был достаточно взрослым — уже скоро закончит девятый класс, но тем не менее он не мог избавиться от мысли, что непрекращающаяся депрессия матери — это его вина.

Он был достаточно умен, чтобы знать, что депрессия — это не просто грусть из-за чего-то. Это болезнь, которая проявляется физиологически. Это не может быть его виной, но эта мысль продолжает его преследовать. Она наседает и давит. Говорит, что он не оправдал ожиданий своей матери. Глядя на него она поняла, что хотела совершенно не такой жизни.

Но рациональная часть его мозга, говорит, что это не правда. Ира любит его. Когда ей становится легче она пытается провести с ним как можно больше времени, в попытке наверстать упущенное и что ещё упустит.

Он искренне любит эти моменты. Тогда она может испечь кексы или пирог. А бывает они делают попкорн и смотрят что-то вместе, практически не замечая, что показывают на экране, бросая друг в друга попкорн и шутя.

Но её слишком часто нет, когда она ему нужна. Когда издевательства в школе становятся невыносимыми он приходит к ней и садится рядом на диван. Она гладит его по голове или просто прислоняется своим плечом к его плечу. Но этого недостаточно. Её взгляд слишком отсутствующий.

Сегодня был один из таких дней. Мать пытается заглушить тишину увеличивая громкость телевизора, а Даниил сидит в своей комнате сутулясь над письменным столом.

По всей столешнице были разбросаны тетради, книги, ручки. Казалось удивительным, что это все как-то балансировало и не превращалось в кромешный хаос. Чудом не падала со стопки тетрадей книга «К востоку от Эдема». Вместо закладки был канцелярский нож.

Сверху всего этого хаоса лежала фотография. Таких фотографий бесчисленное множество, они до безумия однотипны, но почему-то слишком болезненны.

Весь класс, им уже практически всем по шестнадцать, сидели в ряды, как на Римском Колизее. Низких посадили на стульчики, на самом переднем плане, средних ростом оставили стоять, третий же ряд состоял из стоящих на стульях.

Их расставляли по цвету кофт, по гендерной принадлежности и ещё черт знает по каким критериям, чтобы вышла, по мнению Даниила, максимально уродливая фотография.

Его верхняя губа слегка презрительно приподнималась, когда он смотрел на себя на этой фотографии. Он стоял в среднем ряду и даже невооруженным глазом было видно, что от него отступили немного дальше, как будто он был прокаженным или от него несло смрадом.

Глядя на себя на этой фотографии на Даниила накатывала волна ненависти. Его взгляд был отстраненным и тупым, напоминающий взгляд его матери, когда у неё был очередной, на самом деле почти постоянный, «плохой день». Все смотрели в объектив, он же, как немного в сторону. И это слишком бросалось в глаза.

Волосы слишком растрепанные и падали на лицо спутанными прядями. Неряшливая одежда.

Даниил схватил черный маркер, который валялся среди тетрадей и, зажав колпачок между зубов, открыл его. Он выплюнул колпачок и тот упал куда-то на пол с тихим стуком.

Маркер скрипел и казалось вот-вот сломается, когда он начал выводить линию за линией по одному и тому же маршруту, перечеркивая себя на фотографии, как будто играл в воображаемые «крестики-нолики». Он проводил по одной и той же линии раз за разом от чего она становилась толстой и продавливала плотный картон. Но этого было недостаточно и Даниил начал закрашивать себя полностью.

Он выходил за контур своего тела зарисовывая все от себя на этой фотографии.

Он громко, как-то хрипло дышал, как будто слезы истерики, сидящие где-то внутри, перекрывали ему дыхательные пути. Даниил выронил маркер и тот упал на стол, оставив черную, острую черту ближе к краю фотографии перечеркнув одного из его одноклассников.

Даниил прижал раскрытые ладони к лицу, ещё больше нагнувшись над столом. Парень прикусил нижнюю губу до боли и крепко зажмурил глаза, как будто боялся издать хотя бы звук или же боялся, что сможет разглядеть очертания себя на фотографии несмотря на множество слоев черного маркера.

Он убрал руки от лица, его лицо искажала болезненная гримаса. Он резко встал со стула, от чего-то с грохотом упало. Глаза пекли от непролитых слез, а горло сжимали невидимые, невыносимо тесные тиски.

Гортанно завыв он смел все свои вещи со стола. Те с грохотом посыпались на пол. Тетради раскрылись, ручки рассыпались, некоторые пропали безвозвратно, закатившись то ли под стол, то ли под кровать. Книга раскрылась ближе к концу, а канцелярский нож выпал с неё, оставшись где-то под слоями макулатуры. Но фотография как-то издевательски продолжала лежать сверху этого хаоса, привлекая внимание уродливым черным пятном, напоминающим чудовище, практически по середине фотографии.

Он упал на колени, точилка для карандашей болезненно впилась своими острыми металлическими гранями под колено. На раскрытых ладонях, которыми он упирался в пол, оставались красные точки от предметов, которыми был усыпан пол.

Он схватил канцелярский нож и скрутился над фотографией. Он давил на нож так сильно, что его пальцы и костяшки болели. Глаза были пугающе распахнуты, а нож со скрипом прорезал фотографию и оставил полосу на полу, оставил неглубокие прорези на дереве ламината.

Нож выпал с рук Даниила и упал возле фотографии, запустив руку в хаос, что творился на полу, он вытащил не закрытый маркер и начал чиркать по фотографии, перечеркивая своих одноклассников, пытаясь скрыть за черной краской уродливо-улыбающиеся лицемерные лица.

Когда все лица были перечеркнуты он в бессилии выронил маркер и запрокинул голову.

***

Даниилу десять и он в восторге от новых знаний. Но он не может избавиться от мечты, где он может учиться в маленькой уютной раковине, где будет сидеть в мягком кресле и его не будут окружать другие дети.

Он недавно слышал о мальчике, который учится на домашнем обучении, потому что у него какая-то серьезная болезнь и он не может ходить в школу. И Даниилу кажется, что это потрясающе. Ты можешь изучать что-то новое, что-то потрясающее и захватывающее сидя у себя за столом в пижаме и ничто не отвлекает тебя от получения новых знаний.

Когда он в классе он постоянно отвлекается. Его одноклассники слишком шумные, они часто плюют в него бумагой. Они засовывают мягкие, пожеванные клочки бумаги в ручки, с которых вытягивают пасту и резко выдохнув «выстреливают» в него бумагой.

Ему не обидно, но ему ужасно противно. Они мерзкие, кажутся ужасно грязными и ему не нравится, что после того, как они попадают в него все начинают громко смеяться. От этого он чувствует себя выброшенным за борт и непонимающе хмурится, от чего его одноклассники смеются ещё громче.

Когда Даниил хмурится он напоминает взрослого, кажется, что в его маленькой, детской черепушке проходят серьезные мыслительные процессы. Одноклассникам кажется это забавным. Они продолжают говорить, что он тупой, от того, что он постоянно отвлекается. Но Даниил действительно не может понять, для него это что-то недостижимое, как кто-то может на протяжении пятнадцати минут смотреть на одно и то же математическое уравнение и продолжать о нем думать.

Многие уравнения в его тетради брошены на половине развязания, как и сочинения по литературе, диктанты. Кажется нет такого предмета по которому он способен доводить задания до конца.

Он знает решение и оно очевидно для него. Так почему же для учителя не очевидно, что он знает? Для него это также абсурдно как и исписывать страницу за страницей тетради единой фразой: «небо голубое».

Ему слишком быстро наскучивает выполнять данные учителем задания, его мысли перетекают во что-то другое, а после и в третье, как будто без его участия и контроля. На математике он может рассуждать о истории и литературе, а на литературе рисовать пейзажи.

Зачем ему продолжать писать то, что он знает и что ему наскучило? Он искренне этого не понимает.

— Мам! — крикнул он, заходя в квартиру.

Там было привычно шумно. По телевизору шла какая-то передача и люди в ней были слишком громкими от чего мальчик поморщился. Смех был резким, а голоса высокие.

Ему больше нравились такие голоса как у его матери и отца. Они были немного глухие, негромкие и спокойные, как будто тягучие.

Он зашел в комнату. Как он и думал, мама сидела на диване, закутавшись в плед и смотрела телевизор. Мальчик бросил рюкзак на пол возле дивана. Когда мама заметит она напомнит, чтобы он так не делал, но, казалось, она давно делала это по привычке. Как будильник, который поставил на определенное время без повтора. Он прозвенит лишь раз, а позже заглохнет, выполнив задачу.

Даниил залез под плед, прислонившись боком к теплому маминому боку. На её коленях лежал пульт и он схватил его, уменьшая громкость. Он не выключал телевизор, потому что тогда наступала невыносимо тягостная тишина. Как будто эта тишина вскрывало что-то потаенное, что они усердно старались не замечать. Пока мама смотрит телевизор все нормально, она как и все остальные родители просто устала и решила отдохнуть за просмотром какого-то шоу особо не вникая в происходящее. Но если он выключает телевизор то какое-то время Ира смотрит в черный экран пустым взглядом, как будто не замечает, что он выключен.

Тогда Даниил может видеть отражение на черной плоскости и глаза матери пугают. Они похожи на черные бездны.

А после она поворачивает голову к окну, но Даниил не может избавиться от неприятного ощущения, что расходится по телу мурашками.

Поэтому он только уменьшает звук и играет в «притворись, что все нормально». Пока он не видит этого пустого, пугающего взгляда в отражении он может это игнорировать.

На столе перед диваном, на котором они сидели, лежала толстая книга. Он случайно нашел её в папином кабинете. Она была пыльной и потрепанной. И совершенно не была нужна его отцу.

Но Даниилу она понравилась. В ней по алфавиту разместили поговорки и Даниилу нравилось их читать, хотя многие он не понимал и тогда просил разъяснения у Иры.

Иногда у него появлялась любимая поговорка, которую он крутил у себя в голове, повторял, как будто смаковал, крутил и рассматривал со всех сторон.

Иногда он говорил маме какая у него сегодня любимая поговорка.

Даниил положил голову на мамино плечо и она положила руку ему на голову, едва заметно перебирая волосы.

— Сегодня мне нравится: все черти одной шерсти, — протянул Даниил, как будто растягивал конфету-тянучку.

— Хорошая поговорка, — мягко сказала мать.

Она всегда так отвечала. Почему-то ей нравилась каждая поговорка, которую он говорил.

— Мам, — резко воскликнул он, вспомнив.

Вчера вечером, перед сном он читал эту книгу и там была одна поговорка, которую он не понял. Он хотел тут же побежать в комнату к маме, чтобы узнать, что она значит, но мать спала, а отец говорил, чтобы он не будил её, если у него ничего срочного, потому что мама болеет.

— Что значит: «где клятва, тут и преступление»?

— Это значит, что каждое обещание нарушается, — спокойно ответила мама, поглаживая его волосы и Даниил нахмурился, как будто пытался сам прийти к такому решению, как будто он упустил что-то важное в этой строчке.

Ему было интересно, почему каждое обещание нарушается. Неужели их так сложно выполнять? Зачем их нарушать?

Они молчали какое-то время. Ира смотрела на яркие картинки на экране, поглаживая Даниила по голове. Мальчик задумчиво ковырял пальцем плед. Иногда отрывая ворсинки или особенно длинные нитки.

Когда он приходил к матери и так садился возле неё, она объясняла значение поговорок, а он мог рассказать о всех-всех мыслях, что его посещали в течении учебного дня. Ему казалось, что от этого камень, что давил на грудь становится легче.

Почему-то часто, почти каждый день, он возвращается домой с неприятным комком в горле.

— Мы сегодня на литературе изучали байки, — заговорил Даниил, не поднимая взгляда на мать.

Учительница читала в голос байки, а потом разрешала им сказать, какой у неё смысл, после же, иногда, она исправляла учеников, говоря, что на самом деле имел в виду автор.

Весь урок Даниил хотел сбежать куда-то или же закричать, шлепнуть учителя ладонью. Он не понимал. Почему смысл, который говорит учитель такой, когда для Даниила были очевиден современно другой.

Казалось, все в его классе были согласны с этим едино-правильным значением. Когда учитель спрашивал у них их интерпретацию байки они говорили примерно одинаковое, отличное лишь в выражениях. Потому Даниил хотел, чтобы спросили у него, но у него все не спрашивали и не спрашивали.

Ему казалось, что если он скажет как правильно то он выиграет, как будто они играют в какую-то заковыристую игру, где все пытаются его обмануть.

Учитель прочитал последнюю на сегодня байку и закрыл книгу. Он спросил у нескольких одноклассников Даниила их мнение и авторитетно покивал со снисходительной улыбкой, а после в более заковыристых выражениях сказал тоже самое.

Даниил же нервно крутил карандаш, хмуро смотря на столешницу. Когда в классе наступила тишина и учитель уже был готов дать домашнее задание он, все так же не поднимая взгляда, заговорил.

— Но почему это о том, что нужно договариваться? — учитель опять снисходительно улыбнулся и уже открыл рот, чтобы ответить, разжевав все нерадивому ученику, но тот продолжил. — Лебедь, рак и щука не могут договориться. Рак ходит по дну, лебедь летает, щука плавает. Они не могут договориться.

— Но если бы они договорились, — почему-то голос учителя был странный, искаженный какой-то непонятной интонацией, — то у них все получилось бы. Лебедь мог бы идти…

— Да, но… — перебил Даниил, — рак и лебедь могут идти по земле, хотя у них и разная скорость, но щука может только плыть. Это ведь о том, что у них не одинаковые возможности и даже если они захотят сделать что-то вместе они не смогут, потому что слишком различаются.

— Даня, — обычно к нему обращались так по имени, когда он совершал ошибку, как они думали. Даниил терпеть не мог это сокращение, — это метафора. Ты же знаешь, что это такое?

Даниил раздраженно вздохнул, несколько раз легонько стукнув резинкой на конце карандаша об парту и поднял глаза на учителя, глядя тому в район груди.

— От греческого «перенос». Это слово или выражение, которое употребляется в переносном значении.

— Ну вот, — голос учителя стал ещё мягче, так обычно говорят с младенцами, которые улыбаются и пускают слюни или хлопают маленькими, пухлыми ладошками, — ты же умный мальчик. Должен понимать, что на самом деле имеются в виду люди и байка призывает нас договариваться. У неё должен быть поучительный контекст.

— Если у неё нет поучительного контекста это не байка, — кивнул Даниил, — значит это не байка. Это просто история, которая указывает на то, что мы не равные.

— Даня, — со вздохом сказал учитель, — ты имеешь право на собственное мнение, но это не значит, что твое мнение верное. Как раз тебе не помешало бы научиться прислушиваться к другим. А теперь давайте запишем домашнее задание!

Даниил слишком резко дернул за нить пледа и она с хрустом оборвалась.

— Мам, как думаешь, я был прав?

— Милый, — мать продолжала поглаживать его волосы, — это просто история. Просто байка.

Мальчик уткнулся лбом в мамино плечо, приглушенно угукнул и плотно зажмурил глаза, сжимая в кулачках плед. Если это так очевидно для него, почему это не очевидно для других?

***

Длинное окно у потолка было распахнуто от чего на полу лежало несколько сухих листьев, оторванных ветром с толстой ветки дерева, что росло у самого окна.

Было практически лето и с открытым окном было невыносимо жарко. Даниил периодически вытирал пот со лба и над верхней губой. На его светлой футболки было несколько влажных пятен. Она была свободной, как и бриджи, но это не спасало от духоты.

Он сидел на узкой скамейке, у неё лежали его потрёпанные кроссовки, которые он скинул, не развязывая шнурков. Парень задрал голову, пытаясь поймать поток ветра лицом и расслабленно прикрыл глаза, когда почувствовал прохладное дуновение. Из-за густых, вечно растрепанных волос задняя часть шеи была влажной от пота и, иногда, капли пота прокладывали путь между его острых лопаток.

Это была старая школьная раздевалка, она была такой маленькой, что свободного места из-за сумок, одежды и обуви просто-напросто не было. Стоял неприятный запах пота и грязных носков.

У одноклассников Даниила начался период полового созревания, а вместе с этим их голоса периодически ломались, появлялись красные надутые прыщи, а запах пота стал удушающим.

Но сидеть в этой маленькой комнатке, задыхаясь от запаха пота было намного лучше, чем выйти и попасться на глаза учителю. Тогда тот, желая отомстить за все прогулянные занятия, не будет спускать с него глаз и тщательно будет следить за выполнением каждого упражнения, обращая на него не только свое внимание, но и внимание всех присутствующих своими постоянными комментариями.

В прошлом учебном году и в начале этого Даниилу удавалось не ходить на уроки физкультуры благодаря тому, что он отлично научился подделывать почерк своей матери. Было достаточно одной бумажки с краткой запиской от «матери», что её сын очень болен и потому будет пропускать уроки физкультуры. Учителю до этого, казалось, не было дела.

Но недавно, всего месяц назад, ему неожиданно стало любопытно, чем же таким болеет Даниил из-за чего он никогда не занимается. Или его нет вовсе, или же он сидит на скамейке, не обращая внимания на все что его окружает. От того учитель физкультуры позвонил его матери, удивив её новостью, что, оказывается, её сын болен.

После этого пренебрежение преподавателя к нему переросла в откровенную антипатию. Он пришел во время урока литературы и громко, во всеуслышание, сказал о том, что ложь Даниила раскрылась и теперь он лично будет следить за посещаемостью и у парня не выйдет пропустить ни одного урока.

После этого тема физкультуры была излюбленной темой для шуток у его одноклассников.

У Даниила не было выбора. Он брал форму с собой и переодевался со всеми в маленькой каморке, пытаясь забиться в угол, чтобы никто его не видел. Он переодевался максимально медленно, подолгу завязывал шнурки, больше просто крутя их, чем действительно пытался завязать.

Он дожидался, когда все выходили и садился на скамейку, надеясь, что о нем забудут. Первый раз учитель сам пришел за ним и вытащил едва ли не за ухо, от чего его одноклассники вновь хохотали едва ли не до коликов.

Во второй раз за ним дважды присылали ученика, но каждый раз он говорил, что ещё не переоделся, а к середине занятия учитель просто о нем позабыл. Так было ещё дважды, каждый раз о нем забывали. После за ним и вовсе уже никого не посылали.

Он надеялся, что в этот раз будет так же. До того как в комнату вошел один из его одноклассников — крупный парень в футболке и шортах, благодаря чему был виден продолговатый шрам на ноге. Там где кость распорола кожу.

Он скрестил руки на груди, ухмыляясь одной стороной рта от чего Даниил опустил взгляд в землю.

— Тебя зовет учитель, — протянул он и его голос был пропитан злорадством, — мы сегодня сдаем нормативы.

— У меня кроссовок порвался, — тихо ответил Даниил, перед тем как заговорить он несколько раз нервно облизал губы.

— Тогда босиком пойдешь, — бросил раздраженно парень, — я не уйду пока ты не поднимешься и не пойдешь. Или тебе помочь?

Он сделал шаг вперед. От этого он казался ещё больше и Даниил сильнее вжался в стену, а после, выдохнув, качнул отрицательно головой и его волосы упали ему на лицо.

Он поднялся и последовал за парнем, который так и норовил поставить подножку или немного пихнуть. И, разумеется, он пошутил о том, что кроссовки, которые Даниил все же обул, не выглядели порванными. Даниил решил промолчать, его ложь и так была очевидна.

— О кого я вижу! Цвирко! — громко воскликнул учитель ухмыляясь, сложив руки на груди, — Эй, парни, вы не против пропустить его без очереди?

Даниил опустил взгляд, сжимаясь. Его одноклассники слишком восторженно кричали о том, что, конечно, они не против пропустить его. Даниилу казалось, что между учителем и его одноклассниками есть какая-то шутка, которую они понимают, которая кажется им очевидной. Но для него она неизвестный, неприятный груз, что давит сверху, от чего хочется уйти.

— Вот видишь, Цвирко, как все хорошо сложилось, — говорил учитель, насмешливо глядя на парня, — пришел первый раз и первый будешь сдавать все нормативы! Так что, давай, не задерживай очередь. Упор лежа и отжимайся.

Даниил ещё сильнее сжался, опустил голову ещё ниже, не сдвинувшись с места, пока учитель раздраженно не цокнув языком, подгоняя его.

Он уперся ладонями в пол, глядя на стык между двумя деревянными балками. Стык казался черным, кривым, с множеством заноз.

Даниил чувствовал взгляды, которые казалось буравили его между лопаток, настолько они были острыми. На лбу выступила крупная капля пота, она щекоча кожу скатилась по лбу, по узкому носу и остановилась на секунду в ямке над верхней губой. Даниил облизал губы, чувствуя на языке яркий вкус соли.

Его локти дрожали, ему казалось, что каждая его мышца дрожит. Он смотрел лишь в пол, но слышал каждый смешок, каждое хихиканье и каждую насмешливую фразу. Все это заставляло его щеки гореть от стыда.

Он отжимался медленно на дрожащих руках, но был уверен, что его результаты не были столь плохи. Пусть и не были выдающимися.

Возможно, его тело развивалось с небольшой задержкой. Его голос не ломался, а подбородок был таким же безволосым как и пять лет назад. Эта задержка была совсем незначительной и она врачи совершенно не беспокоились о ней, но когда ты парень пятнадцати лет: рост, вес, начинающие пробиваться на лице волосы слишком важно.

Даниил сел на пол, глубоко дыша, иногда вытирая пот со лба. Его щеки горели, во рту пересохло, а дыхательные пути как будто пыли покрыты песком. Руки дрожали мелкой дрожью от перенапряжения. Он вкладывал все силы, чтобы соответствовать. Но похоже дело было совершенно не в результатах.

Его результаты были твердой тройкой. Между его результатами и результатами его одноклассников не будет разницы размером с пропасть.

Но тем не менее его учитель, недовольно кривя губы, жирно выводя в журнале «3», утверждал, что Даниил не заслуживает такую оценку. Он, видимо, вспомнив свои школьные годы и выступления с ужасными анекдотами и отвратительными комедийными сценками, оттачивал свое мастерство на Данииле. Громко пыхтя он бросался фразами, что результаты у Даниила, как у девчонки, а так же: «торчишь в раздевалке долго, как баба». Физрук смеялся над своими же шутками, от чего его круглый живот колыхался, напоминая какое-то желе.

«А может это ошибка какая-то и ты не „Даниил“, а какая-то „Юлечка“?»

Парень поджал губы глядя в пол, поддевая кожу у ногтя большого пальца, ногтем указательного пальца. В горле стоял комок от осознания, что учитель знает, какой эффект произведет эта, вроде бы как случайно брошенная и безобидная фраза. «Юлечка». Это совершенно глупо, — повторял себе Даниил, кусая нижнюю губу до боли, — но тем не менее именно это будет его кличкой, как минимум, на ближайшую неделю.

Взрыв смеха мальчишек только подтвердил это.

— Это глупо, — негромко сказал он. Голос Даниила сорвался и он замолчал на несколько секунд, как будто надеялся, что тот придет в норму. Казалось, эта фраза привлекла всеобщее внимание и его одноклассники и учитель замолчали, давая ему возможность высказаться. Печально было лишь то, что для того, чтобы использовать сказанное им как пищу для очередных издевательств. Не важно, что ты скажешь, насколько правдивы будут твои слова. Если ты всеобщее посмешище — твои слова так же смешны как и ты.

— Вы делаете выводы о том, что я фемининный лишь из-за того, что мои результаты немного ниже результатов, которые соответствуют развитию мальчика пятнадцати лет. А также из-за глупого стереотипа, что женщины долго одеваются. Это глупо.

Все это, — его голос опять сломался и он слегка кашлянул, — все это глупо. Это напоминает животное поведение, оно движимо только инстинктами, когда главу стаи выбирают только из-за его маскулинности. В нашем классе самые «крутые» те у кого больше тестостерона в крови. Но мы же не животные, как можно…

— А ну заткнись, умник, — недовольно гаркнул учитель, крепко сжимая журнал своими пухлыми пальцами с короткими, широкими ногтями, — лучше не языком бы работал, а пошел на турник. Может не был бы тогда такой бабой. Нашелся тут самый умный!

Даниил пожалел о сказанном, как только произнес первое слово. Он поджал губы. Дело не вот, что я не прав, — повторял себе Даниил, — дело в том, что это говорю именно я.

Он хотел убежать. Спрятаться от этих взглядов и смешков. Хотел избавиться от ощущения, что каждое произносимое им слово является несусветной глупостью. А уже то, что он просто осмелился открыть рот — преступление.

Хотел крепко зажмурить глаза, до ярких кругов перед ними. Они напоминают те, которые видишь в трубе калейдоскопа. И хотел зажать уши ладонями, чтобы слышать лишь абсолютно и полное ничего. Ни звука. Ему хотелось оказаться в месте до начала времен, где ещё не существует звука.

Он выполнял указания учителя, сдавал нормативы, а в роились вопросы, от чего он так ненавидим всеми. Что он делает не так.

Учитель не отпускал их до самой последней минуты урока. Оправдывая это тем, что физкультура у них последним уроком и им не нужно спешить переодеться на следующий. А домой они всегда успеют.

Мальчишек, казалось, это только обрадовало. Последние полчаса урока они гоняли футбольный мяч по полю, имитируя игру в футбол с лишь намеком на правила.

Даниил стоял под стеной, обняв себя руками, и следил взглядом за мячом. Его не отпускала мысль, что его одноклассникам покажется смешным, попасть мячом в него.

Конечно, если он будет следить за ним — это не значит, что он сможет увернуться, но это хотя бы дает шанс. Он бы с удовольствием пошел обратно в раздевалку, но учитель строго и уверенно заявил, чтобы он даже не думал о том, чтобы выйти из спортзала до того, как прозвенит звонок.

Как только раздался звон — оглушительно громкий, дрожащий из-за старого механизма, Даниил пошел в сторону раздевалки нелепо-широкими шагами.

Он надеялся, что успеет переодеться и уйти до того, как его одноклассники придут в раздевалку. Обычно, после физкультуры, они старались переодеться как можно быстрее и ни на что не отвлекались от того, что это был последний урок. Но Даниил надеялся, что в этот раз будет по другому.

Он надеялся на это от того, что сегодня у его одноклассников слишком много причин и возможностей устроить ему травлю. Ещё не прошла веселость от воспоминаний о его дрожащих руках, покрасневших щеках и пятнах пота на футболке. Ещё свежа память о его необдуманно брошенных словах.

Он стоял в носках на холодном бетонном полу, со снятой влажной футболкой в руках, когда резко распахнулась дверь. Она с грохотом ударилась об стену и Даниил дернулся от испуга, ещё сильнее вжав голову в плечи. В небольшую комнату завалились его одноклассники громко смеясь и обсуждая что-то свое.

Парень не поворачивался к ним, стоя к ним спиной, обтянутой болезненно-белой кожей, как будто на неё никогда не попадали лучи солнца.

Впрочем это было правдой.

Его отец в последний раз брал отпуск, когда ему было пять лет. Это был единственный раз, когда они всей семьей ездили к морю. Был единственный раз, когда он лежал на горячем светлом песке, подставляя, от природы светлую кожу, под обжигающе-горячие солнечные лучи.

Когда он наклонился, чтобы взять чистую футболку со скамейки его острые лопатки и позвонки очертились.

Он знал, что такое телосложение нормально. Уже через несколько лет он вытянется. Его отец не был низким и мать была немного выше среднего, так что скорее всего его рост будет около метра и восьмидесяти сантиметров. Он наберет немного веса, никогда не будет мускулистым, но через кожу будут просвечивать не по-птичьи тонкие косточки, а жесткие жилы мускулов.

Но сейчас он чувствовал себя неправильным, уродливым. Особенно, когда сравнивал свое детское тело, с телами одноклассников, которые уже приобретали мужские очертания. Если присмотреться на их телах можно было разглядеть очертание мышц, их деление.

— Цвирко, — неожиданно сказал один из его одноклассников, хлопнув его между лопаток.

Даниил испуганно дернулся и поморщился, кожа начала немного пощипывать на месте удара. Наверняка, остался красный отпечаток, на котором отчетливо видны очертания пальцев и ладони.

Он бросил взгляд на лицо своего одноклассника. У того была небольшая горбинка на носу, что делала его черты более мужественными. Все тот же одноклассник с продолговатым шрамом на ноге от осколка кости — Андрей. Он брезгливо вытирал ладонь об свою футболку. Это заставило Даниила покраснеть и застыдиться того, что от физических упражнений его кожа покрылась потом и стала неприятно липкой.

Андрей скрестил руки на груди и оперся спиной на стену, разглядывая лицо одноклассника.

— Мне любопытно было, кто тебя так назвал? Даниил. Необычное имя.

— Папа, — настороженно бросил парень. Наступила тишина в несколько томительных, слишком долгих секунд и он неуверенно добавил, — оно библейское.

— Библейское, да? — как-то саркастично сказал Андрей. Его рот изогнулся в легкой ухмылке, когда он так ухмылялся один край его губ был немного выше, из-за чего он походил на тех «плохих» парней с фильмов для девочек, где этот парень, конечно же, был красавчиком и послушно исправлялся силой любви.

— Ага.

— Значит ты верующий, да? Или твоя семья?

— Папа, — ещё тише сказал Даниил, неуверенно комкая в руках футболку, — он настаивает на том, чтобы я читал Библию.

— Может процитируешь что-то?

Даниил молчал какое-то время. Этот разговор не нравился ему все больше и больше. Ему казалось, что он стоит в кристально чистом пруду, в котором воды ему по колено. Он видит каждый камешек на дне и вокруг его ног вьется молодая, крупная рыбина, которая играючи проплывает между его ног или же вокруг какой-то ноги. Она постоянно задевает его плавником или же скользким боком, усыпанным чешуей. Она раздражает кожу и он хочет её поймать, но та постоянно выскальзывает из рук.

— «Кто делает грех, тот от диавола, потому что сначала диавол согрешил. Для сего-то и явился Сын Божий, чтобы разрушить дела диавола.»

— Прикольно, — лениво протянул Андрей, — а разве это не из Библии: «помоги ближнему своему»?

