Александр. Том 5

Глава 1

Граф Воронцов Семён Романович вышел из кареты возле своего лондонского дома и так громко хлопнул дверцей, что карета качнулась, а сидевший на козлах кучер покачнулся и вопросительно посмотрел на графа.

— Чёрт знает что, — пробормотал граф, сделал шаг к двери, и тут его нога попала в небольшую яму, заполненную водой. — Да что же это за день такой?! — воскликнул он, тряся ногой, чтобы вылить из ботинка попавшую в него воду.

— Простите, граф Воронцов? — к нему подошёл довольно молодой человек, произносивший его имя с довольно сильным французским акцентом. — Вы же граф Воронцов?

— Да, я граф Воронцов, — раздражённо ответил ему Семён Романович, и повернулся, разглядывая с пренебрежением поношенный сюртук. — А вы, собственно…

— О, моё имя Филипп де Жирар, — он быстро представился и продолжил говорить по-французски, надеясь, что граф знает не только английский язык, но и его родной. — Я слышал, вы покупаете различные диковинки… Видите ли, мне отказали в патенте, я обратился к Питеру Дюрану, тому владельцу большого магазина на Хокстон-Сквере…

— Покороче, молодой человек, — Воронцов поджал губы. Его скверное настроение и так портилось с каждой секундой всё больше, а тут ещё и этот странный юноша.

— Да, покороче, — Жирар провёл тылом ладони по лбу, и быстро продолжил: — Я предложил Дюрану способ, при котором можно долго сохранять различные продукты. В банках из жести. Он сказал, что сначала всё проверит, а потом мы, возможно, договоримся об условиях передачи прав на изобретение ему…

— Но вам нужны деньги прямо сейчас, — перебил его Воронцов, впервые за это кошмарное утро почувствовав что-то вроде лёгкого любопытства. Англия была передовой страной в производстве металла, и было неудивительно, что Александр Павлович попросил его отслеживать появление новинок именно в этой сфере более тщательно, чем во всех остальных. — И вы предлагаете готовое решение применения этой жести для продуктов?

— Я провёл несколько экспериментов дома и вот, — он протянул ему довольно неказистую весьма странную банку. — Требуется нагревание, чтобы продукты всё-таки хранились, но вот это мясо я сюда поместил полгода назад.

— Полгода? — Воронцов посмотрел на него недоверчиво. — Вот что, давайте пройдём в дом, вскроем эту… хм… банку, и убедимся, что мясо не протухло.

— Оно не протухло, я могу гарантировать! — с жаром воскликнул Филипп, и пошёл за Воронцовым, уже входящим в дом.

Семён Романович бросил трость и шляпу подбежавшему дворецкому и быстрым шагом направился в небольшую гостиную и поставил банку на стол. Обойдя стол по кругу, он задумчиво рассматривал её, поглаживая пальцами подбородок, выражая тем самым глубочайшую задумчивость.

— И как открывать это чудовище? — он перевёл взгляд на мнущегося у дверей Жирара. — Да и весит она… — Воронцов снова поднял банку и подержал её в руках, после чего снова поставил на стол. — Тяжёлая получилась.

— Можно с толщиной жести поэкспериментировать, — пожал плечами Филипп. — А открывать да, сложновато. Жесть толстая и простой нож её не возьмёт.

Он подошёл к столу, доставая из небольшой сумки долото и стамеску.

— Однако, — пробормотал Воронцов, глядя, с каким трудом Жирар открывает запаянную банку. — Видимо, поэтому вам отказали в патенте. Пока такую откроешь, если, конечно, вообще откроешь, можно с голода умереть.

— Это же пока только экспериментальные образцы, — огрызнулся Жирар. — Можно что-нибудь придумать с крышкой и с самой жестью, я же уже говорил.

Тяжёлая крышка упала на стол, и Воронцов сразу втянул носом воздух. Семён Романович был очень чувствителен к различным запахам, и если бы содержимое банки было испорчено, то сразу это почувствовал бы. Запах был: пахло варёным мясом, он бы даже сказал, томлёным, и какими-то специями. Подойдя поближе, Воронцов с любопытством заглянул в банку. Она действительно была заполнена кусками разваренного мяса. Выглядело это не слишком аппетитно, но было, судя по всему, вполне съедобно. А если учитывать, что это мясо в банке пролежало уже…

— Сколько оно у вас хранится в таком виде? — граф перевёл взгляд на покрасневшего Жирара, продолжавшего сжимать в руке инструменты, с помощью которых он только что открыл банку.

— Полгода, — повторил Филипп. — Вы не попробуете?

— Нет, спасибо, воздержусь, — Воронцов ещё раз задумчиво посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула расчётливость. Если этот молодой человек сумеет доработать собственное творение, то вполне возможно, в благодарность Александр Павлович вернёт фрейлинский шифр его Катеньке? Без положенного жалования, упаси боже, просто как синекуру и изящную безделушку…

— Так что вы скажете? — нетерпеливо спросил этот француз, скорее всего, сбежавший сюда в Лондон от ужасов Французской революции.

— У вас есть ещё один образец? — Воронцов кивнул на вскрытую банку. — Я хотел бы отправить его величеству Александру.

— Да, у меня ещё найдётся парочка, — Жирар нахмурился. Подходил срок оплаты жилья, и он был в отчаянии.

Ему и так пришлось бросить школу, чтобы начать помогать семье. Филипп работал в поте лица и уже почти доработал свой вариант парового двигателя. Здесь в Англии все просто помешались на этих двигателях, и он решил, что вполне может попасть в струю времени.

