Александр. Том 3

Глава 1

Я стоял возле окна и смотрел на улицу. Солнце отражалось от искрящегося белоснежного снега и слепило глаза. В Петербурге такое яркое солнце редкость, а здесь можно спокойно наслаждаться солнечными днями даже сейчас, в преддверии зимы, когда выпал первый влажный и липкий снег. Он скоро растает, но пока искрится на солнышке вполне задорно.

На тропинке в парке показались женские фигурки. В одной из них я узнал Лизу и улыбнулся. Мудров посоветовал ей чаще гулять, и она весьма скрупулёзно выполняла его рекомендации.

Собственно, одной из рекомендаций лейб-медика императрицы было повременить с отъездом из Москвы. Мудров опасался, что на столь малом сроке да ещё и после выкидыша у императрицы шанс потерять и этого ребёнка увеличивается в разы, если она днями напролёт будет трястись в карете. И мы решили не рисковать.

Возвращение в Петербург запланировали после Нового года. И одной из причин были сани. Поездка зимой в карете по плохо расчищенным дорогам лично для меня попахивала серьёзным извращением. В санях более комфортно, и Лизу не будет так трясти, как в экипаже. Нужно лишь почаще останавливаться, и нормально доедем. Зимин как раз сейчас маршрут составляет и подданных подбирает, кого по дороге мы осчастливим своим присутствием с ночёвкой.

По другой дорожке пробежали Коля с каким-то незнакомым мне мальчиком. Остановившись, Николай принялся лепить снежок. Мальчик затормозил, слегка заколебался, а потом сам зачерпнул горсть снега. Чуть в стороне от них стоял Новиков с Михаилом. Миша хотел бежать к брату, но Николай Иванович его удержал. Всё-таки Миша был ещё слишком мал, чтобы составить компанию старшему брату в его играх.

— Ваше величество, — в кабинет вошёл Скворцов.

Илья уже практически полноценно занял место моего секретаря. Сперанский хоть и продолжал числиться на этой должности, но находился в моей приёмной всё реже и реже. С моего позволения, естественно. До нашего возвращения в Санкт-Петербург он должен был проконтролировать все начатые в Москве нововведения, чтобы они не пошли на растопку, едва мы покинем город.

— Кто этот ребёнок с Колей? — спросил я, поворачиваясь к Илье. Секретарь сразу же подошёл ко мне и выглянул в окно.

— Это Александр Раевский, — ответил он уверенно. — Николай Николаевич неделю назад приказал привезти сюда детей, когда окончательно убедился, что в свою деревню ни он, ни Софья Алексеевна в ближайшее время не вернутся.

— Смирился наконец-то? — я усмехнулся и снова посмотрел на детей.

— Я бы не назвал его состояние смирением, ваше величество, — Илья улыбнулся. — Скорее, он начал получать от своего изменившегося положения определённое удовольствие.

— Это хорошо, — я отвернулся от окна и подошёл к своему столу. — Раевский — принципиальный тип, а его порядочность, по-моему, больше похожа на какую-то душевную болезнь. С другой стороны, должен же в моём ближнем окружении присутствовать человек, способный в какой-то момент пробудить мою совесть. К тому же Коля может со временем стать верным и преданным другом. Мы в этом направлении понемногу движемся. И я сомневаюсь, что сын слишком сильно отличается от отца. Так что Николаю будет полезно, если его другом детства станет Саша Раевский.

— Его высочеству весьма понравился Александр, ваше величество, — Илья отошёл от окна вслед за мной. — Их представили друг другу вчера по распоряжению вашего величества. Новиков Николай Иванович предложил Николаю Николаевичу определить сына ему в обучение вместе с его высочеством. Он считает, что в компании не только игры веселее проходят, но и науки легче запоминаются.

— Я с ним полностью согласен.

Илья положил какое-то письмо на стол, прежде чем подойти ко мне, и я взял его, разглядывая взломанную сургучную печать. Что-то мне в этом письме не нравилось, но я никак не мог понять, что именно.

— А где адрес? — наконец до меня дошло, что именно мне не нравится.

— Его привёз курьер, — Илья бросил на письмо очень странный взгляд. — Прямиком из Лондона. Капитан Гольдберг Иван Савельевич.

— Вот как? — я снова покрутил письмо в руках, а потом посмотрел на Скворцова. — Он здесь?

— Да, ваше величество. Ожидает в приёмной, — спокойно ответил Илья.

— Ты читал, что здесь написано? — я продолжал смотреть на него.

— Да, ваше величество, — повторил секретарь.

— И что думаешь? — мне одновременно хотелось вытащить письмо дрожащими от нетерпения руками и бросить его в печь.

Что-то мне подсказывало, что подобные письма не должны храниться после прочтения. Ни один архив, ни единый томик чьих-нибудь мемуаров не должен содержать даже упоминания о подобных письмах. Разве только Макаров Александр Семёнович на старости лет рехнётся, уедет за границу, обиженный на меня до зубовного скрежета, и примется строчить эти самые мемуары, раскрывая все секреты подряд. Вот только я даже представить себе не мог, что может заставить Александра Семёновича поступить подобным образом.

Молчание между тем затягивалось. Илья задумчиво смотрел на письмо и молчал, а я терпеливо ждал, пока он сообразит, что же мне ответить. Наконец секретарь поднял на меня взгляд.

— Я не знаю, ваше величество, — он снова посмотрел на письмо. — Так и хочется сказать, что пути Господа нашего неисповедимы.

— Любопытно, — я открыл письмо. — Позови Гольдберга и оставь нас, — бросил я Илье и углубился в чтение.