Даниил не ответил. Ему казалось, что он попался в ловушку и каждое его слово загоняет его все дальше и глубже.

Змеи, что притаились вокруг его ног за камнями, внимательно следили.

Ещё слово и он не сможет выбраться с этой ловушки, расшибиться об неё, обломав клыки и когти об крепкие металлические прутья.

— Я тут вспомнил, — продолжил Андрей, хотя Даниил так и не ответил, — что, кажется, в Библии грешников раздевали и вели по площади.

— На самом деле… — начал Даниил, но прикусил губу и сделал шаг назад, когда Андрей шагнул к нему.

Только сейчас он понял, что его одноклассники вслушивались в каждое слово, как будто в предвкушении.

С каждым днем он все больше и больше убеждался, что находится в звериной стае, где вожак наступает на добычу, а остальные жадно наблюдают, облизывая клыки, дожидаясь разрешения накинуться тоже.

Даниил запрокинул голову назад, устав бороться, когда понял, что его неловкие попытки отбиться были тщетными.

Из открытого окна падал свет, его прямой луч рисовал полосу на стене. Даниил смотрел на неё, на пылинки, которые были яркими точками в свете.

Ему казалось, что этот свет недостижимая нить паутины, а он барахтается на дне болота, все больше трясина утягивала его.

Все его рецепторы, все его ощущения вопили о том, что он находится в Аду. И лишь этот свет напоминал ему о божественном саду. Гогот его одноклассников превратился в хриплое, злобное ржание чертей. Их руки были скользкими, липкими, они, казалось, они держали его крепкими металлическими оковами.

Они сдернули с него шорты и стянули с ног, от чего он едва не упал и оперся рукой на стену. Та заскользила и он немного присел, пытаясь удержаться на ногах, а не упасть носом в пыль бетонного пола, что пропахла грязной обувью и подростковым потом.

С него сдернули белье и в одночасье стало невыносимо холодно. Одноклассники толкали его вперед, дальше от стены, к которой он прижимался лопатками, как к последней надежде.

Дверь распахнулась, его продолжали толкать в спину, от чего он постоянно спотыкался. Он был лишь в одних серых носках, которые стали грязными из-за школьных полов.

Его кожа покрылась мурашками от холода, а где-то в горле стоял комок, который он не мог проглотить. Этот комок казался невыносимо большим, он перекрывал дыхание.

Даниил опустил голову как можно ниже, стараясь спрятать свое бледное лицо за волосами. Он крепко сжимал губы, как будто пытался удержать рыдания, от чего они казались белыми. Его прошибала дрожь.

Но, казалось, это никто не замечал. Ни одноклассники стоявшие по все стороны от него, как конвоиры, продолжающие гоготать и толкать в спину, ни те кто видел это унизительное шествие.

Он не видел, но все равно знал, что в него тычут пальцем те, кто видел все это. Знал, что они смеялись. Некоторые прикрывали рты ладонями, но их глаза продолжали сверкать смехом. Другие не скрывали своей бесстыдной веселости и хохотали вдоволь. Кто-то же наблюдал исподтишка, как будто осуждали, но не могли побороть любопытства и просто продолжали смотреть.

Он шагал по коридорам, подталкиваемый со всех сторон. Казалось, это чувство унижения и злой смех навсегда застряли в мыслях и будут сопровождать его в течении всей жизни. В его голове крутились мысли ненависти и желания возмездия.

Он не солгал, его отец был исключительно верующим человеком и внушал ему с детства мысли о всепрощении. Он настаивал на том, чтобы Даниил читал Библию.

«Но все эти, как мне простить их?»

Способные лишь хохотать над чужими страданиями. Все ведомые лишь своими эгоистичными мотивами. Быть лучшим, быть самым богатым, быть самым красивым, самым знаменитым. Вся жизнь смысл которой лишь, чтобы как можно больше людей завидовали тебе. И самому сгорать от зависти к каждому, кто добился хотя бы немногим больше чем ты.

Бесконечный хоровод жадности.

Гиена человеческого себялюбия.

Как можно жить в этом отвратительном, прогнившем мире? Вся жизнь это барахтанье в грязи, в попытке утопить другого. И стараться, чтобы тебя самого не утопили, чтобы не задохнуться в ошметках болота, которые забьют все легкие и дыхательные пути.

Даниилу казалось, что это шествие длилось бесконечность, но скорее всего лишь несколько минут. Несколько минут, которые будут сниться ему до конца жизни в кошмарах. Несколько минут, которые ничего не значила для всех этих людей, но которые будут тянуться невыносимым грузом за ним. Которые будут преследовать его.

Скорее всего кто-то все-таки сказал завучу и тот вместе с директором подошел, расталкивая учеников. Те продолжали гоготать и ни у директора с покрасневшим лицом и выпирающими жилами на шее от натужных криков, ни у завуча, брызжущего слюной, не вышло заставить учеников разойтись. От того они буквально вырвали Даниила из рук его одноклассников.

Директор обняла его за плечи и Даниил почувствовал горький запах каких-то лекарств. Возможно, успокаивающих или от давления.

Она, вцепившись в его плечо длинными, немного изогнутыми во внутрь красными ногтями, начала уводить его прочь, угрожая ученикам, что это просто так не оставит. Но все понимали, что ничего им, на самом деле, не грозит. Пятнадцатилетки находили её крики забавными, а не устрашающими.

Даниил все так же смотрел в пол, прикрывшись ладонями. Он чувствовал взгляды на спине, до него ещё долго доносился смех и выкрики от которых его лицо стыдливо краснело, а губы все плотнее и плотнее сжимались.

Директриса привела его к раздевалке и вежливо подождала за дверью пока он оденется. Хотя её голос не оставлял его. Она продолжала нудеть о том, что это поколение пропащее и в каждом её предложении между строк Даниил слышал осуждение.

В её словах слышалось невысказанное:

«Какой мужчина не может за себя постоять?»;

«Должна быть причина, чтобы над тобой шутили»;

«Ты делаешь что-то не так — от того и не можешь влиться в коллектив».

Даниил не хотел слышать этого, от того что начинал верить, что все это — его вина. Пытаясь сбежать, в надежде, что весь мир затихнет, он натянул на себя одежду и даже не поправив её, буквально, выбежал из раздевалки, волоча рюкзак за одну лямку. Он быстро бросил, не глядя в лицо женщины, что хочет домой и, даже не дав ей шанса ответить, помчался к выходу из школы.

Ему казалось, что до самого дома его преподавали взгляды. Что все люди, которых он встречал знали что-то мерзкое о нем.

Даниил захлопнул входную дверь квартиры за собой, припал к ней спиной, и прижал ладони к лицу, крепко зажмурив глаза. В квартире было тихо — никого кроме него нет.

В доме было темно и бесшумно, он напоминал глухой и мрачный подвал. Задушенный всхлип, казался слишком громким в этой коробке на седьмом этаже. В ней было невыносимо тесно, как будто все стены лишь за один день сдвинулись друг к другу. Даниилу казалось, что если он вытянет руки в стороны то будет упираться ними в стены. Раньше он мог спрятаться в этой коробке, теперь ему казалось, что она давит на него, что она это очередная ловушка и у него нет возможности выбраться. Как ребенок, который любил играть в картонной коробке, но проходит время, он растет, а потом, в один день, он застревает в этой коробке.

Его преследовал гогот учеников, его преследовали голоса учителей, которые говорили, что нужно подождать. Что его одноклассники повзрослеют и поймут, что это все глупости и прекратят над ним «подшучивать».

Каждый раз, когда учителя говорили ему слово «подшучивать» ему хотелось развернуться и уйти. Ему хотелось, чтобы они пережили то же самое, чтобы прекратили называть все это шутками. Они говорили так, как будто это детские шалости. Как будто все это для них по серьезности на одной ступени с шалостями мальчишек с первого класса, когда они дергают за косички понравившуюся девочку.

Глядя на эти лица, в которых не отображается ни капли сочувствия, а лишь беспокойство из-за своего статуса «хорошего» учителя и волнение по поводу дисциплины, ему хотелось, чтобы они испытали тоже самое, что и он. Чтобы они поняли каково это, когда каждый раз, когда ты поднимаешься или спускаешься ты боишься того, что тебе могут сверху плюнуть на голову.

И никто ничего не предпринимает. Единственное, что ему говорят, что это пройдет. Нужно просто подождать. Но сколько? Он хочет, чтобы они испытали тоже бессилие, что и он. Тоже отчаяние от безразличия.

Вместо сострадания он получает лишь раздражение. Как будто он специально провоцирует издевательства и этим доставлял учителям лишние хлопоты.

Отец Даниила с самого детства учил его прощению и не держать зла, учил его, что месть не бывает оправданной.

И Даниил горд, что он его сын. Горд, что его отец уже столько лет способен жить по таким принципам. Но, наверное, он не настолько сильный человек.

Потому что он желает каждому, кто хоть как-то причастен, кто хоть однажды хихикнул за его спиной или же безразлично отвернулся, испытать тоже самое. Испытать то оглушающее чувство отчаяния, когда ты понимаешь, что в этом мире нет места где можно спрятаться, которое можно смело назвать домом.

Он не понимает, как люди не видят за этим блестящим фасадом насквозь прогнившее нутро. Ему кажется, что за этими красивыми лицами копошатся черви на перу гнили.

Даже те его одноклассницы, которые своими наигранно-добрыми голосами говорят, чтобы парни прекратили очередную шутку, хихикают над ней и единственное к чему они стремятся — это создать образ красивой и доброй, всей из себя милосердной и понимающей.

Но никто из них не предпринял ни единой настоящей попытки помочь ему.

Он желает, чтобы все они поняли каково это, когда тебя запирают на перемене в кабинке и пододвигают стул, чтобы он не мог выйти. Как это всю перемену толкать дверцу кабинки и не сметь позвать кого-то на помощь, потому что даже те, кто должен его защищать — учителя и старшеклассники, посмеются над ним.

Да, учителя конечно же откроют дверцу, отодвинут стул, но после припомнят в классе во время урока, как будто не знают, что эта история привяжется к нему и будет очередной темой для шуток.

А после, когда ему все же удалось выйти с кабинки, завалив с грохотом стул, он вернулся в класс с опозданием в двадцать минут.

Когда он зашел он слышал мерзкое хихиканье со всех сторон, оно как будто нависало над ним, звучало со всех сторон. Все они шептались, рассказывали отвратительные истории, даже не пытаясь скрыть, что обсуждают именно его.

Учитель был недоволен, что прервали его «гениальную» мысль, которая совершенно не касалась темы урока. Как будто он был настолько наивен и верил, что Даниил действительно опоздал по своей вине.

Он шел по проходам между партами к своей и ему казалось, что он персонаж книги о средневековье. Что он приговорённый к вечному позору и на его лбу выжжено клеймо, его ведут сквозь толпу где каждый норовит обсмеять его, выставляя желтые гниющие зубы, и кинуть в него мягкое, зловонное яблоко или же помидор, которые навсегда оставят свой запах на его коже.

Он подошел к своей парте. Столешница была мокрой и в нос ударил насыщенный запах мочи. Хихиканье за его спиной начало перерастать в хохот. Запах был таким сильным, что его можно было сравнить с запахом, что стоял в общественном туалете на вокзале.

Со столешницы стекало на пол, мерно капая, образуя небольшие лужи. На стуле были такие же небольшие лужи. Учебник и тетрадь, которые он оставил на парте были, казалось, мокрыми насквозь.

— Извините, — его голос немного сорвался, — моя парта мокрая.

Учитель раздраженно цокнул языком, возмутившись, что он продолжает срывать урок и, если у него мокрая парта, пусть возьмет тряпку и вытрет, никто не обязан этого делать для него. А его медлительность, попытки объяснить, что он не может этого сделать вызывали лишь большее раздражение.

Когда он елозил тряпкой по столешнице вокруг него, казалось, не осталось ни одного человека, который не смеялся. Некоторые свистели, а учитель продолжал говорить ему, чтобы он поторопился ибо «мало того, что опоздал на полчаса, так ещё и урок продолжаешь срывать!».

Он положил тряпку обратно на батарею под окном, ему казалось, что его руки покрыты невидимым, но ощутимым слоем грязи, который покрывал его кожу как корка. Но учитель ни за что не отпустил бы его в туалет, чтобы помыть руки.

Даниил медленно сел на свое место, его спина была слишком прямой, напряженной, казалось, до боли. Он чувствовал каждый взгляд на себе и чувствовал как на колено падает несколько капель мочи. Ткань промокает и он чувствует влажность на коже.

Он не вытер с другой стороны столешницы, осталось всего несколько капель, но они ощущались как серная кислота.

Он хочет чтобы все они, все эти люди испытали это на себе.

Его замутило и он слегка оттолкнулся от входной двери, направляясь в ванную. Его рюкзак покинуто лежал у входной двери, завалившись на бок.

Он вцепился в раковину и опустил голову, глядя на свои побелевшие костяшки. Глядя на свои руки ему начало казаться, что он увидел за отличной кожаной маскировкой проглядывающие уродливые нити пластика или пластилина. Как будто внезапно увидел какое-то уродство, которое до этого не замечал, но замечали все те люди, что окружали его. И это уродство, казалось, стало причиной и оправданием.

В бессильной ярости он глухо завыл, подобно животному. Как будто в приступе помешательства. С приглушенным, страдальческим криком, он ударил правой рукой по краю раковины. Та осталась целой, а руку прострелило болью, но казалось от этого становилось легче. Как будто эти капли боли переполнили чашу, что давно наполнялась капля за каплей и которую он с таким усердием игнорировал.

Как будто последняя капля прорвала дамбу и вода непрерывным, неудержимым потоком хлынула, сметая все на своем пути.

Крепко сжав зубы он ударял вновь и вновь. Ему хотелось разрушить все, что его окружает. А ещё больше ему хотелось разрушить себя, как будто это была панацея от его ярости.

Он рванул прочь с ванной, за его спиной дверь громко хлопнула, закрывшись. Он практически бежал по темному коридору, как будто старался убежать от какого-то монстра, от чего-то, что неустанно его преследует, подобно тени.

Только его дыхание, его сбившееся дыхание заполняло тишину пустой квартиры.

Он залетел в кабинет отца и плотно закрыл за собой дверь, прижался к дереву лбом, зажмурив глаза и уперся ладонями. Перед глазами плясали яркие круги, а сердце билось где-то в горле. Но медленно его дыхание и сердце замедлялись и с этим казалось мысли отступали и наступала болезненная, но оглушающая пустота. Как будто внутри разрастался холодный комок, который пускал свои щупальца, поглощая его полностью.

Даниил отступил от двери и медленно побрел к сейфу. Оставил его открытым и сел на пол подле него, как когда он был ребенком и прятался за тумбами и под столом.

Он подтянул к себе колени и крепко сжал холодный металл пистолета. Пальцы дрожали, но он говорил себе, что это из-за холода стали.

Ему казалось, что его лицо искажается какой-то уродливой судорогой из-за чего он не мог контролировать свое выражение лица.

Он вцепился в пистолет и с какой-то натугой, как будто тот полностью состоял из застарелых механизмов снял его с предохранителя.

Казалось, все его суставы задеревенели и он не мог заставить себя повернуть руки, направляя на себя пистолет. Все его мышцы пробивала крупная дрожь, а сознание уплывало. У него было такое ощущение, что он в фантастическом фильме, где сознание главного героя захватывает какое-то существо и он сам не понимает того, что он уже не он, пока не растворяется полностью.

Он прижал холодный металл пистолета к середине лба. У него было ощущение, что на его лбу на века останется след от ожога холодом, напоминающий клеймо, которые раньше оставляли в наказание за грехи.

Он закрыл глаза и все, что он ощущал это дрожь в своем теле и обжигающий холод пистолета. Лицо было искаженно судорожным спазмом и если бы не это, оно выражало бы безмятежное спокойствие.

Ему казалось, что внутри у него лишь пустота, всепоглощающая пустота, но она как будто была разных оттенков черного. Как будто ничто было всем одновременно.

Пистолет упал на пол слишком громко, казалось все сознание Даниила сосредоточилось на этом звуке.

Даниил прижал ладони к лицу и всхлипнул. Он не мог сдержать поток слез. И не мог избавиться от страха, что ему остается лишь продолжать жить в этом мире.

***

Даниил специально опоздал, он пришел, когда уже все началось. На сцене стояла улыбающаяся преподавательница в выглаженном костюме фиолетового цвета, с прической из девяностых и ярко-морковными губами. Она улыбалась приторно, как будто не она кричала на каждом уроке, что они худший класс и ничего с них в жизни не будет.

Все ученики расселись по рядам, притворно-внимательно слушая речь о взрослой жизни и выборе.

«Выбор, выбор, выбор», — крутилось у него в голове. Жужжало на подобии надоедливой мухе, от которой хотелось отмахнуться.

«Я сделал выбор», — как-то холодно-иронично подумал Даниил, скидывая рюкзак с плеч.

Он расстегнул молнию, та издала тихий, характерный звук.

Все заходили через этот вход, есть ещё одни, который находится за сценой и больше похож на аварийный выход. Им никогда не пользуются. Но про него вспомнят мгновенно, если кто-то перекроет этот выход. Он знал об этом. И подготовил все заранее. Пришел вчера, невозмутимо пройдя мимо охранника, тот даже не задал никаких вопросов. Слишком просто, все слишком просто.

Слишком просто достать крепление, которое можно только срезать. Но какая вероятность того, что кто-то на вручение дипломов принес болгарку?

Он скрепил ручки двери металлическим креплением, которое используют для велосипедов и положил ключ в карман. Всё. Они все находятся в коробке, как звери в клетке. Наконец-то они почувствуют тоже самое, что он чувствовал на протяжении этих лет.

Он подготовил все заранее. В школе сегодня никого нет, кроме их класса и класса параллели. Он знает, что полицейские приедут очень быстро. Кто-то точно позвонит. Чтобы они добирались дольше он запер входную дверь в школу таким же замком. У него будет больше времени.

Он пробежал взглядом по одноклассникам. Они смеялись, улыбались, шушукались. Конечно, ведь они «отправляются во взрослую, самостоятельную жизнь».

Даниилу показалось, что его лицо окаменело, как будто каждая мышца покрылась льдом и он не способен даже на крошечную улыбку. Его руки все это время, едва ощутимо подрагивали, но, когда он сжал пистолет, дрожь, как по волшебству, прекратилась.

Он достал пистолет из рюкзака. Пустой, черный рюкзак остался валяться на полу уродливой изнанкой наружу. Как выпотрошенная тушка кролика.

Пусто, внутри была такая оглушительная пустота.

Он как будто смотрел фильм в замедлении, а все звуки приглушились. Он видел, как его одноклассники поворачиваются лицами друг к другу, улыбаясь, и что-то говорят. Был ещё один класс — параллель. Он почти никого не знал с того класса, по крайней мере по имени. Многие лица были знакомы. Им тоже казалось смешным толкать его в коридоре, кричать что-то в спину.

Даниил поднял пистолет, направляя его вперед. Рука совсем не дрожала.

Он навел его на учительницу, которая продолжала что-то вещать, её взгляд перескакивал с одного ученика на другого. Пока её взгляд не замер на Данииле, её губы приоткрылись в удивлении, казалось, несколько секунд она не понимала, что происходит, а после её глаза уродливо-удивленно распахнулись и она сделала какой-то неловкий шаг назад.

«Смотри, вначале нажимаешь сюда, а потом уже на спусковой крючок. Смотри на цель, будь уверен. Рука должна быть твердой.»

Он смотрел в её глаза, когда нажал на спусковой крючок. Уроки не прошли зря — он был отличным стрелком. Особенно по неподвижной из-за ужаса жертве.

Громкий хлопок.

Его руки не дрожат.

После оглушительного выстрела, наступает такая же оглушительная тишина. Она длилась секунду, пока женщина не повалилась на сцену с дырой в голове. Казалось, она нарушает законы физики и падает до ужаса долго. Как будто она не тяжелый мешок крови и плоти, а пустой изнутри манекен.

Так много ярких шариков, ними была украшена вся сцена. Большой плакат с поздравлением по поводу выпуска.

Так тихо, пока кто-то не начал кричать. Даниил переводит взгляд с неподвижно лежащей учительницы на кричащую девушка.

Его одноклассница. Красивая на личико и фигуру, от того думающая, что ей все позволено и что её личико станет её билетом в блистательную жизнь.

Красивая высокая прическа и пышное платье в пол. Она смотрит на него широко распахнутыми глазами, становясь такой уродливой.

Крики, все начинают кричать, некоторые прячутся под сидениями, другие бегут к запасному выходу. Даниил остается на месте — им не уйти. Он знает, что им не уйти.

Ещё раз, он нажимает на спусковой крючок ещё раз, глядя в глаза однокласснице. Та начинает убегать ещё до того, как он успевает это сделать.

Её как будто что-то толкает вперед и становится невыносимо обжигающе горячо. А потом она чувствует что-то мокрое на спине, до того как упасть на пол.

Ещё один одноклассник, который не успел забежать за сцену, чтобы попытаться открыть дверь. Они навалились на неё, стучат, пытаются выбить и зовут на помощь. Некоторые плачут в ужасе, некоторые забиваются в углы, надеясь, что их не заметят.

«Почему это так просто?»

Ему даже практически не нужно целиться. Они стоят у двери, пытаясь спрятаться друг за друга, пытаются бежать.

Он расстреливает их у двери.

Некоторые ещё живые, хныкают и булькают из-за крови.

Он поворачивается и делает несколько шагов, оказываясь возле учительницы в центре сцены. Вокруг него воздушные шары, а в его руке пистолет и в его обойме ещё возможность выстрелить два раза.

Он смотрит на шары — те в красных брызгах, но все так же висят на своих местах. Плакат порван, только ошметки все так же болтаются и они тоже в красных брызгах. Больше всего осталось после прямого выстрела в голову учительнице. Она была совсем близко к этому плакату.

Похоже на живопись современных художников.

Он смотрит на зал. На одном месте сидит его одноклассник, на другом парень из параллели, который однажды вылил на него целое ведро с водой, в которой споласкивали половую тряпку. Вода была коричневой, ужасающе грязной и зловонной.

Они сидят искорёженные, неестественные. Они пытались убежать, но пули толкнули их обратно на сидения. У одного голова запрокинута назад, а рот неестественно открыт. У другого голова повалилась на грудь, как будто он напился и уснул.

Он опустил взгляд. Одна девчонка с параллели пыталась спрятаться от него и смотрела широко-распахнутыми глазами. Они были полны слез и ужаса. Она обнимала себя за плечи и казалось пыталась выглядеть меньше.

И ещё парень с параллельного класса. Он напоминал безжизненную куклу, ещё больше чем тела, устилающие пол, и смотрел в никуда. Даниил его практически не помнил.

Даниил спустился по ступенькам, что вели на сцену. Было так тихо. Его шаги, казалось, звучали эхом. Скрежет замка и падение металлического крепления было оглушительным.

Школьный коридор был погружен в полную тишину, только на улице были слышны крики людей, сирены, гул подъезжающих машин.

Даниил шел медленно, все так же сжимая пистолет в руке. Он немного скользил, потому что один раз он выстрелил практически в упор и кровь попала на его руку. Наверное, он попал в артерию шеи. Кровь хлестала во все стороны, а его одноклассница беззвучно открывала рот и пыталась зажать рану руками.

У главного входа он замер на несколько секунд. Здесь не было и намека на тишину. Было невыносимо громко, но все равно эти звуки, все звуки мира, казались такими далекими. Ненастоящими.

Крепление упало на пол, Даниил расслабил ладонь и ключ тоже упал. Он ему больше не нужен. Он не толкал дверь. Смотрел на эту странно завораживающую картину. Как будто это было невероятно важно.

Он толкнул дверь и по глазам ударило множеством огней. Было так светло, солнце было таким ярким. А небо было таким непростительно голубым.

Даниил медленно спускался по ступенькам. Полицейские стояли у машин и направляли на него оружие, они кричали ему что-то. Наверное, чтобы он бросил оружие, но их слова просто сливались с общим гулом. Наверное, где-то среди этих полицейских есть его отец. А может мать тоже приехала.

Он не смотрел. Он смотрел вверх, только на небо. Глубоко вдохнул, но не закрыл глаз, смотрел до рези, вглядывался, слегка запрокинув голову. Он хотел бы, чтобы это был не день. Лучше ночь. Звезды и луна — он бы предпочел, чтобы это стало последним, что он увидит. А не обманчиво светлое и яркое небо, которое должно быть только в детских воспоминаниях. Оно выглядело таким фальшивым. Фарфоровой подделкой.

Он крепче сжал пистолет и медленно начал его поднимать.

Почему мгновение между тем, как ты слышишь выстрел и как тебя прошивают горячие пули настолько долгий? Он уронил пистолет, отступил на один шаткий шаг и упал на спину.

Наверное, это длилось доли секунды, но как же это было медленно.

Он не хотел, но слезы навернулись. Наверное, просто солнце слишком яркое.

***

Прожекторы гасли, множество камер отключались, приглашённые эксперты, наконец-то, закрывали свои рты. Правда, неизвестно в чем они эксперты. Напыщенный, возбужденный от новой сенсации ведущий, представил их как профессоров, докторов наук по психологии, психиатров. Но те, казалось, позабыли о своих докторских степенях и на потеху народа орали, брызжа слюной обвиняя всех и каждого.

Кроме, конечно же, жертв. Психологи увлеченно находили козлов отпущения, всеми силами отбеливая погибших. К концу передачи все жертвы оказались едва ли не ангелами, а Константин, который, пытался доказать, что у всего происходящего была причина, стал в глазах общественности преступником, который оправдывает жестокого убийцу.

Почему-то все предпочитали забыть о том, что этот самый убийца так же как и жертвы, был семнадцатилетним мальчишкой. Они находили признаки жестокости едва ли не с младенчества. Как будто он родился с пистолетом в руках и готовностью вышибать мозги своим одноклассникам.

У мужчины болело горло, руки едва заметно дрожали, голова раскалывалась от пульсирующей боли. А ещё внутри разрасталось разочарование. Он был единственным кто общался с родителями Даниила пытаясь выяснить причины всего происходящего, а не найти виновного.

Константин спешил к выходу, не желая больше видеть эти лица, что окружали его на протяжении нескольких выматывающих часов.

Женщина пятидесяти лет, что не прекращая напоминала о том, что она какое-то время работала в Америке. И поэтому считала, что ей позволительно обвинять во всем компьютерные игры. Она с поразительным упорством доказывала, что жестокость на экране заставляет ребенка совершать жестокость в реальности. С поразительным упорством она игнорировала все остальные факторы.

Константин восхитился бы этим её навыком. Если бы только эта женщина, которая была доктором наук, на что она указывала каждый раз, как открывала свой напомаженный морковным цветом рот, не говорила о своей теории с такой уверенность как будто она была прописной истиной.

Она с откровенным высокомерием фыркала, каждый раз, как Константин пытался сказать что-то. Она, как впрочем и многие другие эксперты, не упускала возможности указать на его возраст и недостаток опыта.

Другой мужчина, тому наверное было шестьдесят, не прекращая говорил о лояльности родителей и учителей. Казалось, он будет счастлив, если в школах разрешат в наказание бить учеников.

Почему-то все мастерски игнорировали настоящую проблему. Они так профессионально закрывали на неё глаза, что Константин начинал сомневаться в своем здравомыслии.

За его спиной громко захлопнулась тяжелая металлическая дверь запасного выхода. Он вышел на обшарпанную стоянку с единственным занятым местом. На водительском месте сидел мужчина пятидесяти лет с потухшим взглядом.

Константину пришлось долго объяснять по телефону как нужно объехать здание и где свернуть, чтобы попасть на эту позабытую стоянку. Но он не желал выходить из главного здания и вновь видеть всех этих людей, слышать их смех и громкие голоса. У них были ровные спины и круглые, от лишнего веса, лица. Они постоянно вытирали яркими платочками взмокшие от пота лбы. И это все было так абсурдно. Психологи, не вылезающие из своих кабинетов называются экспертами по массовым убийствах школьников.

— Подождите, — окликнул Константина голос, а дверь вновь заскрипела и хлопнула.

Константин засунул руки в карманы своих брюк, настороженно поворачиваясь в пол оборота. К нему спешил Пантелей.

Константин выдохнул, то ли от облегчения, то ли, напротив, от ужаса. Ему была невыносима мысль, что на этого несчастного, в одночасье постаревшего на десятки лет, мужчину бессердечно нападали психологи и психиатры, упрекая в том, что он по факту отец Даниила. Почему-то не считаясь с тем, что этот мужчина потерял своего ребенка, как и все те горюющие родители.

Константин вежливо улыбнулся, желая поскорее сесть в такси и уехать.

— Не следовало вам приходить на это шоу, — сказал он, как только Пантелей встал в метре от него.

Бывший полицейский слегка помялся на месте, как мальчишка, казалось, чувствуя неловкость, что необдуманно пошел за врачом.

— Не следовало, — слегка улыбнулся тот. Его лицо было так испещрено страданием, что улыбка была вымученной. Хотя, казалось, раньше она была свойственна этому лицу.

— Наверное, — после недолгого молчания, сказал Пантелей, — у меня была надежда, что здесь мне скажут причину достаточную для меня, почему мой сын это сделал.

— Какая не была бы причина вам её не будет достаточно. Для родителя не существует оправдания смерти его ребенка. И тем более, — поджав губы, сказал Константин, — в этом мире теперь не существует человека, который мог бы сказать почему.

— Он даже не оставил записки, — едва слышно, как полный отчаяния секрет, прошептал Пантелей. Как будто горевать по своему ребенку было преступлением.

— Мне жаль, — не найдя, что ответить, сказал врач.

Между ними повисло молчание.

— Вас ждет такси, — прервал молчание Пантелей, — но перед тем как вы уйдете, я бы хотел поблагодарить вас.

— Вам не за что меня благодарить, — быстро прервал Константин, — я ничего не сделал.

— Нет, сделали, — вновь улыбнувшись, ответил Пантелей, — вы пытались вразумить этих остолопов. Я благодарен вам, за то, что пытались показать, что Даня был не просто каким-то монстром, а человеком.