Статьи, посвящённые конкурсу кулинаров, объявленного Наполеоном, заинтересовали его. Николя Аппер тогда выиграл со своим способом сохранять молоко длительное время, но он использовал стеклянные банки. Уже когда Филипп читал статью, то в его голове мелькнуло, что таким способом можно сохранять что угодно, а если брать банки из жести, то они вдобавок не будут биться. Вот только полученный наконец-то результат никому не был нужен, и стоящий перед ним напыщенный русский граф был его последней надеждой.

— Давайте заключим соглашение, — Воронцов слегка прищурился, глядя на Жирара. — Я заплачу сейчас аванс, как и договаривались, скажем, триста фунтов, подойдёт? — услышав сумму, Филипп отчаянно закивал. — Более того, я буду помогать вам финансово, но при одном условии.

— При каком? — хрипло спросил Жирар, когда молчание начало затягиваться. — Какое у вас условие?

— Вы должны доработать свою банку. Сделать её немного легче, и сделать так, чтобы она открывалась без таких чудовищных усилий! — добавил Семён Романович, слегка повысив голос. На секунду прервавшись, он продолжил уже более благожелательно: — Ваше имя даже не будет удалено из числа создателей этого нового способа. Сомневаюсь, что патент останется у вас, его величество весьма щепетилен в подобных вопросах, но награду вы получите совершенно точно, если Александра Павловича всё устроит. Вот это я могу вам гарантировать.

Жирар задумался. С одной стороны, эта жестяная банка отнимет у него массу времени, ну а с другой — двигатель почти готов, осталось провести несколько заключительных испытаний, а больше заняться было пока нечем, разве только кто-то из власть имущих снова объявит какой-нибудь конкурс.

— Я согласен, — кивнул наконец Филипп и, словно опомнившись, принялся убирать в сумку инструменты. — Давайте обговорим все условия.

— Мы сделаем лучше, — Воронцов взял колокольчик и позвонил. Дверь тут же открылась, и в комнату степенно вошёл слуга. — Степан, забери это, — он указал на открытую банку. — Если решите попробовать, то я не возражаю. Господин Жирар утверждает, что это полностью безопасно. Нам же организуй чай и пригласи моего поверенного. — Закончив отдавать распоряжения, Семён Романович повернулся к Филиппу. — Сейчас придёт мой поверенный, и мы оформим все наши договорённости на бумаге, чтобы в будущем не вышло никаких кривотолков. Присаживайтесь, господин Жирар, я ненадолго вас покину, мне обувь сменить необходимо, — и Воронцов вышел из гостиной, вслед за слугой, впервые за это утро улыбаясь собственным мыслям.

***

Капитан Гольдберг Иван Савельевич спрыгнул с коня возле дорогой гостиницы в Офене и бросил поводья выскочившему мальчишке. Он очень устал и надеялся, что сейчас-то сумеет выполнить поручение его величества Александра, данное ему несколько месяцев назад.

Это время превратилось для капитана в нескончаемый забег с препятствиями. Он проехал всю Европу вдоль и поперёк, устал как собака, и ему хотелось только одного: вернуться наконец в Москву, отчитаться перед Макаровым, потому что на личную встречу с императором он не рассчитывал, а затем дома завалиться в кровать и проспать пару суток, как минимум.

Ему было поручено весьма деликатное дело: не допустить развода Александры Павловны с эрцгерцогом Иосифом Австрийским, а убедиться в том, что эрцгерцогиня осталась безутешной вдовой. Только вот Иосиф после скандального отъезда жены из Вены отправился якобы на её поиски, и искал где угодно, кроме России. Он метался по странам и совершал множество совершенно непонятных Гольдбергу телодвижений.

Если бы Иосиф отмечал таким образом отъезд супруги, посетив все увеселительные заведения различной степени злачности, встречающиеся по дороге, то, возможно, капитан его бы понял. Но нет, эрцгерцог был просто образцом сдержанности и занудства. Просто он не задерживался ни в одном месте больше чем на трое суток, а за это время Гольдберг просто не мог предпринять ничего, что не бросило бы тень на него самого и его императора.

И вот эрцгерцог вернулся в Венгрию, палатином которой являлся, и капитан выдохнул с облегчением, потому что, вероятнее всего, метания Иосифа закончились, и он будет в своих стенах ждать муторный и долгий бракоразводный процесс.

Гольдберг подошёл к стойке, чтобы снять номер. Гостиницы появились совсем недавно, но уже начали активно вытеснять постоялые дворы, хотя оставались всё ещё этакой экзотикой, которую всем хотелось попробовать, поэтому капитан надеялся, что свободный номер здесь был.

— Вы надолго к нам? — улыбаясь, спросил стоявший за стойкой хозяин, оглядывая весьма грязный плащ капитана.

— Как получится, — ответил Гольдберг. — Я сам пока не знаю, насколько меня задержат здесь дела. Так уж получилось, что я много времени провёл в седле, и моя одежда… м-да, — добавил он, оглядывая себя. — Её можно как-то почистить?

— Конечно, — кивнул хозяин, протягивая ему ключ и кладя на стойку довольно внушительную книгу. — Перед дверьми вашего номера стоит корзина, туда можете сложить грязную одежду, утром вам её вернёт горничная. Напишите здесь своё имя, пожалуйста, — и он протянул ему перо.

