Александр. Том 2

Глава 1

Карету качнуло, и мне пришлось ухватиться за край сиденья, чтобы не свалиться на пол. Сидевший напротив меня пожилой мужчина не сдержался и выругался сквозь зубы. Но как более опытному путешественнику, привыкшему путешествовать именно в экипажах, держать равновесие в качающейся карете ему удавалось куда лучше, чем мне.

— Дороги — это вечный бич нашей необъятной страны, — проговорил я, выпрямляясь. — Но ради бога, не до такой же степени! Если дорога, соединяющая две столицы, находится в таком жутком состоянии, то что можно говорить о других?

— Почему вы спрашиваете это у меня, ваше величество? — Васильев, с которым я делил сейчас карету, подтащил к себе трость и опёрся на неё обеими руками, чтобы хоть так обрести равновесие в раскачивающемся экипаже.

— Потому что, Алексей Иванович, передо мной сидите вы, — любезно пояснил я, мерзко улыбнувшись. — Если бы я ехал в одной карете, ну, к примеру, с Макаровым, то спросил бы у него.

— Мне вообще не очень понятно, почему вы решили проехаться в карете, ваше величество, — он тяжело вздохнул и положил подбородок на лежащие на трости руки. — В вашем возрасте можно всю дорогу провести в седле. Погода стоит волшебная, тепло, солнышко на небе…

— Пыль и невозможность выяснить очень важные для меня вещи, — перебил я его. — Такие, как, например, плохое состояние дорог.

— Вот только я не смогу ответить вам на этот вопрос, ваше величество, — Васильев улыбнулся краешком губ. Он меня не боялся. Похоже, считал, что уже отбоялся своё. — Дороги никогда не входили в мои компетенции.

— Да, это точно, — я задумчиво посмотрел в окно кареты. Мы ехали мимо какого-то поля, засеянного то ли рожью, то ли пшеницей, я не слишком хорошо разбираюсь во всех этих злаковых. Нет, гречиху от кукурузы точно отличу, но вот эти колосья, да ещё проезжая мимо них в карете, ой, вряд ли. — Это рожь, или пшеница? — спросил я у Васильева, который никак не мог понять, что мне от него надо.

— Это рожь, ваше величество, — взглянув в окно, ответил бывший казначей, уволенный Павлом Петровичем с должности.

— Вы уверены? — я продолжал внимательно на него смотреть, и от этого ему было явно не по себе.

— Конечно, ваше величество, — он ответил мне удивлённым взглядом. — Смотрите, какие длинные волосины на колосе, а сам колосок изящный, словно девичий стан.

— Да вы ещё и поэт, Алексей Иванович, — я снова бросил взгляд в окно. — Почему вас уволили со всех должностей? Я не знаю деталей. Отец не делился со мной мотивами многих своих поступков, — я не стал добавлять, что часть этих поступков была, мягко говоря, странной, а часть и вовсе дурацкой.

— Мы не сошлись во мнениях с графом Кутайсовым, — довольно осторожно после почти минутного молчания ответил Васильев. — А Павел Петрович был скор на выводы.

— Понятно, — я смотрел в окно. Поле закончилось, и теперь мы ехали мимо довольно живописной берёзовой рощи. — Сколько на сегодняшний день у Российской империи долгов?

— Порядка пятидесяти пяти миллионов серебра, — практически сразу ответил Васильев. — Это только долг в иностранных банках, ваше величество. Сколько сейчас составляет долг государства, я не знаю. Он постоянно рос. Павел Петрович даже хотел пойти на безумный шаг и убрать из обращения ассигнации. Заменить их серебром и выплатить долги хотя бы иностранным банкам.

— Он не смог бы сделать это безболезненно, — довольно равнодушно заметил я, пытаясь осознать размер дыры в бюджете.

— Павел Петрович и не смог, — осторожно заметил бывший казначей. — Ассигнаций было в ходу на сто пятьдесят — сто шестьдесят миллионов рублей. Точно не скажу, но примерно вот так.

— У вас был план, как погасить хотя бы внешний долг? — резко спросил я, поворачиваясь к нему лицом.

— Если только всё серебро пускать на погашение, а недостаток компенсировать выпуском новых ассигнаций, — он развёл руками.

— Этого нельзя делать, — я покачал головой. — У нас практически нечем обеспечить стоимость наших ассигнаций.

