Александра

Глава 1

Тихо. Слышно лишь, как ветер шелестит верхушками деревьев, обильно обросшими листвой. Ветерок лёгкий, нежный, проходит между стволами, обдувая многолетнюю кору приятным теплом. Листья шелестят, шепчутся друг с другом, о чём-то рассказывают, делятся впечатлениями о своей новой жизни. До травы ласки ветра не доходят, лишая её приятной возможности размяться, пошевелиться и пошептаться.

Солнце светит, но само скрыто за острыми верхушками елей и сосен, овальными полусферами осин и дубов. Лучи проходят между ветвями, стволами, листьями, впиваются амурными стрелами в землю, страдающую уже три недели без влаги. Нет ни одного промежутка, не заполненного солнечным, льющимся светом. Зелёная трава в лучах светила принимает изысканный изумрудный цвет, заливается его мягкими оттенками, сверкает тёплыми тонами. Скоро начнёт чернеть. Как же сильно она хочет пить! Как сильно хотят пить её дети! Корешки и громоздкие коренья иссушают почву, бездвижно ищут воду, желая лишь одного: напоить свои густые кроны, свои тощие травинки, цветущие цветы.

Но жара стоит уже три недели. Не смилуется беспощадное солнце, светит всё ярче, само расширяется, и кажется, что вот-вот охватит собой всё небо и сожжёт землю и её детей дотла, не оставит от них даже чёрного угля.

Усталые, измученные муравьишки бегают между травинок, трудятся, облагораживают муравейник, добывают еду своей королеве, а самые стойкие солдатики всё ещё ищут не испарившиеся в жестоких лучах солнца капельки утренней росы. Тщетно ищут. Всё стоит сухостоем. Умирает.

Пчёлы, пухлые, тянущие на себе пыльцу, продолжают работать, опылять безжизненные цветы, попивая их сладкий нектар. Птицы молчат. Кто в гнёздах сидит с открытым клювом, кто пытается отыскать пропитание, а кто-то и вовсе на ветках замер — на самых высоких, покачиваясь в такт ветру.

Лес живёт, несмотря на обрушившуюся на него невыносимую жару. А что же ещё остаётся делать? Жизнь не может остановиться сама по себе. Она будет циркулировать до последнего. До того самого мига, пока что-то или кто-то не оборвёт её. Холод ли, жара ли — надо жить дальше, и инстинкты живого существа, будь у него сердце или нет, заставляют бороться или уж как придётся — выживать.

Босая нога бесшумно опустилась на сухой мягкий мох и замерла. Горячий воздух вошёл в чуткие ноздри, оставив шлейф лесных запахов. Движение замерло. Ветер чуть усилился, резче качнул покладистые макушки. Чистое голубое небо, видневшееся сквозь пестрящую зелень, медленно и угрожающе наполнялось сначала клочьями дымки, затем плотными тучами серого цвета — матовыми, непроницаемыми.

Деревья шуршали, усиливая свой шёпот, словно они уже не о любви говорили, а переругивались, точно сварливые соседки в коммуналке. Ветки отзывались скрипучими стонами, стволы старых великанов издавали протяжный, утробный гул, похожий на рёв морского зверя. Казалось, вот-вот рухнет то или иное надломленное дерево. Ветер крепчал, нагоняя морок на летний лес.

Темнело. Солнце только начало уходить из зенита, но тучи, стянувшиеся над кронами, крали дневной свет, оставляя взамен лишь промозглую тьму.

Босые ноги, утопшие в иссохшем мхе, не двигались. Тонкие, как прутики, руки, казавшиеся чуть смуглыми под слепящим солнцем, держались за ствол старой ели. Её ветви грузно висели, клонясь книзу, словно огромные медвежьи лапы. Чёрные глаза, устремлённые в хмурое небо, сверкали как чёрный кварц в свете яркой луны.

Стрекот насекомых стих, замерло жужжание крыльев. Тишина-предвестница окутала лес.

Тонкие губы цвета розовой пудры тронула улыбка, пока глаза всё ещё созерцали величие грозного неба.