— Зачем? — нахмурился Гольдберг, но перо взял, вертя его в пальцах.

— О, это нововведение, пришло к нам прямиком из Парижа, — хозяин улыбнулся ещё приторнее. — И нам, и вам будет гораздо удобнее, если слуги будут знать, кого обслуживают. К тому же это будет удобно вашим гостям, да и курьерам, если вам сюда доставят почту, конечно. Мы можем не говорить курьеру вашего номера, если вы хотите, — он замахал руками. — Но сами прекрасно передадим вам посылку.

— Да, это, наверное, удобно, — задумчиво кивнул Гольдберг и быстро вписал в пустую строчку своё имя.

— Отлично, вот ваш ключ, номер триста девять, на третьем этаже. У вас в номере есть ванна, — и он снова расплылся в улыбке. — Я распоряжусь, чтобы доставили горячую воду.

— Это очень кстати, спасибо, — Гольдберг уже собрался отойти от стойки, но тут хозяин произнёс:

— Вы, наверное, спешили на похороны. Это так ужасно, просто ужасно, — и он весьма натурально всхлипнул.

— Какие похороны? — капитан уставился на него, не мигая. — Кто-то умер? Кто-то известный?

— Так палатин Иосиф, — хозяин даже удивился такой неосведомлённости гостя. — Вчера как вернулся из своего путешествия, решил поохотиться и неудачно упал с лошади. — Такое несчастье. Такое горе для его юной супруги… Правда, никто не знает, где сейчас палатина Александра…

— В Москве, гостит у брата, его императорского величества императора Александра, — автоматически ответил Гольдберг, пытаясь успокоить разбушевавшееся сердце, пытавшееся выпрыгнуть из груди. — То есть, эрцгерцог Иосиф скончался? — уточнил он, уставясь на хозяина.

— Вчера вечером, — хозяин утвердительно кивнул. — Вы удивительно вовремя сняли номер, думаю, что уже к завтрашнему утру не останется свободных от людей, желающих попрощаться с его высочеством.

— Я действительно не знал, спасибо за то, что сообщили, — Гольдберг схватил свою походную сумку и почти бегом ринулся к лестнице, чтобы уже остаться в одиночестве в своём номере.

Чуть позже пришедшие слуги, притащившие горячую воду для ванны, с удивлением смотрели на сидевшего на кровати капитана. Он вцепился в растрёпанные волосы обеими руками и глухо хохотал, да так, что на его глазах выступили слёзы. Наконец он поднялся и принялся стаскивать с себя мундир, бормоча что-то по-русски. И если бы кто-то из них знал этот язык в достаточной мере, то сумел бы разобрать что-то вроде:

— Вот же, скотина! И стоило от меня так долго бегать? Да что же это такое, сначала Питт, теперь вот это. Такими темпами меня скоро со службы погонят поганой метлой. Так, спокойно, Ваня, нужно взять себя в руки, отдохнуть и мчаться к Макарову на доклад как можно быстрее.

К счастью, никто из слуг русского языка не знал, и бормотание капитана осталось неразгаданным.

***

Июнь в этом году выдался жарким. Я не удержался и стянул мундир, оставшись в шёлковой рубашке, сразу же ощутив облегчение, когда лёгкий ветерок коснулся кожи через тонкую ткань. Сегодня у меня не было слишком срочных и важных дел, и я решил поработать в парке, совместив работу со своеобразным пикником.

Сорвав травинку, я сунул её в рот и растянулся на мягком пледе, постеленном на земле. Заложив руки за голову, принялся лениво следить за облаками, проплывающими надо мной по удивительно синему небу.

— Какая удивительная картина, не находишь, Илья? — спросил я, даже не повернувшись к сидевшему рядом со мной Скворцову. — Разве мы сможем увидеть такую красоту в Петербурге?

— Петербург окутан загадочным туманом, почти как Лондон, а Москва всё же провинция, — ответил Илья, и я удивлённо приподнял брови. — Это не мои слова, я всего лишь цитирую дам из салона Капитолины Пушкиной.

— Которая Пушкина? — я снова повернулся на спину, продолжая разглядывать облака.

— Супруга Василия Львовича. Весьма посредственного поэта, но весьма обеспеченного дворянина. Дружен с Карамзиным, но даже благодаря этой дружбе не может прославить свои стихи, — довольно сухо ответил Илья. — В этой семейке все поэты. Его старший брат Сергей Львович тоже всё время пытается острословить, используя рифму.

— Да уж, такая вот удивительная наследственность получается, — задумчиво проговорил я, кусая травинку. — А ещё говорят, что такие вещи по наследству не передаются.

— О чём вы говорите, ваше величество? — нахмурился Скворцов.

— Да так, не обращай внимания, Илья, просто настроение такое, что самому охота взять перо, да как написать что-нибудь этакое, чтобы и себя увековечить как поэта. Вот разве тебя такое замечательное небо не вдохновляет? Всё лучше, чем небо над Аустерлицем разглядывать.

— А чем вам Аустерлиц не угодил? — Илья уже даже не пытался следить за моими мыслями, задавая вопросы почти автоматически.

— Да ничем, название, наверное, не нравится. Ну что это такое на самом деле: Аустерлиц, звучит как-то не очень, не находишь? — я усмехнулся и выплюнул травинку. Неподалёку раздался детский визг, женские вскрики, а потом дружный радостный смех. Я приподнялся на локтях и попытался посмотреть в ту сторону, но солнце било прямо в глаза, и ничего видно не было. — Что они там делают такое весёлое?