Начинала болеть голова, а тряска вызывала только одно желание: вылезти уже наконец из кареты. Не знаю, есть ли сейчас уже понятие инфляции, и совершенно не помню, было ли нечто похожее в Российской империи в это время, но проводить такой эксперимент мне не хочется. — Вот что, приготовьте мне развёрнутый доклад о налоговом бремени, пошлинах, в общем, обо всём, что приносит доход казне. А также укажите все основные статьи расходов. Мне нужно понять, как обстоят дела, но никто не может дать мне чёткого ответа.

— Вы поэтому вызвали меня, ваше величество? Да ещё и позволили ехать в вашем поезде до Москвы? — спросил Васильев. Похоже, он действительно ничего уже не боится. И ссора с Кутайсовым это только подтверждает.

— А вы против такого положения дел, Алексей Иванович? — вообще-то я не разрешал ему ехать со мной, а приказал занять место в кортеже. Но если сам Васильев так ставит вопрос, то я не против, пускай будет высочайшее позволение.

— Нет, не против, — Васильев покачал головой. — Но мне непонятно, где сейчас находятся ваши близкие друзья? Почему-то никто так и не увидел Витьку Кочубея в вашей свите, — проворчал он.

— Они все заняты, — я натянуто улыбнулся. — Мы все России верные сыны и служим ей, где бы ни находились, — добавил патетично, только руку к сердцу не прижал.

Ну не буду же я ему объяснять, что ещё до казни особо отличившихся в заговоре я начал получать письма от тех самых дружков сердешных Сашкиных. Сперанский не знал, что с ними делать и приносил нераспечатанными, чтобы я сам уже решал. Было там и письмо от упомянутого Кочубея из Дрездена. В своё время Павел очень грамотно лишил старшего сына приятелей, отослав их, в основном, по заграницам. И теперь они все начали рваться на родину. Хоть соболезнования в самом начале вписать не забыли и то хлеб.

Я долго думал, что с ними делать, но так ничего и не решил. Всё равно все, кто сейчас за границей, к коронации обязаны будут вернуться. Там и посмотрим, может, среди этих товарищей кто-то умный затесался. Что-то понять о них по Сашкиному дневнику было невозможно. Он почти никогда не оценивал людей по каким-то профессиональным навыкам. Всё было на уровне понравился — не понравился. Ну, может, ещё возможно, у некоторых с ним совпадали взгляды. В любом случае, нужно хотя бы поговорить с ними, чтобы какое-то мнение составить.

Дорога тем временем стала ровнее, и нас уже не болтало в карете, как нечто малоаппетитное в проруби. Молчание затягивалось, и тогда Васильев, тяжело вздохнув, спросил: — Я буду восстановлен в своих должностях?

— Не во всех, — покачав головой, я резко стукнул в стену кареты кулаком. Кони сразу же начали замедлять шаг. — Пока только в качестве казначея. После коронации я вернусь к этим вопросам. Но доклад о текущих проблемах я жду в ближайшие дни.

— Но я могу сообщить, как обстояли дела только до моей отставки, — напомнил мне Васильев.

— Этого будет достаточно. Я не думаю, что за то время, пока вы были отстранены, что-то существенно изменилось. — Карета остановилась, качнувшись в последний раз, и дверь начала открываться.

— Разрешите задать ещё один вопрос, ваше величество? — Я уже начал подниматься, чтобы выйти, но всё же посмотрел на него и кивнул в знак согласия.

— Задавайте, Алексей Иванович.

— Казнённые господа во главе с Петром Паленом действительно виноваты в том, в чём их обвиняли? — он спросил это на редкость спокойно, словно об урожае свеклы интересовался.

— Да, — также спокойно ответил я. — Эти мерзавцы оказались продажными шкурами и продали родину. Надо сказать, сумма была приличная, они явно не продешевили.

— Я предоставлю вам доклад, ваше величество, как только мы прибудем в Москву, — Васильев сказал это, слегка улыбнувшись. Я так и не понял, зачем он вообще задал мне этот вопрос. Что на самом деле хотел увидеть и увидел ли?

— Ваше величество, что-то случилось? — дверь кареты передо мной распахнул Бобров.