Это было даже не письмо, а донесение, написанное незнакомым мне почерком. Я успел прочитать его до середины, когда дверь открылась, и в кабинет вошёл капитан Гольдберг. Оторвавшись от чтения, я бросил на него внимательный взгляд. Он выглядел сильно уставшим, как и в тот раз, когда привёз мне сообщение Макарова о нелепой гибели лорда Уитворта от рук каких-то разбойников.

— Вы были в Лондоне, когда это случилось? — спросил я, возвращаясь к чтению.

— Да, ваше величество. Я даже сопровождал графа Воронцова к лорду Аддингтону в тот вечер, когда было совершено это гнусное и отвратительное по всем статьям нападение на карету его величества короля Георга, — ответил Гольдберг, а я снова прервал чтение и внимательно посмотрел на него.

— То есть, вы присутствовали у премьер-министра в тот самый момент, когда ему донесли о случившемся? — я прищурился, быстро дочитал письмо до конца и принялся теперь рассматривать капитана. Я смотрел на него так пристально, что Гольдберг невольно начал нервничать.

— Не только. Практически одновременно с гонцом к лорду Аддингтону примчался сам король Георг. Его величество пребывал в жутком волнении. Он кричал, размахивал руками, и из его речи я понял, что он считает виновным в произошедшем своего сына. Мы с Семёном Романовичем не успели уйти, когда его величество отдал приказ арестовать принца Уэльского, обвиняя его в измене, — отрапортовал Гольдберг.

— Осень, что поделать, — я потёр лоб, затем решительно подошёл к печи и бросил в огонь этот документ, хотя он и не содержал на первый взгляд ничего компрометирующего. — Это вы писали? — спросил я капитана, беря в руки кочергу, чтобы поглубже в огонь затолкать плотную бумагу.

— Это мой доклад Александру Семёновичу, — на этот раз Гольдберг контролировал каждое своё слово, отвечая мне очень осторожно. — Я привёз его лично, но Александр Семёнович, ознакомившись с докладом, велел отвезти его вам, ваше величество.

— Французы в курсе того, что произошло? — резко спросил я, глядя, как огонь поглощает бумагу до самого конца, а пепел оседает на горящих углях.

— В том, что произошёл арест его высочества принца Уэльского, разумеется, в курсе, — Гольдберг задумался. — У Талейрана много шпионов при дворе его величества короля Георга.

— Вопрос в том, что в этом случае предпримет Наполеон, — я обвёл задумчивым взглядом комнату.

— Англия и Франция всё равно находятся в состоянии вялотекущей войны, — немного подумав, осторожно сказал Гольдберг. — Что ещё Франция может предпринять?

Мой взгляд остановился на капитане. Что-то в его пояснениях меня настораживало.

— Иван Савельевич, а что вы вообще делали у Аддингтона, когда туда примчался взволнованный король Георг? — наконец я понял, что именно меня напрягало.

— Лорд Аддингтон пригласил графа Воронцова для приватной беседы. Он почему-то уверен, что Семён Романович вскоре снова будет назначен послом в Англию, и что дело осталось за малым, — ответил Гольдберг. — А Семён Романович попросил меня его сопровождать. Он сказал, что ему будет проще снять с себя обвинения в измене, если на подобные встречи его будет сопровождать человек Макарова.

— Граф Воронцов весьма долго жил в Лондоне и слишком прикипел к этим вечным туманам. Он не подходит на роль посла, — машинально заметил я. Посол в Англию — это была моя самая больная тема. Я никак не мог понять, кого лучше всего туда назначить. Не Воронцова это точно. — Так что хотел премьер-министр от графа, коль скоро он видел в нём будущего посла?

— Лорд Аддингтон пытался прощупать почву насчёт укрепления союза с вашим величеством… — Гольдберг на мгновение замолчал, а потом быстро добавил: — Король Георг был слишком взволнован, он практически не контролировал то, что говорит. Лорд Аддингтон попытался нас выставить вон, но его величество схватил меня за рукав. По-моему, он принял меня за кого-то другого и много говорил, обращаясь ко мне. В основном он говорил о вероломстве принца Уэльского, но в его иной раз бессвязной речи промелькнуло пару раз, что Аддингтон ведёт переговоры с Талейраном. Англия хочет заключить с Наполеоном мир и тем самым предать все те союзы, что заключались для борьбы с корсиканцем.

— Это нормально, — я потёр лоб. Никогда ничего не знал об этом периоде в плане политики. Кто с кем дружил и против кого. И посла у меня надёжного на этом проклятом острове нет! — Мы для Англии недалеко ушли от тех же индусов. А предать союз с туземцами — это и не предательство вовсе.

— Я не считаю, что это нормально… — Гольдберг сжал губы. Надо же! Служит у добрейшего Александра Семёновича, уже организовал два покушения в Лондоне, одно со смертельным исходом, а всё ещё в какое-то благородство в политике верит. Но ничего, это лечится. Гольдберг уже почти идеальный безопасник, должны же у него быть маленькие недостатки. — И дело даже не в том, что Аддингтон пытается усидеть на двух, а то и трёх стульях, для политика его уровня это-то как раз прощается. Дело в том, что он допустил, чтобы я услышал, что бормочет его полубезумный король. Он что, считает нас не просто туземцами, а ещё и полными идиотами?

Ан нет! капитан всё-таки практически безупречен. Он и Клим Олегович Щедров, начальник Московского отделения Службы Безопасности — это тот резерв, который Макаров вытащил откуда-то из-за пазухи. Как тот факир, ей богу! А сколько ещё он таких вот самородков от меня прячет? И я ведь так и не узнал, кто из слуг, допущенных ко мне и моей семье, ему на нас стучит.