— Пытаются его высочество Михаила Павловича и её высочество Анну Павловну научить играть в крокет. При этом её величество Елизавета Алексеевна делает это с его высочеством Дмитрием Александровичем на руках. А её высочество Александра Павловна держит её высочество Анну Иосифовну, — чопорно произнёс Скворцов, ни разу не споткнувшись. — Разумеется, с детьми на руках чему-то учить довольно сложно, поэтому сейчас клюшку взяла её высочество Екатерина Павловна, но, похоже, она сама не слишком умелый игрок.

— Присоединиться к ним что ли, — я рывком сел и потянулся. — У тебя что-то есть?

— Да, — кивнул Илья, вытащил приготовленный заранее лист бумаги и протянул его мне.

Я пробежался глазами по документу, ничего не понял и принялся читать более внимательно. После того как до меня дошёл смысл написанного, я удивлённо посмотрел на Илью.

— Он что, совсем охренел? — спросил я, совершенно не сдерживаясь.

— Это на самом деле довольно сложный вопрос, — пробормотал Илья. — Мальцов же не отказывается выполнять заказ Герарда, он всего лишь задаёт вопросы…

— А мне показалось, что он пытается ставить условия! — рявкнул я, снова поднимая лист, который был ни чем иным, как кляузой управляющего сахарными заводами, которыми я владел на паях, на владельца Гусевской стекольной мануфактуры Мальцова.

Если я всё правильно понял, получалась довольно странная ситуация: фактически стекольными заводами владела престарелая мать Мальцова — Мария Васильевна. Так завещал Аким Мальцов. Не скажу, что он неправильно поступил. Мария Васильевна взяла хозяйство в крепкие руки, и пока старший сын и наследник служил, сумела удвоить, если не утроить состояние. Сейчас она управляла уже десятью заводами и мануфактурами, и не все из них производили стекло.

Договор Герард с Бланкеннагелем Егором Ивановичем на поставку стеклянных банок для своих будущих консервов и сгущённого молока заключали с Марьей Васильевной. Я лично отписал ей письмо, в котором просил не как император, а как Александр Романов, сделать заказ именно с теми характеристиками, которые были заявлены. И вроде бы всё было нормально, пока Мальцова не слегла. Всё-таки возраст сказался, и она торжественно передала управление заводами сыну Ивану.

Этот… Иван Акимович, дураком не был. Проматывать состояние, сделанное родителями, он не планировал, как это, например, у Демидовых было принято, и взялся за дело с прямо-таки бульдожьей хваткой. Производство он знал, бумаги периодически просматривал даже в те времена, пока руководила всеми Гусинскими заводами его мать, так что был в курсе всего происходящего. И, несмотря на это, он решил пересмотреть наш договор.

В новом тексте было сказано, что он согласен поставлять продукцию, как и в прошлом договоре, и даже готов вписаться в разные эксперименты, если тот же Герард придумает что-то более интересное, чем стеклянная банка. Но всё это он сделает при одном условии — он, Мальцев Иван Акимович, станет полноценным партнёром в производстве консервов, а когда технология будет отработана от и до, сможет без уведомления других партнёров поставить свой личный завод для расширения ассортимента.

Всё бы ничего, мне инвестиции не помешают, и хрен бы с ним с расширением ассортимента, пускай джемы консервирует, если душа просит, но вот сами формулировки… Эта гнида грозила вообще разорвать договор и даже выплатить неустойку, если его новые условия не будут выполнены. А консервы нам были нужны, ой как нужны. Иной раз мне даже казалось, что это важнее, чем до конца ядро Шрапнеля раскурочить.

— Сколько ехать до Гусевских заводов? — отшвырнув письмо Герарда, спросил я у Ильи.

— Если погода такая же будет стоять, то дня три, — что-то прикинув, ответил Скворцов. — Опять же, если не на каретах, то и быстрее можно управиться.

— Предупреди Зимина, что через три дня мы нанесём необъявленный визит Мальцову Ивану Акимовичу. Хочу лично с ним побеседовать, заодно на знаменитые заводы посмотрим, — процедил я сквозь зубы.

— Кто едет с вами? — деловито уточнил Илья, приготовившись записывать.

— Ты, Раевский, Краснов, Розин и, — я задумался, а потом добавил: — Бланкеннагель Егор Иванович. Сделай так, чтобы он был здесь к назначенному времени.

— Слушаюсь, — Илья наклонил голову. — Прикажете выполнять?

— Да, иди, — я поднялся на ноги и посмотрел в ту сторону, откуда снова раздался смех. — А я всё-таки пойду тоже всем покажу, как не надо играть в крокет. Хоть повеселимся, а то что-то настроение упало, даже стихи писать расхотелось, — и я быстрыми шагами направился к весьма живописной группе женщин и детей, играющих в эту, оказавшуюся такой непростой игру.

Глава 2

Сперанский разложил перед собой два списка, полученных от князя Барятинского, и теперь старательно изучал их. Почему-то списки курьер привёз только сегодня, спустя месяц после ареста самого князя. Курьер этот явно был офицером, но Михаил так и не понял, к какому полку он приписан. Не представившись, не сказав, от кого передаёт послание, вообще не проронив ни слова, он протянул Сперанскому пакет и сразу же ушёл, оставив Михаила в недоумении смотреть на дверь и гадать, не привиделся ли ему этот офицер.