— Да, Юра, случилось. Я внезапно понял, почему предпочитаю ездить верхом. Надеюсь, мой конь под седлом? — легко выпрыгнув из кареты под ироничное хмыканье Васильева, я с трудом сдержался, чтобы не потянуться, расправляя затёкшие мышцы. На меня было устремлено слишком много взглядов, чтобы я почувствовал себя неуютно и ограничился потиранием шеи. — Так что с конём, Юра? — повторил я вопрос.

— Сейчас его подведут, ваше величество, — Бобров обернулся и показал кому-то кулак.

Потекли минуты ожидания. Я нетерпеливо посматривал на начальника охраны нашего поезда, который начал под моим взглядом слегка суетиться.

— В чём дело, Юра? Моего коня срочно понадобилось подковать, а за кузнецом в соседнюю деревню поехали? Что происходит? — спросил я Боброва, нахмурившись.

— Не знаю, — теперь уже нахмурился Бобров. — Разрешите я отлучусь, чтобы выяснить, в чём дело? — дождавшись моего кивка, он быстро отошёл, чтобы выяснить, где заблудился конюх, в обязанности которого входило ухаживать за моим Марсом.

Оставшись в относительном одиночестве, я задумался, вспоминая последние дни в Петербурге перед отъездом в Москву.

Как я и просил Макарова, дело арестованных заговорщиков закрыли довольно быстро. Все они были приговорены к смертной казни через повешение. Князь Волконский что-то пытался кричать про благородное обезглавливание, на что я ему прямо сказал, что обезглавливание надо заслужить. А продажные шкуры не стоят даже той верёвки, на которой их вздёрнут.

Правда, я пощадил их гордость и свои нервы и распорядился сделать казнь закрытой от общественности. Их повесили во дворе Петропавловской крепости, и никаких казусов с верёвками не произошло, как это, помнится, было с декабристами в той истории, которую я помню. Надеюсь, что в этой, ну пусть будет, вселенной декабристы просто не случатся. Не после того, как каждый из оставшихся в живых заговорщиков полностью расплатится за свою дурость.

Судя по докладам, предоставляемых мне ежедневно Макаровым, остальные заговорщики пока сидели тихо, как мыши под веником, и украдкой крестились, чтобы избежать подобной участи. Особенно всем понравилась конфискация имущества. И если некоторые особо горячие головы вполне могли этой самой головы лишиться во имя высоких идеалов, то вот оставить семью практически без средств к существованию способен был далеко не каждый. Хотя я не зверь и не приказывал выгрести всё подчистую. По одному дому и по паре деревушек семьям оставили, чтобы они банально с голоду не преставились. Ведь их не только имущества лишили, но и всех придворных званий, которые очень так неплохо оплачивались. А ещё семьи казнённых были отлучены от двора до отдельного распоряжения.

Как результат, - те же Муравьевы-Апостолы были вынуждены мальчиков из Парижа забрать, потому что денег для содержания их во французских пансионах попросту не было. И это я считал прекрасной профилактикой декабризма.

Вообще я морально готовил себя к тому, что в Москве ко мне пойдут паломники из этих опальных семей, чтобы я их чуть-чуть простил в честь собственной коронации. И сейчас моя голова была забита несколькими вещами: бюджетом и пустой казной, предстоящими нашествиями просителей всех мастей и прибытием Сашкиных друганов. И, как это ни странно, пересмотром придворных должностей. Потому что мне кажется, что это какая-то бездонная дыра, высасывающая из бюджета миллионы, которые вполне могут пойти на более необходимые вещи. На дороги, к примеру.

Хотя большого оглашения казни в газетах не было, так, пара сухих строк, люди Макарова разгоняли слухи по салонам до состояния шторма. Александр Семёнович оказался, как ни странно, совершенно беспринципным типом, не гнушающимся даже откровенными провокациями. И это при том, что более преданного короне человека можно было и не найти, даже если искать, приложив все усилия. Как в нём всё это уживалось, для меня оставалось загадкой. Благодаря его усилиям удалось выявить ещё парочку совершенно упоротых типов, но остальные проявили невиданную стойкость или хорошую обучаемость, тут смотря с какой стороны подходить.

— Что-то случилось, ваше величество? — из кареты вышел Васильев, а я вздрогнул, настолько внезапно прозвучал его голос. — Почему мы стоим?

— Потому что мне не могут подвести коня, — ответил я, глядя в ту сторону, куда убежал Бобров. — Не удивлюсь, если узнаю, что Марса по дороге потеряли, или что его умудрились свести цыгане.