— Вы не разочаруетесь, капитан, если я скажу, что да? — я вздохнул. — Не все, к сожалению. В противном случае мы бы уже правили миром. Значит, Франция ничего активно не предпринимает. А почему? Если есть какие-то мысли, то говорите, Иван Савельевич, не стесняйтесь. Вы гораздо дольше, чем я, знакомы с этими господами и в силу своей службы успели их немного изучить.

— Талейран опасается, что к власти снова придёт Питт, — подумав, предположил Гольдберг.

— А он может прийти к власти? — я испытывающе смотрел на него.

— Да, может, — Гольдберг нахмурился. — Аддингтон не имеет парламентского большинства. А сейчас, когда все убедятся, что король безумен, поддержка Георга ему ничем не поможет.

— И тогда Георга запрут в каком-нибудь живописном месте, приставят к нему пару сиделок пофигуристее, чтобы его величество вообще ни в чём не нуждался, и здравствуй, Регентство. Это плохой вариант, Иван Савельевич, это очень плохой вариант. О принце Уэльском можно много говорить и не всегда хорошее, но он совершенно точно не дурак, — я саданул кулаком по стене. — Вот же гадство-то какое! И как нам сделать, чтобы его арест стал постоянным, и чтобы Питт не пришёл снова к власти?

— Почему вы не хотите, чтобы Питт снова стал премьер-министром? — Гольдберг пытался понять, что мною движет.

— Потому что я изучил все документы, связанные с нашими союзами и Коалицией. Питт хочет войны. А мы пока не можем себе позволить воевать с Наполеоном. Потому что к веселью сразу же подключатся османы. Воевать на два фронта — то ещё удовольствие, Иван Савельевич, — воскликнул я в сердцах. — Тем более накануне или во время больших реформ в армии и флоте.

— А разве Аддингтон не…

— Аддингтон пытается действовать осторожно. Он как лис пытается обходные пути отыскать. Чем-то он мне в этом Талейрана напоминает. А все эти менуэты да при отсутствии связи в виде посла дают нам самое главное. Время! Время, чтобы как следует подготовиться, — и я снова ударил кулаком по стене. Проклятый Аддингтон! Ну почему ты такая тряпка, не можешь все палаты в кулаке удержать? — Вы правы, Иван Савельевич, нынешний премьер-министр Англии держится на своём посту только из-за дружбы с его величеством. Но его величество болен, и только вопрос времени, когда его самого отстранят от трона, вытащат из Тауэра принца Уэльского, или куда там любящий родитель его засунул, и поставят регентом при отце. Мне, если честно, плевать, кто на этом острове будет носить корону, но мне нужна отсрочка от вступления в войну.

— Значит, нужно придумать, как помочь Аддингтону удержаться на своём посту, его величеству королю Георгу подольше оставаться у власти, и занять чем-то османов, чтобы им стало совершенно не до нас, — спокойно ответил Гольдберг.

Я же повернулся к нему. Долго смотрел, а потом махнул рукой.

— Идите уже отдыхать, Иван Савельевич.

Он вытянулся, поклонился и вышел из кабинета, оставив меня стоять возле печи.

Я смотрел на огонь и думал о несправедливости жизни. И ведь план по устранению слишком шустрого принца Уэльского сработал как надо, только почти ни к чему не привёл. Так, ладно, Саша, надо думать, как использовать сложившееся положение. Потому что я не верю, что Наполеон никак не воспользуется этим срывом короля Георга. Не тот он человек. Ой, не тот! Мне же главное, чтобы вы вцепились друг в друга и предельно ослабили. И дали мне, Кутузову и Багратиону так необходимое нам время. Но я не знаю, что сейчас делать. Не знаю!

— Ваше величество, — дверь открылась, и в кабинет вошёл Скворцов. — Мудров Матвей Яковлевич хочет с вами поговорить. Он не просил заранее об аудиенции, и я не знаю…

— Что-то случилось? — я невольно нахмурился. — Что-то с её величеством?

— Матвей Яковлевич ничего подобного не говорил, — покачал головой Илья. — Ведь случись что с её величеством Елизаветой Алексеевной, он бы сразу так и сказал и ворвался бы к вам вовсе без доклада. Я это так понимаю.

— Ну хорошо, пускай заходит, — срочных дел на сегодня у меня не было, и я решил послушать, о чём мне хочет сказать Мудров. Нужно было отвлечься от мыслей об Англии, Наполеоне и всех союзничках и противниках вместе взятых, и разговор с врачом мог мне в этом помочь.

Матвей Яковлевич вошёл в кабинет и коротко поклонился. Его цепкий изучающий взгляд прошёлся по мне, и он сразу же заговорил, видимо, увидев на моём лице тень беспокойства.

— С её величеством всё в полном порядке, ваше величество. Я пришёл к вам поговорить совсем о другом.

— И о чём же вы хотите со мной поговорить, Матвей Яковлевич?

— Я пришёл просить разрешения вашего величества использовать кое-какие усовершенствования в войсках, — выпалил Мудров. — Всем нам давно известно, что большинство потерь армия несёт из-за болезней и раневой лихорадки, а также после того, как раны начинают гнить после операций.

— И вы нашли способ этого избежать? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

— Этого невозможно избежать полностью, ваше величество, — Мудров покачал головой. — Но вполне можно попробовать уменьшить ущерб.

— И что же вы придумали?

— О, я вовсе не один придумывал, — Мудров замахал руками. — Как я вам уже говорил, я служу в том числе и в госпитале здесь, в Москве. Правда, сейчас, после того как меня назначили лейб-медиком, времени для госпиталя катастрофически не хватает. Но я всё равно каждый день выкраиваю несколько часов, чтобы заниматься ещё и научными изысканиями. Простите, ваше величество, я волнуюсь, поэтому много говорю.