Офицер не привиделся, и пакет в руках не дал Сперанскому усомниться в его реальности. Никаких надписей, и даже печать без отличительных знаков — всё это было настолько интригующе, что Михаил не сразу даже вскрыл пакет, минут пять просто вертя его в руках.

Пакет доставили к нему домой, точнее, в дом его тётки. Здесь, в Москве, у Михаила не было своего дома, и он пользовался гостеприимством пожилой сестры его матери. Он мог бы оставаться в Коломенском, там во дворце ему были выделены комнаты как секретарю императора, но Макаров посоветовал хотя бы два раза в неделю ночевать в городе, чтобы у возможных заговорщиков, оставшихся на свободе, был шанс с ним встретиться.

И вот ему принесли таинственный пакет, остававшийся таинственным ровно до того момента, пока Михаил его не вскрыл. Внутри было короткое письмо, написанное Барятинским, похоже, ещё до ареста. В нём он извинялся за задержку и свою забывчивость и просил рассмотреть два списка кандидатов на пост учителей в строящийся лицей.

В одном списке значились заслуженные наставники, оставшиеся без работы, когда его величество принялся закрывать ни с того ни с сего иностранные колледжи. Те, мол, так сильно прикипели душой к нашей многострадальной Родине и к ученикам, которых обучали столько лет, что теперь не могут представить себя где-то в другой стране.

А в другом значились те преподаватели, которые внезапно оказались в очень сложном положении, так как согласились преподавать в иезуитском колледже, внезапно закрытом ещё до его открытия. Нужно же как-то помочь всем этим достойным людям, не так ли?

— Похоже, его сиятельство запамятовал, что подходил ко мне со второй просьбой уже здесь, в Москве, — задумчиво пробормотал Сперанский. — Был уверен, что я соглашусь, и составил это письмо заранее? Или сам уже не помнил, что и у кого просил? Не удивлюсь, если такое письмо было доставлено сегодня не только мне.

Отложив письмо в сторону, он достал списки и принялся их изучать, пытаясь понять, что же в них такого важного. На первый взгляд это были просто имена господ с весьма приличным образованием, которые действительно многое могли дать мальчикам.

— Не понимаю, почему Александр Павлович настроен так категорически против этих школ, — Сперанский вздохнул, снова принялся изучать бумаги. — О, а вот аббат Фурье и в том списке был, — Михаил быстро сравнил обе бумаги. — Да, точно, это он, и везде заявлен как преподаватель латинского языка. Он что же, ещё до роспуска пансиона де Форша был принят в готовящийся открыться иезуитский колледж? Зачем его в оба списка внесли?

— Чтобы вы наверняка обратили на него внимание, — голос за спиной заставил Сперанского подскочить на месте. Он так увлёкся изучением присланных Барятинским документов, что даже не услышал, как в небольшой кабинет, где он расположился, вошёл Макаров. — По поручению Александра Павловича я кое-что расследовал и приготовил ему отчёт. Когда его величество вернётся из своей незапланированной поездки, я в первую очередь этот отчёт ему предоставлю. Вы позволите? — Макаров кивнул на стул, стоящий рядом со стулом Сперанского. Дождавшись утвердительного кивка от Михаила, глава Службы безопасности сел и притянул к себе один из списков.

— Что за отчёт вы приготовили для его величества? — спросил Михаил, так и не дождавшись продолжения.

— Этот аббат Фурье последовательно сменил восемь частных пансионов, в которых числилось от двадцати пяти до тридцати воспитанников, — задумчиво ответил Макаров. — В каждом из пансионов Фурье служил от двух до пяти лет, а потом переходил в следующий. А знаете, сколько выпускников данных пансионов после выпуска приняли католичество? — Сперанский медленно покачал головой. — Почти половина. И я понятия не имею, какие мысли вложили в юные головы второй половины выпускников.

— А родители? — Михаил смотрел на Макарова не мигая.

— А что родители? Родители гордятся, что их дети получили столь блестящее образование, — Макаров бросил список на стол. — Прав Александр Павлович, пора заканчивать с этой вольницей. Самое интересное, знаете что, Михаил Михайлович? Ещё её величество Екатерина Алексеевна приказала проверить все эти пансионы. Видимо, что-то ей не нравилось, но она сама не могла понять, что именно. Их и проверили. Определили, что учат отроков хорошо, разврата и каких-либо излишеств не допускается. Собственно, всё на этом. Никому в голову не пришло проверить, чему учат юношей, кроме заявленных наук.

— Судя по всему, вольнодумству? — снова предположил Сперанский.

— Не спорю, вопрос в том, как. Каким образом и что сами юноши вынесли из этого обучения, — покачал головой Макаров. — В результате её величество сочла получаемое отроками образование вполне приличным, и пансионы продолжили свою деятельность.

— Вероятно, Екатерина Алексеевна не нашла ничего предосудительного в чтении Вольтера? — Сперанский честно пытался разобраться, но пока не мог уловить суть того, о чём ему говорил Макаров. — Она и сама, по слухам, любила в письмах вести беседы с французскими вольнодумцами. Но я не понимаю, почему мне передали эти списки так поздно, — Михаил отвернулся и теперь рассматривал письмо Барятинского.