«Сейчас, — подумала она, — сейчас вдарит!»

Сердце затрепетало в предвкушении первого страшного удара грома.

Небо окончательно почернело, замазав лазурь густыми чернильными красками. Ветер неистовствовал, заставляя деревья кланяться; они сопротивлялись, но всё равно клонили макушки к земле, сшибаясь друг с другом, роняя листья и хвою, треща сучьями. Чёрную кучевую высь на секунду озарила ослепительная плеть молнии, рассёкшая тьму надвое. И сразу же мгла сомкнулась вновь. Издалека донёсся сухой шорох — будто кто-то пересыпал пригоршню мелких камней, — переросший в нарастающий гул, несущийся прямо на лес. Набирая сокрушительную мощь, грохот добрался до древесных вершин и рухнул вниз с такой силой, что земля заходила ходуном под босыми ногами.

Губы растянулись ещё шире, ступни радостно затопотали, глубже зарываясь в сухой мох.

«Сейчас, — снова подумала она, — сейчас все напьются вволю. Потерпите!»

И вот первая капля — тяжёлая, набухшая — сорвалась с тучи и свинцовой пулей устремилась вниз. Своё стремительное падение она завершила на лбу у девушки, шлепнувшись ровно меж бровей.

Девчонка рассмеялась, оскалив зубы с кривым прикусом.

— Ну давай! — закричала она, подпрыгивая на месте и хлопая в ладоши.

Её распущенные смоляные волосы ниже поясницы разметались во все стороны, точно пытаясь сбежать от свирепого ветра, перераставшего в настоящий шквал. В прядях запутались сухие листья, еловые иглы, сосновые соринки и крошечные древесные грибы размером с булавочную головку. Ветер трепал её без жалости. Девчонка же стояла в самом сердце бури и хохотала.

Вторая капля обожгла разгорячённую кожу, третья, четвёртая — и через секунду хлынул сплошной яростный ливень.

Снова полоснула молния, раскатился оглушительный удар грома. Казалось, он бьёт прямо в макушку, и небесный свод вот-вот рухнет, переломив хрупкое человеческое естество в щепки.

С какой же яростью бушевала стихия! Она заливала иссушенную затяжным зноем чащу и одновременно выворачивала вековые стволы с корнем, валя их вслепую, сокрушая всё на своём пути. И с каким же экстазом радовалась она — нагая, запрокинувшая руки к небесам, омывая лицо ледяными струями!

Волосы мгновенно намокли, потяжелели и облепили щёки, больше не подчиняясь порывам ветра. По лицу хлестали потоки воды, не давая открыть глаза.

Хрупкое обнажённое тело промокло до костей. Кожа натянулась, влага словно просачивалась сквозь поры, готовая разорвать её изнутри, а под ледяным напором разъярённого ветра по бледной коже побежали крупные мурашки.

«Холодно?» — встрепенулась она, поёжившись, потирая плечи и смахивая капли дождя.

«Разве холодно? Да совсем не холодно! После такой-то жары! Совсем не холодно!» — мысленно твердила она себе, пытаясь унять мурашки на коже, упрямо спорившие с разумом.

В чём мать родила она помчалась по лесу. Задорно улыбалась, то и дело вскидывала лицо к грозному небу и жмурилась всякий раз, когда сокрушительные раскаты грома сотрясали небеса и землю под ногами. Куда она бежала — не знала. Просто бежала, потому что было весело. Потому что не нужно было выбирать направление. Потому что можно было просто нестись сквозь чащу в самый разгар свирепой грозы. Без всякой причины.

Мало кто способен позволить себе делать что-то просто так, без оглядки, а она могла. Могла следовать за первобытным зовом души и тела. Сбрось ярмо вечного «ты должен» — и доверься внутреннему голосу. И как же сильно удивишься, осознав, куда способно завести собственное нутро, когда снимешь чужие ожидания и поймёшь, чего на самом деле жаждешь ты, а не толпа вокруг.