Мужчина слегка хмурился на слове «был», как будто каждый раз оно отзывалось болью.

— Эти идиоты, — прохрипел бывший полицейский, нахмурившись, — называют себя такими спецами человеческого поведения, а только могут обвинять всех вокруг.

Машина просигналила и Пантелей махнул рукой Константину, молчаливо прощаясь. Он как-то по военному развернулся и чеканя шаг, пошел обратно в здание, сутулясь так, как будто на его плечах было все страдание мира.

Глава 2

На книжной полке в светлой, небольшой комнатке с плюшевыми нежно-розовыми шторами, стояла потрёпанная книга. Аяна читала ещё медленно и по слогам, потому эту книгу, она была её любимой, девочка просила читать маму или же папу. Но чаще всего она просила читать эту книгу соседскую девочку, жившую несколько этажей ниже, которая часто забирала её из детского сада.

Ей было пятнадцать и мать Аяны считала, что девушке не помешает немного карманных денег. Потому та периодически забирала Аяну из детского сада и присматривала за ней, и за это получала какие-то копейки, которых едва хватало на пачку сигарет или банку пива. Но она и этому была рада.

От того, что была из бедной семьи. Её родители пропивали те немногие деньги, что у них были. В этой семье было шестеро детей, которые как ненужные котята разбрелись по свету. Многим из них ещё не было даже восемнадцати. Их тринадцатилетний мальчишка постоянно ошивался с дворовыми парнями и ночевал по подворотням или в старых, обшарпанных квартирах знакомых, где пиршествовали клопы и тараканы.

Аяна не знала всех по именам, или просто забыла. Возможно, они стерлись из памяти, как нечто совершенно ненужное. Может, от того, что временная няня всегда приводила её в плюшевую комнату Аяны и оставляла там, а сама уходила в соседнюю комнату и плотно закрывала дверь.

Комната Аяны напоминала комнату принцессы из сказок Диснея. До рези в глазах приторно-розовая, что резко контрастировало с остальной квартирой. Та была совершенно обычной. Двухкомнатная и какая-то даже не обжитая. Родители девочки почти все время пропадали на работе, но получали все равно недостаточно, чтобы сделать квартиру своей мечты. Они отстраивали её, будто играли в кубики или конструктор. Поклеили обои той расцветки, о которой давно мечтали, а через пару лет купили новый шкаф. Но обои до этого времени уже старели, серели и становились потёртыми. Потому квартира никогда не казалась новой, как бывает после ремонта.

Только комната Аяны была полностью завершенной и совершенно новой. Но у потолка, на светлых обоях с золотистым узором, начали проступать грязные желтые пятна. Потолок, особенно углы, напоминали подворотни у баров и клубов, куда заворачивали люди на подпитии по малой нужде.

Если присмотреться ещё внимательнее, то можно было рассмотреть соцветия плесени, их упругую поросль, слегка напоминающую мох.

От того в комнате всегда стоял слегка спертый запах. Мать Аяны пыталась перебить его освежителями воздуха, но от этого запах становился лишь ещё более удушающим. Аромат цветов и свежести покрывал запах плесени как тяжелое одеяло и давил на грудь. Но Аяна привыкла к этому, это сопутствовало её взрослению. Ведь эта борьба с плесенью началась давно, когда ей было ещё три месяца отроду.

Их дом был в неблагополучном районе, в котором царствовала в особом буйстве детская преступность. Возможно, от того, что в их районе было слишком много брошенных за ненадобностью детей родителями.

Рассказы о том, что кто-то спился или умер от наркотиков были такими частыми, что это научились принимать, как нечто естественное. Как и окружающую их бедность.

Родители Аяны, как и все местные жители таких районов, были рождены и выросли в них. Эти улицы, эти серые пятиэтажки и девятиэтажки, были целым миром, отделённые от остального невидимым куполом. Тем, кто родился в таких районах остальной мир казался каким-то недоступным. Как будто это место оставило отпечаток, вирус, подобный проказе, который будет преследовать их до конца дней. И который слишком очевиден для жителей остального мира.

Возможно, потому родители Аяны никогда не пытались «проникнуть» за пределы этого купола. Впрочем, у них было мало шансов. Они оба выходцы из одного и того же детского дома. Влюбившиеся друг в друга ещё со школьной скамьи.

Для них эта двухкомнатная квартира и небольшие, но стабильные зарплаты были всем, о чем они когда-то мечтали. Их мечты всегда были приземленными, для осуществления которых было достаточно откладывать в шкатулку деньги с зарплат.

И лишь у матери Аяны были сохранившиеся отголоски детских мечтаний с принцессами и рюшами. Поэтому, как только она узнала, что ждет девочку, загорелась идеей сделать из своей дочери маленькую принцессу.

Аяна всегда ходила в воздушных платьях с рюшами и множеством атласных ленточек. На её ножках были белые гольфы с тонкими светло-розовыми ленточками под коленкой, которые всегда были завязаны в бантики. Её туфельки всегда лакированно-блестели, а в комнате была большая шкатулка с различными дешевыми, детскими украшениями.

Светлые пышные локоны и ослепительно-голубые большие глаза девочки делали её ещё больше похожей на принцессу с мультфильмов. У девочки были розовенькие губки бантиком и светлая кожа, потому даже случайные прохожие не единожды называли Аяну куколкой.

Но если взрослые умилялись этому, то дети в детском саду считали её странной и не раз дергали за мягкие кудри, или же выливали на очередное сказочное платье компот или какао.

В тот день — это была среда, а Аяна ненавидела среды. По средам родители всегда были заняты и её забирала из садика соседская девушка, а она часто опаздывала.

А ещё от соседки всегда воняло сигаретами, и когда она наклонялась к девочке и дышала у её лица, у Аяны потом всегда першило в горле.

Её нянька красит губы ярко вишневым липким блеском. Тот пах слишком приторно, немного конфетами, но, если она красит губы после того как покурит, от неё не веет ничем сладким.

Запах блеска для губ Аяне нравился.

Самое ужасное, когда та не красит губы и у неё не хватает денег на сигареты или, если она не нашла человека, у которого можно «стрельнуть» сигаретку.

Тогда, каждый раз, когда нянька говорит рядом с её лицом, Аяна чувствовала неприятный запах гнили и запах чем-то напоминающий запах плесени, которая невероятно разрослась у неё в ванной. Аяна рассказала об этом маме в один из вечеров, сидя на высоком табурете, болтая ногами. Она говорила об этом с детской непосредственностью, капризно морща носик.

Аяна вообще была на удивление капризным и привередливым ребенком. Как будто образ, который её мать так усердно создавала прижился как вторая кожа, но вместе со стандартными недостатками «принцесс».

Мама сказала, что Аяна не должна упоминать это при своей няне и такое бывает, если не чистить зубы каждое утро и вечер.

После этого Аяна пристально вглядывалась в черное отверстие чужого рта, с пугающей внимательностью рассматривая зубы. На двух были черные, глубокие ямы, а сами зубы казались маленькими. Эти ямы напоминали кратеры, а зубы были по-кроличьи желтые. После этого случая Аяна бежала в ванную, без напоминаний, чтобы почистить зубы и каждый раз после этого по несколько минут внимательно разглядывала свои зубы в зеркале, становясь на носочки.

Она оттягивала губы и щеки поддевая их согнутыми крючками пальцами и пыталась выявить признаки таких же пугающих черных, гниющих кратеров и мясисто-красные отметины на деснах.

Соседка должна была забрать её с садика в четыре часа дня. У мамы и папы опять были дела на работе и они будут только поздно вечером.

Но Аяна не расстраивалась. Когда соседка отведет её домой она сможет до самого позднего вечера играть в своим кукольным домиком.

Он был большим, пятиэтажным. В нем идеально помещались всё её множество кукол. У Аяны было поистине много игрушек, самые разнообразные. И родители продолжали их покупать. Новый домик открывался и можно было менять обстановку в каждой комнате, чем Аяна и любила заниматься. В каждую комнату она поместила кукол — то были семьи. Точно такие же как и в её собственном доме.

Она увлеченно рассказывала во время обеда одной из девочек о своем новом домике. Та слушала внимательно, напихав за обе щеки сырники. Когда она жевала она не закрывала рот, отчего было видно, как округлые, поджаренные сырники с изюмом превращаются в кашу. Обычно Аяна из-за этого не любила говорить с этой девочкой и капризничала даже когда должна была сесть рядом с ней, но она так хотела похвастаться кукольным домиком, что даже не обращала на это внимания.

По другую сторону возле неё сидел мальчик, которого она игнорировала, гордо повернувшись к нему спиной. Он постоянно дергал её за волосы и подставлял подножки, а ещё часто обзывал её «дурой» и «уродиной».

У него был ещё более капризный нрав, чем у Аяны и потому разозлившись на то, что его игнорируют, он начал пихать её острым локтем в спину. Девочка вскрикнула, резко повернувшись к мальчику лицом, нахмурив светлые бровки. Она так резко повернулась, что светлые локоны ударили мальчишку по носу.

— А моя мама сказала, что ты неправильно говоришь свое имя! — заявил мальчик, — правильно говорить: «Яна», а не «Аяна». Яна-дура даже не можешь правильно сказать свое имя.

Мальчик засмеялся, засунув ложку густого горохового супа себе в рот. Немного вытекло у него изо рта и потекло по подбородку и он вытер это тыльной стороной ладони.

— Твоя мама дура! — резко воскликнула девочка, толкнув мальчика в плечо из-за чего его маленький, желтый стульчик пошатнулся и едва не завалился назад. Он схватился за стол и из-за этого немного супа и компота пролилось на стол. — Яна и Аяна это разные имена. Я Аяна, а твоя мама дура! И ты дурак.

— Сама дура! — воскликнул мальчик и, схватив слегка надбитую тарелку с супом, перевернул её над головой девочки, а после бросил тарелку на пол.

Он облил немного себе штаны и его руки были в остатках супа, но он смотрел с таким самодовольством и ухмылкой, какое можно встретить только на детском лице.

Дети тут же начали хохотать и показывать на неё пальцем, не стесняясь. Один мальчишка так смеялся, что упал вместе со стульчиком, но на это не обратили внимания. Все смотрели на Аяну.

От волос и одежды воняло, все лицо было в гуще из-под супа, а на волосах были остатки разваренных, длинных макарон. Девочку тут же затошнило — она ненавидела эти супы. Вся одежда была пропитана этим запахом и прилипала к коже, на её плечах была разваренная гуща, напоминающая кашу вместе с горохом. На коленях тоже был суп и он стекал по предплечьям до самых ладоней.

У девочки заслезились глаза, она бросала быстрые взгляды с одного ребенка на другого и все как один хохотали до слез над ней.

— Что здесь случилось? — подбежала воспитательница.

Той было за тридцать и она была крупной девушкой. Аяне она не нравилась, потому что девочка считала её не красивой и не любила смотреть ей в лицо, потому что на нем было несколько коричневатых пятен, едва заметных, но когда девочка смотрела на это лицо то не могла оторвать взгляд от этих пятен. Ещё лицо воспитательницы было постоянно влажным от пота и Аяна считала, что это тоже отвратительно.

— Зачем ты вылил суп? — строго спросила воспитательница, глядя на гордо стоящего мальчика.

— Она сказала, что моя мать дура! — уверенный в своей правоте, громко ответил мальчик, бесстрашно глядя в лицо воспитательницы, чем подкупал её.

— Аяна, это правда?

Воспитанница разжала дрожащие губы на которых чувствовала отвратительный привкус супа, намереваясь все отрицать, потому что она знала, что называть кого-то «дурой» нельзя, потому что за это будут ругать.

Но как только она открыла рот тут же закашлялась и её громко вырвало на пол. Девочка не могла прекратить кашлять, а перед ней расползалась лужа уже не только супа, но и её собственного содержимого желудка.

Она слышала, как дети начали кричать «фу» и разбегаться в разные стороны, как будто боялись, что на них попадет. Но девочка этого не замечала из-за удушающей волны стыда. От него у неё горели щеки, как будто к ним приложили нечто раскаленное. Даже когда она болела и у неё была высокая температура у неё так не горело лицо.

У неё заложило уши, от чего звучащее отовсюду «фу» было каким-то извращённо-искажённым, приглушенным. А вопросы воспитательницы она вовсе не слышала.

Она почувствовала крепкую руку немного ниже её лопаток, которая уводила её куда-то. Девочка смотрела в пол, её лицо все ещё горело и ей было нестерпимо стыдно. Она видела свои туфельки в брызгах супа и рвоты и в горле опять появлялся комок. От того она перевела взгляд на ноги воспитательницы, которая уводила её в сторону туалета.

Воспитательница была в серых носках и резиновых тапках. Её ноги были слегка распухшие. Казалось резинка носков передавливала их и над ней икра была толще и было видно несколько фиолетовых тонких прожилок.

Девушка завела её в туалет и подвела к раковине. Та была желтоватой возле стока, а над ней висело мутное зеркало в множестве брызг. Оно казалось каким-то намыленным.

— Давай смоем с тебя суп, а я принесу тебе твою одежду, хорошо? — засюсюкала с ней девушка, как будто она была совсем маленьким ребенком или же умственно отсталой. Хотя Аяна понимала, что воспитательница делает это только из-за того, что надеется, что благодаря этому девочка не начнет реветь и её не придется успокаивать.

Девушка вышла, а Аяна наклонилась над раковиной отчего волосы упали вперед. Пряди были грязными и слипшимися, кое-где были куски гущи с под супа. К горлу опять подступила тошнота и девочка поджала губы, открывая воду.

Напор был очень сильным и холодные брызги полетели во все стороны, несколько острых капель ударили по лицу. Она откручивала вентиль с красным кружком, но вода все равно была холодной и девочка сунула под неё руки. Сколько бы она их не терла, даже небольшим белым обмылком, ей казалось, что они какие-то жирные, как будто покрыты какой-то коркой. Она натирала мылом руки по самые локти и в слив стекали куски картофеля, горох, даже один лавровый лист.

Девочка подставила голову под потоки воды, закрывая глаза. Холодная вода потекла за шиворот и пощипывала даже закрытые глаза. Дышать было тяжело, потому что вода текла по щекам, переносице и затекала в нос, от чего девочка пыталась дышать ртом, но вода затекала и в рот и приходилось её выплевывать.

— Что ты делаешь? — подбежала все та же воспитательница, отдергивая её за плечи, — Так нельзя делать. У нас нет фена и ты простудишься.

— Но они грязные. Они воняют. — ответила Аяна, глядя на воспитательницу исподлобья, как будто та была её врагом номер один.

— Вот, — девушка протянула ей простое белое платье, которое уже давно лежала в шкафчике Аяны, но девочка не хотела его носить, потому что утверждала, что оно похоже на ночнушку, — я не смогла дозвониться до твоих родителей, так что можешь подождать в комнате со шкафчиками на скамейке, если не хочешь быть с остальными детьми. Хотя все равно, начался тихий час, так что они не будут тебя трогать.

Аяна кивнула, неуверенно потирая и дергая ткань чистого платья, опустив взгляд в пол. Воспитательница стояла молча, казалось, бесконечно долго, а когда она наконец-то вышла, девочка скинула грязное платье, брезгливо закинув его под раковину в небольшую лужу — там протекала вода.

Она натянула платье, голова застряла в вороте, и она дергала руками и крутила головой, пока то наконец-то не налезло. Оно сидело криво и как-то неудобно, подмышкой тянула, а подол и вовсе был перекручен. Она попыталась расправить его, но дергала слишком резко, от чего только ткань и нитки скрипели.

Она сдалась и пошла к двери странной походкой, как будто пыталась не прикасаться сама к себе из-за брезгливости. Выглянула в слегка приоткрытую дверь. Там и правда не было детей. Только уборщица, женщина лет пятидесяти в косынке и в высоких резиновых перчатках, которая усердно отмывала пол.

Аяна ещё шире приоткрыла дверь и та, как назло, протяжно заскрипела. Девочка замерла, опустив взгляд в пол, не решаясь посмотреть на женщину. Аяна была уверена, что та смотрит на неё злым и осуждающим взглядом. От того девочка сжавшись едва ли не побежала в прихожую. Там была большая комната с двумя рядами под стенами шкафчиков с разными картинками.

А ещё там были скамейки, чтобы родители могли посидеть в ожидании детей или же могли посадить на неё свое чадо и одевать на него ботиночки. Но Аяна не стала садиться на неё, она села на пол в самом углу комнаты. Там было немного пространства между стенкой и последним шкафчиком. Хватало для шестилетней девочки. Она подтянула к груди колени и обняла их, уткнувшись в них лбом.

Возле входной двери висели часы, но Аяна не умела определять по ним время. Если бы она умела, она бы знала, что спустя полчаса подошла воспитательница и после стандартного, как будто прописанного в справочнике, монолога о том, что ей следует сесть на скамейку, она сообщила, что смогла дозвониться к её маме.

Аяна подняла полные надежды глаза, но девушка её разочаровала, сказав, что та не сможет прийти за ней, а придет та девочка, которая приходит обычно где-то через часа два.

Аяна опять уткнулась лицом в свои колени, мастерски игнорируя свою воспитательницу, которая вознамерилась её вначале уложить в кровать, все-таки положено по времени, а после попыталась усадить хотя бы на скамейку. Но девочка едва ли не шипела диким котом и воспитательница сдалась, уходя к другим детям, оставляя капризную девчонку одну.

Если быть до конца честной с собой, ей никогда не нравилась Аяна. Она была уверена, что родители её балуют и от того девочка росла эгоистичной, капризной и даже, в некотором роде, высокомерной. Не было ни одного случая, чтобы она поделилась игрушкой. Напротив, она могла отобрать игрушку у кого-то другого, даже если самой она не нравилась. А если у неё попытаются её забрать обратно или попытаются заставить поделиться она устраивала истерики. Кричала, топала ножками и могла толкнуть или ударить, ущипнуть или укусить. Она могла кричать без устали пока не получала то чего желала.

От того воспитательница её не очень жаловала, несмотря на кукольную и миловидную внешность. Она была уверена, что девочка какая-то нестабильная, слишком нервная и истеричная. Излишняя агрессия и вовсе её настораживала. Дети всегда дрались, но Аяна, казалось, не чувствовала ни капли раскаяния, когда причиняла кому-то боль.

Другие воспитатели утверждали, что Аяна самый обычный ребенок, возможно, немного более капризный. Впрочем, таким красавицам это позволительно. И они упорно не замечали, когда девочка лгала, хотя та делала это поразительно часто.

Замотавшись по делам, она совершенно забыла о девочке, оправдывая себя тем, что детей в группе много и она разорваться между ними не может. От того не чувствовала и доли вины, не зная, когда девочку все-таки забрала соседка.

Та пришла как обычно с опозданием, задев ногой половую тряпку, что лежала у порога. Девушка оглядела комнату, надеясь, что Аяна будет сидеть тут же на скамейке и с этим всем можно будет покончить как можно скорее.

Она и так долго не отвечала на звонки, делая вид, что занята на уроках. И оправдала ними же то, что может быть только через два часа.

Как только она увидела номер звонившего она поняла, что ей не объявят об неожиданном выходном. Когда звонила мать Аяны, она сообщала, что с девочкой что-то случилось: то колено разбила, то закатила истерику и непременно нужно забрать её раньше.

Тихой девочка была только в своей комнате и, несмотря на свой вредный характер, не жаловалась ни матери, ни отцу, что соседская девушка на целый день запирает её в комнате.

Именно сегодня девчушку позвали на очередные посиделки. Там должен был быть алкоголь и, возможно, что-то покрепче и, что самое главное, все это должно было быть полностью бесплатно. Приятным бонусом должно было стать, что на этой импровизированной вечеринке должны были быть её близкие подруги и несколько парней, которым она упорно строила глазки.

Она ещё неделю назад придавалась мечтам, как в алкогольной дымке будет чувствовать чужие руки на себе, лежа на продавленном диване, который под наркотическими парами будет казаться мягким как облака ваты. И она будет плыть под градом этих приятных ощущений.

Но все её планы разрушились из-за того, что у этой девчонки что-то случилось.

А ведь она все так идеально продумала! Опоздала бы всего на полчаса. Забрала бы в пол пятого, а до этого времени все успелось бы. А Аяна своим родителям и слова бы не сказал о странном состоянии своей няньки. Знаем, проверяли. Даже, когда от девушки разило алкоголем и она едва могла идти, Аяна ни слова не говорила родителям. Как всегда, сидела тихо в своей комнате, позволяя соседке отлежаться.

— Пошли, — бросила холодно девушка, заметив спрятавшуюся за шкафчиком девочку.

Та не пошевелилась и нянька громко вздохнула, втягивая воздух через сжатые зубы.

— Я тебя ждать не буду. Сейчас не поднимешь свою жопу с пола — я пойду без тебя.

Аяна встала, смотря в пол, и не поднимая взгляда, пошла за своей нянькой, отставая от той где-то на полшага. Девушка шла быстро, не оборачиваясь и не разговаривая с девочкой.

Детский сад был всего в десяти минутах ходьбы от их дома, но Аяне казалось, что этот путь был до безумия долгим. Они остановились не доходя несколько домов до того, где они обе жили.

Девушка подошла очень близко к старой стене с кривыми узорами граффити и достала помятую пачку сигарет с рюкзака. На том заедала молния, из-за чего она после не смогла его полностью закрыть. Зажигалка тоже заедала, колесико громко щелкало, но только с попытки третей появился небольшой огонек. Девушка подкурила и засунула зажигалку в карман джинсов, которые обтягивали её худощавые ноги с такой силой, что даже зажигалку засунуть в карман у девушки вышло с большим трудом. А когда у неё все-таки вышло, через карман просматривались её четкие очертания.

Аяна стояла рядом, разглядывая этот укромный уголок. Здесь валялось множество окурков, были целые груды стекла от разбитых бутылок, пятна на стенах от мочи.

Если выглянуть за угол можно было рассмотреть их дом. Такой же как и этот. Они все были так похожи, как будто были уродливыми близнецами.

Эти дома напоминали те с выпусков новостей о непригодных для жизни домах, которым уже давно перевалило за век. Они были серыми, с глубокими трещинами на обшивке. Как только начинался сезон дождей, казалось, стены превращались в губки. Они напитывались влагой, становясь намного темнее и казалось, постройка даже становилась больше. А после, когда они набирались влаги, в квартиры начинала затекать вода. Подставляли банки, ведра и кастрюли, меняли постоянно, как только сосуд капля за каплей заполнялся.

Дома казались кривыми, как будто все квартиры была совершенно разного размера. Они напоминали домики, которые строит пятилетка с конструктора, совершенно не зная о том, что каждая квартира должна быть такого же размера. От того все строение кажется перекошенным и каким-то нереалистичным.

Её нянька закурила ещё одну сигарету, двумя пальцами вытащив зажигалку, как будто пыталась подцепить её. Запах сигарет стал ещё более крепким и Аяна несколько раз кашлянула, девушка опустила на неё спокойный взгляд, выдохнув большое облако дыма.

До этого она разглядывала небо, смотря в его серые глубины совершенно такими же холодными и безразличными глазами. Её глаза были грязно-серыми, какими-то мутными, как будто она не могла сосредоточить свой взгляд на чем-то одном. Почему-то Аяне вспомнилось как её мать готовила рыбу. Она разрезала ей брюхо, вытаскивая изнутри витые кишки и надутые органы. У рыбы был открытый рот и её мутный взгляд смотрел в никуда. Глаза её няньки были такими же безразличными до всего.

— Чего? — спросила девушка, её голос звучал странно от того, что она заговорила до того, как выдохнуть дым из легких.

— Тот мальчик сказал, что я дура, — задрав голову, чтобы смотреть в лицо девушки, сказала Аяна, — почему он так сказал?

— И правда дура, — покачала головой та и сделала последнюю затяжку, после чего опустила руку и затушила окурок об стену, — мне то откуда знать? Может из-за того, что уже почти семь, а до сих пор торчишь в яслях.

— Яслях? — любопытно распахнув глаза, спросила Аяна.

Девушка раздраженно цокнула языком и пошла в сторону подъезда их дома.

— В детском саду. Все твои одногодки уже в школе, а ты все в детский сад ходишь.

— А почему? — Аяна быстро перебирала ножками, от чего едва ли не бежала и напоминала щенка, который пытается не отставать, заглядывая в лицо девушки.

— Мне то откуда знать? — вновь цокнув языком, спросила девушка, — может ты отсталая.

Они зашли в подъезд. Девушка начала быстро подниматься по лестнице, как будто пыталась избежать дальнейших расспросов. Впрочем, это у неё удалось. Аяна безбожно отставала. Она едва ли не бежала, чтобы поспеть за девушкой, которая перешагивала по две ступеньки, её дыхание сбилось, а сердце колотилось.

В их подъезде постоянно ломался лифт, казалось, он чаще стоял поломанный, чем в рабочем состоянии. Из-за этого зайти в него решались только несколько человек со всего подъезда. И то в редких случаях. Тем более дозвониться к работникам было практически невозможно. Они отвечали лишь спустя несколько часов и спустя столько же времени приезжали. Однажды в их лифте одна бабка просидела шесть часов.

Когда Аяна поднялась на свой этаж, дверь в квартиру была распахнута и если прислушаться можно было услышать звук работающего телевизора. Такое случалось так много раз, что для Аяны это была привычная ситуация. Она захлопнула за собой дверь. К счастью, замок не нужно было закрывать изнутри, он закрывался сам. А после пошла в душ, надеясь, что горячая вода будет, чтобы наконец-то смыть с себя запах супа и рвоты.

Когда она закрыла дверь ванной за собой — здесь звук телевизора звучал ещё громче, даже несмотря на две плотно закрытые двери, девочке начало казаться, что запах был удушающе сильным. А запах сигарет, как будто впитался в её волосы и одежду и от этой какофонии отвратительных запахов её опять замутило.

Девочка тут же начала скидывать с себя одежду. Платье затрещало, когда она резко рванула его, пытаясь с себя стащить. Ворот был слишком маленьким и из-за этого её лицо начало гореть. Она бросила его между унитазом и ведром, в которое её мама набирает воду, чтобы помыть полы. К платью она бросила остальные вещи и ей тут же стало холодно. Ей казалось, что она чувствует холодный воздух с вентиляции у потолка и слышит завывание ветра.

Плитка была практически ледяная, хотя на улице было давно тепло. Стыки между ними пожелтели и кое-где были черные пятна плесени. Такие же пятна были вокруг ванной, в углах. Она поднималась не меньше чем на пять сантиметров густой порослью. Если набирать воду в ванную, мама Аяны иногда наливала туда пену и девочка весело барахталась, то можно было рассматривать пятна на потолке. Ей нравилось играть с пеной, а потом откидывать голову на керамический край ванной и разглядывать потолок. Тот был желтоватый, а от того, что трубы были невероятно старыми, казалось, их не меняли с постройки дома, они постоянно протекали и кое-где были особенно темные подтеки. Те напоминали Аяне реки, которые она видела на большой карте в одной из комнат в детском саду.

Девочка подошла к ванной, ступая босиком по холодной плитке, как будто пытаясь избежать этого холода она наступала лишь на часть стопы. Но забираться сразу в ванную она не решилась, знала, что та ещё холоднее, потому она открутила вентиль воды и начала ждать.

В трубах забулькало и зашумело, казалось, трубы, что были вдоль стены и вели к ванной, немного задрожали из-за нагрузки. Вода хлынула с крана сильным и неровным потоком и брызги полетели во все стороны. Девочка отошла на пол чага назад, чтобы на неё не попала вода. Та была мутной с грязным оттенком и ледяной.

Каждый раз, когда мама водила её мыться, она говорила, что нужно подождать несколько минут, чтобы стекла плохая вода, от того это стало её привычкой. И бывало даже в детском саду перед тем, как помыть руки она ждала несколько минут, хотя каждый раз, когда воспитательницы ловили её на этом, говорили, что так делать нельзя. Но Аяна в этом вопросе больше доверяла матери.

Когда вода стала прозрачной, девочка перекинула ногу через бортик и залезла в ванную. Пока бежала вода она практически не слышала шума телевизора, там кто-то громко смеялся над очередной грубой шуткой, которую девочка не понимала. Однажды, она спросила у своей няньки о чем эти шутки и девушка ответила, что она ещё мелкая сопля, чтобы знать об этом.

И пусть Аяна много не понимала, ей не нравились эти шутки. Смех был слишком громким и каким-то противным. Она хотела, чтобы все эти люди заткнулись.

Когда она вышла с ванной комнате совершенно обнаженной то смех все ещё громко звучал, а дверь в комнату родителей была закрыта. Та была тяжелой и очень плотно прилегала к дверному проему, на полу возле неё был выцарапанный полукруг за все года открытия и закрытия этой двери.

Аяна, даже если бы хотела, не смогла бы её открыть. Только, возможно, немного приоткрыть. Наверняка из-за этого её нянька не боялась, что её побеспокоят. Ведь даже ей было непросто открывать эту дверь, чтобы та распахнулась полностью она толкала её бедром.

С волос и голого тела девочки на пол стекала вода. Её длинные светлые волосы были полностью мокрыми и лежали тяжелыми прядями. Каждый шаг к её комнате оставлял за ней мокрый след.

Она закрыла за собой дверь и пошла к шкафу. Тот ломился от множества нарядов. Все пестрило оборками и рюшами. Казалось, мать Аяны сама получает удовольствие от покупок новых, «сказочных» платьев и блестящих детских коронок. Иногда, когда у женщины были особенно тяжелые дни, она могла нарядить дочь в красивое праздничное платье и долго расчесывать её светлые локоны. Иногда после она даже красила её губки неяркой помадой, а после гладила по щеке и говорила, что она у неё настоящая принцесса и было бы так хорошо, если бы она навсегда осталась такой.

Аяна не очень любила такие дни, но старалась не капризничать и позволять матери делать все, что та хочет. Потому что, если она отказывалась и говорила, что ей что-то не нравится, её мама очень расстраивалась и, казалось была готова расплакаться.

Её мама навешивала на неё множество украшений, они царапали кожу и мешали. Подвески щекотали, цепочки выдергивали светлые короткие волоски на коже. Но больше всего Аяна не любила широкую, светло-розовую бархатную ленту, которая перечеркивая её шею.