— Никто не ожидал, что произойдут аресты, — Макаров задумался. — Более того, я всех заговорщиков, кроме господ, ворвавшихся с оружием в Лефортовский дворец, приказал отпустить. Мне нужны их связи. Ну не верю я, что все эти мысли пришли в их светлые головы самостоятельно, хоть убивайте меня, Михаил Михайлович, не верю! К тому же, мне так и не удалось выяснить, зачем понадобилось планировать нападения на склады и арсеналы, а ведь, судя по всему, этих задач никто не отменял. Да ещё и Глинский застрял на Кавказе. И что этого Толстого там держит?

— Его высочество Константин Павлович? — предположил Сперанский.

— Да ежу понятно, что Константин Павлович, — махнул рукой Макаров. — Главное, чтобы они успели уехать из Тифлиса до того, как на Кавказе начнутся беспорядки.

— А они начнутся? — Сперанский нахмурился. Он не любил силовые методы решения проблем. Считал, что всегда можно договориться и прийти к определённому компромиссу.

— Александр Павлович считает, что начнутся, и очень скоро, — Макаров поднялся на ноги. — Вы не спешите эти списки выбрасывать, Михаил Михайлович. Они нам могут ещё пригодиться. А вот письмо с вашего позволения я заберу. Покажу Петру Николаевичу Барятинскому да спрошу, почему он так заранее его написал, ещё когда в Петербурге свои делишки делал до отъезда в Москву. Неужели был так занят, что боялся забыть? Его же с частью офицеров в последний момент сюда отозвали, он до конца не знал, что ехать придётся.

— Что мне делать дальше? — Сперанский проследил взглядом за письмом, исчезающим в кармане сюртука Макарова.

— Продолжать заниматься своими делами, что же ещё? — Александр Семёнович даже удивился вопросу Михаила. — Можете, кстати, с этим аббатом Фурье встретиться и побеседовать. Он сейчас здесь, в Москве, ждёт окончательного решения о своей дальнейшей службе. Возможно, эта встреча даст вам понять, почему Александр Павлович настроен так категорически против засилья иностранных образовательных заведений в России.

— Вы не слишком рискуете, приходя сюда ко мне среди бела дня? — подумав, задал очередной вопрос Сперанский. — Мне могут прекратить доверять, решив, что мы действуем заодно.

— Да рассказывайте всем, кто вас готов будет выслушать, что этот ужасный Макаров совсем стыд и совесть потерял, прямо посреди бела дня в дома к честным верноподданным врывается, дознания устраивает, письма частные изымает. Сатрап и сволочь, одним словом.

— Ну вы скажете тоже, Александр Семёнович, — покачал головой Михаил. — Кто же в такое поверит?

— Ещё как поверят, Михаил Михайлович, — Макаров улыбнулся этакой сладкой улыбкой доброго дядюшки. — Особенно давите на то, что он, гад такой, воспользовался отсутствием государя, чтобы произвол свой творить. Скоро дойдёт до того, что под юбками у дам крамолу начнёт искать. Люди любят верить в такие истории, вот в чём дело. Постные подробности унылой почти праведной жизни Николая Раевского, к примеру, никому не интересны. Не провожайте меня, я сам дорогу до выхода найду. — Он снова улыбнулся и вышел из кабинета.

Некоторое время Сперанский сидел неподвижно, а затем решительно придвинул к себе лист бумаги и чернильницу.

— А я встречусь с этим странным аббатом, даже не сомневайтесь, Александр Семёнович. Всё равно старик Державин застрял на проверках навигационной школы, и дело с лицеем слегка застопорилось, так что я воспользуюсь вашим дружеским советом, — пробормотал Михаил и принялся составлять письмо аббату Фурье с просьбой о встрече.

***

— Без тебя, моя Глафира,

Без тебя, как без души,

Никакие царства мира

Для меня не хороши, — с чувством прочитал я стихотворение, изданное Карамзиным в его «Аониде». Я специально взял с собой в дорогу этот номер альманаха, чтобы попытаться хоть немного понять Владимирского губернатора Долгорукова Ивана Михайловича.

Долгоруков был одним из немногих губернаторов, сохранивших свою должность, и совсем недавно уехал из Москвы, чтобы приступить к реализации довольно масштабного проекта в сфере образования. Я выбрал в качестве пилотной губернии именно Владимирскую, потому что Долгоруков сам был очень заинтересован в создании школ и училищ. Он даже свой губернаторский дом отдал, чтобы в ней организовать гимназию для мальчиков. Так что при должном контроле и финансировании, думаю, очень скоро именно Владимир станет образцом для подражания в этом плане.

А контроль нужен. Как ни крути, а Долгоруков — человек увлекающийся, его может занести куда не следует, если вовремя не тормозить и не перенаправлять энергию в нужное русло.

— Очень недурственные стихи, — задумчиво произнёс сидевший напротив меня Раевский.

Этот отрезок пути я решил проделать в карете, хотя в основном мы передвигались верхом. Хотелось подремать, да и альманах почитать, чтобы время зря не терять. Николай составил мне компанию, тогда как остальные сопровождающие остались в сёдлах. А ведь я не хотел сначала брать карету, это Скворцов настоял, и, как ни странно, мой личный слуга Кириллов, надавив на то, что карета нужна хотя бы для того, чтобы вещи на неё загрузить. Ну не с седельной же сумкой император путешествовать собрался, в самом-то деле? И так почти налегке сорвались, позорище какое, так ещё и с одним запасным исподним ехать собрались? В итоге я принял их доводы и теперь нисколько не жалел, удобно расположившись на бархатных подушках.