— Я вас не тороплю, Матвей Яковлевич, не надо волноваться, — подбодрил я врача.

— Помните тот случай в Твери, когда вы… хм… разбили случайно губу?

— Да, я прекрасно помню этот случай, — помог я ему.

— Вы тогда попросили у меня винный спирт, чтобы обработать рану. — Он вдохнул в грудь побольше воздуха и быстро проговорил: — Мы решили попробовать этот метод. Вы тогда посоветовали инструменты хирургические обрабатывать. Мы и это проверили, но пошли дальше и начали спиртом смазывать операционного поле.

— Дайте угадаю, раневой лихорадки и послеоперационной гнили стало меньше? — спросил я.

— В разы, ваше величество. И это поразительно! Мы хотим данные методы начать внедрять в армии.

— Внедряйте, — сразу же разрешил я. Внезапно на меня обрушилась усталость. Мне стало плевать, что он обо мне сейчас подумает, и решил подкинуть ему ещё парочку идей. На этот раз напрямую, без всяких намёков. Раз уж они подошли к проблеме дезинфекции, то сами скоро к этому придут. Почему бы просто не ускорить процесс? — Да, Матвей Яковлевич. Мне внезапно пришла в голову странная мысль. А что если после использования инструментов следует их не только чистить, но и замачивать в гашёную известь? Даже не в неё, а в эту светлую жгучую воду, что наверху скапливается. Потом мыть и перед использованием спиртом обрабатывать.

О, я прекрасно знал, о чём говорил. Пришлось на заре карьеры с поставками медицинского оборудования работать, а там в спецификации этим замачиваниям и обработкам целые разделы посвящены. По типу «можно или нет».

— А почему вы думаете… — Мудров хлопнул себя по лбу. — Её же для отбеливания белья начали использовать! Точно! Не так давно, но всё же. И это довольно интересно. Потому можно же не только инструменты замачивать, но и перевязочный материал…

— Вы только к ране потом такую перевязку не приложите. Сожжёте же все результаты трудов хирурга, — хмыкнул я. — Лучше кипятите. А руки хирурги пускай моют и спиртом потом поливают. Вот от этого точно эффект будет. Да, кстати, а что вызывает это гниение ран?

— Этого точно никто не знает, — развёл руками Мудров.

— Ну так узнайте, — ответил я раздражённо. — Неужели это так трудно наковырять в ранах гнили и попытаться под микроскопом рассмотреть? Если уж в капле воды что-то удалось увидеть, то и здесь можно посмотреть. Неужели вам не любопытно? Мне вот очень.

— И что это даст? — Мудров нахмурился. — Даже если я увижу, что там действительно какие-то невидимые простым глазом организмы живут, как уже не раз предполагалось, что это даст? Это же… Он замер, а затем медленно произнёс: — Я понял. Вы правы, ваше величество. Это даст ответ на всё. Особенно если в разных раневых жидкостях организмы будут одинаковы. И что помешает мне плеснуть на них тот же спирт и посмотреть, как они отреагируют?

— Вот и я спрашиваю, что и кто вам помешает это выяснить? Только, Матвей Яковлевич, ради всех святых не проводите свои эксперименты во дворце. Приедем в Петербург, я даже профинансирую открытие специальной лаборатории, чтобы вы с другими учёными и врачами поливали этих созданий без помех и чем хотите. При условии, конечно, что вы их найдёте, — добавил я, чтобы немного остудить его пыл.

— Конечно, ваше величество. Я всё понимаю, — и Мудров поклонился.

— Вот и отлично, что понимаете. Да, вы разработали правила для слуг на кухне? Чтобы руки мыли и вообще всё мыли, разные доски использовали, и ни дай им бог больным к продуктам подойти, что на стол пойдут? — задал я интересующий меня вопрос.

— Да, ваше величество, — ответил Мудров. — И теперь я теряюсь в догадках, как этот опыт с дворцовых кухонь перенести на другие, особенно на те, где многим людям еду готовят?

— Сперанского подключите. Он должен тренироваться внедрять законы и правила в массы так, чтобы они соблюдались, — ответил я ему. — И, Матвей Яковлевич, когда эти правила в виде приказа составите, а я подпишу, то проверять пойдёте в Институт благородных девиц. Там всё равно скоро изменения в программе для воспитанниц начнутся. Так что для них одним изменением больше, одним меньше, уже не принципиально будет.

— Слушаюсь, ваше величество, — и Мудров снова поклонился. — Я могу идти?

— Идите, — я отпустил его и подошёл к окну.

Лиза и дети всё ещё гуляли в парке. Присоединиться к ним, что ли? Всё, решено. На сегодня дела закончены, всё равно ничего больше не соображаю. Пойду в снежки с Колей и его новым приятелем поиграю, детство вспомню, дам порадую да голову переключу. Может, соображать лучше начну. И я решительно вышел из кабинета.

Глава 2

В гостиную Елизаветы Александровны Демидовой, в девичестве Строгановой, вошёл высокий темноволосый мужчина. Он был молод, хорошо одет, а тонкие черты лица выдавали в нём человека благородного. Тёмные глаза смотрели открыто, можно даже сказать, дерзко. На него сразу обратили внимание присутствующие на вечере дамы. А Елизавета Александровна наклонилась к своему троюродному брату Павлу и шёпотом спросила:

— Ты не знаешь, кто такой этот Крюков? Что-то я не припомню среди приглашённых этого молодого человека.