Эта полоса не мешала дышать, но Аяна хотела её сдернуть с себя и выбросить. Но её матери она нравилась, она говорила, что с ней Аяна похожа на принцессу викторианской эпохи, которых рисуют на картинах.

Сама девочка больше всего любила платья по колено с широкой юбкой, с оборками и ленточками. Именно такое она и надела, хотя и потратила на это не меньше пятнадцати минут и уже хотел расплакаться. Она все никак не могла его натянуть. То руку не туда просунет, то голова не пролезает в отверстие для руки.

Когда она закончила, то немного вспотела и короткие волоски прилипли к шее. Девочка откинула волосы назад, почему-то они у неё очень быстро высыхали. Возможно, прошло всего тридцать минут, а они были едва влажными.

Девочка села на колени перед своим массивным кукольным домиком, с восторгом разглядывая жильцов-кукол, которых расставила по разным комнатам. С внешней стороны домик был белым, как будто выложенный с белых кирпичиков. И Аяна капризно упрашивала маму перекрасить его в серый цвет, чтобы был как их собственный дом. Но её мать не согласилась и сказала, что для барби и принцесс домик как раз должен быть таким. С белыми стенами снаружи и розовыми оборками внутри.

Аяна нашла всех кукол какие ей когда-либо дарили родители. Многих она забросила в самые темные углы своей маленькой сказочной обители. С некоторыми она играла всего несколько дней до того как оторвать голову и закинуть куда-то под кровать. Некоторые просто ей наскучивали и родители послушно, с какой-то радостью, как будто в восторге от того, что могут это сделать, покупали новую игрушку. Иногда, даже без её капризных истерик, что она хочет новую куклу.

Казалось никакая, даже самая дорогая игрушка не могла увлечь Аяну на долго. Но вот кукольный домик пришелся ей по вкусу, от чего родители не могли нарадоваться, что наконец-то угодили вкусам своей «принцессы».

Он был невероятно дорогим, чтобы купить его им пришлось экономить на себе, но их это не смущало. Им приносила удовольствие мысль, что их дочь не нуждается, как когда-то нуждались они. Как будто они видели в маленькой капризной девочки свое детское отражение. И пытались спустя года порадовать тех одиноких детей.

Они подарили ей дорогой кукольный домик и больше не бросили на него ни взгляда. Как будто они закончили свой родительский долг в тот момент, когда преподнесли яркую подарочную упаковку.

Впрочем, даже если бы они захотели присоединиться к игре, Аяна не позволила бы. Она как-то ревностно относилась к своему кукольному домику и его жильцам. Как будто, охраняла свой собственный мир.

Она рассадила всех кукол по этажам. Даже самая страшная нашла свой угол. Они улыбались пластиковыми губами в безразличной одухотворенности. И только эти пластиковые улыбки оставались без изменений.

Она завязывала куклам волосы в причудливые прически, одевала в тряпки, раскрашивал фломастерами тела, но губы никогда не трогала. Ей нравилось, что чтобы она не делала с куклами — отрывает им руки и ноги, убивает их «детей», они продолжают улыбаться.

Её мать часто говорит, что настоящие принцессы улыбаются, чтобы не случилось. И Аяна уперто пытается это делать. С поистине бараньим упрямством она старается растягивать губы в пластиковой улыбке чтобы не случилось. Но эту улыбку слишком часто стирали истерики, которые нахлынывали на неё подобно волнам штормового моря.

Аяна задумчиво нахмурилась, а потом заглянула под кровать. Там, среди множества другого хлама, лежала трубочка нежно розового блеска для губ с переливающимися гранулами блесток.

Она практически легла на пол и засунула голову под кровать, пытаясь дотянуться до блеска. Она дотронулась до него кончиками пальцев, но тот из-за этого укатился глубже под кровать. Он напоминал мышь, которая решила пойти наперекор законам природы и заигрывала с кошкой, давая к себе дотронуться, а после убегала, заманивая кошку все дальше и дальше.

Девочка раздраженно полезла ещё глубже под кровать. Здесь особенно сильно пахло пылью и плесенью. Этот запах забивался в нос и легкие, оставаясь приторно сладким осадком. Хотелось чихнуть, вытолкнуть этот запах. Сделав резкий рывок она сжала в ладошке блеск для губ и неуклюже выползла с под кровати.

Брезгливо провела ладошками по платью, как будто пыталась стереть следы пыли. А после обтрусила подол платья. Как будто не могла решить где больше омерзительно чувствовать грязь — на своем теле или на своей одежде.

Аяна подошла к большому зеркалу в фигурной белой раме, покрутилась перед ним, с удовольствием разглядывая, как платье взлетает.

Она подошла ближе и несколько секунд пристально разглядывала свое лицо, как будто до конца не могла понять принадлежит ли это лицо и тело ей.

А после толстым слоем нанесла блеск на свои губы. Они тут же стали пластиково-розового цвета. Напоминали те, что красовались на лицах кукол.

Аяно растянула их в милой улыбке, глядя на свое лицо.

Глаза сверкали безразлично голубым, каким-то холодным светом. Как далекие прекрасные звезды, которые, на самом деле, обжигающе холодные.

Она опять упала на колени перед своим кукольным домиком и отодвинула одну стену. Та закрывалась, пряча происходящее внутри. Стена напоминала дверь и так же легко раскрывалась. Аяна каждый раз её закрывала, даже если отходила всего-лишь на пять минут, чтобы сходить в туалет или если мама зовет есть. Ей казалось естественным и необходимым скрывать то, что происходит в этом домике.

Аяна пристально вглядывалась в происходящее в комнатах, как будто, за период её отсутствия, куклы могли обрести свою волю и начать жить своей жизнью.

Взгляд зацепился за последний этаж — за пятый. Лишь там была пустая комната. Небольшая, которую она засыпала различными красивыми вещами. Она напоминала не жилую комнату, а музей. Могила прелестных маленьких вещичек, которым суждено навсегда остаться за закрытой дверью и покрыться пылью, позабытые всеми.

В эту комнату двери были плотно закрыты и никто, никакая кукла, никогда не пыталась зайти. Аяна любовно поправила небольшой светильник, чтобы он стоял идеально ровно, а после полностью погрузилась в происходящее в соседней комнате.

Там две куклы, девушка и парень, лежали на кровати глядя в потолок, а на их губах красовались улыбки. Фальшиво добродушные улыбки. Аяна подняла их и заговорила, изображая диалог между ними, меняя голос, по-детски стараясь имитировать речь взрослых и их тембры.

Они распрощались, сказав, что уходят на работу. И остались лежать за пределами домика, как будто вне него жизни не существовало.

А в комнату поднялась другая кукла. На голове у неё был пучок спутанных волос, вместо кофты Аяна нарисовала ей фломастером черный топ, а на ногах короткие джинсовые шорты.

Кукла ходила по комнате. Ложилась на кровать, смотря в потолок, поворачивалась на живот, ложась на часть кровати, где лежала кукла-мужчина. «Ходила» по комнате, подошла к двери, прислонялась к ней ухом, стараясь убедиться, что никто не идет. А потом распахнула шкаф набитый одеждой куклы-девушки, что спала до этого в этой кровати.

Она одевала красивые одежки. Крутилась перед зеркалом, опять ложилась на кровать. Надевала на себя украшения с небольшой шкатулки. Примеряла на себя жизнь куклы, что ушла в небытье — на работу.

А после она срывала с себя одежду, запихивала её обратно в шкаф. Садилась на пол, закрывая несгибающимися руками лицо и Аяна желала, что пластиковые, фальшивые глаза не могут плакать. В её фантазии кукла должна была плакать, должна была идеально выполнять всё, что велят её руки.

После кукла поднялась по велению Аяны и опять открыла шкаф, идеально разложила вещи, все как было, стараясь не выдать своего присутствия. Тщательно вытерла слезы перед зеркалом, на её лице должны быть черные потеки от туши, но Аяна не знала чем их нарисовать.

А после кукла уходила, спускалась на несколько этажей.

Там, за столом, всегда сидели две куклы, одетые в подраные тряпки. Они сидели за столом, а перед ними была бутылка и чашки. Это не соответствовало фантазии Аяны. Но в кукольном измерении она не смогла найти рюмки с побитыми краями и бутылки алкоголя. Потому, на столе стояла миниатюрная бутылка воды, а перед куклами, мужчиной-куклой и женщиной-куклой, стояли красивые чашки с узорами цветов.

В их маленькой комнате всегда были разбросаны вещи, а кукла, которая возвращалась в эту маленькую коробочку, запиралась в ещё меньшей коробочке-комнате. Она часто курила на кровати, все равно куклы с кухни не почувствуют запаха дыма. У Аяны не было игрушечных сигарет, почему-то производители не увидели необходимости в них, и она слепила их с пластилина.

Бывало из ниоткуда приходили ещё несколько кукол. Те были совсем мальчишками. По лет пятнадцать, если бы, конечно, они были людьми. И тогда кукла, что примеряла на себя чужую жизнь, сидела в крошечной коробке с этими куклами парнями.

Иногда они не обращали друг на друга внимания. Иногда они ругались. От того у этой куклы была такая прическа, другие куклы часто запускали в её фальшивые локоны руки. Они дергали её за волосы, запутывая их ещё больше. Так же у неё была очень короткая шея, её практически не было. Плечи, небольшое пространство, что должно быть шеей, а после голова. Когда-то у этой куклы отвалилась голова — по вине других кукол. И несколько дней она поломанным мусором лежала в комнате обезглавленная.

Аяна не смогла найти ей замена и попыталась починить. Но если она крепила голову на положенное место та вновь отваливалась. От того приходилось крепить голову как можно ниже. Из-за этого та казалась непропорциональной и едва поворачивалась. Аяна никогда не славилась любовью к старым вещам, не смогла расстаться с этой куклой и заменить её.

В этом доме было очень много жителей. Некоторые куклы появлялись редко, приходили без какой бы то казалось системы.

На втором этаже жила семья кукол. Красивая жена, у неё были темные волосы, которые нравилось расчесывать Аяне. У этой куклы было много красивых нарядом и она уходила куда-то только после обеда. А до этого времени могла оставаться в кровати и лениво перекатываться с боку на бок, от чего её шелковая ночнушка приподнималась.

По комнате всегда были разбросаны туфли на высоком каблуке, иногда рядом лежали позабытые бусы или ещё какой предмет женского туалета.

На ней Аяна пыталась усовершенствовать свое мастерство в размытом макияже. У этой куклы такой довольно часто, почти всегда, когда она возвращается домой далеко за полночь.

Но фломастер отказался стираться и из-за этого у этой куклы, как клеймо, всегда были красноватые разводы помады, на самом деле фломастера, на лице.

Аяна хотела сделать ещё размытую тушь, но её испугала мысль, что эта кукла будет такой все время, даже когда, по сюжету, не должна быть. От того девочка остановилась лишь на размазанной помаде.

Муж этой куклы напротив же практически не бывал дома. Приходил всегда поздно, даже позже чем отец Аяны. Он часто не заставал свою куклу-жену дома.

Казалось, они были совершенно разными. Шкаф жены был забит одеждой, его же Аяна не переодевала вовсе. Эта кукла всегда была в одном костюме, как будто другого и не существовало.

Он никогда не разбрасывал свои вещи, всегда складывал в аккуратную стопочку рядом с кроватью, чтобы утром вновь их надеть. Он вечно был слегка наклонен вперед, смотря в землю. Аяна пыталась изобразить сутулость, но самый правдоподобный вариант это сделать был слегка наклонить куклу вперед.

От чего руки как-то вытянулись и казались невероятно тяжелыми, как будто кукла не могла их удерживать и те тянулись к земле. Из-за этого вся его фигура немного напоминала обезьян, которых Аяна видела по телевизору.

Бывало эти куклы даже не пересекались. Жена возвращалась ранним утром, когда муж уже уходил. А уходила она до того как он возвращался.

Это была одна из самых нелюбимых комнат Аяны. У неё было впечатление, что даже если она о них позабудет то ничего — все их действия в этой комнате сводились ко сну, еде и просмотру телевизора.

Кроме тех случаев, когда кукла-жена планировала куда-то уходить. Тогда она металась по комнате и разбрасывала свои вещи. Они оставались за ней шлейфом. Она уходила прочь, громко хлопнув дверью, скакала по ступенькам, звонко стуча каблуками.

Ещё в этой семье происходили изменения, когда приходила третья кукла. Та никогда не приходила, когда муж был дома.

Этот третий участник жизни этой семьи иногда менялась, но всегда приходящие куклы были похожи. Это всегда были мужчины, частенько начавшие лысеть, от чего их головы блестели на свете. Некоторым Аяна подкладывала тряпки под футболку, чтобы создать видимость объемного живота. Когда по сценарию тот уж больно огромный.

Такие куклы частенько оставляли кукле-жене какие-то подарки. В основном, это были какие-то вещи женского туалета, которые вскоре будут так же лежать разбросанно по комнате.

Они всегда пыхтели, что Аяна воспроизводила с хихиканьем. Она капала на них водой, потому что те всегда были мокрыми от пота. А все должно быть идеально, все должно быть так, как она видит.

Они плюхались на кровать, иногда путались в разбросанных одеялах и простынях. Там они пыхтели ещё больше и мяли куклу-жену, как будто она была чем-то приятным и желанным, до чего так давно тянулись руки, но не могли получить.

Регулярно приходила ещё одна кукла — молодой, красивый парень. Он был смазливым, с пышной шевелюрой и мощными плечами. Для него Аяна взяла самого обычного Кена, которого никак не извратила рука создателя или же рука Аяны.

Ему кукла жена радовалась больше всего. Она прыгала радостно в его объятия и вилась вокруг. Напоминая маленьких собачек, которые с писком бегают у ног хозяйки. Этот парень не был так же эмоционален. Его кукольное лицо всегда улыбалось, но должно было ухмыляться слегка иронично, подняв один угол губ. В его слегка ленивых и напыщенных движениях было что-то, что говорило, что он нужен кукле жене больше, чем та нужна ему.

И та, казалось, прекрасно это понимала и пыталась угодить ему во всем. Старалась сделать все, что тот ни пожелает, но Кен лишь лениво отмахивался, без зазрения совести беря пачки денег, которые оставляли в подарок предыдущие куклы или брал поблескивающие побрякушки и после этого не приходил, бывало, несколько недель.

А кукла-жена тосковала. Когда Кен пропадал она то ходила куда-то каждый день, то вовсе не вставала с кровати. Лишь лениво лежала и не отвечала на звонки телефона. Смотрела кто звонит, убеждалась, что не тот, чьего звонка она так жаждет, и откладывала телефон.

Девочка привычно поменяла местоположение кукол и закрыла стену домика.

Несколько секунд назад хлопнула входная дверь, а значит мама вернулась домой и скоро зайдет в комнату.

Её нянька наверняка вышла встретить женщину и получить обещанные деньги, приторно улыбаясь своей нанимательнице, говоря: «да, конечно, Аяна очень хорошо себя вела».

Но сегодня, наверное, подумала Аяна, все будет не так, как обычно.

Когда её было необходимо забрать раньше, чем обычно, то её мама вела себя как-то по-иному. Иногда грустно, иногда взволнованно. А бывало, она, казалось, пыталась за один вечер отдать всю накопившуюся в ней любовь.

Она никогда не кричала на Аяну. Наверное, полагала, что на принцессу негоже кричать и вообще поднимать голос.

Девочка вышла с комнаты и заглянула в комнату родителей. Как обычно её мать лениво слушала, иногда угукая или кивая головой, пока соседка приторно-взволнованно рассказывала о том, какая Аяна умница и как они читали сказки.

Мать девочка копошилась в сумке, там периодически что-то позвякивало, ударяясь друг об друга. Она вытащила несколько вещей и положила их на стол, раздраженно хмурясь. Она едва слышно пробурчала: «да куда же делся этот кошелек?».

Она положила на стол небольшую тканевую сумочку фиолетового цвета. Молния на ней немного заедала и не закрывалась полностью, оставляя где-то сантиметров пять.

Девушка уронила сумку на стол и из неё выкатилась небольшая помада с потеками красного на серебряном корпусе. Но она не сразу это заметила, а лишь тогда, когда та ударилась об ножку дивана и закатилась далеко за него. Мать Аяны чертыхнулась, откинув растрепанные волосы назад.

Соседская девушка сидела на диване, плотно сжав колени, излучая какое-то внутреннее напряжение. Она хмурилась, иногда нервно покусывая нижнюю губу. Из-за этого после каждой её встречи с матерью Аяны у неё были небольшие ранки на губах. Чаще всего она цепляла зубами сухую кожу и та после торчала или свисала. Глядя на это Аяна вспоминали кадры с фильмов о животных, где ящерицы скидывают кожу.

Почему-то соседская девушка не любила смотреть в глаза матери Аяны. Она лишь со злостью смотрела на её спину. Рассматривала её фигуру, прожигая взглядом затылок, но никогда не смотрела в лицо. Казалось, она физически не могла смотреть выше подбородка.

Она сразу заметила, когда помада выпала с сумки. Смотрела как та катится по полу. Но даже не думала протянуть руку и схватить её.

Аяна забежала в комнату и врезалась в мать с широкой улыбкой на лице, крепко сжимая её живот в объятиях. Та сделала шаг назад от неожиданности и коротко рассмеялась, опустив руку на волосы девочки.

— Милая, подожди, мне нужно найти кошелек.

Аяна кивнула и мать это больше почувствовала, чем увидела. Аяна не разжала рук, все так же обнимая за талию. Её мама продолжила копошиться в своей сумке, девочка немного повернула голову, чтобы смотреть на девушку на диване.

Светлые волосы падали девочке на лицо, от чего не сразу было понятно, что она наблюдает за своей соседкой. Та не осмеливалась смотреть в лицо своей нанимательнице и её взгляд большую часть времени был сосредоточен, примерно, на высоте головы Аяны.

Она поджала губы и отвела взгляд, когда встретилась взглядом с девочкой. Но Аяна продолжила разглядывать лицо девушки с каким-то искренним любопытством.

Если бы здесь не было её матери, девушка, наверняка, скривилась бы в презрении.

Аяна этого не понимала, но некоторые взрослые так делали. Но она встречала их настолько редко, что это было скорее исключение из правил, чем закономерность.

Обычно это были те люди, с которыми она проводила довольно много времени. Со временем взрослые становились не такими чувствительными к её сказочному очарованию.

Соседская девушка практически ненавидела эту маленькую девочку. Она испытывала иррациональную жадность к её розовой комнате, которую сама никогда бы не захотела.

Для неё вся эта семья на пятом этаже была громогласным напоминанием о том, что в этом мире не нужно ждать справедливости.

Аяна была самым капризным ребенком, которого она когда-либо встречала. Девочка с жадностью хваталась за все и казалась ненастной. Сколько бы ей не дали — этого ей было мало. А те, кто как и нянька были из неблагополучных семей, не могли и мечтать даже о части из всего того, что Аяне доставалось по праву рождения.

Сказочная внешность и родители, которые любят и не замечают недостатков. Каждый раз, когда девушка видела Аяну, внутри кипела холодная ненависть подпитываемая отчаянием и обреченностью.

Соседка не могла получить то, что желала, от того ненавидела того, кто это имел.

Мать Аяны была для неё самым ненавистным человеком. Она упорно закрывала глаза на все хорошее, что было в ней. Её ненависть подобно краске, она закрасила ней все достоинства девушки, оставляя лишь обложенные и явные недостатки.

— Вот, — мать девочки протянула несколько купюр, — спасибо ещё раз.

Нянька кивнула, забрав деньги и быстро ушла, едва ли не убежала, тихо пробурчав прощание.

Девушка легко улыбнулась и погладила дочь по голове. От природы наивная, она видела только то, что усердно выставляли на передний план, не замечая полутонов и очевидно выписанного между строк. Из-за этого, для неё соседская девушка была бедной девчушкой с неблагополучной семьи, которая была настоящей скромницей.

— Мам, почитай мне книжку, — задрав голову, от чего уперлась подбородком в живот девушки, сказала Аяна.

— Хорошо, милая, — потрепав девочку по светлым кудряшкам, сказала женщина, — иди ложись в кроватку, а я сейчас приду.

Девочка кивнула и убежала в свою комнату, она весело подпрыгивала и мычала какую-то песенку.

Её мать убрала пряди волос за уши и пошла в ванную комнату мыть руки. Она прошла по темному коридору — было уже поздно, а свет она решила не включать. В одной из комнат было открыто окно, и она слышала поскрипывание старой качели на улице.

Казалось, сам дом издавал какие-то звуки, старый скрип, натужный шепот. Как будто эти звуки были его дыханием. Днем эти звуки не различить из-за шума улиц, но ночью, когда лежишь в кровати и смотришь в потолок, стараясь уснуть эти звуки до ужаса отчетливы. Девушка плотно куталась в одеяло. Как будто она все ещё маленькая девочка, которая верит, что одеяло защитит её от монстров, что живут под кроватью.

Она зашла в ванную комнату и включила свет, оставив дверь открытой. От этого свет неровной полосой падал на пол в коридоре, он ложился налетом на предметы в коридоре причудливо уродуя тени.

Молодая мать подошла к раковине и включила воду, настороженно глядя через зеркало за свою спину. Звук воды и шум труб перекрывал скрип старой качели на улице. За этими звуками она не слышала голоса своей дочери, которая все ещё, наверняка, напевает что-то. Хотя это не было чем-то странным. Её малышка была на удивление тихим ребенком. Можно было вовсе о ней забыть о ней, когда она в своей комнате.

Аяна, в отличии от многих детей, почти не повышала голос и не создавала в своей комнате разруху с невероятным грохотом. Лишь иногда можно было расслышать её голос, который она меняла под роли, что принимала на себя. И то, слова никогда не получалось разобрать. В основном голос девочки был едва слышным, непонятным гулом. От того, девушка не верила ни слову воспитательниц в детском саду, когда те говорили что-то о истериках Аяны.

Клубы пены собирались возле стока, вода пузырилась, медленно уходя в водосток. Девушка не смотрела в зеркало, но все же видела очертание предметов и тени периферийным зрением. Казалось, что ни тень то живая фигура, которая приближается все ближе и ближе.

Девушка закрыла кран и повернулась, тут же вскрикнув, немного подпрыгнув, от чего ударилась поясницей о керамический край раковины. Дыхание сбилось, как будто она пробежала марафон.

В коридоре тихо стояла Аяна, любопытно и пристально наблюдая за своей матерью. Темнота искажала её фигуру и лицо. Оно казалось бесстрастной, восковой маской с холодными, стеклянными голубыми глазами. Её кожа казалась голубовато-белой, волосы слегка спутались. Девушка тяжело сглотнула.

С искажёнными темнотой чертами и без детской непосредственной улыбки девочка напоминала утопленницу со страшилок.

— Что ты здесь делаешь, детка? — спросила девушка, подходя ближе к девочке.

Как только она подошла на рассеяние метра Аяна улыбнулась, как по щелчку. Как кукла, способная выполнять какие-то действия, как только дернешь за леску, что проходит через все тело. Это было глупо, но девушка не могла избавиться от иррационального страха.

Скорее всего, виной всему была детская непосредственность, дети ведь так быстро переключаться. Но интуиции продолжала шептать, а страх распространялся, будто тек по венам вместе с кровью.

— Тебя долго не было, — невинно протянула девочка, задрав голову, смотря в глаза, глупо улыбаясь.

Её мать выдохнула, наконец-то расслабившись. Эта улыбка напомнила ей о временах, когда Аяна ещё была совсем крошкой. Она тогда именно так невинно улыбалась. Она хватала крошечной рукой за палец, дергала ножками, смеялась из-за всяких мелочей и надувала пузыри из слюны.

Казалось, это было совсем недавно. Но Аяне уже исполнилось семь и все её одногодки сидят за школьной партой. Но девушку пугает мысль, что её маленькая принцесса отправится в школу. Ей кажется, что тогда процесс взросления не остановить.

— Пойдем, принцесса, — девушка улыбнулась, убрав светлые волосы со лба девочки.

Та надулась и качнула головой, пытаясь вернуть их на место, а после, схватив мать за руку, потащила в свою комнату. Она крепко сжимала большую, по сравнению с её рукой, ладонь и уперто тащила за собой. Впрочем, девушка и не пыталась сопротивляться. Это не имело смысла.

Девочка запрыгнула в свою кровать и тут же укуталась в одеяло, накрывшись ним до самой переносицы. От чего торчали только хитрые голубые глаза и светлая, растрепанная макушка.

В комнате тоже не горел свет, лишь ночник, который стоял на тумбочке возле кровати. В его свете узоры на одеяле девочки — цветы и бантики, больше напоминали пятна. Одеяло, скомканное в ногах, казалось, покрылось разводами и растекшимися пятнами.

Молодая мать села на белый деревянный табурет возле кровати своей дочери. На нем лежала пушистая, мягкая подушка в розовой наволочке, но сидеть на нем все равно было неудобно.

Он был небольшим, чтобы не выбивался с общей сказочной обстановки комнаты. Хотя пользовались ним лишь взрослые. От того, каждый раз, когда девушка садилась на него, она чувствовала себя уродливо большой и неуклюжей. Ей казалось, что она Гулливер, который попал в страну лилипутов.

Этот табурет был непригоден для взрослых, а Аяна его терпеть не могла. Она никогда на него не садилась. Слишком по женски и слишком театрально, как для маленькой девочки, его игнорировала. С удивительным талантом делая вид, что его не существует.

Он и стоял, нелюбимый всеми, как памятник или дань дизайнерской задумке.

Девушка взяла книгу в потертой обложке. Аяна часто просила её читать. Если девочка не устала за день, она останавливала мать на каком-то моменте и самолично продолжала историю, решая, что должно же быть дальше.

Таких продолжение было десяток и, иногда Аяна была искренне возмущена, что история идет не по написанному ней сценарию.

На обложке золотыми и завитыми буквами было написано «Алиса в стране чудес». Самая первая буква «А» немного стерлась. Раньше один её край проходил под всем словом, но теперь эта завитая линия стерлась и место где она должна быть стало матовым, что бросалось в глаза, подобно грязному пятно.

Название Аяне тоже не нравилось. Она с упорством продолжала называть эту книгу названиями, которые придумывала сама. И бывало, что название менялось по несколько раз на дню и девочка обижалась и впадала в гнев, недоумевая, как её мать может не понимать о какой книге она говорит.

А её мать искренне недоумевала, почему эта книга так любима её дочерью, если она так усердно хочет изменить, кажется, все в ней.

Но то, что она её любимая было неоспоримо. Когда девочке не нравилась история она просто-напросто игнорировала её с поразительным упорством.

В немилость к девочке попали типичные сказки для девочек. Она ненавидела Золушку, утверждая, что та не настоящая принцесса. Для ребенка, который так упорно нес звание принцессы, она слишком не любила сказки о них.

Терпимо она относилась лишь к старым сказкам, которые её матери не нравились абсолютно полностью. Где-то месяц Аяна заставляла читать сказку о том, как-то ли гном, то ли тролль, её мать не хотела вдаваться в подробности, от злости провалился под землю.

Аяне концовка понравилась, она даже не горела желанием что-то изменить, её матери напротив же она показалась излишне жестокой.

Но девочка говорила о справедливости. И её мать была уверена, что это все детское сознание. Детская непосредственность из-за которой она не воспринимает жестокость. Девушка была уверена, что Аяну веселят страдания «плохих» персонажей лишь из-за того, что она из-за своей наивности ещё не осознает, что те испытывают боль.

Казалось, девочка не до конца понимала концепцию смерти.

По крайней мере её мать так думала. Девочку, казалось, совсем не расстроил совершенно не радостный конец «Русалочки», где та превращается в морскую пену. Для Аяны это было чем-то совершенно логичным.

К счастью, сегодня Аяна устала достаточно, чтобы спокойно послушать несколько страниц истории о девочке в причудливой стране и не пытаться вклиниться в историю. Убаюканная маминым спокойным голосом, она уснула, все так же накрытая одеялом до самой переносицы, подложив ладошку под по детски пухленькую щеку.

Наблюдая за тем как глаза девочки все дольше и дольше остаются закрытыми девушка читала все тише и тише. Когда Аяна окончательно уснула, её мать читала книгу едва различимым шепотом.

Она закрыла книгу, не оставляя ни закладки, ни загибая страницу, положив ту на тумбу. Все равно, Аяна сама решит, какую часть книги она хочет послушать, завтра. Девочка уже примерно помнила, что происходит в истории и в каком порядке, и могла заявить, что хочет послушать об этом или том. Правда, иногда, она путала реальную историю с тем, что придумала сама.

Девушка пригладила золотистые волосы дочери и тихо вышла с комнаты, прикрыв дверь. Она оставила ночник гореть, зная, что девочка не любит оставаться в кромешной темноте. Когда она забывалась и выключала его то утром могла найти комнату в беспорядке. Бывал перевернуть стул или несколько подушек лежали на полу.

Пол под ногами поскрипывал, казалось под ним расползалась гниль, которая съедала его изнутри. Но это стало привычным.

Девушка легла на заправленную кровать и включила ноутбук, положив его себе на колени. Тот тут же загудел, как будто пытался откашляться от пыли, которой был набит изнутри. Под него всегда клали одеяло от того, что ноутбук был старым и за пятнадцать минут мог нагреться так, что создавалось впечатление, что может оставить ожог на коже.

Они перекупили его у кого-то, кому уже не нужно было такое старье. Денег на новый у них не было, тем более никто в их семье не сидел в интернете часы напролет. Их жизнь была достаточно выматывающей, чтобы по приходу домой было желание лишь спать. Открывали мировую сеть на полчаса в день. Лишь, чтобы оставаться частью современного общества, которое было, казалось, одним целым с электронным миром. Как будто реальная жизнь намертво переплелась с цифровой.

Но это семейство чувствовало себя безнадежно отсталым от всего мира, находя уют лишь в своем маленьком изолированном мире.

И девушка и её муж иногда заходили в интернет, переходили по нескольким ссылкам и читали новости, но делали это как-то лениво, будто сами не понимали, зачем. Выполняли требуемые социальные нормы и на этом облегченно выдыхали, идя удовлетворять свои обычные потребности — сон, еда, отдых.