Илью я оставил в Москве, караулить мою приёмную и присутствовать на первом заседании комитета по приведению законодательной базы в приличный вид. Это я так называл этот комитет, созданный Сперанским. Как же они здесь все любят подобные сборища. Даже больше, чем французских философов читать и стихи складывать. Ну да пусть развлекаются, раз по-другому никак в этом громадном ворохе разобраться не удастся.

Особо впечатляющие законы, некоторые из которых датировались ещё правлением Алексея Михайловича и до сих пор считающиеся действенными, я упразднил одним отдельным приказом. Но и того, что осталось, хватит для разбора на пару лет, если не больше.

Бланкеннагель был на момент получения послания во Владимире и поразмыслив, я решил не гонять его туда-сюда, а встретиться на месте и уже оттуда вместе поехать на Мальцевские заводы. Хотя я, если честно, не совсем понял, что Бланкеннагель делает во Владимире: подозреваю, что решил к Ивану Мальцеву сам съездить и попытаться всё уладить. Он человек военный и предпочитал действовать, а не как его партнёр Герард кляузы строчить. Ничего, на месте разберёмся, что к чему.

— Коля, скажи мне, почему все, ну или почти все, так или иначе пытаются сочинять стихи? Что за странная потребность? Иной раз ещё большая, чем поучаствовать в создании какого-нибудь комитета, — спросил я, откладывая альманах в сторону. — По-моему, только Кутузов Михаил Илларионович не называет себя литератором и не просит Карамзина напечатать его вирши.

— Не знаю, ваше величество, — Раевский задумался. — Наверное, веяния моды? Да и в литературных салонах как не блеснуть, небрежно прочитав стихи собственного сочинения.

— Действительно, это было бы свинством, прийти на литературный вечер настолько неподготовленным, — хмыкнул я. — А ты тоже стихи сочиняешь?

— Господь не дал мне поэтических талантов, — осторожно ответил Николай.

— То есть, пытаешься сочинять, — я насмешливо посмотрел на него. Он отвёл глаза и посмотрел в окно.

В карете стремительно темнело, и это было немного странно, всё-таки летом сумерки наступают позднее. И тут ярко сверкнула молния, и чуть позже загрохотал гром.

Карета замедлила ход, а потом и вовсе остановилась. Я недоумённо посмотрел на Раевского, а тот нахмурился и вытащил пистолет, направляя его на дверь кареты. При этом он сел таким образом, чтобы закрыть меня собой. Дверь распахнулась, и в проёме появилось озадаченное лицо Розина. Раевский выдохнул с облегчением и опустил пистолет.

— Филипп, тебе жить надоело? — тихо спросил Николай, недовольно глядя на друга. — Предупреждать же надо, когда вот так карету останавливаешь?

— И как бы я предупредил? — огрызнулся Розин. — По крыше саблей стучать начал? — увидев мой взгляд, он стушевался и добавил. — Простите, ваше величество, но грохочет так, что вы вряд ли нас услышали бы. Гроза какая-то дикая приближается, надо бы укрыться на время. Неподалёку почтовая станция стоит. Мы хотели мимо проехать, но, видимо, придётся здесь непогоду переждать.

— Филипп, зачем вы вообще остановились? — я покачал головой. — В такой ситуации решение принимает прежде всего Бобров. Что бы вы делали, если бы я сейчас сказал, что мы едем дальше, несмотря на грозу?

— Ну-у-у, — Розин мучительно соображал, что бы мне ответить, но его мучения прервала молния и последующий за ней удар грома. — По коням! — заорал Филипп, когда грохот прекратился, резко закрыл дверцу кареты, и меня откинуло на подушки, потому что лошади сразу же понеслись вскачь. Их нервировала непогода, и они стремились побыстрее попасть в безопасное место, поэтому понукать их не пришлось, они и так почти летели.

И всё-таки до дождя мы не успели. Ливень хлынул как раз в тот момент, когда я выбирался из кареты, чтобы забежать на станцию. Это был не дождь, а сплошной поток воды, хлынувший с неба. Создавалось впечатление, что кто-то открыл кран, чтобы вылить из неба скопившуюся там влагу.

Пока Бобров со своими гвардейцами и возницей уводили перепуганных лошадей на конюшню, мы с Красновым, Розиным и Раевским ввалились в тёплое помещение, пытаясь одновременно стряхнуть воду с волос и расстегнуть промокшие мундиры.

— Господа офицеры, — к нам выскочил смотритель и принялся раскланиваться. — Господа офицеры, пройдите в зал. Я приказал камин затопить, можно будет посушить мундиры. Ну что за погодка, прости Господи, а ведь с утра ничего не предвещало. Да вы проходите, проходите, на нашей станции путешественники редко останавливаются, в основном курьеры, так что изысканного обеда не ожидается, но можем накормить сытно и вкусно, даже не сомневайтесь.

Говоря тысячу слов в минуту, он принялся весьма активно пихать Николая Раевского в сторону большого зала, поближе к камину, растопленному, несмотря на лето. По всему было видно, что он меня не узнал, приняв нас за компанию праздно шатающихся офицеров. И это было на самом деле забавно, потому что этот смотритель был первым человеком, который меня не узнал.

— Ваше… — в распахнувшуюся дверь ввалился Бобров и осёкся, потому что я приложил палец к губам, советуя ему заткнуться и раскрывать моё такое неожиданное инкогнито. Ну когда ещё получится вот так, хм, «в народе» побывать? Главное, чтобы другие посетители меня не опознали и не испортили внезапное развлечение.

— Что, Юра? — спросил я, глядя на него в упор.