— Я знаю, кто он, — ответил Павел немного раздражённо. — Я просил тебя прислать приглашение Леониду Ивановичу Крюкову по просьбе его величества. Наверное, кто-то из любимцев Его Величеств обратился к нему с просьбой об этой незначительной услуге. Возможно, это был Раевский. Николай известен своим мягкосердечием. Скорее всего, это какой-то дальний родственник графа.

— Николай Николаевич мог обратиться ко мне напрямую, — Елизавета Александровна поморщилась. — Неужели я отказала бы в такой малости одному из фаворитов его величества!

— Он решил действовать наверняка. Потому что его величеству уж точно ни я, ни ты, дорогая сестра, не отказали бы.

Сам Павел воспринял эту просьбу, как хороший знак, потому что с коронации Александр больше не обращался к нему ни по одному вопросу.

Павел Строганов нашёл Кочубея и предложил свою помощь в проведении большой ревизии. И вот вчера, когда Кочубей сообщил Александру, что всё готово, его величество обратился к Строганову с этой необычной просьбой.

Кто такой был этот Леонид Иванович Крюков, Павел не знал, про Раевского придумал, но это объяснение показалось ему наиболее правдоподобным. Он передал просьбу сестре и решил пойти на этот вечер из-за странных предчувствий, что мучили его с прошлого дня.

Тем временем Крюков огляделся по сторонам, и к нему выдвинулся Александр Краснов, один из адъютантов его величества. Крюков его о чём-то спросил, и Краснов указал в их сторону. Леонид Иванович поблагодарил своего собеседника и направился прямиком к стоящим в сторонке Строгановым.

— Елизавета Александровна, я не знаю, как благодарить вас за приглашение на ваш чудесный приём, — он склонился в придворном поклоне и припал к надушенной ручке Демидовой.

— Ну что вы, Леонид Иванович, не стоит благодарности, — Елизавета благосклонно ему улыбнулась. Стоящий рядом с ней Павел заметил, что молодой человек произвёл на сестру приятное впечатление.

— Я совсем недавно приехал из глубокой провинции и прошу оказать мне покровительство, назвав ваших гостей, потому что я здесь никого не знаю, — тёмные глаза смотрели на Демидову умоляюще. Елизавета, лукаво улыбнувшись, указала веером на место подле себя.

— Разумеется я вам расскажу о своих гостях, Леонид Иванович. Как я могу отказать протеже его величества? — проворковала Елизавета по-французски, а Крюков слегка вздрогнул, но тут же снова взял себя в руки, расплывшись в милой улыбке.

— Я бы на твоём месте, Лиза, не дразнил Краснова, обращаясь на иностранном языке к русскому дворянину, — предупредил её Павел. — Здесь ещё и Розин где-то должен быть. Они всё время вдвоём ходят.

— О, Паша, это такая малость…

— Тебе напомнить, что меня сослали в деревню только за то, что я родился и вырос в Париже. Как будто я был в этом виноват, — Строганов покосился на Крюкова, притворившегося на время глухим.

— Так ты поэтому отдал своего Сашу в Пажеский корпус, а не отправил учиться за границу? — Елизавета смотрела на брата так, словно впервые видела.

— Саша ещё слишком мал, чтобы отправлять его далеко от нас, — Павел снова посмотрел на Крюкова. — Пойду поздороваюсь с Красновым, — и он, коротко кивнув поклонившемуся Леониду, направился к адъютанту его величества в надежде узнать хоть какие-то новости.

***

Леонид Крюков, известный в узких кругах как Лёнька-граф, проследил за Павлом Строгановым и снова обратил всё своё внимание на Елизавету Александровну. Сегодня его отправили на этот вечер, чтобы он показал себя. И Лёнька больше всего боялся провалить простенькое задание: войти в высшее общество, да так, чтобы никто не заподозрил в нём марвихера.

А вот то, что сам Александр попросил организовать ему приглашение, стало для бывшего вора большим сюрпризом. И он сейчас не понимал, как с такими условиями можно завалить дело.

— Элизабет, — к Елизавете подошла невысокая изящная блондинка, — вы должны упросить графа Павла позировать мне.

— Он уже позировал вам, дорогая, — Демидова улыбнулась. — Разрешите представить вам господина Крюкова. Леонид Иванович, госпожа Виже-Лебрен. Она прекрасная художница. Пишет чудесные портреты.

— Очарован, мадам, — Лёнька знал французский язык не так хорошо, как немецкий, но всё же достаточно, чтобы поддержать светскую беседу. Он обозначил поцелуй над ручкой художницы и выпрямился, обведя цепким взглядом зал.

Дамы же на время потеряли к нему интерес и теперь негромко переговаривались, делясь свежими сплетнями.

— Я так скучаю по Парижу, — простонала Демидова. — Но сейчас нельзя покидать пределы России без разрешения императора Александра. Не понимаю, что происходит у него в голове. Сотни дворян чувствуют себя словно в тюрьме.

Лёнька, услышав эти слова, навострил уши, превратившись в слух. При этом он делал вид, что внимательно осматривает гостей.

— О, Элизабет, — мадам Виже-Лебрен схватила Демидову за руки. — Это ужасно! А я так надеялась, что смогу составить вам компанию, и мы отправимся во Францию вместе. Я получила приглашение от самого Наполеона. Он предлагает мне вернуться. Жану-Батисту даже вернули наше поместье в Лувесьене. Но с чем связан этот странный приказ?

— Никто не знает, — вздохнула Демидова. — Граф Кочубей, в салоне княгини Багратион, еще до того, как бедняжка уехала с мужем в это ужасное путешествие по Российской империи, как-то упоминал об этом запрете. Вроде бы он связан с большой ревизией, которую граф готовит. Что император Александр однажды даже пошутил, сказав, что если у кого-то на землях ревизоры найдут множество несоответствий, а то и нарушений закона, то Макарову будет гораздо проще забрать негодника из салона в Петербурге или Москве, чем отлавливать где-нибудь в Вене или в Париже.