Интернет был слишком переполнен советами, как добиться успеха или историями о том, что ты можешь быть кем угодно, стоит только пожелать. Всюду светились ярким и зазывным мотивационные фразочки, а в глазах рябило от бесконечного потока рекламы с надписями: «быстро и без вложений», «легкие деньги» и т. п.

Девушка бессмысленно по переходила по ссылкам. Новый телефон, новая модель ноутбука, новая машина с широко улыбающейся моделью на капоте.

Изобретено новое лекарство от чего-то там, которое должно спасти — только подумать! — миллионы жизней. Правда не уточняется, что это лекарство будет по карману только сотне, хорошо если тысячи, счастливцев. Им деньги уже некуда девать, но им все равно мало.

Какая-то психологическая статья с ярким заголовком и жирно выделенной каждой буквой, что, оказывается, лень это очень полезно.

Конечно полезно, если ты родился с золотой ложкой во рту. Полезна не лень, а их сытая жизнь.

Дальше девушка лениво листала разные статьи по психологии, читая кричащие заголовке. Дочитала половину статьи о буллинге. Надо же, в её время даже такого слова не было. А сейчас научные исследование проводят, статистику считают и рассказывают широким массам, что же это такое этот буллинг и с чем его едят.

В статье рассказывали о том, что где-то кто-то кого-то убил из-за травли. Девушка её закрыла, не желая знать. Даже если кто-то и убил кого-то то явно не из-за парочки шуток. И все равно, это не имеет к ней никакого отношения. Занудно и скучно.

Она сама не поняла как, но её перекинуло на сайт этого самого психолога, который рассказывает историю этого убийства из-за травли. Девушка быстро пролистала парочку его работ, выхватывая из общего контекста некоторые фразы. Не желая вдаваться в подробности. В её идеальном мирке нету места убийствам.

Выцепила взглядом парочку фраз о детских травмах и жестокости.

Генетика, психологическая склонность и среда — уверенно утверждал психолог.

Девушка фыркнула, уловив в его словах напыщенное высокомерие.

Она всегда так фыркала, когда люди говорили о генетике. Она воспринимала это как, едва ли, не личное оскорбление. Как будто её как нашкодившего котенка тыкали носом и говорили, что она изначально проиграла. Не повезло ей выиграть генетическую лотерею, плохая карта выпала, теперь ничего не остается, как сдаться и наблюдать за своим поражением.

Она, как и многие чья генетика не предвещала ничего хорошего, предпочитала относиться к этой науке с презрением.

Она закрыла ноутбук и отложила на рядом стоящую тумбочку, едва удерживая порыв отдернуть руку — настолько он раскалился за какие-то двадцать минут. Но нельзя, отдернет руку и старье приземлится на пол и не выдержит такого испытания.

Старый ноутбук и так кажется вот-вот рассыпется на гаечки и винтики. Чудом ещё работает.

Девушка потянулась к выключателю и тонкое одеяло сдвинулось, от чего по левой ноге пробежал холодок от сквозняка, что залетел в квартиру через приоткрытое окно. Девушка дернулась и бросила быстрый взгляд на свою ногу, как будто могла увидеть крючковатую клешню, что тянется к её ноге с под кровати.

Конечно же, той не было. Но девушка продолжала бросать настороженные взгляды, вначале на стены, а после на потолок. Ничего подозрительного не было, ничего, что могло вызвать холодные мурашки спускающиеся вниз по её спине. Но тем не менее, девушка немного подтянула к себе ногу, чтобы та была под одеялом.

Ещё раз пробежала взглядом по пустой комнате и выключила свет. Она сложила руки на животе и смотрела в потолок, с окна на него падал свет и от того тот был разукрашен тенями. Крючковатые ветки деревьев колыхались, как будто пытались до чего-то дотянуться. И девушка, привычно глядя на них, задремала.

— Мам, мам, — раздалось слишком близко и громко.

Девушка попыталась отмахнуться, но её за запястье схватила цепкая детская ручка.

— Мам, я кушать хочу, — капризно тянула Аяна.

Женщина простонала и приоткрыла глаза, посмотрела на рядом стоящий будильник. Тот показывал семь часов и семнадцать минут. Ей нужно было вставать в шесть утра.

Она тут же села, едва не скинув с кровати девочку, что забралась на неё, пытаясь разбудить мать.

— Как же так? — спрыгнув с кровати, запричитала девушка, — я не слышала будильник.

Она схватила колготки и начала натягивать их на себя, махнув рукой на свою дочь, что продолжала выпрашивать еду, и схватила телефон, прижав его к ухо плечом.

— Мам, мам, мам, — повторяла Аяна, глядя на суетящуюся девушку снизу вверх.

— Валентина Васильевна, здравствуйте! — услужливо запела девушка, поворачиваясь к дочери спиной, как будто верила, что благодаря этому женщина по ту сторону провода не услышит капризное детское завывание.

— Я проспала, совсем не знаю как так вышло. Я опоздаю немного, хорошо?

Она промычала что-то, натягивая брюки и, отключившись, бросила телефон на кровать, рядом с девочкой, помчалась в ванную. Аяна же, схватив телефон, пошла в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Она все ещё была в ночнушке, белой, немного ниже колена и с оборками. Но почему-то та была не белоснежно-белой, а немного серой. Как будто посыпанная пылью.

Девочка прислушалась, её мать громко топала, собираясь на работу. Убедившись, что сейчас той дела до неё нет, она опустилась на колени перед своим кукольным домиком и положила себе на колени телефон.

Кукольный домик был открыт, а в комнатах обстановка уже сменилась.

Девочка достала припрятанные под белым, пушистым ковриком, маникюрные ножницы и, вцепившись в них, начала усердно ковырять стык крышки устройства. Острый кончик соскальзывал и оставлял царапины, крышка немного гнулась, но не открывалась. А девочке хотелось посмотреть, что же там внутри.

Она знала, что ей это запрещено, её мать будет зла, но почему-то не могла удержаться.

Кончик ножниц соскользнул и попал в подушечку пальца. Ножницы выпали с руки и девочка швырнула телефон. Тот звякнул ударившись об стену и мягко упал на ковер.

Она посмотрела на свой палец, там уже налилась крупная алая капля. Больно не было, была только злость и девочка яростно сжимала губы, хотелось ещё раз кинуть телефон. Хотелось что-то сломать. Но вместо этого она продолжила смотреть на свой палец, пока капля не размазал стекая. На том же месте медленно начала набухать ещё одна капля и девочка брезгливо вытерла руку об свое платьице, как будто испачкала руку в чьих-то испражнениях.

На белой ткани появилась тусклая алая полоса.

— Милая, — дверь открылась и в комнату зашла её мать, поправляя волосы, — я приготовила тебе бутерброды. Иди ешь быстрее и я отведу тебя в садик.

— Я не пойду в садик, — не поворачиваясь, ответила Аяна, продолжая сидеть лицом к домику.

— Тебе нужно пойти в садик, — терпеливо ответила девушка, поправляя волосы, она немного нагнулась, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

— Я не пойду! — крикнула девочка, повернувшись.

Она сжала кулачками подол платья и слишком по-взрослому хмурила брови.

Мать Аяны нервно ещё раз поправила волосы в некой растерянности.

Её дочь никогда прежде не была столь категоричной. Вчера можно было рассмотреть в ней некое смятение. Как будто Аяна сама не была уверенна в своих действиях. Сегодня же она была яростной.

— Почему ты не хочешь идти в садик? — решила поинтересоваться девушка, присев перед ребенком на корточки, положив ладони на колени.

Она постаралась сделать голос мягким, понимающим, но девочка от этого ещё больше нахмурилась и поджала пухлые розовенькие губки.

Рванув внезапно вперед, она толкнула мать ладонями в плечи и та, не ожидавшая такого и стоявшая в неустойчивой позиции, повалилась назад.

— Не пойду!

Наступила, казалось, бесконечная пауза. Девушка в растерянности смотрела на свою рассерженную чем-то дочь, все так же сидя на полу. Она понятия не имела, что должна сказать или сделать.

Её взгляд медленно скользнул на открытый кукольный домик. За все время она видела его открытым от силы лишь несколько раз. Она глядела поверх правого плеча дочери и взгляд метался от комнаты к комнате. Пока не остановился на четвертом этаже. Ярко синий шнурок сплетался вокруг розовой балки домика. Другой край шнурка был вокруг шеи куклы, которая болталась в воздухе, удерживая лишь этим шнурком.

Насколько она могла судить, кукла была парнем, и его ноги слегка колыхались.

Дыхание девушки ускорилось и она сглотнула, вновь переведя взгляд на дочь. Та смотрела с любопытством, как будто ловила каждый её вдох, и от этого девушке стало не по себе. Ей казалось, что она и раньше чувствовала этот неприятный, изучающий и холодный взгляд.

— Ладно, — отрывисто сказал, поднимаясь и быстро попрощавшись с дочерью ушла с квартиры, захлопнув дверь.

***

Дверь гулко захлопнулась и эхо прокатилось по пустому и мрачному, даже днем, подъезду.

Лариса Владимировна прислонилась спиной к двери и сделала глубокий вдох, чувствуя, как её сердце колотится. Быстро опомнившись, она помчалась вниз по ступенькам, иногда по-детски перепрыгивая через одну или две.

Она спустилась на несколько пролетов, когда замерла посреди одного из лестничных спусков. Спохватилась и круто развернувшись, помчалась обратно наверх, но всего лишь на пять ступенек.

Лариса остановилась возле потертой двери в вмятинах и царапинах. Казалось, кое-где можно было разглядеть даже сажу. Хотя неизвестно, откуда та могла взяться.

Сколько Лариса здесь жила, она никогда не слышала о пожаре. Их дом был в плохом состоянии и проводка была ужасной. Было чудом, что ещё не вспыхнул пожар. Но тем не менее, на своем веку она не становилась свидетелем такой трагедии.

Лариса заколотила в дверь и, казалось, отголоски этого можно было услышать по всему подъезду.

Звонок выглядел ещё хуже, чем дверь и девушка знала, что тот не работал. От того единственным способом дозваться до жильцов квартиры было стучать в дверь что есть мочи. Она сделала три захода до того как дверь резко распахнулась, выражая раздражение хозяев квартиры.

Лариса отскочила назад, едва не получив дверьми по лбу.

В дверном проеме, в белой растянутой майке и коротких голубых шортах, стояла молодая девушка — школьница ещё. Волосы были растрёпаны, а на лице был след от подушки.

— Ох, извини, что разбудила, — затараторила Лариса, неловко улыбаясь, нервным движением поправляя свои локоны, — но малышка сегодня приболела и я оставила её дома. Не присмотришь?

— Я в школу сегодня, — протянула девушка, ковыряя дерево дверного проема, — после уроков зайду.

— Спасибо, милая, — разулыбалась Лариса и ещё парочку раз поблагодарив вновь помчалась по ступенькам. За её спиной громко захлопнулась дверь, как-то раздраженно. Но девушка все списала на сквозняк.

С той квартиры, как только дверь открылась, как будто дыхнуло алкоголем. Казалось, весь воздух этой маленькой квартирки пропитался запахом перегара. Сигаретным дымом, резким запахом водки и кислым дешевого пива.

Лариса сочувственно поджала губы. Как же это трагично, что такая милая девочка должна расти в таких условиях.

Но это ничего. Раз она — детдомовский ребенок, смогла создать хорошую семью и найти стабильную работу то и эта девочка сможет.

Выбросив тревожившие её мысли с головы она быстро добежала до автобусной остановки. Там она, постукивая ногой, ожидала нужный автобус, как будто не могла сдержать энергию, что бурлила в ней.

Когда автобус наконец-то приехал, она забежала одной из первой, словно это помогло бы ей добраться до работы быстрее. Остальные пассажиры, будто назло, заходили медленно, как-то переваливаясь с ноги на ногу. И с каждым новым пассажиром Ларису все больше вдавливало в сидение возле которого она стояла. Жесткая спинка того упиралась ей куда-то в левый бок и неприятно давила, от чего девушка морщилась.

Она считала остановки, пытаясь занять чем-то свою голову, и рассматривала обстановку за запотевшим стеклом. Люди пихались, стараясь выйти и все больше вдавливали её в сидение. Она иногда взбрыкивала, как недовольная лошадь или дергала головой, но ничего не говорила.

Когда пришло время ей выходить, она проталкивалась, пыталась пролезть между людьми и креслами. Казалось, она буквально выпрыгнула с автобуса и еле выдернула свою сумочку, которая застряла между телами пассажиров, что поехали дальше по каким-то неизвестным Ларисе делам.

На асфальте были небольшие лужи и девушка их перепрыгивала и забавно-быстро шагала. Один раз она вступила в грязь и та брызнула ей на брюки. Девушка попыталась очистить подошву, вытерев её об бордюр, но грязь, как будто лишь только переместилась на бок обуви с подошвы и девушка, вздыхая, пошла дальше немного спокойней.

Она чувствовала, как горели её уши, когда уборщица запричитала ей в спину, что только полы помыла:», а Вы, Лариса Владимировна, уже наследили! Нужно уважать человеческий труд, Лариса Владимировна!».

Она забежала в небольшую кухоньку, уже переобувшись и натянув фартук. К ней тут же подбежала фигуристая дама лет тридцати пяти. Её волосы были цветом между зеленым и фиолетовым, а нос картошкой был усыпан веснушками. Глаза у неё были маленькие, самые обычные карие, они добро поблескивали.

— Чего это ты, Лара, такая красная? — хитро поинтересовалась женщина, — Неужто понравился кто? Видела того делового с соседнего здания на мерсе?

— Что ты такое несешь, Галюнь? — со вздохом поинтересовалась Лариса, завязывая на голове косынку, — Я ж замужняя. А красная я потому что бежала. Проспала. А ты знаешь Валентину Васильевну, она опоздавших не жалует. Ещё и уборщица наорала, — девушка вздохнула, немного подняв косынку, что опустилась ей практически на брови, — что я наследила кричала.

— Плюнь на неё, — закивала Галина, — ей всё всегда не нравится. Обычная сварливая старая баба. Пусть не выпендривается и свою работу делает. Деловая э какая. Деловая колбаса, а не поломойка.

— Ну что ты так, Галюнь, — качнула головой Лара и пошла к столу с Галиной под боком.

Они тут же принялись выкладывать на стол продукты. Замешивать тесто и крема, не задевая друг друга. Года совместной работы сказываются.

— А что? Не права я что ли? — немного наклонившись, чтобы смотреть в лицо коллеги, сказала женщина, выпучив глаза.

Лара только вздохнула и достала из холодильника лоток замороженной малины.

— А насчет Валентины Васильевны не переживай. Она баба сварливая, но без причины обижать не будет. Ты же знаешь. А ты вот, первый раз опоздала. Хотя у тебя ребенок маленький и муж ещё. Хотя я на твоем месте, — увлеченно болтала Галина, замешивая тесто, — присмотрелась бы к тому на мерсе. Наверное богатый. Поперспективней твоего будет. А ты у нас барышня завидная. И красивая, и умная. Может бы и отхватила этот лакомый кусочек.

Лариса открыла рот, чтобы сказать что-то, но Галина продолжила.

— Это ничего, что ты замужем. Муж что стена? Подвинется! Сам виноват. С такой красавицы глаз спускать нельзя, а он на работе прозевает. И знаю я, что ты скажешь. Любишь своего оболтуса, ещё с детского дома любишь. Так бросать не обязательно. Мы же женщины как цветы — без внимания засохнем.

— Что ты сказать хочешь? — с искренним любопытством поинтересовалась Лариса.

— Как что? Не наивная же дурочка. Можно гулять с одним и от мужа не уходить.

— Не могу я так, — покачала головой Лариса, улыбаясь. Ей нравилось, когда Галина начинала разговоры о женской неверности.

Тогда Лариса едва ли не купалась в похвалах подруги. Она едва ли не лопалась от гордости, когда Галина говорила о супружеских изменах. Лариса пыжилась самодовольством, что она вот такая одна из немногих, что ещё мужу верной остается. Хотя и красивая, и умная, и может претендентов найдет, если захочет.

— У меня сейчас другие проблемы, — вздохнула девушка и начала прислушиваться к подруге, чтобы не упустить момента, когда можно начать рассказывать, что же её гложет.

— Малышка моя в последнее время странно себя ведёт, — продолжила Лариса, как только Галина промычала что-то, что должно было выражать интерес.

— Сегодня наотрез отказалась в детский сад идти. И какая-то она вспыльчивая стала. Раньше никогда такой не была.

— Это все от большой любви, — авторитетно заверила Галина, кивая головой, — мои тоже капризничали. Так я им по заднице надавала, сказала как будет и они и успокоились. А ты своей разрешаешь на голове сидеть и ногами болтать.

Детей баловать нельзя, а ты только то и делаешь, что балуешь её и жалеешь.

— С чего ты взяла, что жалею? — попыталась защитить себя Лариса, а щеки горели алым пламенем, потому что знала девушка, что Галина правду говорит.

— А чего ты её в школу не отправила? Все жалеешь. Как моя маленькая в школе будет? Вдруг обидят? Вдруг сложно будет? Пф, на тебя. Это как с плаваньем, нужно в воду бросить и пусть плывет.

— Но как так? — покачала головой Лариса, — Моя же доченька, одна, любимая.

— Ещё заведи, — вбросила Галина, открывая духовку. С той повалило жаром, который как хлыст ударил по ногам, — второго воспитывать легче. Это за первым ты бегаешь с книжкой как ребенка воспитывать в одной руке, горшком в другой, ещё и кашу как-то держишь. А со втором хоп-хоп и все, уже сама все знаешь.

— Не знаю, — сказала Лариса, хмурясь и наливая смесь в формы для кексов, — и с мужем мы в последнее время не так уж часто.

Девушка стыдливо покраснела, потупив глаза.

— Ой да чего ты краснеешь, как девочка? — нудела своим громким голосом над ухом Галина, — взрослая же уже. Что мне тебе такие мелочи объяснять нужно? С другим сделай, а своему скажи, что от него. Если баба не подсуетится чуда не будет.

— Так узнает же, — голосом полным суеверного ужаса, прошептала Лариса, как будто их кто-то мог подслушать, смешно распахнув глаза.

— Как узнает то? — расхохоталась Галина, — Мой ни сном ни духом. Хорошо, если хоть один от него.

— Как так?

— Ну первый не знаю, может от него, а может нет, тут пятьдесят на пятьдесят, — возведя глаза к потолку, задумчиво говорила Галина, — второй думаю от него все-таки. Уши такие же как у него лопоухие. А мне одного мужика лопоухого хватило — мужа, в любовники таких не выбирала. А третий точно не от него. Почти на месяц даты не сходятся, а он не замечает ничего.

— Вы чего тут треплетесь? — грозно сказала вошедшая на кухоньку Валентина.

— Это работе не мешает, — добродушно улыбнулась Галина.

— Может тебе и не мешает, а Ларе очень даже мешает. Прекрати развращать девчушек историями о своих похождениях. Поняла? И вообще я сегодня с вами на кухне буду. Олька заболела, подменять её буду. Так что смотрите тут у меня.

— Хорошо-хорошо, — повздыхала Галина, приступая к работе.

Лариса тоже более усердно начала выготавливать разную выпечку и магию кондитерского дела. Когда её отвлекали лишь мысли, работа пошла быстрее.

Теперь, когда она была далеко от своей дочери, ей казалось, что её страх и смятение были иррациональными. Это маленькая девочка семи лет. Может по фильму какому увидела кого-то повешенным, а сама даже не поняла, что это. Волнения её напрасны.

Успокоив себя такой мыслью, она откинула беспокойство до самого вечера.

К вечеру руки и ноги привычно гудели от нагрузки. Голова была тяжелой и Лариса распрощалась со своими коллегами, отказавшись от предложения посидеть и попить чай с пирожными.

Ей казалось, что только Галя могла так любить сладкое, учитывая, что она готовила его целый день. Лично её к вечеру от одного лишь специфичного сладкого запаха мутило. От того она по приходу домой пила чай без сахара и ела исключительно соленое или же острое.

— Ладно, пока-пока, — распрощалась с ней Галина прижавшись в объятиях. Руки у неё были крепкие и когда она обнимала Ларисе казалось, что она тонет в холодном, рыхлом животике.

Лариса поугукала и побрела домой, глядя под ноги. Весь день было пасмурно, стоял молочно-белый туман, который обычно бывает лишь ранним утром. От того лужи ещё были раскиданы по дороге, а вокруг них бывало по пол метра грязи, которую нужно было аккуратно обходить.

Лариса медленно брела, а в автобусе ей посчастливилось сесть и даже больше того, она села возле окна. Возле неё села пыхтящая взрослая женщина, чье тело напоминало тесто. Когда она села то едва ли не растеклось и Лариса вжалась в окно. Она прислонилась лбом к стеклу, всматриваясь в привычные серые здания, что проезжала каждый день.

Стекло было покрыто мелкими, холодными каплями воды и девушка чувствовала, как те холодят её кожу лба и как они смочили несколько прядей волос. Одна, самая короткая, что вилась с левой стороны у лба, стала полностью мокрой и прилипла к коже.

За окном мелькали огни, когда они быстро проезжали мимо они напоминали вспышки звезд. Но при медленной скорости мир становился уродливей. Множество рекламы, улыбающиеся девушки на билбордах с оголёнными частями тел, пытающиеся продать что угодно, от матрасов до мороженого.

Маленькие бары, где продается кислое пиво. Они вывесили яркие зазывные вывески с мерцающими лампочками и пропитые жители этого района сползались к заведению, оставляя последние гроша с полупустых кошельков.

Дорогая иномарка промчалась мимо на скорости явно превышающей допустимую, обогнав ковыляющий отечественный жигуль.

Дорогу перебегали куда-то спешащие люди.

Лариса едва смогла выйти на своей остановке. Она уже задумывалась о том, чтобы проехать ещё одну, а может две, а там может быть выйти будет проще и идти не так уж и далеко. Может лишь на двадцать минут позже придет.

Но она отбросила эту мысль. Пусть она и не желала возвращаться домой сейчас, бродить по городу ей не хотелось ещё больше.

Проходить мимо множества магазинов, где закупались тучные семейства и складывали гигантские пакеты еды в багажники машин. Мимо детей лет пятнадцати, что спрятались за углом дома и курят сигареты, как будто это повод для гордости, зажимая девчонок.

Её голова болела и ей хотелось лишь тишины. Побыстрее спрятаться в своем относительно тихом доме.

В этот момент она была рада, что Аяна была тихим и спокойным ребенком. Сейчас, уставшая после двенадцатичасового рабочего дня у неё не было желания слышать слишком громкий детский смех или же детские вопли.

Лариса медленно обходила лужи, не задумываясь о дороге. Уж слишком часто она ходила по этой тропинке.

На подходе к её двору привычный шум улиц нарушил звук сирен. Она замерла от удивления, вглядываясь в толпу, что собралась у её подъезда. Человеческое любопытство тут же взбрыкнуло, толкая её вперед.

Она ускорилась и пробилась между столпившимися соседями. Они такие же любопытные зрители, как и она, что-то обсуждали, шушукались. Её молодая соседка с первого этажа куталась в шёлковый халатик, любопытно вытягивая длинную светлую шею, обнимая себя руками, чтобы халатик не распахнулся и её грудь не вывалилась отвлекая зевак.

Бабульки, казалось, знали историю лучше всех, не замечая противоречий. Со всех сторон Лариса слышала разные отрывки, которые противоречили друг друга.

Какой-то мужик лет сорока любопытно стоял возле толпы, куря сигареты, поглядывал на собравшихся. Он был в теплых домашних тапках с дырой на большом пальце и в застиранной майке алкоголичке. Лариса припомнила, что он живет в соседнем доме. Как-то его жена выкидывала его вещи из окна, когда застала его с молоденькой девчушкой. Она кричала на весь двор подробности их интимной жизни и его физиологические особенности.

Он вернулся к ней спустя полторы недели и ходил хмурый, когда за его спиной шушукались и хихикали.

Возле подъезда стояла машина скорой помощи, её водитель стоял у двери, лениво покуривая, отмахиваясь от любопытных соседей. Он что-то смотрел в телефоне, иногда что-то печатал, зажимая сигарету между зубов. Зеваки не отставали о него, пытаясь узнать подробности случившегося.

— А что там? — поинтересовалась Лариса у своей соседки.

Это была девушка лет семнадцати с выкрашенными в черный волосами и с размытой черной подводкой вокруг глаз. Она проходила в дверь боком из-за своей комплекции и носила мешковатые толстовки с черными джинсами, смотря на всех исподлобья.

Она бросила ленивый взгляд на Ларису и надула неоново-розовый пузырь жвачки. Он лопнул и на её губах остались тонкие нити жвачки. Девушка громко жевала, напоминая жвачное животное. Она жевала с открытым ртом и Лариса могла видеть, как жвачка перемещается во рту у той.

— Вроде трупак, — после долгой паузы наконец-то ответила соседка и перевела взгляд от лица Ларисы на вход в подъезд.

Лариса, понимая, что больше ничего не дождётся от этой девушки, пробилась ближе к двум бабкам, которые увлеченно шептались, иногда качая головами в осуждении.

Она встала возле них, вслушиваясь в разговор и ненавязчиво спросила, что же такое случилось. Женщины тут же повернулись к ней и едва не задохнулись, такие резкие восхищённые вздохи они сделали, от мысли, что у них есть новые уши, кому можно будет поведать о случившемся.

— Помнишь мальчишку? — спросила одна старушка, повернув к Ларисе голову.

— Тот, наркоман, — закивала другая бабка, — всегда музыку громкую слушал. Я войну прошла, фашистский говор узнаю. Там точно фашистские песни были.

Старушка закивала, а Лариса задумчиво нахмурилась, пытаясь припомнить мальчишку.

Она плохо своих соседей знала. Все-таки уходила рано утром, а возвращалась поздно вечером. Знала лишь самых заметных или же тех, кто любил сидеть в подъезде с сигареткой другой.

Тот мальчишка был одним из таких.

Жил один с матерью, Лариса предполагала, что был ещё школьником, ну или только закончил школу. Хотя видела она его только по вечерам, возможно парень уже университет заканчивал, а она просто этого не поняла.

Вечерами, когда Лариса поднималась по ступенькам, парень часто сидел на них, задумчиво пыхтя сигаретами. Он всегда ноги подтягивал к себе, чтобы она беспрепятственно прошла мимо и всегда носил с собой алюминиевую банку с под горошка и стряхивал туда пепел.

Вечно худой и высокий, нескладный и молчаливый. Хотя Лариса тайно заворожённо наблюдала за тонкими пальцами на сигарете, костяшки были ярко выраженными, а запястья тонкими, с боку можно было рассмотреть выпирающую косточку.

Иногда, вечерами, когда она проходила мимо двери в его квартиру, она могла слышать громко играющий рок.

Он всегда ей кивал в приветствии, но имени его Лариса не знала. Но иногда ей хотелось попросить у него сигарету и посидеть рядом. Сама не знала отчего это желание. Ведь сигарету в руки не брала даже в детском доме. Но отчего-то хотелось посидеть рядом на холодной ступеньке, близко-близко, чтобы чувствовать кожей бедра тепло чужого тела.

— Помню, — кивнула Лариса, глядя на распахнутую дверь подъезда.

— Так вот, — увлеченно начала первая женщина, слегка наклонившись к ней, — мать его — медсестра. Работала ночью и он включил опять свою музыку.

— А это странно, — закивала другая женщина, поправляя платочек на голове. — бывает, паршивец, ночью музыку слушает. Но не громко. А это где-то в без десяти три ночи включил свои адские вопли. Я это точно знаю. Живу же в соседней квартире. Проснулась от этого кошмара и заснуть уже не смогла.

Женщина начала жаловаться на свое слабое здоровье и проблемы со сном, но первая перебила её, едва ли не задвинув себе за спину.

— Музыка все играет и играет, уже вечер, а она все играет. По кругу четвертому уже! Внучек мой пошел разбираться. В дверь постучал, никто не открыл. Он дверь и попытался открыть. А та незапертая оказывается. Заходит, а там, батюшки, — она всплеснула руками, — он весит. Повесился на каком-то проводе на карнизе.

Я тебе это точно говорю. Внучек мой меня позвал. Так кричал бедный! Испугался до чертиков. Только представь, заходит в квартиру, а там он весит. Лицо серое-серое. Мы прибежали, снимать начали, а он ледяной уже. Тяжеленный, даже мой внучек сам снять не смог. Наверное, тело окоченело уже.

Вот в скорою мы и позвонили.

— Эх, что же с Марусечкой будет? — запричитала вторая женщина, качая головой, — Такая женщина хорошая. Мне уколы ставила. Она же ещё не знает ничего. А сын единственное, что у неё есть. Вот же паршивец, царство ему небесное. Так согрешить и мать даже не пожалеть.

Лариса замерла, вглядываясь в темный дверной проем. Дверь была распахнута и подперта камнем, чтобы не закрывалась и черный проем напоминал какой-то портал в Ад или же рот ненасытного чудовища.

Она сглотнула неприятный комок, подступивший к горлу. Но не могла заставить себя уйти, зайти в подъезд и пойти домой.

В дверном проеме замаячила белая форма, а после вышли два мужичка, держа носилки, накрытые темной тканью. Оба вспотели от натуги, а на шеях вздулись вены. Носилки колыхались, как шлюпка в шторме и ткань слегка сползала и складывалась с правой стороны.

Как только они вышли с подъезда все запричитали ещё громче, вытягивая шеи, пытаясь рассмотреть все как можно лучше. Ларисе казалось, что она может рассмотреть там, где скатывалась ткань, неподвижное тело.

Они подошли к своей машине и начали вертеться, пыхтя. Стараясь приподнять и занести носилки в машину. Один, особенно тучный фельдшер, который уже заливался потом, гаркнул водителю, чтобы тот им помог. Тот цокнул языком раздраженно и сделав ещё один глубокий вдох дыма, бросил себе под ноги тлеющий окурок.