— Эм, — протянул Бобров и быстро добавил, сообразив, чего же я от него хочу добиться. — Александр Павлович, лошади пристроены. Отряду я разрешил во втором зале расположиться, не для дворян, чтобы здесь толчею не создавать.

— Вот и отлично, — я улыбнулся и тряхнул головой. Вода полетела во все стороны сотней брызг, и я даже не хочу видеть, во что превратилась моя причёска. — Пойдём, одежду сушить будем, да обед есть. Господин смотритель обещал, что будет вкусно.

Зал действительно был небольшой, всего на пять столов, и только один из них был занят. За ним сидел вахмистр в наброшенном на плечи мундире и медитировал на бокал с вином. Я с досадой покачал головой, ну вот и закончилось моё приключение. Уж офицер-то точно меня сейчас узнает…

— О, господа, вас тоже застала эта ужасная гроза? — протянул вахмистр, поднимая на нас взгляд, в котором я не увидел ни намёка на узнавание. — Жуткая погода, но я всё же рад, что вы попали под дождь, и теперь я не буду чувствовать себя таким чудовищно одиноким. Как вы относитесь к скачкам?

— Простите, что? — вопрос задал Раевский, но судя по лицам Краснова и Боброва, да и моему, если на то пошло, Коля просто озвучил нашу общую мысль.

— К скачкам, — повторил вахмистр. — Орловская порода — это лучшее, что могло произойти с лошадьми, вы так не считаете?

— Спорный вопрос, — кашлянув, ответил Краснов и посмотрел на меня. — Вы любите скачки?

— Я считаю, их не просто занимательным спортом, но и весьма полезным для здоровья, — сообщил вахмистр и залпом ополовинил бокал. И тут только до меня дошло, что этот бокал, стоящий перед ним, похоже, был далеко не первым. — Я даже статью написал «О пользе скачек», и её напечатали, представляете. Значит, не только я считаю забаву эту познавательной и полезной.

— Занятно, — пробормотал я, делая шаг к его столу. — А вы не хотите представиться?

— Ох, конечно, что же это я, — вахмистр помотал головой и поднялся, придерживая на плечах мундир. — Господа, позвольте представиться, Сергей Акимович Мальцов. Еду в родные края, дабы проведать матушку Марью Васильевну и получить у неё разрешение на брак. Анна Сергеевна Ладыженская, в девичестве Мещерская, вдова премьер- майора Ладыженского, уступила наконец моим ухаживаниям и приняла решение составить моё счастье, став моей женой.

— О, господин Мальцов, значит, вас можно поздравить, — я улыбнулся, пытаясь сообразить, кто такой этот Сергей. Заводами вроде бы Иван Акимович управляет, а это получается, брат? Но почему я ничего ни о каком брате не слышал? — Позвольте присоединиться к вам, чтобы как следует поздравить с помолвкой и послушать ваше мнение о скачках. Вашу статью ведь напечатали, значит, вы действительно знаток. — И я первым сел за стол. Раз уж выпала такая оказия, грех ею не воспользоваться и не узнать о семействе Мальцовых побольше.

***

В кабинет герцога Портлендского, ставшего не так давно премьер-министром Великобритании, проскользнул человек и склонился в неглубоком поклоне. Уильям Бентинк поднял глаза и посмотрел на него немигающим взглядом.

— Здравствуй, Ричард. Всё готово? — спросил он, прервав напряжённое молчание.

— Вчера прибыл корабль из Америки, — ответил Ричард, слегка наклонив голову набок. — Племена натчез и туника решили давние разногласия и решили создать кратковременный военный союз. Их вожди весьма благосклонно приняли в дар наше оружие. Думаю, скоро в Луизиане станет очень жарко. Особенно учитывая, что Наполеон уже практически вывел с этой территории свои войска, а русские ещё не вошли в Новый Орлеан.

— Что с князем Барятинским? — Бентинк с трудом выговорил фамилию русского князя и сам вяло удивился тому факту, что сумел сделать это правильно. — Как этот болван умудрился попасться?

— Его заманили в ловушку, — Ричард поморщился. — Этот проклятый Макаров… Мне удалось узнать, что в ночь гибели императора Павла этот лис примчался к Александру посреди ночи, чтобы выразить своё сочувствие, и уже через два дня возглавил Тайную Канцелярию.

— Бывают же такие наглые люди, — Бентинк покачал головой. — Надо отдать ему должное, он лучше многих успел воспользоваться уязвимым положением молодого императора. Вот только сейчас от него одни проблемы. Сделай уже что-нибудь!

— Я постараюсь решить эту проблему в ближайшее время, — Ричард снова поклонился. — Этот попавшийся князь решил действовать на свой страх и риск. К счастью для нас, он не знал, кому предназначено оружие, так кстати исчезнувшее из арсеналов и завезённое нашими агентами. Полагаю, небольшой бунт сделает Александра более сговорчивым, и он с радостью примет вашу руку помощи, заключив союз против Наполеона. В противном случае Австрия и Пруссия останутся беззащитными перед этим корсиканским чудовищем.

— Ты всё верно оценил. Я надеюсь, что у нас всё получится. И да поможет нам Бог, мы всё делаем во благо нашей великой страны, — яростно ответил Бентинк, словно выступал перед обеими палатами разом, а не разговаривал со своим помощником, выполняющим для него очень деликатные поручения. — Ступай. И постарайся, чтобы я в ближайшее время сумел порадовать принца-регента приятными новостями.