— Звучит как несмешной анекдот, — пробормотала мадам Виже-Лебрен.

— Я тоже так думаю.

В дальнем углу большого зала раздался взрыв смеха. Женщины посмотрели в ту сторону. Смеялись адъютанты Александра и присоединившийся к ним Павел Строганов.

— Леонид Иванович, а вы что думаете о запрете его величества покидать страну без особого разрешения?

Лёнька посмотрел на Демидову, быстро соображая, что же ответить. Макаров вскользь упоминал при нём об этом запрете, но в то время немного дезориентированный Лёнька не воспринял то, что говорил Александр Семёнович всерьёз. Сейчас же нужно было что-то отвечать, и он напряг память, одновременно говоря, с лёгкой полуулыбкой на губах.

— Меня этот запрет пока не касается. Я не собираюсь уезжать в ближайшее время за границу. Но я думаю, это связано с тем, что многие дворяне не просто едут в путешествие или по делам, а натуральным образом селятся за границей, оставляя при этом свои земли, крепостных, поместья и предприятия на произвол судьбы. Я слышал, что его величество не устраивает именно это. Говорят, — сказал он интимным полушёпотом, и женщины наклонились к нему, чтобы хорошо расслышать, — его величество в сердцах сказал, что скоро начнёт всем нерадивым хозяевам государственную опеку назначать. А если не поможет, то и вовсе конфисковать земли будут. И для этого-то все помещики должны пока оставаться на территории Российской империи. Таких крупных промышленников, как Демидовы, это тоже касается.

Лёнька не знал, правда ли то, что он озвучил, или же нет. Про Демидовых он вообще всё придумал. Но, судя по тому, как переглянулись дамы, такая версия пришлась им по душе, и скоро новость пойдёт гулять по салонам. И была эта новость далеко не радостной. Вместе с вестями о казни заговорщиков и грядущем сокращении двора уже даже самый недалёкий дворянин понимал, что ни о каких вольностях дворянства речи быть не может.

Вроде бы император на них сильно и не давил. Ну подумаешь, дома приказал временно оставаться! Не навсегда же их к Российской империи привязал. А всё равно в головы многих стала заползать странная мысль, что это только начало, и что дальше всё будет только хуже. Не сразу. Нет, упаси боже! Но постепенно, по одному шажочку они будут отходить от того, чтобы считаться настоящим европейским просвещённым государством.

— Что вы обсуждаете? — к ним снова подошёл Павел Строганов. — Лиза, на тебе лица нет!

— Мы пытались понять, что двигало его величеством, когда он запретил мне возвращаться в Париж. И не только мне, к слову, — Елизавета Александровна заломила руки.

— Да что здесь понимать! — Павел посмотрел на неё с жалостью. — Макарову нужно понять, зачем это кому-то так рваться жить в Париж. А что, если это рвение не родилось на ровном месте, и кто-то хочет организовать заговор? А деньги получает прямиком от Талейрана на это далеко не благое дело? Давно ли Палена казнили за подобные шалости? — добавил Строганов с мрачной усмешкой. — И я прекрасно понимаю, почему его величество разрешил Александру Семёновичу поступать с вами настолько жестоко. Ведь это настоящая беда, устраивать вечер в Московском салоне, а не в Париже, Не так ли, дорогая моя Елизавета?

— Ах, Павел, оставьте свою мизантропию, — Елизавета всплеснула руками. — Ни в Москве, ни в Петербурге не умеют так веселиться, как в Париже. Здесь нет и никогда не было того шика, той лёгкости…

— Его императорское величество, император Российской империи Александр Павлович! Её императорское величество, императрица Российской империи Елизавета Алексеевна! — выпучив глаза, объявил дворецкий, находящийся в предобморочном состоянии.

— Ого! — прошептал Лёнька, как и все поворачиваясь к дверям. Он не видел императора после того дня в дознавательской на Лубянке, где решалась его судьба.

— Ты знал, что их величества прибудут сюда? — зашипела Елизавета Александровна на брата. — Паша, ты знал и ничего не сказал?!

— Я не знал, — Строганов слегка растерялся, переводя взгляд с дверей на сестру. — Клянусь, не знал! И Краснов мне ничего не сказал. У, морда гнусная! Он-то точно был в курсе!

Лёнька проследил за его взглядом и увидел, как адъютанты стукнули друг друга по ладоням. Ну точно знали, да ещё и поспорили на что-то. Судя по довольной морде Розина и кислой Краснова, Филипп только что выиграл спор.

— Ну что, Лиза, теперь тебе достаточно весело? — Павел весело улыбнулся, глядя на сестру, бросившуюся к дверям, чтобы встретить Александра и Елизавету.

Мадам Виже-Лебран сложила руки на груди и обратилась к слегка растерявшемуся Крюкову.

— Как вы думаете, его величество позволит мне написать его портрет? Мне говорили, что он похвалил портрет Великой княгини Анны, вышедшей из-под моей кисти, — она так разволновалась, что схватила Лёньку за предплечье.

Сам же Крюков судорожно вспоминал, кого она имела в виду под «Великой княгиней Анной». С запозданием припомнив, что речь идёт о жене Константина, Лёнька похлопал художницу по руке, всё ещё лежащей на его предплечье, после чего слегка наклонился и почти прошептал: — Полагаю, мадам, у вас мало шансов. Насколько я помню, у его величества нет времени, чтобы позировать. Если только вы сейчас запечатлеете его в памяти и будете рисовать, не вдохновляясь оригиналом.