Он подошел к своим коллегам и выдохнул густое облако сигаретного дыма, которое пробежалось рябью по темному покрывалу. Он распахнул задние дверцы машины скорой помощи и фельдшера с натугой, ещё больше краснея, попытались втянуть носилки. Те громко ударились об что-то в машине и подпрыгнули от чего покрывало соскользнуло. Оно открыло всеобщему обозрению лицо, шею и правое плечо.

Фельдшера раздраженно накрыли парня обратно, но Ларисе казалось, что момент, когда она смотрела на лицо обезображенное смертью было вечностью.

Посеревшие, губы же были практически синими, как у того, кто недопустимо долго был в ледяной воде. Выпученные глаза с лопнувшими красными сосудами и поволокой на сетчатке, от чего глаза напоминали глаза рыбы.

Ей казалось, что взгляд этого мертвого мальчишки был направлен на неё и теперь он будет её преследовать.

Но самым большим подтверждением смерти для неё была практически черная тонкая полоса, проходящая горизонтально по шее. На обесцвеченной коже эта полоса была невыносимо ярким росчерком. Казалось — это не синяк, а открытая рана.

Раздался чей-то вскрик, когда покрывало упало. Этот вскрик напоминал крик вспугнутых птиц, такой же громкий и звонкий. Лариса медленно оглядела собравшихся зевак, все голоса соединились в один непрекращающийся гул, а в глазах рябило от количества лиц.

И все эти лица были искажены лишь одной эмоцией — любопытством.

Лариса почувствовала мурашки, что скользят по её спине вниз, когда она ощутила на себе чей-то внимательный взгляд. Она пробежала быстрым взглядом ещё раз по толпе. Но все были сосредоточены на машине скорой помощи. Она тяжело сглотнула и подняла голову, всматриваясь в окна дома.

На подоконниках, как в насмешку, распускались цветы. Шторы ярких расцветок скрывали крошечные коробки-квартиры и их жителей.

Она остановилась взглядом на пятом этаже, там была слегка отодвинута штора и можно было рассмотреть светлый затылок. Но он был настолько размыт, что это могло быть что угодно.

Девушка обняла себя за плечи и скользнула между людьми, входя в подъезд. За спиной все ещё стоял гул. Казалось, провести любопытным взглядом машину скорой помощи собрались все жители этого дома. От того в подъезде было непривычно тихо.

Не было слышно отголосков ссор с квартир, музыки, громкого смеха и звона стекла.

Лариса перепрыгивала через ступеньки, стараясь попасть в свою квартиру, как можно быстрее. Не вовремя и неожиданно на неё навалились воспоминания, как она сидела на полу в розовой комнате, а за спиной дочери на шнурке болталась кукла, подвешенная за шею на балке.

Как будто в ответ на её мысли Лариса выскочила на лестничную площадку с распахнутой дверью. Она замерла, не решаясь идти дальше.

Вся квартира, как будто была пропитана трагедией. Но большая трагедия была в том, что не знай она о случившемся, она бы не подумала об этом. Обычная квартира с красным узорчатым ковром. На полу были грязные пятна обуви — наверное наследили фельдшеры или кто-то ещё с того великого количества людей, которые ходили в эту квартиру поглазеть.

На карнизе висел перерезанный белый провод. Он еле заметно раскачивался и Ларисе показалось, что она может увидеть в отблесках света с подъезда и щели между шторами, полупрозрачное в такт покачивающееся тело.

Музыка, о которой говорили старушки, не играла. И от этого на Ларису навалилось какое-то отчаяние. Возможно, играй музыка под которой молодой парнишка испустил дух она смогла бы почувствовать эту горечь с которой он жил. Ту горечь, с которой он жил и которая должна была оставить отпечаток на каждой вещи, к которой он прикасался в этой квартире.

Дверь немного колыхалась из-за сквозняка и её петли протяжно скрипели. На столе стояла переполненная пепельница и казалось, что окурки все ещё тлеют и от них поднимается тонкая струйка дыма.

***

Аяна безмятежно закрыла шторы и опустилась на колени перед своим кукольным домиком. Она заправила светлые волосы за уши и взяла в руки ножницы. Она натянула шнурок, на котором все ещё болталась кукла и попыталась его разрезать. Но тот резался плохо, шнурок еле слышно поскрипывал.

Один раз ножницы даже выскользнули с тонких пальцев, они оставили красные вмятины на тонких пальцах. Но девочка все же разрезала шнурок и оставила его болтаться на розовой балке кукольного домика.

В руке осталась кукла с куском шнурка на шее. Аяна попыталась развязать его, но пальцы соскальзывали — уж больно крепкий узел она завязала. Девочка подумала, что это не столь важно и отбросила куклу куда-то в сторону, та закатилась под кровать и останется там лежать с кучей других поломанных и ненужных игрушек.

Дверь в её комнату скрипнула и Аяна едва заметно дернулась, сдвигаясь, пытаясь закрыть внутреннюю часть домика. Но тот, даже когда она стояла, был одного с ней роста, если не больше, от того, когда она сидела перед ним на коленях закрыть что-то было бесполезной затеей.

Она повернулась, слегка наклонив голову, глядя на вход в комнату. В дверном проеме стояла её мать, как-то вымученно и натянуто улыбаясь. Она опиралась на дверную раму спиной, держалась за ручку двери.

Девушка была ещё в уличной одежде, а на её плече висела мешковатая сумка. Лицо её матери было каким-то бледным, а над верхней губой было несколько капель пота.

— Что делаешь? — поинтересовалась девушка, слегка неуверенно потоптавшись на месте, бросив взгляд себе за спину, как будто хотела сбежать туда.

Но после глубоко вдохнула и прошла в комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Та протяжно заскрипела, а после закрылась с едва слышным щелчком. Но в тишине комнаты этот щелчок было невозможно не услышать.

Аяна молчала, разглядывая свою мать, слегка хмурясь, как будто находилась в растерянности. Именно это состояние её одолевало. Прежде не видев такого выражения на лице матери она не могла прийти к решению, как себя вести, от того настороженно наблюдала, изучая.

Эта задумчивость причудливо искажала детское личико. Внимательность обезображивала детские наивные черты и они становились острее. Глаза, казалось теряли свой глуповатый голубой свет, который умилял нас лишь в детских глазках. Они становились холодного, льдистого оттенка.

Возможно они всегда были такими, но это было тяжело рассмотреть через призму безоговорочной материнской любви.

В поведении матери не появлялось ничего привычного и как будто в ответ на это Аяна тоже не возвращалась к привычной улыбки и радостному возгласу, которым обычно приветствовала мать.

Детский взгляд был прожигающий и девушке стоило неимоверных усилий сесть на пол на колени возле своей дочери. Ей показалось, что она утопает в ковре, а в глазах зарябило и она не смогла сосредоточить взгляд на чем-то одном. Домик изнутри оказался слишком ярким, а от множества деталей начинала болеть голова. У неё было такое чувство, что сосредоточив внимание на одном дереве она упустила из поля зрения лес.

— Расскажи мне во что ты играешь, — внимательно глядя внутрь домика попросила девушка, чувствуя прожигающий взгляд дочери.

— Например, вот, — девушка протянула руку к кукле на пятом этаже, которая лежала на полу вырядившись в множество тряпок, но дотронуться до неё не решалась, — что эта куколка делает?

Аяна выдохнула и этот выдох прозвучал болезненно по-взрослому. Девушке не раз приходилось его слышать, когда она сама была ребенком. Воспитатели в детском доме часто так вздыхали, особенно, когда непоседливые воспитанники отказывались есть, спать, учиться и множество ещё чего. Или же наоборот слишком хотели делать что-то, что им запрещалось и допытывались у уставших женщин, почему им нельзя это делать.

— Она уже должна быть не здесь, — как будто говорит совершенно очевидную вещь, сказала девочка и взяла в руки куклу. Она стянула множество одежек и перенесла куклу на несколько этажей, оставив валяться на кровати.

— А что здесь происходит? — сложив руки на коленках, как отличница в школе полюбопытствовала девушка, кивнув на первый этаж.

Там на кровати лежала выряжена куколка с несколькими нитями ожерелья на шее. Она лежала на спине, глядя в потолок жуткими пластиковыми глазами и улыбалась неоново-розовыми губами.

Возле неё лежал Кен, одетый только в брюки, с карманов которых торчало несколько смятых бумажек.

Девушка и предположить не могла, что кукольные вещи сейчас настолько детализированы, что даже есть возможность что-то положить в карман.

— Ты должна уйти.

Ребенок не отрывал взгляда от девушки, разглядывая выражение лица. Казалось, от этого внимательного взора не укрылось, как девушка едва дернулась, то ли от неожиданности, то ли от иррационального испуга.

Она побрела в другую комнату, одолеваемая мыслями. Закрыла за собой дверь, та хлопнула слишком громко — где-то было открыто окно и ветер толкал двери с неожиданной силой. Тревога, что не покидала её тело, казалось, вела за собой страх, что больше походило на паранойю. Ей чудилось, что она может слышать шарканье где-то внутри дома. Слышать шорох платья между шумом труб и шумом, что проникал с улицы.

Она чувствовала, как короткие волоски поднимаются на задней части шеи. И ей казалось, что она вновь может чувствовать тот взгляд, что так неприятно и холодно изучал её, когда она стояла у подъезда. Ей казалось, что она находится под каким-то стеклянным куполом в музее, где за каждым её движением беспрерывно наблюдают, как любопытные детки в зоопарке рассматривают повадки животных.

Но отчего-то какой-то внутренний голос шептал, что она не должна показывать, что она знает. От того девушка спокойно легла на кровать, глядя в потолок, сложив ладони на животе.

Неприятно застучало в голове мысль, что она сейчас до отвратительного похожа на куклу Аяны. На ту, с первого этажа, которая лежала практически в такой же позе и так же безучастно смотрела в потолок.

Щелчок замка был подобен звонкой пощечине, что вывела её из своих мыслей. Девушка дернулась и села на кровати. Её спина хрустнула, как будто она лежала не несколько минут, а несколько десятков часов.

В квартиру зашел её муж и девушка облегченно вздохнула. Ей казалось, что они не виделись невыносимо долго. Как будто они вовсе не жили в одной квартире, а он был моряком и только сейчас вернулся с изматывающего плавания под обжигающе-горячим солнцем.

— Привет, — он поцеловал её в лоб, заправив прядь за ушко.

И в этом жесте было столько нежности и аккуратности, что девушка едва сдерживала слезы. Будто время, что они вынужденно проводили вдалеке друг от друга заставило её забыть, как сильно она любит своего мужа и какой он на самом деле внимательный.

— Я скучала по тебе, — закрыв глаза, сказала девушка, прижавшись к мужу, как будто что-то внутри, стержень, что она была вынуждена взрастить и лелеять, наконец-то сломался и она больше не имела сил даже поддерживать свое тело.

— Я тоже, — сказал он, приложив губы ко лбу девушки, — я тоже скучал по тебе. Вышло сегодня уйти немного раньше. Но придется завтра задержаться.

— Я понимаю, — глухо ответила девушка, казалось, даже не осознав сказанного.

Мужчина разжал свои объятия и медленно побрел к шкафу, на ходу расстёгивая светлую рубашку. Ткань была мятой, хотя каждое утро мужчина её гладил. Но она покрывалась острыми складками за долгие часы сидения в одной позе.

Брюки у колен складывались гармошкой, выглядят неряшливо. Хотя каждое утро мужчина уходил с идеально выглаженными брюками со старомодными острыми стрелками.

Он повернулся лицом к шкафу, спиной к своей жене и стащил рубашку. В глаза бросилась белизна кожи, можно было рассмотреть полосу загара лишь на шее, над самым воротником рубашки. Если приглядеться то тыльная сторона ладоней была на несколько тонов темнее. Это не бросалось в глаз, но лишь стояло это заметить то взгляд непроизвольно спускался к рукам. Казалось, что те в тонких, едва заметных перчатках.

От природы у мужчины были широкие плечи, но он приобрел сутулость, которая крала, казалось, десяток сантиметров роста. Весь он будто осунулся и постарел. Над ремнем штанов была едва заметная полоса рыхлых бочков, обычно такие бока были у женщин за тридцать пять лет. Его бедра тоже были излишне полными, слегка напоминали женские.

Это делало мужчину странно противоречивым, казалось эти изменения тела прибавляли ему возраста и отнимали когда-то исключительно мужскую красоту.

Он стянул штаны и оголил светлые ноги покрытые курчавыми темными волосами. На полноватых бедрах почему-то эти волосы смотрелись странно. Они не делали его брутально-мужественным, а лишь ещё более придавало ему фемининности.

Он натянул на себя растянутую домашнюю одежду и пошел к кровати, немного волоча ноги, все так же сутулясь. Его походка была преждевременно старческой. Он опустился на кровать и пружины под его тяжелым, слегка опухшим телом заскрипели. Он громко выдохнул, как будто выпуская все напряжение, что сдавливало его тело и вопреки логики его рыхлых, женоподобный животик от этого стал лишь больше.

Он моргал медленно, как будто веки были тяжелыми и каждый раз, чтобы открыть глаза он прилагал неимоверные усилия. Дышал он приоткрытым ртом и от этого его дыхание было громким, каким-то сдавленным и, опять же, старческим. Будто его мучили вечные, хронические бронхиты.

— Знаешь, — ложась рядом, сказала девушка, между ними было расстояние где-то в две ладони.

После приветственной нежности, что нахлынула на них, они начали чувствовать неловкость. Они были похожи на бывших любовников, которые неожиданно столкнулись спустя несколько лет в каком-то совершенно другом городе и поддавшись волне воспоминаний впали в объятия друг друга. Но когда эмоции схлынули то наступила неловкость, а напоминание о нынешних возлюбленных породило чувство вины.

— Сегодня утром я случайно увидела кукольный домик Аяны, — заговорила девушка, глядя в потолок, — там была кукла, которую она повесила на шнурке.

Мужчина молчал, все так же медленно моргая. Он напоминал птицу, которая туповато смотрела куда-то, распушив перья.

— А потом, когда я возвращалась домой, оказалось, что наш сосед повесился.

Девушка сделала глубоких вдох и он напоминал истеричный всхлип.

Мужчина все ещё молчал, но безмятежное выражение лица стало хмурым. А, казалось, растекшееся тело, подобралось и напряглось.

— Может она пророк божий? — каркнул мужчина, а интонация его голоса как будто выдавала, что он сам знает, что шутка неудачная. Но он не может заставить себя не сказать это.

— Знаешь, — вновь сказала девушка, а выражение её лица было все так же серьезно, — меня пугает мысль, что я готова в это поверить.

Комната была погружена в полумрак и они наслаждались тишиной. Лишь их дыхание и далекий шум улиц разрушал это спокойствие. Казалось, в комнате становилось все темнее и темнее с каждой секундой.

Но девушка не могла в полной мере насладиться безмолвным уютом. Её не отпускали тревожные мысли и она слегка ерзала в отличии от полностью неподвижного мужа.

Под ней заскрипели пружины и мужчина вздрогнул, будто это вырвало его с мыслей.

— Завтра суббота, — сказал он, приоткрыв глаза, — и ты будешь дома.

Он как-то старчески пожевал губы, слегка мямля, словно его язык распух и лениво, и неуклюже, перекатывался во рту.

— Помнишь священника, который нас венчал? Церковь в пяти минутах, — он начал зевать на половине предложения, но говорить продолжил, от того слова были неразборчивыми и девушка слегка нахмурилась.

— Пойти к нему? — как-то резко, даже раздраженно спросила она.

Его старческая медлительность, ленивое моргание, все это начало раздражать её деятельную суть. Казалось, она не могла утихомирить энергию, что была в её теле и от того её так раздражала медлительность её партнера.

— Ага, пойди завтра с утречка, — поворачиваясь на бок, спиной к жене, подтягивая к груди колени, закончил он.

Она продолжила лежать, приподнявшись на локтях, глядя на спину своего мужа. Уже спустя пять секунд раздался его равномерный храп и он ещё сильнее подтянул к себе колени, от чего майка-алкоголичка натянулась.

Над воротом майки была мутная родинка, её края были какими-то размытыми и с неё росла длинная, курчавая черная волосина. Даже в приглушенном свете она казалась жесткой, как проволока. А сама родинка напоминала старческое пятно.

Девушка вздрогнула и встала с кровати, отворачиваясь от мужа. Кровать громко скрипнула, будто в ответ, её муж всхрапнул и заелозил, потерявшись лицом об подушку и вновь затих. Спустя несколько секунд раздался очередной равномерный храп.

Девушка пошла в ванную, не включая света. Она шлепала босыми ногами по холодному полу и вслушивалась в тишину квартиры. Под ногами поскрипывали половицы, в ванной комнате капала вода с крана, где-то жужжала лампочка.

Казалось, всего за несколько лет её муж осунулся и стал тем мужиком с общественного транспорта, к которому ты не желаешь прикасаться. Она не могла наблюдать это постепенное изменения в нем. Она помнила его парнишкой восемнадцати лет, чья стать говорила о силе и здоровье. А после увидела его взрослым мужчиной, которого работа, плохое питание и прочие трудности жизни в социуме, сгибали и надрывали.

И этот мужчина казался уродливо-невзрачным по сравнению с тем далеким, прекрасным юношей, чьи яркие глаза обещали светлое будущее.

Но вот Аяна, не ослепленная эмоциями, могла видеть восхищение в глазах молодой соседки, которая приглядывала за ней, когда та смотрела на мужчину.

Та едва ли не в рот заглядывала и провожала широкую спину поистине тоскующими взглядами.

Молодая жена зашла в ванную, щелкнув выключателем. Свет почему-то не включился и она ещё раз нажала на продолговатую кнопку.

Раздраженно выдохнула и оставила дверь открытой, хотя это ничего не изменило. Ванная комната была все так же беспросветно погружена в мрак. В последние дни лампочка в ванной трещала и вспыхивала через раз, а сегодня, когда нянька Аяны пошла в туалет та вовсе потухла. Девушка отчего-то не захотела рассказывать женщине, возможно, в приступе детской мстительности.

Казалось, она мыслила как те, кто от мести подкладывают кнопки учительнице, что поставила двойку. Не сказать о перегоревшей лампочке женщине, которая является женой мужчины, в которого ты влюблена. Месть мелочная, но хотя бы приносит каплю злорадства.

Мать Аяны наклонилась над раковиной, выкрутив вентиль. Поток воды был неровным, брызги летели во все стороны и девушка могла почувствовать их даже на своих бедрах.

Она склонилась, крепко сжимая керамические бока раковины, глядя в черноту водостока. В глубине дома, как будто изнутри, что-то зашумело. Звук напоминал грохот в трубах или шустрый бег мышей и девушка вздрогнула. Быстро помыла руки — мыльные шапки не желали уходить, надувались и занимали половину раковины, грозясь медленно уползти с раковины и соскользнуть на пол.

Девушка закрутила вентиля и пошла в свою комнату, специально громко топая, чтобы не слышать шума изнутри дома.

Она прошла возле комнаты Аяны — дверь была плотно закрыта. Она прислушалась, но в комнате было невыносимо тихо, как будто там вовсе никого не было.

Девушка топталась на месте, бросая взгляды на дверную ручку. Не решаясь зайти в комнату. Её взгляд метался между дверью в комнату дочери и дверным проемом в комнату, где был её муж.

Она громко выдохнула, как перед прыжком и опустила руку на дверную ручку. Как только она набралась уверенности, в комнате что-то заскрипела и гупнуло. Девушка с облегчением вздохнула и пошлепала в сторону своей комнаты, плотно закрыв за собой зачем-то дверь.

Аяна лежала на кровати спиной к двери, подтянув к себе колени, свернувшись в позу эмбриона. Она обнимала свои ноги, ночнушка задралась и её ледяные руки холодили такую же ледяную кожу ног. Колени немного пощипывали, они были покрасневшими и кое-где была содрана кожица.

Она напряжённо смотрела в стену, вслушиваясь в звуки за дверью. Мать захлопнула дверь своей комнаты, но девочка не спешила шевелиться. Она продолжала напряженно вглядываться в стену перед собой. Рюши балдахина её кровати в темноте казались вовсе невесомыми. В причудливом контрасте с этим на стене были острые, жуткие тени ветвей дерева, что росло недалеко от окна. Ветки двигались, напоминали длинные, изогнутые и костлявые пальцы.

Часы равномерно тикали, отсчитывая секунды, а за окном еле слышно завывал ветер. Где-то далеко включилась сигнализация машины.

Аяна села и теплое одеяло соскользнуло, упав рядом с ней, а кровать под девочкой едва слышно скрипнула. Слишком мягкий матрас немного просел и от того было тяжело не завалиться обратно на спину.

Она соскользнула с кровати и замерла, прислушиваясь. В квартире было тихо и даже звук часов казался невероятно громких, хотя днем он был едва слышным.

Девочка тихо подошла к стене, постоянно прислушиваясь. Обычно она не была столь бдительной. Но насторожённость матери вызывала у неё самой волнение. Пусть она знала, что едва её мать закроет глаза и погрузится в сон она не проснётся до самого утра. Она спала так тихо, крепко и неподвижно, что её можно было принять за забальзамированное тело. Даже её дыхание было едва заметно.

Аяна присела на колени и подвинула кресло, то с шорохом сдвинулось, а за ним была желтоватая решетка воздуховода. Девочка наклонилась вперед, едва ли не касаясь лицом засоренной решетки, вглядываясь в бесконечную и беспроглядную черноту скрытую от глаз незнающих.

Там где решетка крепилась к стене светлые обои были покрыты темными соцветиями плесени. Как и над плинтусом. Гниль и плесень были скрыты в её комнате за красивым фасадом.

Её родители считали, что стоит спрятать что-то от чужих глаз и оно чудесным образом исчезает. Лишь стоит закрыть на это глаза. Пока это никто не видит — этого не существует.

От того соседи считали их идеальной семьей. Но в реальности муж и жена практически забыли лица друг друга.

Девочка сняла решетку, та едва слышно стукнулась об пол, и, опустившись на колени, протиснулась в небольшое отверстие, едва слышно шикнув. Она задела оголённым плечом стену и кожа тут же покраснела, раздраженная неровной поверхностью. В этом туннели стены были исключительно бетонными, неровными, шероховатыми.

Но самое сложное было протиснуться в отверстие в стене. А дальше она могла практически ходить, правда согнувшись, чтобы не задевать головой своеобразный потолок. От того девочка предпочитала ползать на коленях.

Она не поставила на место решетку, в этом все равно не было смысла и медленно поползла дальше, стараясь не шуметь. Один, совсем тонкий путь, через который даже она бы не протиснулся ввел куда-то вверх. В нем шумел ветер и поверхность его стен была всегда немного влажной. Из-за этого прохода она всегда мерзла.

Аяна знала на память каждый поворот, каждую неровность. Она медленно двигалась вперед, на несколько секунд остановилась у отверстия, которое было невидимым по ту сторону стен. Она оперлась ладонями возле него и закрыв один глаз приложилась вторым к отверстию.

В комнате было темно, лишь с окна падал свет луны и фонарей. Он неровным лучом падал на кровать где недвижимо лежали две фигуры. Они лежали на спине, казалось даже не дыша, напоминая пластиковых кукол в её кукольном домике.

Девочка поползла дальше. Множество поворотов, спусков и подъёмов. Это напоминало муравьиную ферму или же лабиринт в лабораториях, куда запускали мышей, желая убедиться в их умственных способностях, играя в богов.

Аяна не знала, кто решил поиграть в бога с этими людьми. Просто в один момент она нашла этот сокрытый мир за решеткой воздуховода, когда её в очередной день оставили одну в комнате заваленной игрушками.

Туннели были широкими, со ступеньками и множеством дыр для подглядывания. Даже невысокий мужчина мог бы ходить здесь, сокрытый стенами, бетоном, обоями. Оставаясь безмолвным наблюдателем и хранителем чужих тайн.

Раз, два, три. Поворот. Ещё один спуск. Она могла бы делать это с закрытыми глазами. Она знала все эти переходы так же хорошо, как собственный кукольный домик.

Она с благоговением гладила отпечатки ногтей и пальцев на стенах, чувствуя незримую связь с тем кто ходил здесь до нее. Она относилась с таким же почитанием к святилищу этого человека — туннелям, как он сам.

Ступеньки были слегка кривыми и бугристыми. Она проползла невидимой тенью третий этаж, на нем туннель заполняли крики, пьяный гогот и грохот бутылок.

Она пошла дальше, спускаясь все ниже. Почему-то чем ниже, тем холоднее. Её кожа покрылась мурашками и тело едва ощутимо подрагивало.

Нога соскользнула с последней ступеньки и она неловко шлепнулась, ударившись коленом. По тоннелю разнеслось глухое эхо. Девочка потерла колено, задрав голову, вслушиваясь в эхо. Оно напоминало мяч, что ударяется об стены, отбивается и летит все дальше и дальше.

Когда потайной мир затих и раздавалось лишь завывания ветра, Аяна поползла дальше, спустилась на две ступеньки и остановилась возле небольшого отверстия с которого на стену туннеля падала острая точка света.

Она прижалась щекой к холодной стене и заглянула в это отверстие. Холод, казалось, пробрался глубоко под её кожу и растекся по кости скулы, поднимаясь ко лбу и виску.

Это была комната на первом этаже. Шторы были плотными и зашторенными так, что с улицы совершенно не проникал свет.

Но в комнате было включено несколько абажуров, которые больше создавали причудливые тени, чем позволяли что-то действительно рассмотреть.

Играла еле слышно музыка, девушка на записи что-то протяжно и трагично тянула, а приторно сладкий запах пробивался даже сквозь запах сырости и его можно было почувствовать в темном убежище Аяны. Насыщенный запах цветов, воска и ещё чего-то невыносимо сладкого.

Потрескивала, догорая свеча. Она перекосилась в своем надколотом блюдечке и огонек был совсем крошечным, казалось он вот-вот потухнет. У свечи, на тумбе у кровати, стояла подбитая прозрачная пепельница, в ней было столько пепла, что она казалась полностью серой, покрытой пылью и невыносимо старой.

Она напоминала своеобразный цветок где окурки — лепестки. Они были двух видов — одни толстые и отчего-то желтоватые, другие тонкие с ярко розовой полосой фильтра.

На низком столике стояло блюдо с нарезанными фруктами, те уже слегка подвяли и выглядят скорее мерзко, чем аппетитно. У них витали мошки, иногда садясь и на позабытые бокалы вина. Те у дна были слегка розоватыми из-за вина полного красителей, на одном был смазанный красный отпечаток помады.

На полу тряпкой валялся шелковый халат, возле него не живописно лежали выстиранные, когда-то черные, носки.

А на кровати раскинулась пара. Женщина, как леди с фильмов, положила голову на мерно вздымающуюся грудь мужчины. Рядом, на его же груди, лежала её вытянутая хрупкая ладошка с массивным, широким золотым браслетом, который выглядел гротескно и вычурно.

Её волосы растрепались и запутались, красивые кудри сбились. Прядь запуталась в крупной серьге с ярко-зеленым камнем. Красная помада размазалась и красноватые пятна были на щеках и подбородке.

Защелка на двери щелкнула, но любовников это не потревожило и мужчина продолжил равномерно похрапывать. С коридора раздался звон ключей — пришедший бросил их в специальную вазу. Едва слышное шарканье, он переобул туфли на растоптанные тапки и устало тянет ноги.

Аяна ещё плотнее прислонилась к стене, от чего скула отозвалась болью. Ей хотелось увидеть ещё больше.

Ещё ни разу муж не заставал жену за изменой, хотя, бесспорно мог догадаться. Если бы ему хватало сил на догадки.

Темная, сутулая тень замерла в дверном проеме. Аяна не видела, но знала, что мужчина щуриться, не веря своим глазам. Он слепо пошарил рукой по стене, пытаясь нащупать выключатель, желая убедиться, что это всё лишь плод его воображения.

И нить жемчуга валяющаяся на полу, и стопка купюр — его заначка, на столе, у бокалов вина. И разбросанные мужские вещи.

Выключатель громко щелкнул и свет вспыхнул, привыкшая к полумраку Аяна поморщилась, яркая вспышка резанула болью по глазу.

Женщина лежавшая на кровати простонала и поморщилась, зашевелившись. Из-за её копошения мужчина рядом с ней тоже закопошился, как-то по старчески что-то бурча сквозь сон.

Аяна любила жильцов этого дома намного больше, чем своих пластиковых кукол. Они были лишь инструментом, с помощью которого она хотела сохранить в памяти увиденные картины. Она, как будто не могла не подражать, не повторять.

Но в отличии от жильцов дома, кукол она не любила. Они были беспросветно скучны по сравнению с соседями. Они бессмысленно улыбались и послушно выполняли команды её рук.

Жильцы же восхищали своими непредсказуемыми и яркими эмоциями. Их лица корчились в гамме чувств, которые заставляли Аяну с жадностью вглядываться.

На её лице застыла восхищенная улыбка, а глаза широко распахнулись. Она чувствовала, как колотится сердце, а дыхание сбивается от возбуждения. Она поерзала, прижавшись всем телом к стене, как будто пыталась быть как можно ближе к этой сцене.

Такой восторг от бурлящих на чужом лице эмоций она чувствовала только в прошлую ночь.

Она не единожды видела на чужом лице страдание, но ни разу, до вчерашнего дня, она не видела страдания достаточно, чтобы решить свести счеты с жизнью. Она не могла понять чувств, не могла понять о чем думал молодой сосед, но находилась в экстазе от неподдельного горя и обреченности во всей его фигуре.

Она ловила каждую эмоцию, каждое движение и с жадностью запоминала последний вздох, последний судорожный всхлип и предсмертную судорогу.

Сейчас же она могла впитывать другую грань чувств, наслаждаться совершенно противоположенной стороной спектра.

Ярость вспыхнула на лице обманутого мужа так ярко, что была практически абсурдной, практически театральной.

На фоне все ещё играла музыка, по квартире были разбросаны предметы фальшивой роскоши, которые делали происходящее чем-то напоминающее кадр с фильма восьмидесятых, где девушки увивали шею жемчужными колье и громко смеялись, затягивая мужчин в свои объятия.

Но мужчина в дверном проеме похоже не видел всей абсурдности, излишней театральности. Вены на его шее вздулись, лицо вспотело и покраснело, а руки дрожали. Даже его глаза приобрели какой-то болезненный блеск. И Аяна, глядя на него, могла с уверенностью сказать, что мир того рухнул. Развалился на части и он с болезненной обреченностью осознал, что жил в иллюзии, в которой его жена была прекрасна и любяща.

Девушка, проснувшись, спешно натягивала халат, путаясь в рукавах и цепляясь украшениями за ткань. Любовник вальяжно натянул штаны, не торопясь начал натягивать футболку. И только легкое дрожание рук выдавало его нервозность. Он с каким-то пренебрежением и презрением поглядывал на раскричавшегося мужчину, у которого от ярости даже слезы навернулись на глаза.

Он поглядывал с таким невозмутимым высокомерием, с которым может смотреть только поистине красивый человек, которому достается всё легким мановением руки. Муж же его любовницы был совершенно другим. Он был тем кому нужно было прилагать усилия для любых достижений, а поскольку умственные способности его были довольно посредственные, ему для любого, даже малейшего достижения, нужно было прикладывать все свои силы.

«Как ты могла?, — надрывался мужчина, рванув вперед, запнувшись об туфлю на тонкой шпильке, взмахнув руками, но смог удержаться на ногах и вновь рванув к женщине, — я делал для тебя всё! Всё! Ты неблагодарная сука!»

Он схватил жену за плечи, а та плотнее завернулась в халат, как будто чувствовала отвращение от мысли, что этот мужчина увидит её обнаженное тело. Её лицо скривилось и она попыталась ускользнуть с рук мужа.

— Ты ни на что негодный неудачник, — прошипела девушка, не глядя в лицо мужчины, а как-то бесцельно смотря в потолок, в угол, где паук сплел паутину, — Не прикасайся ко мне! Мне противно!

Последние фразы она сказала истерично, её голос сорвался на высокие ноты и она пару раз толкнула мужчину в грудь, качая головой, как-то нервно, как будто пыталась ускользнуть от его взгляда.

— Ты… ты… — его голос стал плаксивым, жалким, плечи опустились и он будто втянул голову, отчего казался ещё меньше.

Он выглядел откровенно маленьким, хныкающим ребенком возле своей довольно высокой и статной жены.

— Я убью тебя, убью, — воскликнул он, подняв блестящие, влажные глаза на девушку, неотрывно глядя в её лицо, — и его. И тебя. Вас двоих убью!

Он оттолкнул девушку от себя и та сделала несколько шагов назад, пытаясь удержать равновесие. Столкнулась поясницей с тумбой и повалилась на землю. С тумбы посыпались предметы, рядом с её рукой упал и разбился графин, разлетевшись крупными осколками. Его отбившаяся ручка укатилась под ноги рассерженного мужчины и он, взревев, кинулся на женщину, падая на колени возле неё.

Он ударил её кулаком в скулу и она протяжно завыла, падая на землю, рукой хватаясь за лицо. Рука на которую она опиралась неловко соскользнула и проехалась по крупным осколкам, отчего девушка вновь вскрикнула, а осколки затрещали.

Мужчина хватался за неё, чем-то напоминая ребенка, который просто пытается схватиться за маму, чтобы знать, что она рядом.

Но в отличии от ребенка он вымещал свою злость, причиняя боль. Хватал за плечи и шею, тряс девушку так, что она билась головой об тумбу и истерично верещала, иногда задевая осколки на полу. Из-за них рукава халата порвались, а пол был в красных разводах.

— Антон! Антон! — заверещала она, взмахивая руками, пытаясь задеть мужа. Её острые, нарощенные ногти покрыли яркими царапинами правую щеку мужчины, от чего он то ли всхлипнул, то ли застонал. Один из ногтей девушки оторвался и звонко упал на пол, от чего можно было рассмотреть её собственный ноготь, безобразно молочно-прозрачный, с белыми пятнами авитаминоза и слоившимися краями.

Растерянный любовник подскочил к парочке и буквально сдернул мужчину, повалив его рядом с всхлипывающей и завывающей женой. Под его спиной затрещало стекло, а он извивался ужом, стараясь скинуть с себя любовника жены, крупнее за него в раза два.

Мужчина лишь дважды ударил его по лицу и отскочил, как-то поспешно. Схватил все ещё завывающую женщину под руку, грубо поставив на ноги и вскрикнул, слишком высоким и нервным голосом, что нужно уходить.

Та вытирала лицо разодранным рукавом халата, бросив парочку взглядом на мужа.

Тот лежал на полу, скрутившись в позе эмбриона и громко, навзрыд, рыдал, закрывая лицо руками. Он скрутился от чего казался маленьким, до ужаса беспомощным и покинутым.

Вся его ярость, что придавала ему устрашающий вид, испарилась и теперь он выглядел ни на что неспособным. В глазах своей жены он вновь стал тем, кто вызывал у неё отвращение.

Любовники сгребли деньги, украшения и закинули парочку вещей впопыхах найденную спортивную сумку. Молния заедала и девушка нервно её дергала, зашипев, когда защемила палец.

Любовник выдернул у неё сумку и резким движением застегнул молнию и впихнул её обратно в чужие руки. Девушка едва успела её сжать, как мужчина уже потянул изменщицу на выход, не оборачиваясь. За ними громко захлопнулась дверь и в ночной тишине можно было расслышать их поспешные шаги по ступенькам подъезда.

Но Аяна продолжала вглядываться в скрюченную на полу фигуру. Взрывы эмоций были настолько же потрясающими как и «послевкусие» после них.

Душевная мука и обречённость было тем за чем Аяна наблюдала с неудержимым любопытством. Она не могла понять, не испытывая, и от того с такой жадностью ловила, природу душевной муки. Как это чувствовать боль, когда твое тело цело и невредимо. Ничто не ранено, но мука настолько невыносима, что человек может решиться умереть.

Мужчина ещё долго лежал на полу, вначале всхлипывал и завывал, потом затих. Казалось, он вовсе не дышал и совершенно не шевелился. Потом поднялся и бродил неприкаянно по квартире, прикасался к некоторым вещам, передвигал их, потом передвигал обратно. Помыл бокалы и выкинул фрукты. И вновь ходил, медленно бродил покинутым всеми призраком. А лицо было совершенно пустым, не выражающим ни единой эмоции. Будто он даже не чувствовал боль от разбитого лица, не ощущал кровь, что застыла и стягивала кожу. Потеки покрыли губы, на щеке была размазанная полоса.

Его руки были в глубоких ранах от стекла и они уже покрылись коркой.

Казалось, спустя целую бесконечность он принес аптечку, содрал простынь и покрывало с кровати и бросил их на пол. Без этих привычных атрибутов кровать выглядела как-то неправильно, неуютно, как будто это была не квартира, а магазин мебели.

Он сел на белый матрас и положил рядом аптечку, на пол поставил миску с водой и большую пачку ваты. Как-то автоматически, словно это вовсе было не его тело, обрабатывал порезы, а после свернулся калачиком на матрасе и заснул так, не шевелясь и не издавая ни звука. Пытаясь спрятаться от мира и быть как можно незаметней.

Аяна улыбаясь и игриво водя пальцами по холодным, влажным стенам, начала подниматься наверх. Когда она практически поднялась на свой этаж, она несколько раз подряд протяжно зевнула, отчего на глаза даже навернулись слезы и девочка, хихикнув, поползла быстрее.

Она выскользнула с дыры в стене и привычно поставила решетку на место, сдвинула кресло и весело запрыгнула в кровать, улыбаясь уголками губ и блаженно жмурясь. Она укуталась одеялом по самый подбородок, и подтянула к себе ноги, утопая в мягкости матрасов и одеял.

Девочка уснула мгновенно, по-детски сжав кулачками край одеяла.

Пахло весной. Цветами, легким ветром, растаявшим снегом. Птицы громко щебетали.

Аяна проснулась и тут же повернулась на другой бок, стараясь закрыть лицо от теплых солнечных лучей, правда, уж больно ярких.

Она лениво лежала, нежась в постели и вслушиваясь в тишину квартиры. Её отец наверняка уже ушел на работу, а мать обычно в это время ходила неприкаянно по квартире, пытаясь найти себе занятие.

Она пыталась не шуметь, ходить тихо, но как будто постоянно об этом забывала и начинала привычно шлепать по полу босыми ногами.

Но в это утро Аяна не слышала никакого шума в квартире, лишь привычный хаос звуков с улицы. Детский смех, звук машин, громкие голоса. Привычные звуки города.

Девочка поднялась, громко и протяжно зевнув, не закрывая рта ладонью. Соскочила с кровати, потерла глаза и пошлепала босиком к своему кукольному домику, привычно упав перед ним на колени. Как перед каким-то святилищем.

Девочка чувствовала от себя запах пыли и плесени, он окружал её как какой-то ореол. Ноги были серыми от грязи тоннеля, а колени немного пощипывали.

Она открыла домик, тут же потянувшись к первому этажу, где до сих пор в хаосе лежали две куклы на кровати с одинаковыми игрушечными улыбками.

Девочка только успела достать нового участника представления, как громко хлопнула дверь. Она раздраженно швырнула куклу, но тут же её подобрала, щепетильно поправив повернувшуюся голову. Провела пальцами по боковой части головы, как будто хотела поправить нарисованные волосы или же так ласково просила прощения за свою вспышку раздражения.

Она не пошла встречать мать и не закрыла кукольный домик. В этом уже не было смысла. Она ведь и так видела. А Аяна должна успеть повторить увиденное до того, как ей помешают.

Она продолжила сидеть на коленях перед кукольным домиком, склонившись к первому этажу и начала негромко, по ролям, разыгрывать скандал и расставание.

Она слышала два голоса — один голос её матери. Тот как-то нервно срывался, а иногда переходил и на какой-то почтительный шепот, как будто пропитанный благоговением.

Второй голос был мужской, с размеренной певучей интонацией и каждое слово было пропитано уверенностью.

Голоса становились все громче. Фраз из уст её матери становилось все больше, они превращались в непрерывную историю нервным шепотом, полным сквозящих меж слов истерических ноток.

Мужчина же почти не говорил, бросил лишь парочку уверенных слов и теперь лишь громко топал, как будто его тело было слишком тяжелым, чтобы передвигаться бесшумно.

Дверь заскрипела, медленно открываясь. Аяна все так же сидела лицом к кукольному домику. Разве что нахмурила свои тонкие, светлые брови и крепче сжала куклу. Она не желала прерываться и от того слишком откровенно игнорировала пришедших.

— Детка, — обратилась к ней мать, её голос стал каким-то тягучим, слишком приторно сладким и насквозь фальшивым, — ты уже проснулась?

Наступила тяжелая тишина, в которой часы мерно тикали, делая обстановку ещё более нелепой. Казалось, девушка действительно ждала ответа. Надеясь, что девочка броситься в её объятия, привычно радостно улыбаясь и все позабудется, как страшный сон, её опасения и тревоги растворятся, подобно утреннему туману.

Но девочка не ответила, лишь едва слышно бормотала что-то, двигая кукол.

— У нас гости, — наконец-то продолжила девушка и дверь опять протяжно и тягуче, как-то режуще и стонущей, заскрипела. Видимо, её мать открыла дверь шире, чтобы она и гость могли протиснуться в розовую комнатку, которая сама по себе напоминала кукольный домик.

— Познакомься, это батюшка Владимир.

Одна кукла громко упала, девочка что-то усерднее залепетала. Её спина закрывала происходящее, а её мать вздрогнула от неожиданного и громкого звука. Прокашлялась и медленно подошла ближе, становясь в метре от дочери, заглядывая за её плечо.

Она вновь вздрогнула, неуверенно косясь за свою спину на мужчину, как будто искала в его крупной фигуре в черном поддержку и уверенность.

Но тот стоял безмолвно, с отстраненным выражением лица, словно мысли его были где-то далеко, как будто все мирское ему было чуждо. Но он все равно внушил немного уверенности девушке. Или же это сделала мысль, что она будет ужасной матерью в чужих глазах.

Она положила холодную ладонь на голое детское плечико, совсем рядом с небольшим покраснением. Аяна как-то недовольно, едва заметно дернулась. То ли от прикосновения, то ли от холода. Но упорно не отрывала взгляда от кукол.

— Детка, что ты делаешь? — осведомилась мать, постоянно бросая взгляды на мужчину. Она даже стояла в пол оборота, чтобы он постоянно был в поле её зрения. Отошла от девочки спустя несколько минут, как-то поспешно убрав руку, после того, как наконец-то поняла сюжет происходящий на первом этаже.

Она подошла к мужчине и зашептала быстро и громко, как будто девочка в одночасье отупела и утратила возможность понимать речь.

— Сегодня ночью муж с женой с первого этажа рассорились, — её голос был сбивчивым и каким-то детский, напоминающим, когда дочурка рассказывает о своих приключениях авторитетному отцу, у которого постоянно нет на неё времени. — У неё на первом этаже происходит тоже самое.

Мужчина хмыкнул.

— Выйди с комнаты, дитя мое, — гулко заговорил он, — я хочу поговорить с девочкой один.

Девушка тут же заторопилась с комнаты, только этого и желая. Она поспешно захлопнула дверь, отчего та слишком громко хлопнула. Практически оглушительно.

— Твое имя, Аяна? Так ведь? — попытался смягчить свой голос мужчина.

Девочка любопытно скосила глаза на него. Высокий, особенно для ребенка сидящего на коленях. С редкой, седой бородой, достающей до середины груди и с круглым, крупным животом. Он был облачен в черные одежды, напоминающие платье и с крупным распятием на груди.

Мужчина сложил руки под животом, словно ему было нужно его поддерживать.

— У тебя очень красивое имя, — улыбнулся батюшка, склоняясь над ребенком. Его массивная фигура закрыла свет с окна, от того он напоминал высоченную гору. — Кто тебя так назвал? Мама? У имени «Аяна» ещё и очень красивое значение. Оно значит мгновение лунного света или понимающая.

Девочка безучастно хлопала светлыми глазками, разглядывая бородатое лицо.

— Ты ведь хорошая девочка, да?

Аяна слегка нахмурилась и опустила взгляд, будто вовсе не понимала сказанного.

— Твоя мама очень волнуется, — сказал мужчина, задумчиво и быстро оглядев комнату, выискивая место, куда мог бы сесть. Но его массивная фигура смотрелась бы до ужаса смешно на этих детский, каких-то игрушечных вещах. Даже на кровати, розовой, с балдахином, он смотрелся бы нелепо, утратив весь свой авторитет. Потому он остался стоять, слегка наклонившись.

Аяна продолжала молчать, разглядывая мужчину немного хмуро, в каком-то недоумении. Она перевела взгляд на свой домик и кукол. Она немного сутулилась, как будто хотела уйти от взгляда мужчины.

Её молчание не стало для него препятствием. Наоборот, мужчина воспринимал это как отличную возможно поразглагольствовать. Он авторитетно рассказывал притчи, иногда поглаживая бороду. Но та все равно была пушистой и какой-то непослушной.

— Расскажи мне, ты видела что-то необычное? — как-то настороженно спросил мужчина, хотя девочка, казалось, совсем прекратила его замечать, лениво разглядывая стену, отвернувшись от батюшки, — может слышала что-то? Господь говорил с тобой?

Мужчина замолчал, давая ей возможность ответить. И девочка облегченно выдохнула, наконец-то комната погрузилась в тишину. Казалось, мужчина совершенно не умолкал и его глухой, какой-то тягучий голос заполнял комнату какой-то тяжестью.

— Ты можешь рассказать мне все, Аяна, — вновь заговорил батюшка, будто не мог выносить тишины. Для девочки та была облегчением, а для него тяжелым бременем.

— Аяна, — едва слышно сказала девочка, едва шевеля губами, опустив голову и хмурясь, сжав кулачками подол своей ночнушки.

Священник наклонился ещё ниже, неуверенный, услышал ли он что-то из уст девочки или же это был скрип половицы в соседней комнате, а возможно свист сквозняка.

— Аяне не нравится в детском саду, — заговорила девочка, подняв какой-то не по-детски тяжелый взгляд на мужчину.

Он громко сглотнул, борясь с чувством, что он должен понять что-то с этой короткой фразы, которую говорит почти каждый ребенок, дошкольного возраста. Разглядеть что-то в этом тяжелом взгляде.

Но он не мог ничего понять, задал ещё несколько вопросов, пытаясь найти хотя бы какой-то ответ. Но, казалось, девочка в нем разочаровалась и вновь отвернулась, больше не поднимая на мужчину взгляда и не сказала ни слова.

Громко и укоризненно вздохнув, мужчина выпрямился, девочка все так же сидела спиной к двери, она слышала как та скрипнула, а потом захлопнулась. Сразу же защебетал взволнованный голос её матери, приглушенный дверью. Девочка могла представить как та нервно ерзала сидя на диване. И как встрепенулась и подскочила, как только батюшка вышел с комнаты.

С её матерью он был на удивление далеко не таким разговорчивым. Отмахивался короткими фразами, идя к выходу, пока женщина бежала за ним по пятам, громко топая, напоминая голодного бродячего щенка, увязавшегося за случайным прохожим.

Входная дверь захлопнулась и на квартиру обрушилась тишина, настолько полная, что девочка даже не могла понять, вышла ли её мать вместе со священником или осталась в квартире, замерев возле захлопнувшейся двери, беспомощно к ней прижавшись.

Спустя, казалось, целую вечность, послышался скрип половиц, а потом тихие и медленные шаги, пол равномерно поскрипывал. Аяна так хорошо знала эти шаги, так хорошо знала свою мать, что даже если она закрывала глаза, могла видеть все, что там делает.

Медленно подходит к её комнате, но не решается зайти и идет в свою комнату. Убирает, больше просто перекладывая вещи с места на место. А потом идет на кухню готовить.

Словно, она не знала, что делать, когда была дома и от того практически бесцельно ходила по квартире и делала какие-то запрограммированные вещи. Её руки, ноги, все, казалось, движется автоматически.

Что-то нарезать, что-то помешать в кастрюле. А в голове полная пустота.

Хотя сегодня, возможно, она думает о том, что ей сказал батюшка. Но Аяна, к сожалению не знала, что это было. Ей интересно к каким выводам пришел мужчина, но он был слишком невозмутим, чтобы понять это по его лицу.

Аяна все больше погружалась в свою жизнь ночного наблюдателя. Теряя полностью интерес к обычной, повседневной жизни ребенка.

Она отыграла несколько раз увиденную сцену, позавтракала блинчиками, лениво ковыряя их вилкой, а после пошла спать. Ей казалось, что день для неё теперь, особенно, когда дома была мать, как непрекращающееся ожидание. Дневная жизнь не в туннелях была лишь ожиданием, которое нужно было перетерпеть.

Она лежала в кровати, даже когда спустя несколько часов проснулась. Солнце за окном уже высоко поднялось, а девочка не могла дождаться, когда оно начнет клониться к закату.

— Милая, — зашла в её комнату мать, ближе к вечеру, — ты что-то весь день лежишь. Ты плохо себя чувствуешь?

Она села на кровать, неловко опёршись на неё рукой, чтобы сидеть более-менее ровно.

— Может пойдем в парк? Поедим мороженого?

Она улыбалась невыносимо слащаво, напоминая плохую актрису. Аяна скосила на неё глаза, глядя на лицо матери. Та поерзала на кровати, едва не потеряв равновесие, её улыбка стала ещё более слащаво-натянутой.

Девочка повернулась на бок, спиной к девушке, обнимая себя за плечи и подтягивая к себе колени. Её волосы золотыми реками лежали на подушке, лицо было бледным, а острое плечико с едва видимым покраснением торчало с под мягкого, пушистого одеяла. На его коже была маленькая темная точка родинки, которую девочка постоянно расчесывала и капризно говорила, что хочет от неё избавиться. Аяна расчесывая ту до красных точек лопнувших сосудов, утверждала, что родинка напоминает пятно, брызги от грязи.

Девушка ещё несколько томительно долгих секунд просидела на кровати, а после поднялась. Матрас пошел волной, от чего кровать напомнила шлюпку в беспокойном море.

Пол едва слышно поскрипывал под шагами, дверь захлопнулась и шаги стали более приглушенными.

Девочка закрыла глаза, вслушиваясь в каждое движение. Если сосредоточиться на этих звуках и попытаться отбросить все постороннее — голоса соседей, слышимые через стены, шум улиц, то можно было практически видеть, что делает её мать.

Щелкнул замок и послышались более громкие, тяжелые шаги.

Пришел её отец.

Он привычно бросил ключи на тумбу, гупнула обувь, которую он стащил, наступив на задники. Он тихо обменялся парой фраз со своей женой.

Шаги отдалились — он пошел в ванную. Звук включенной воды, бульканье старых труб, которые были практически полностью забиты, от чего вода уходила ужасно медленно.

Через минут пятнадцать он тихо приоткрыл дверь в комнату Аяны. Жена за его спиной, едва слышно что-то шептала. То ли про то, что девочка спит, то ли про то, что она весь день провалялась в кровати.

Аяна не могла их видеть, она все так же лежала к двери спиной, подтянув к себе ноги. Она закрыла глаза, размеренно и глубоко дыша, притворяясь, что спит.

Её отец старался ступать беззвучно, наверняка, шел на цыпочках. Он наклонился над ней, даже сквозь зажмуренные веки она увидела темную фигуру, что закрыла свет. Его холодные, шершавые пальцы убрали короткую прядку светлых волос, что упала на лоб девочки, за ухо. После он едва ощутимо прикоснулся губами ко лбу ребенка не издавая ни звука.

А после так же тихо вышел с комнаты, слишком долго закрывая дверь, чтобы та не заскрипела и не хлопнула. Девочка открыла глаза, вглядываясь в стену напротив, вслушиваясь в происходящее в квартире.

Совсем скоро щелкнул выключатель света и девочка облегченно выдохнула. Казалось, когда весь свет в квартире потух все звуки преобразились. Даже тишина имела звук, она вибрировала и, как будто дышала.

Спустя несколько минут девочка поднялась с кровати. Она прекрасно знала, что после того как её родители легли в кровать они не зайдут в её комнату. Такого не было ещё ни разу.

Какое-то время она прислушивалась. В квартире царствовала тишина, лишь иногда поскрипывала кровать.

Она привычно сняла решетку и протиснулась в проход. Иногда, она задавалась мыслью, что она будет делать, когда вырастет и не сможет так легко пролезать.

Но девочка успокаивала себя тем, что человек, который создал этот потайной мир был гораздо больше её и, наверняка в доме есть ещё не один вход. Нужно просто их найти.

Она тихо поползла по туннелю, стараясь не топать, прекрасно зная, что её родители ещё не успели уснуть. Повернуть и поползти немного вверх. Туннель проходил по верху комнаты её родителей, от того нужно было немного подняться.

Она замерла у небольшого отверстия, заглядывая в комнату.

Шторы были задернуты, свет потушен, в комнате была непроглядная темнота. Можно было разглядеть только очертания темных фигур мужчины и женщины на кровати. Они были накрыты одеялом, от того, даже прищурившись у девочки складывалось впечатление, что она смотрит на одну сплошную фигуру какого-то расплывшегося чудовища, который растянулся на кровати.

Они оба немного пошевелились и это вновь напомнило девочке о море. Они напоминали неравномерные волны. Оба повозились, иногда замирая, когда кровать слишком сильно скрипела. Что-то пошептали друг другу и девочка поползла дальше, утратив интерес. Почему-то за своими собственными родителями наблюдать было скучнее всего.

Практически всегда их действия повторялись, напоминая какое-то зацикленное телешоу. А девочка была уверена, что у каждого человека должна быть какая-то грязная тайна. Что-то, что находится в сознании за потайным дном. У всех в этом доме было такое потайное дно, за которым скрывались их секреты, новые грани личностей или тайные побуждения.

У её родителей, казалось, таких не было.

Возможно, она сама была воплощением грязного секрета?

Будто она вовсе не была человек, а скопление некой мерзости, которая могла разглядеть, найти и почувствовать эту мерзость в других.

Гниющее болото закрытое цветущим фасадом.

Но она знала, что ребенок не может быть таким. Ребенок — это воплощение невинности.

Девочка скользнула вниз, проскользнув мимо большого прохода закрытого сеткой. Оттуда исходило немного света и в темноте туннеля это была яркая вспышка. От чего девочка уже привычно слегка зажмурила глаза, когда проходила мимо этого прохода.

Она, чувствуя себя на детской площадки на раскрашенной в яркие цвета горке, скользила вниз. На лице светилась беззаботная, детская счастливая улыбка. Она скользила пальцами по холодным, немного влажным стенам, чувствуя кончиками пальцев неровности, небольшие выпуклости.

Девочка, зацепившись, упала на спину, глядя в неровный, низкий потолок. Волосы укрыли темную бетонную поверхность пола золотыми жилами. Она глубоко дышала ртом, от чего её грудная клетка равномерно поднималась и опускалась. Горло немного болело, то ли от глубоких вдохов, то ли от прохладного воздуха.

Она лежала, пытаясь отдышаться несколько секунд, а потом села на колени, прижавшись к стене, заглядывая в очередное отверстие. Плечи девочки немного подрагивали от холода, она вспотела пока скользила и бежала по туннелям и теперь холодный ветерок холодил её кожу, от чего она дрожала.

У неё в разное время были разные любимцы, за которыми она предпочитала наблюдать. Сейчас одним из таких любимцев была соседская девушка лет восемнадцати.

Она была неимоверно большой, особенно для наблюдающей за ней семилетней хрупкой девочки. Для неё эта соседка была необъятной. Но даже это не помешало Аяне понять, что происходит.

Девушка ждала ребенка.

И Аяна с нетерпением ждала момента, когда малыш решит появиться на свет.

Чудо деторождения.

За этим ей ещё ни разу не приходилось наблюдать. И оно вызывало у неё интерес такой же силы, как и смерть. Для неё эти два процесса стояли на самом вверху списка того, что было ей любопытно.

Она наблюдала за ней в последнее время, как можно чаще. На каком-то интуитивном уровне понимая, что скоро должно что-то произойти.

Возможно из-за того, что за столько времени наблюдения за людьми, она, как будто научилась чувствовать эмоции. Видела их так же четко, как видит их тела.

А сейчас она видела в этой девушке нервозность. С каждым днем она впадала всё в большую панику, всё чаще смотрела испуганно на свою мать, которая пропадала где-то дни и ночи. И все чаще шокировано и с каким-то презрением рассматривала надувшийся, как воздушный шарик, живот. Она стояла перед зеркалом, поворачивалась боком и казалось даже не желала прикасаться к нему руками.

Она курила все больше. Иногда напивалась до беспамятства и не могла доползти до унитаза или же ванной. Перекатывалась тяжело на бок и выплёвывала желчь с кусками еды. Этот запах заполнял всю комнату. Девушка поворачивалась на другой бок и то ли впадала в сон, то ли в алкогольное забытье, выплевывая сгустки рвоты и слюны на простынь и подушку.

Сегодня она нервно, как животные в клетках зоопарка, ходила по комнате, хватаясь то за поясницу, то за живот скрытый объёмной толстовкой.

Шторы были плотно задернуты, словно она боялась что кто-то подсмотрит. Ярко горел электрический свет. Множество вещей было разбросано по комнате, а девушка стонала сквозь стиснутые губы и всхлипывала. Хваталась за стены и тумбы. Схватилась за стол, из-за чего все вещи с него попадали на пол.

Девушка всхлипнула обреченно и то ли села, то ли упала на свой зад. Она развела колени и можно было разглядеть на светлых спортивных штанах большое влажное пятно между ног. Она положила руки на живот, как будто надеялась убрать боль.

Её лоб и шея были покрыты крупными каплями пота и она как-то сдавленно выдыхала через зубы, как-то свистяще и болезненно.

Она подцепила дрожащими, пухлыми пальцами резинку штанов, для чего пришлось немного приподнять толстовку. Кожа на животе была в толстых красных и белых полосах, каких-то ветвистых, они напоминали сухие ветки дерева.

Она неуклюже стащила штаны и оставила валяться подле себя. Её бедра были невероятно большими, они были покрыты темными, жесткими волосами. Волоски были такими заметными, что напоминали росчерки ручки, будто кто-то насмешливо заштриховал её кожу.

Она подцепила трусы, неуклюже их стягивая. Девушка бросила их рядом с штанами, они напоминали большую, коричневую тряпку.

Девушка, цепляясь за тумбу возле которой села, поднялась. Она наваливаясь на стену, подперев ту плечом, медленно пошла к ванной на дрожащих ногах.

Навалилась на дверную ручку, та протяжно заскрипела и дверь как-то неохотно распахнулась. Девушка, практически ввалилась в ванную комнату, ударив по выключателю.

Свет ярко вспыхнул, а девушка упала на холодную плитку между ванной и туалетом. Аяна навалилась ещё больше на стену, стараясь рассмотреть происходящее, как можно лучше, но качающаяся дверь в ванную постоянно закрывала обзор.

Девочка поползла по туннелю немного дальше, он вился кругом вдоль комнаты и закручивался вокруг ванной. Там девочка прижалась к ещё одному отверстию. Теперь она смотрела на соседку сбоку.

Несколько часов, несколько невыносимо долгих часов наполненных сдавленными стонами, мычанием и проклятиями. На полу потеки темной крови, она бежала по стыкам плитки. Девушка постоянно перемещала руки, будто от этих движений ей становится легче, от того её руки были покрыты кровью, а на полу красные отпечатки ладоней. На стенах, на ободке унитаза и на ванной кровавые следы пальцев.

Кровь даже на лице девушки. Та пыталась поправить прилипшие из-за пота ко лбу темные волосы. И теперь там кривой и темный кровавый росчерк. А волосы все так же прилипают к влажной коже.

Кажется, это длилось целую вечность. Вечность пропахшая плесенью, кровью, соленым запахом пота и слез.

Покуда не раздается протяжный и громкий детский плач. Младенец красный, сморщенный, в крови и слизи. Дергает ножками и ручками в луже крови на полу. От пупка тянется белая, сморщенная трубка. Он плачет только несколько минут, а потом затихает, все так же подергивая ручками и ножками.