Виже-Лебран подняла голову, и их глаза встретились. Она моргнула, чтобы сбросить лёгкое наваждение. Этот русский определённо знал толк в обольщении.

— Вы похожи на француза, месье, — пробормотала она, и по губам Крюкова скользнула лёгкая улыбка.

В этот момент в зал вошли император с императрицей. Лёньке отсюда не было слышно, что Демидова говорит, и что ей отвечает Александр, но Елизавета благосклонно наклонила голову, отпустила руку мужа и отошла с хозяйкой к небольшой стайке дам. К Александру подошёл Раевский, зашедший следом за венценосной парой, и они вместе направились прямиком в их сторону.

Француженка побледнела и вцепилась в руку Лёньки ещё сильнее, а Павел Строганов слегка напрягся.

— Ваше величество, — Виже-Лебрен поклонилась, Лёнька же в точности повторил поклон Строганова. Вот к этому его жизнь точно не готовила, и он не знал, как себя вести.

— Леонид Иванович, какая встреча! — Александр улыбнулся краешком губ. — Я вас, если честно, с трудом узнал без вашего… — и он покрутил кистью у лица. Лёнька вспыхнул и закусил губу, отлично понимая, что император имел в виду впечатляющий бланш на пол-лица, украшавший его в тот день, когда он увидел Александра впервые.

— У всех бывают плохие дни, ваше величество, — пробормотал он, дерзко вскинув голову и прямо глядя на Александра.

— Да, верно, — император усмехнулся. — Тем важнее найти в себе силы и не сделать этот плохой день длиною в жизнь. Я редко в последнее время ошибаюсь, но в данном случае я рад, что всё-таки ошибся. Не подведите меня, Леонид Иванович.

— Я буду очень сильно стараться, ваше величество, — Лёнька сглотнул.

— Ну и отлично, — Александр протянул руку и похлопал его по плечу. — Полагаю, это не последняя наша встреча. А сейчас веселитесь, Леонид Иванович. Мы ведь все за тем сюда пришли, чтобы немного развеяться. После этого он повернулся к Строганову: — Паша, пойдём с нами. Мне нужно кое-что с тобой обсудить.

***

Вчера во время утреннего доклада Макаров сообщил мне о том, что как минимум один марвихер готов принести пользу Родине на службе у Александра Семёновича.

— Ваше величество, завтра у Елизаветы Александровны Демидовой в салоне состоится званый вечер. Хорошо бы на этот вечер отправить Крюкова. У меня сложилось впечатление, что наш Лёнька вполне готов войти в высшее общество. Ну а мы посмотрим, на что он способен.

— Какое вы ему дали задание, Александр Семёнович? — поинтересовался я, крутя в руках письмо от князя Куракина. Сперанский принёс его мне, несмотря на то, что Макаров не так давно зашёл в кабинет. Значит, это письмо содержит в себе нечто очень важное. По крайней мере, по мнению Миши.

— Осмотреться, собрать сплетни, пофлиртовать, — Макаров бросил быстрый взгляд на письмо. — Ничего такого, чего наш Лёнька не делал, когда в Берлине промышлял. Правда, его тогда больше не сплетни интересовали, а драгоценности на дамах, так что, возможно, мы ему даже упростили задачу.

— Я попрошу Павла Строганова передать ему приглашение, — я продолжал вертеть в руках письмо.

— Вы просто чудовищно упрощаете ему задачу, ваше величество, — усмехнулся Макаров. — Но с другой стороны, будет интересно понаблюдать, как он справится с этим.

— Он так и будет изображать графа? — я вскрыл конверт. Макаров очень сильно пытался скрыть заинтересованность, но ему не удалось этого сделать.

— Нет, разумеется. Просто потомственного дворянина, кем он и так стал бы, если бы его отец оказался чуть сильнее, — Макаров не сводил взгляда с бумаги в моей руке. Он тоже понимал, что письмо очень важное, по какой-то другой причине Сперанский не стал бы нам мешать.

Я же тем временем прочитал, что пишет Куракин и задумчиво посмотрел на Макарова, а потом протянул ему письмо. Александр Семёнович схватил лист и углубился в чтение. Закончив, он очень аккуратно положил его на стол и даже разгладил пальцами.

— Что скажете, Александр Семёнович? — спросил я его. Макаров задумчиво смотрел на письмо и не спешил отвечать. Наконец, спустя минуту, он заговорил.

— Ну что же, не зря мы Александра Борисовича в Париж отправили. И вот, кстати, ответ на то, как именно французы отреагировали на известие об аресте принца Уэльского. Я только одного не понимаю, что это нам даёт?

— Пока ничего, — я провёл пальцами по губам. — Кроме одного. Получается, что д, Этувиля вовремя не оповещают о настолько важных делах. И у меня только один вопрос. А собственно, почему?

— У меня нет ответа на этот вопрос, ваше величество, — Макаров покачал головой, а потом добавил. — Значит, Бонапарт хочет стать императором. Интересный путь от республики до империи. И французов ничего в этом не смущает?

— Нет, — я пожал плечами. — Что их может смущать в империи? Это же Франция становится империей, а не её включают в состав другой. И сейчас я могу с уверенностью сказать, Наполеон пока не знает, что хочет сделать в отношении России. А когда определится, то сменит посла.

— Мне нужно возвращаться в Петербург, ваше величество, — хмуро сказал Макаров.

— Да, Александр Семёнович, — я снова провёл пальцами по губам. — По правде говоря, это давно уже нужно было сделать. Передашь своему Климу Щедрову, что, начиная с завтрашнего дня, он вместе с Ростопчиным Фёдором Васильевичем будут делать мне ежедневный доклад.