Возле него падает кровавый сгусток, напоминающий мешок.

Девушка устало откидывается на стену и её лицо кривится в рыдании. Она вытирает слезы руками, от чего на лице становится только больше крови. Уголки её губ опускаются вниз, а лоб прочерчивают глубокие страдальческие морщины. Она прижимает руку ко рту, стараясь заглушить рыдания.

Потом она брезгливо отплевывается. Нижняя часть её лица в бурых пятнах. Девушка тянется вверх, не вставая. Со второй попытки хватает полотенце в сероватых разводах. То ли от косметики, то ли просто от времени.

Оно даже выглядит жестким и колючим.

Она быстро и нервно вытирает руки от крови, натирает их до красноты, трет с невероятным усилием все так же рыдая, упорно не глядя на копошащегося в крови ребенка.

Её руки все равно в розоватых разводах, как бы сильно она их не терла. Полотенце полностью покрыто кровью. Девушка продолжает теперь им свои руки и они становятся лишь грязнее.

Она бросает его на пол и его угол попадает в лужу, от чего ткань напитывается бурым, становясь ещё темнее.

Девушка подтягивает к себе ноги, глядя на младенца, как будто её пугает сама мысль о том, что она прикоснется к нему случайно. Она обнимает себя за ноги, всхлипывая, глядя на ребенка широко распахнутыми глазами.

Подцепляет полотенце и бросает его сверху на ребенка, а после ещё крепче вжимается в стену, стараясь быть как можно дальше. Полотенце дергается и можно рассмотреть сморщенную и красноватую кожу ребенка под ним. Он несколько раз булькнул, будто хотел заплакать, но лишь продолжил дергаться, пытался избавиться от полотенца.

Девушка поднимается, опираясь на стену и по широкой дуге обходя младенца, выходит с ванной. Она тянет ноги, иногда останавливается отдышаться.

Натягивает штаны как минимум десять минут. Все те же светлые спортивные штаны, которые до этого неловко стягивала. На них тут же появляются красные пятна, которые становятся всё больше.

Она доходит до кухни и берет черный мусорный пакет с под раковины. Запихивает ребенка в этот пакет вместе с полотенцем, как преступник пытающийся скрыть улики. Пакет начинает трепыхаться и девушка практически полностью вытягивает руку вперед, на удивление, быстро идя к выходу с квартиры, словно вовсе забыла о боли.

Аяна шла с ней шаг в шаг, но отличие было в том, что шла она по темному и скрытому от посторонних глаз туннелю.

Крышка мусоропровода скрипит оглушающе и натужно, кажется слышит весь подъезд и девушка нервно дергается, отступая на шаг. Глухой стук, когда выбрасывает пакет и от него девушка тоже дергается. Опускает крышку, та вновь протяжно скрипит, а молодая мать практически бежит в квартиру. Запирает дверь на все защелки и прижимается спиной к ней.

Ручка входной двери и все замки в розоватых разводах, на косяке двери тоже несколько розоватых пятен.

Девушка входит в ванную комнату, обходя лужу крови посреди пола. Она так сильно откручивает вентиль, что брызги воды долетают даже до пола. Хозяйственным мылом моет руки до самых локтей, как делают врачи в фильмах. Обмылок становится немного розоватым, как и пена в раковине. Но руки девушки светлые, лишь под ногтями остался оттенок крови, как будто та впиталась в ногтевую пластину.

Первая тряпка практически сразу же пропитывается кровью и лишь размазывает её по полу. Девушка щепетильно скидывает все тряпки напитанные кровью в черный непроницаемый пакет и берет новую. Споласкивает в раковине, смывая в водосток розоватую воду и вновь отмывает кровь.

Лишь в стыках плиток на полу осталось немного, ту девушка не смогла оттереть. Она проследила свой путь вместе с тряпкой, отмывая розоватые следы от всего к чему прикасалась. Даже тщательно протерла цепь защелки на двери.

Замерла перед входными дверьми с протянутой рукой над замком. Но не решилась открыть. То ли помятую о том, как люк громко скрипит, то ли в приливе какого-то мистического страха.

Потому она, так и не решившись выйти в подъезд, едва приоткрыла старое деревянное окно и вышвырнула пакет на улицу. После она его плотно закрыла, словно хотела стать невидимой. Скрыться в маленькой коробке.

Она стащила все вещи с себя, бросила их на пол и выкрутила вентиль душа. Закрыла глаза, пока вода стекала по волосам, по лицу. Омывала плечи, какой-то дряблый, слегка надутый живот, смывала кровь с бедер. Розоватая вода вскоре стала полностью прозрачной, но девушка продолжала неподвижно стоять под душем.

Аяна отодвинулась от отверстия. Точка света падала на противоположенную стену.

Девочка слегка дрожала, как она думала, от холода. За проведенное время в этом туннеле она успела промерзнуть. Кожа была покрыта крупными каплями пота, несколько скопились над верхней губой и когда она облизывала губы она чувствовала во рту вкус соли.

Руки слегка дрожали, казалось, каждая мышца её тела слегка подрагивала.

Аяна медленно пошла по коридору вверх, ведя рукой по влажной, холодной стене, иногда закрывая глаза. Все равно от зрения здесь не было никакого проку. В туннеле была практически абсолютная темнота.

Её не отпускала мысль, что в одночасье она стала свидетелем двух процессов, двух таинств. Рождения и смерти.

И вот так просто от новой жизни ничего не осталось, избавились от неё, буквально, как от мусора. Хватило нескольких тряпок, чтобы скрыть следы жизни.

Девочка поднималась все выше и выше. На пятом этаже она остановилась возле решетки, за которой был яркий свет. Он насмешливо напоминал свет в конце туннеля, который так надеются увидеть люди на пороге смерти.

Она сняла решетку, та слегка скрипнула. Девочка могла пройти в этот проход свободно, лишь слегка склонив голову. Три кривые ступеньки вверх и ещё один проход. Этот не был загорожен решеткой и в него Аяна могла пройти вовсе не сутулясь. В него бы и её отец прошел, только слегка склонившись.

После стольких часов ходьбы босиком по бетонному полу было странно ступить босыми ногами на деревянные доски. Девочка замерла, глубоко вдохнув воздух пропитанный пылью.

Она могла не приходить сюда неделями, а могла сидеть здесь несколько часов, разглядывая выученную наизусть обстановку.

Комната была как капсула времени, что-то что оставалось неизменным. Да и как это место поддастся духу времени, если оно было известно, из живых, только Аяне?

Создатель этого потаённого места и, единственный кто о нем знал, лежал скрючившись на полу. Первая смерть с которой столкнулась девочка.

Тело было старым, засохшим. Напоминало мумию с документальных фильмов. Глаза высохли, стали маленькими и какими-то замыленными. Кожа стянулась. Обтягивала плотно-плотно скинет. Из-за чего невозможно было сказать в каком возрасте умер этот человек.

Все конечности, как будто окаменели и больше не разогнуть, не выпрямить. Остались в том положении, в котором человек испустил дух. Лежит на боку, прижав руку к груди и слегка согнув ноги.

Рот распахнут в ужасе, а возможно он просто высох. Губ ведь практически не было, кожа натянулась и можно было разглядеть редкие зубы. Носа практически тоже не было, волосы были клочками, а пальцы напоминали ветки.

Одежда казалась каким-то мешком, больше на размера два, как минимум.

Девочка потопталась на месте. Маленькая потайная комнатка под крышей, без окон и только с одним входом-выходом. Никто никогда её не найдет. От того Аяне было любопытно, раскроется ли когда-либо тайна этого дома.

Хилый стол покрытый пылью. И фотографии. Множество фотографий. Они были развешаны по стенам, они лежали на столе. Почти все чёрно-белые, на которых были сфотографированы обнажённые люди, люди смотрящие телевизор, мирно спящие. Люди не подозревающие о том, что за ними наблюдают.

Аяна иногда перебирает эти фотографии. Ей кажется, что так она узнает, что её предшественнику было интересней всего. К сожалению, она не может прочитать два полностью исписанных блокнота. Каждая строчка была заполнена убористым почерком. Даты записей были проставлены с педантичностью, но все равно был в этих записях какой-то хаос.

Девочка задрала голову, до боли в шее, всматриваясь в покачивающуюся лампочку на тонком проводе. Она была мутной и слегка серой.

Девочка широко распахнула глаза, казалось, она даже не моргает, а их голубизна делала их какими-то стеклянными. Она напоминала замершую фарфоровую куколку.

Под потолком разрослась паутина, она была такая белая и плотная, что напоминала комки ваты.

Аяна качнулась и села, опершись об стену, подтянув к себе колени, все так же глядя в потолок.

Она сидела неподвижно, ей казалось, что она одна из кукол своей коллекции. Словно она не контролирует ни свои действия, ни всё, что происходит с ней. А тот кто это контролирует оставил её, от того она неподвижно и сломано продолжала сидеть.

Она вслушивалась в скрипы старого дома, оно напоминало дыхание. Будто, она может слышать «хрипы в его легких», слышит как балки-ребра расширяются со вдохами.

Она закрыла глаза и, казалось даже не заметила этого. Точно вовсе не могла этого контролировать.

Равномерное дыхание дома убаюкивала, а холод, что окружал её ласково пощипывал обнаженную кожи.

Аяна чувствовала себя каким-то персонажем легенд, который врастает в место, превращается в деревце и пускает свои корни в землю, оставаясь на многие десятилетия неподвижным. От того звон будильника у кого-то с жильцов заставил её дернуться, как будто этот звук причинил ей настоящую физическую боль.

Она распахнула глаза, морщась. Если у кого-то уже звенит будильник, значит и её родители скоро будут просыпаться.

Она поднялась, опираясь на стену, будто в одночасье постарела. Пальцы ног онемели и покалывали, стоять было тяжело, её немного шатало. От того Аяна не стала идти по туннелю пригнувшись, она упала в нем на колени и поползла как маленький ребенок, который ещё не умеет ходить.

Почему-то сил не было совсем и как только она попала в свою комнату тут же упала в кровать и уснула, казалось, даже не успев положить голову на подушку.

Ей снился сон где она дрейфовала по волнам моря. Бесконечного черного моря. Вода обволакивала её со всех сторон и смыкалась над её головой, но ей не было страшно или холодно. Вода темная, чистая и бесконечная.

Она дышала этой водой и опускается все больше ко дну, медленно погружается, а перед лицом все больше и больше воды. Но Аяна знала, что она зависла в этой бесконечности и уже не способна понять где верх, а где низ. Ей уже не выплыть и она не опустится достаточно низко, чтобы ощутить рассыпчатый морской песок. Потому что это море бесконечно и у него нет дна. Она будет вечно дрейфовать в этой черной пустоте.

— Милая, проснись, — веселый голос заставил дернуться.

Аяна перевернулась на живот, утыкаясь лицом в подушку и крепко обняла её, чувствуя, как в ноздри забивается запах пыли.

— Ты проспала все воскресенье, — голос стал ближе и девочка сильнее вжалась лицом в подушку, — а сегодня тебе нужно в детский сад.

Аяна села, бросив недовольный взгляд на мать. Та была в фартуке с деревянной лопаткой в руке.

Привычные утренние ритуалы. Умыться, одеться, расчесаться, позавтракать.

И все это под внимательно-обеспокоенным взглядом матери.

Аяна за все утро ни разу не улыбнулась, а взгляд был отстраненно-холодным, каким-то неосмысленным. Ей было все равно, что на её тарелки — блинчики с вареньем, которое она обожает или же овсяная каша, которую она на дух не переносит.

Все было как-то не так и девушка не могла избавиться от этого чувства. Ей казалось странным даже то, как девочка идет в детский сад. Она даже ни разу не возмутилась, что её заставляют туда идти.

Она не прыгала привычно вокруг луж, не трепалась о чем-то незначительном. Лишь смотрела как-то тупо, заторможено, словно видит все в первый раз и это не имеет для неё никакого значения.

Она не прыгнула в объятия любимой воспитательницы, улизнула как-то незаметно от своей матери, прошмыгнув в комнату к остальным детям. Так ловко, будто стала в одночасье призраком и даже шаги стали беззвучными.

Мать, распрощавшись с улыбчивой и суетливой воспитательницей, ушла на работу, поджав губы с каким-то гнетущим чувством, что искажало её черты лица.

Аяна, как обычно, пришла одной с последних. Потому в комнате уже было полно детей. Некоторые уже успели подраться или же поспорить из-за чего-то, о чем уже сами вовсе забыли. Некоторые бегали громко визжа, иногда переходя на хохот. Воспитательницы пытались поймать за шкирку таких особенно прытких и усмирить их, пока те не покалечились сами или не покалечили других.

Утром воспитательницы были особенно заняты. Они разрывались между веселящейся детворой, которая лишь рада поиграть с друзьями, наконец-то вырвавшись с заботливых родительских рук. И домоседами, которые лили слезы о том, что опять их отвели в это место. Правда последние очень быстро успокаивались. Стояло лишь другому ребенку подойти и предложить поиграть. Но почему-то, когда подходили замотавшиеся, взмыленные, как лошади после скачки, воспитательницы, такие дети начинали плакать лишь больше. Как актеры, пытающиеся произвести особенно сильное впечатление на публику.

Аяна же была с того типа воспитанников, которых нянечки больше всех любили, особенно, когда желали отдохнуть. Она лишь иногда требовала к себе внимания и то в малых дозах.

Её можно было смело оставлять, предоставленную саму себе. Это воспитательницы и делали, уже зная, что девочка скорее всего уйдет в какой-то свой угол и о ней можно будет забыть по меньшей мере на ближайшее время.

Девочка, точно в одночасье приобрела способность быть невидимой. Дети не замечали её, воспитательницам до неё не было дела. Их взгляды скользили по ней безучастно, не цепляясь. Будто что-то другое всегда было интересней и важней.

Дети громко визжали, а воспитательницы бежали разнимать детишек, что вцепились друг другу в волосы. Аяна же, оглядев это за несколько секунд, спокойно скользнула вдоль стены, оставаясь незамеченной никем.

Им всем было запрещено заходить в комнату персонала. Это был лично для взрослых их маленький тихий уголок, свободный от игрушек и сладостей.

Аяна не заходила раньше в эту комнатку, просто не было повода. Хотя, она уверена, что будь у неё причина сделать это, она бы давно проскользнула в маленькую каморку с тапками, сапогами разбросанными по полу и завалами каких-то документов и прочей канцелярии.

Девочка прикрыла за собой дверь, но не стала закрывать полностью, огляделась, будто прекрасно знала, что ей нужно и где это найдет.

На стене весела слегка покосившаяся полка и на ней каким-то чудом стоял горшок с цветком. Листья были желтоватыми и как-то мертво опущены, будто у них не было сил держать собственный вес.

За дверью громко хохотали и взвизгивали дети.

Аяна подошла к столу, по тому были разбросаны ручки, грозно возвышался большой черный степлер.

Соседняя комната, та в которой были дети, была вся в маленьких, ярких вещах предназначенных именно для воспитанников. В этой же комнате не было ни одной такой вещи. От того казалось, что попал в совершенно другой мир. Словно съел заколдованный кекс и в одночасье уменьшился и весь привычный мир стал абсурдно гигантским.

Аяна встала на носочки и полностью вытянула руку, край столешницы от этого неприятно давил под подмышку. Она зацепила пальцами большие ножницы и потянул их на себя.

Такие детям не разрешалось держать в руках. Им разрешали резать только небольшими ножничками с безопасными закругленными краями, с множеством персонажей мультиков на них.

Эти же были большими, с острыми кончиками и без пластиковой ручки. Они были будто сделаны из одного сплошного, до ужаса холодного, куска стали.

Девочка покрутила их в руках, продела пальцы в специальные отверстия, но после полностью обхватила их поверх скрепляющего гвоздика в центре.

Она вышла с комнаты, прикрыв за собой дверь, крепко сжимая ножницы в руке. Почему-то они были настолько холодными, что она вспомнила как ещё зимой лепила снежки и держала отломавшиеся длинные куски льда. Они так же обжигали руки своим холодом.

Она оглядела комнату, как и прежде на неё не обращали внимания. В одночасье ей стало любопытно, могло бы статься такое, что она так привыкла жить скрытая от мира за стенами, что теперь даже когда выходит из своего убежища, её никто не видит. Словно весь её организм, вся её сущность перестроилась на то, чтобы быть идеальным скрытым участником чужих жизней. Но как побочный эффект — теперь она не может быть кем-то замеченной.

Все бегали, смеялись и кричали. Аяне вспомнились те игрушки, которые немного подталкиваешь или заводишь и они, кажется, бесконечно кружатся на одном месте. На краях этой игрушки могут быть яркие пятна краски и тогда они превращаются в яркие волны от движения.

Но в центре каждой такой игрушке есть одна единственная точка, которая остается практически недвижимой. Ей кажется, что она такая точка.

Она вцепилась взглядом в мальчишку, что сидел на ярком коврике, цвета на котором складывались в зверушек и классики. Он вытянув губы трубочкой жужжал, изображая звук машины. С его странно сложных губ, через дыру между зубов, иногда вылетали брызги слюны.

Он водил машинкой взад-вперед и та иногда цеплялась своими маленькими колесиками за ворс ковра. Рядом сидели ещё несколько мальчишек с машинками, которые игнорировали друг друга, каждый увлечённый своим собственным невероятно важным делом.

Девочка пошла прямо к нему легким шагом, пышная юбка платья щекотала своими оборками коленки при ходьбе, подъюбник мягко гладил нежную кожу бедер, колыхаясь.

Девочка остановилась возле коврика и качнулась. Будто по инерции хотела идти дальше. Руку с ножницами она плотно прижимала к своему боку и пышная юбка закрыла её своими волнами. Аяна смотрела сверху на сидящего на коленях мальчика, который от усердия даже наклонился немного вперед. Она смотрела на мальчишескую макушку, на футболку в пятнах, на пятнистую от веснушек шею. Наверняка, мальчишка опять засунул пальцы в горшок с цветами, а потом решил оттереть пальцы в грязи об себя.

— О, — сказал он, поворачиваясь к девочке и как-то наиграно округлил глаза, — Яна-дура.

Мальчик растянул губы в улыбке, полностью поворачиваясь к девочке, все так же сидя на коленях, те слегка покраснели от жесткого ворса.

— Чего молчишь? — посмеивался он, задирая нос.

Аяна перехватила ножницы удобнее, они сверкнули в слишком ярком освещении комнаты, словно это не детский сад, а витрина магазина. И рванула вперед.

Волосы откинуло назад, они взметнулись вверх золотым нимбом. Девочка, до боли сжимая ножницы, резко опустила их вниз.

Мальчишка заверещал, крутясь юлой и взмахивая неуклюже руками, стараясь отбиться. Он резко крутанул головой влево, крепко зажмурив глаза. Слегка приоткрывшиеся ножницы острыми краями впились в лоб и соскользнули по коже, разрезая её.

Окружающие их дети закричали не хуже свиней на ферме и рванули в разные стороны, побросав игрушки.

Лицо Аяны обожгло несколькими крупными каплями крови, что брызнули ей на щеку. Она приземлилась сверху на мальчишку, пытаясь ограничить его движение, но тот в страхе не открывал глаза, от того лишь слабо взмахивал руками, не зная даже, какую часть себя следует защищать.

Аяна подняла ножницы над головой, замахиваясь. Она подняла левую руку и тоже вцепилась ней в холодный металл, сжимая ножницы двумя руками. Лезвия опять сомкнулись с громким щелчком, она со всех детских сил опустила ножницы вниз.

Они слишком легко вошли, а мальчишка тут же замер.

Девочка глубоко дышала, волосы упали вперед, закрывая её лицо, падая мягкими кудрями на мальчишку под ней. Она двумя руками держалась за ножницы, которые по сами её пальцы были погружены в глазницу замершего ребенка. Кровь толчками выходила с раны, покрывая руки. Она стекала густыми темными сгустками по лицу, покрывала всю левую часть лица мальчишки, покрыла полностью его ухо и уже под ним начала появляться крошечная лужица.

Девочка разжала руки, те как-то безвольно скользнули, размазывая кровь. Оттолкнувшись от пола левой рукой возле плеча ребенка, от чего там остались бурые круглые пятна, она поднялась, слегка качнувшись.

***

— Константин Алексеевич!

К мужчине, стоявшем у стены подошла молодая девушка в белоснежном халате медсестры. Её волосы были собраны в аккуратный пучок на затылке. На её ногах были теплые и мягкие тапочки и от того её шаги были вовсе неслышными.

— Вам звонила Лариса Владимировна, — быстро сказала девушка, смотря куда-то вверх, словно хотела побыстрее передать эту информация, опасаясь, что та просочится с её памяти куда-то в бездну забытья.

Мужчина как-то устало качнул головой, оставаясь безмолвным. Он слегка нахмурился, а взгляд скользнул по множеству пациентов ища одного единственного. Дочь Ларисы.

Девушка, когда-то цветущая и молодая постарела лет на десять всего за несколько месяцев. Находясь в отчаяние перед тем, что она не понимает, она продолжала звонить Константину Алексеевичу.

Но вот к дочери она не приходила. Точно думает, что если она не видит, то болезнь дочери становится менее реальной.

Константин Алексеевич не мог её за это судить.

Впрочем, навещай она — ничего бы не изменилось. Её дочь никак не реагировала на упоминания о своей матери, словно та была для неё не ближе и не дороже медсестры в этой больнице.

Благодаря тому, что девушка не приходила, она могла продолжать лелеять надежду, что её дочь когда-либо покинет эти стены. Константин Алексеевич знал, что этому не бывать. От того ненавидел эти звонки.

Медсестра все ещё мялась возле него, но Константин, наконец-то, заметил девочку и, огибая других детей, пошел к той.

Та привычно игнорировала всё, что её окружает. Сидела лицом к стене и её лопатки двигались под тонкой тканью больничной одежды от того, что она что-то усердно выводила на стене.

Её когда-то длинные золотистые волосы были отрезаны едва ли не под корень, как будто девочка была не в больнице, а в концлагере. Это было не обязательно делать, все-таки Аяна была все ещё ребенком. Константин Алексеевич знал, что настоящая причина почему ей отрезали волосы — это искренняя антипатия со стороны персонала больницы.

Медсестры психиатрической лечебницы были терпимыми, но Аяну они невзлюбили. Возможно, от того, что даже они не часто встречались с такой жестокостью мышления, которая была свойственна девочке.

Обычно их пациенты — это дети, которые никому не желают зла. И если причиняют кому-то боль то это лишь из-за неконтролируемых вспышек агрессии, которые не были их виной.

Аяна же действовала осознанно и не чувствовала ни капли раскаяния. Медсестры пренебрежительно называли на неё «психопатка» и Константин Алексеевич должен был признать, что они не были далеко от истины.

— Здравствуй, — сказал Константин, слегка улыбаясь, присаживаясь на пуфик в метре от девочки.

Пуфик был слишком мягким и низким, от чего его колени находились слишком высоко, чтобы могло быть удобно.

Девочка слегка повернула голову, смотря на него большими, какими-то выпученными и болезненно влажными глазами. Цвет её глаз все так же был кукольно-голубым, но вот под глазами были темные, глубокие круги, а на веках просвечивалась сеть синих капилляров. От чего взгляд её был каким-то безразлично-усталым.

Она постоянно сжимала губы, как будто пыталась удержать какие-то слова внутри. Или же стараясь удержаться от пластиковой, ничего не значащей улыбки. И даже сейчас её губы были плотно сжаты, утратив миловидную пухлость. Она напоминала военнопленного.

— Здравствуйте, — едва слышно сказала она, спустя бесконечно-долгую паузу.

— Что ты делаешь? — стараясь сохранять доброжелательное выражение лица, спросил Константин Алексеевич, подаваясь слегка вперед, едва ли не ложась на свои колени.

Девочка повела плечом, как-то болезненно скривившись и повернулась лицом к стене. Она положила ладони на стену, между толстыми, яркими линиями нарисованными карандашом. Константин, слегка нахмурившись, посмотрел на руки девочки. Кончики пальцев были покрасневшими, кое-где были раны, кое-где ещё не запеклась кровь. Почти каждый её палец был в болезненных покраснениях.

На стене же, от которой она почти не отходила, был слегка кривоватый, какой-то неправильно-сюрреалистичный рисунок дома. Стены были кривоватыми, некоторые комнаты, неестественно большими, некоторые же смехотворно маленькими. Никаких законов физики. Как будто девочка совершенно не знает, что комната не может просто парить в воздухе.

Вторая часть домика же была выцарапана. Толстые, кривоватые царапины сделанные в краске и шпаклевке. Они раскрывали тайну от чего пальцы девочки выглядят так ужасающе. Как декорация к какому-то фильму ужаса. Раны не были глубокими или какими-то несовместимыми с жизнью из-за инфекции. Скорее, они ужасали тем, как девочка совершенно спокойно на них реагировала, с упорством продолжая выцарапывать новые стены своего нового кукольного домика.

— Расскажи мне об этом, — попросил Константин.

Девочка бросила на него какой-то недоверчивый взгляд, выжидающий и изучающий. Словно пыталась понять, действительно ли ему интересно.

Она никогда не рассказывала что-то о своем «кукольном домике» или прошлом медсестрам. Она вообще с ними почти не говорила. Будто чувствовала, что тем нет до этого дела. А если кто-то спрашивал только из-за того интереса, который появляется к чему-то отвратительному.

Девочка была пугающе проницательной. Казалось, она видела все потаённые желания и эмоции.

То, что она иногда говорила с Константином Алексеевичем, он считал достижением.

— У меня забрали прошлый кукольный домик, — как будто мужчина мог этого не знать, сказала Аяна, по прежнему пронзительно изучая взглядом мужчину.

— И ты решила создать новый?

Девочка, казалось, действительно раздумывала над этим вопросом. Ей была свойственна рассудительность, которая, обычно не встречалась у детей семи лет. Перед тем, как ответить на какой-то вопрос, она точно прислушивалась к своим чувствам.

— Я должна была это сделать, — как-то медленно, будто пробовала каждое слово на вкус, ответила Аяна, — Новая история началась, — едва слышным шепотом добавила малышка.

Она стала медленно поворачивать голову, точно старая кукла, которую со скрипом тянут за нить, что как жила прошивает её тело изнутри. Она повернула голову на бок и слегка откинула назад, словно та была слишком тяжелой для её шеи, смотря куда-то влево замыленным взглядом.

Константин Алексеевич почувствовал, как его тело прошивает дрожь, а в горле встал комок, который он попытался проглотить. Он повернул голову в сторону, куда смотрела маленькая пациентка.

Большое зеркало на стене отображало часть комнаты, Аяну и Константина. Оно напоминало дверь в такую похожую, но совершенно другую реальность. Взгляд девочки скользил по отображению различных предметов, пока не остановился на собственном.

Константин не мог оторвать взгляда от отображения бледного, болезненного лица с пугающе широко распахнутыми глазами.

Выражение этого лица было каким-то неосмысленным, будто девочка не узнавала то, что видела.

— Я должна рассказать ещё одну историю.

Наступившее молчание после этой фразы, казалось, поглотило все вокруг.

Мужчина резко встал, чувствуя, как сердце колотится. Почему-то руки мелко дрожали, и он неловко и нелепо быстро поспешил уйти, нервно поправляя белый медицинский халат.

Его кабинет был в конце коридора, открыв дверь собственным ключевом, он закрыл её за собой.

Кабинет был погружен в полумрак и тишину. Лишь криво падал тусклым свет с окна, скользя меж вертикальными жалюзи, полосато освещая кабинет. Он подошел к своему столу, шаги заглушал ковер и казалось он попал в черную коробку вдали от шумного яркого мира.

Он положил руку на темную поверхность стола возле стационарного телефона. Как-то слегка навалившись на него. Его рука казалась отвратительно светлой в этом полумраке. Она казалась стерильной, какой-то светящейся.

Громко, слишком громко, зазвонил телефон и мужчина дернулся. Он даже подумать не успел, как вцепился в твердый наконечник штекера и дернул его на себя, вырывая с телефона. Тот тут же замолчал, как-то на полуслове.

Кабинет вновь погрузился в тишину.

Он ведя рукой по столу пошел к креслу. Едва задел пальцами мышку и экран компьютера вспыхнул ослепительно-белым светом. Там было поставленное на паузу видео.

Мужчина плюхнулся на свой стул, положив руку на бежевую, закрытую папку на столе. Картон этой папки был слегка шероховатым под кончиками пальцев. Казалось, он сидел, глядя на эту папку целую вечность. Пока не осмелился её распахнуть. Там было множество записей сделанных его слегка размашистым, по-докторски непонятным почерком.

Он провел по витиеватым буквам пальцами, как будто мог прочесть их как шрифт Брайля.

Последняя запись была короткой и гласила обреченное:

«23 октября

Улучшений не наблюдается.»

Точку в конце можно было почувствовать, слегка вмятая бумага. Как будто он яростно давил на ручку. Он несколько раз провел по ней кончиками пальцев, слегка попытался поддеть ногтем, как будто хотел её содрать.

Громко вздохнул и ему показалось, что в груди что-то дрожит и потянулся к клавиатуре. С громким щелчком нажал на «пробел» и откинулся назад, слегка запрокинув голову, вглядываясь в потолок со светлыми полосами света.

Видео зашумело, голоса задрожали и сложились в слова.

« — Скажи, что ты чувствовала тогда.

Наступила долгая тишина. Девочка задумчиво смотрела в окно, на переплет железной решетки, который виднелся сквозь жалюзи.

— Не знаю. Как будто Аяна должна что-то сделать. Что-то должно случиться. Что-то должно измениться.

— А что чувствовала ты?

Девочка замолчала, словно её это ещё больше озадачило. Тишина длилась ещё дольше.

— Ничего, я просто наблюдала. Смотрела, что делает Аяна…

— А что чувствует Аяна сейчас?

Ответ прозвучал, казалось тут же.

— Аяна была там. Здесь её нет. Аяна была дочерью, хорошей девочкой, которая ходит в детский сад. Но она осталась там. И я больше не могу за ней наблюдать. Я больше не могу о ней рассказывать.»