— Слушаюсь, ваше величество, — Макаров встал и поклонился. — Разрешите идти собираться?

— Идите. Да, Александр Семёнович, если Горголи закончил здесь дела, то поедете вместе. И я отправлю с вами Сперанского. Будет с Иваном Саввичем приказ о Пожарной службе составлять и на месте, в столице его реализовывать.

Макаров задержался у двери. Уже взявшись за ручку, он повернулся ко мне.

— Война с Францией будет, ваше величество? — спросил он, пристально глядя на меня.

— Да, — я не стал скрывать уже почти очевидное. — Скорее всего, да. Наполеон не просто так решился назваться императором. Чтобы быть императором, нужно править империей. Он не остановится. Только не на полпути. И нам нужно из кожи вон вылезти, но провести её на своих условиях.

— Тогда я прослежу, чтобы Лёнька подтянул свой французский. Он-то больше по Пруссии специалистом был, — и Макаров усмехнулся.

— Думаю, что нужно и капитану Гольдбергу подтянуть свой французский. Я понимаю, он привык к Лондону, но уверен, Ивану Савельевичу понравится Париж, — сказал я, глядя на шефа Службы Безопасности. Макаров снова внимательно на меня посмотрел, а потом склонил голову в знак согласия, после чего вышел из кабинета.

Я же несколько минут смотрел в пустоту, а затем встрепенулся и вышел в приёмную. Там за двумя столами сидели Сперанский и Скворцов, раскладывая бумаги на стопки по только им ведомому принципу.

— Миша, напиши ответ князю Куракину. Пускай он срежет две пуговицы со своего самого скромного камзола и подарит их Талейрану. Заодно пусть узнает, что Наполеон хочет сделать с Луизианой, — быстро сказал я.

— Это как-то связано с письмом князя? — осторожно спросил Михаил.

— Не как-то, а напрямую, — я сунул руку в карман и дотронулся до табакерки. Почему никак не могу её выложить? Сам не понимаю, но эта проклятая табакерка кочует из кармана в карман с завидной регулярностью. У меня часто складывается впечатление, что я скорее рейтузы не надену, но табакерку, которой убили Павла, обязательно суну в карман мундира. — Наполеон станет императором. Он будет стремиться расширить границы империи. А на это нужны будут деньги. А Луизиана Франции не очень-то и нужна. Это только вопрос времени, кому они её продадут, и князь Куракин должен быть первым в списке желающих.

— М-м-м, — промычал Сперанский. Я понимаю его скепсис, но не буду же говорить, что абсолютно точно знаю, что Наполеон продаст эти земли ещё молодым и голодным Штатам.

— Миша, просто напиши, что я велел! Мычать будешь потом. С Горголи помычите, когда вернётесь в Петербург, а там половина начинаний Ивана Саввича уже разрушена, — рявкнул я так, что Илья, сидевший за соседним столом, вздрогнул.

— Слушаюсь, ваше величество, — тут же ответил Сперанский.

— Да, завтра мы с её величеством посетим вечер Демидовой Елизаветы Александровны. Илья, предупреди Зимина, — приказал я, повернувшись к Скворцову.

— Слушаюсь, ваше величество, — Илья тут же вскочил со своего места.

— Ну вот так бы всегда, — и я снова вошёл в кабинет.

Это было вчера, а сегодня я не без удовольствия разглядывал бывшего манвихера. Макаров хорошо постарался, да и сам парень молодец. Если нигде не напортачит, то его может ждать неплохое будущее.

— Ваше величество, о чём вы хотели со мной поговорить? — я повернулся к бледному Строганову.

— Кто это рядом с Крюковым? — я кивнул в сторону Лёньки, на котором повисла симпатичная блондинка.

— Элизабет Виже-Лебрен. Она художница и мечтает написать ваш портрет, — Павел слабо улыбнулся.

— Нет, — я покачал головой. — Нет-нет-нет.

— Почему? Она очень талантлива, — Строганов даже удивился моему категорическому отказу.

— Я не спорю, что она талантлива, вот только её портреты… — я поморщился. — Паша, на её портретах ты похож на нашу Анну Фёдоровну, а она, в свою очередь, на Марию-Антуанетту и брата самой прелестной Элизабет. Я не знаю, кто её вдохновляет, но это явно один человек. И она его черты переносит на все портреты. Даже на автопортрет. Поэтому нет. Я лучше буду позировать кому-то, кто изобразит меня более реалистично.

— Наверное, я вас понимаю, ваше величество, — Строганов закусил губу. — Вы о мадам Виже-Лебран хотели со мной поговорить?

— Нет, Паша, — я осмотрел его с ног до головы. — Вчера я внезапно понял, что всё ещё не назначил президента иностранной коллегии. Чуть позже это будет Министерство иностранных дел, но пока вот так. Как думаешь, ты справишься с этой должностью?

— Я? — Строганов моргнул.

— Да, Паша. Ты прожил много лет за границей. Ты знаешь англичан, а самое главное, ты знаешь Наполеона. Так что завтра получишь приказ о назначении и представишься послам. И ещё, Паша. Нам нужен посол в Лондоне. Не прямо сейчас, но в ближайшее время. Подумай, кого можно туда послать.

И пока он хлопал глазами, я быстро отошёл к Краснову с Розиным, потому что целеустремлённая художница, похоже, решилась на то, чтобы прямо спросить про портрет. Раевский хмыкнул, разгадав мой манёвр, и встал так, чтобы перегородить ей дорогу. Ну вот и хорошо. Пока мои адъютанты обсуждают достоинства присутствующих здесь дам, я смогу как следует всё обдумать.