— Ну что вы, ваше величество, разумеется, никто Марса по дороге не терял, — Васильев принялся прохаживаться вдоль кареты, разминая ноги. — И цыгане никогда не смогли бы даже приблизится к вашему скакуну. Да и не было по дороге замечено табора.

— Ага, — я усмехнулся. — Но согласитесь, Алексей Иванович, вы на мгновение задумались о подобной перспективе? На что Васильев только плечами пожал, мол, это же цыгане, с ними нельзя ничего предугадать.

Оглянувшись, я заметил, что двери многих карет распахнулись, и из них начали выходить люди, решившие воспользоваться этой внезапной обстановкой и немного размяться. Я их прекрасно понимаю, ехать куда-то в карете в такой прекрасный летний день было довольно тяжело.

Бобров, похоже, канул туда же, где исчез мой конь, поэтому я подозвал к себе гвардейца из охраны.

— Ваше величество, — он наклонил голову.

— Вот что, устроим-ка привал. Разомнёмся, перекусим, чем бог послал. В такую погоду грех не воспользоваться шансом слиться с природой. А за это время капитан Бобров успеет купить где-нибудь коня, похожего на моего Марса, и как следует его объездить, — добавил я в сердцах.

Гвардеец закусил губу, чтобы не хохотнуть, и с предельно серьёзным выражением, застывшим на лице, дал команду «привал». От стайки женщин тут же отделилась высокая фигурка, и ко мне подошла Лиза.

— С чем связана остановка? — спросила она, улыбаясь.

— Кроме того, что здесь совершенно очаровательный луг, а в карете появляется чувство, что тебя похоронили заживо? — спросил я, подхватывая её ручку, затянутую в перчатку и поднося её к губам.

— Саша, у тебя такие всё же странные сравнения, — она продолжала улыбаться.

— Что же такого странного в том, что я нахожу этот луг очаровательным? Мне никак не могут подвести коня. Я начинаю опасаться, что Марса продали проходящим мимо цыганам, — я говорил, не отпуская её руки, Лиза же тихонько засмеялась. — Но я считаю, что остановились мы довольно удачно, не находишь? Живописное многотравье, пчёлки жужжат, вон там, вдалеке, коровы пасутся. По-моему, это всё-таки коровы, — приложив руку ко лбу, я прищурился и принялся всматриваться в тёмную массу на горизонте.

— Ваше величество, позвольте мне к вам обратиться, — раздавшийся неподалёку голос заставил нас обернуться. — Да пропустите, дуболомы, — прошипел представительный вельможа, пытавшийся прорваться ко мне через гвардейцев, которые не стояли плотной стеной, но тем не менее вполне ненавязчиво опекали нас с Елизаветой, не пропуская никого без особого распоряжения. — Ваше величество, прикажите уже вашим церберам пропустить меня.

— Что вам угодно, Дмитрий Львович? — я сделал знак, и тот самый гвардеец, который объявил привал, отступил, давая дорогу Нарышкину.

— Как гофмейстер двора вашего величества я должен распорядиться всё организовать для пикника, — поклонившись, ответил Нарышкин. — И мне нужно уточнить, мы остановились здесь, чтобы организовать пикник на этом пасторальном лугу?

— Для полноты картины здесь не хватает прелестных пастушек с миленькими специально для нас вычищенными овечками, — я криво усмехнулся. — Без пастушек на пикник я не согласен.

— Так мне отдавать распоряжения? — Нарышкин посмотрел на меня недоумённо.

— В этом нет необходимости, Дмитрий Львович, — покачав головой, я добавил. — В мои планы не входит устраивать полноценный пикник. Всего лишь небольшой отдых, — последнее я проговорил с нажимом. Им дай волю, и мы весь день здесь проведём, а потом будем судорожно искать, где же остановиться на ночь. А для нашего табора это довольно проблематично, и каждая остановка планируется заранее, а вперёд выезжают люди, которые всё готовят к приёму гостей. —Уж вам-то, Дмитрий Львович, как никому другому должно быть известно, насколько важно сегодня доехать до Твери.

— Конечно — конечно, ваше величество, — он снова поклонился. — Я всё понимаю.

И тут к нему подошла весьма миловидная особа. Она так откровенно смотрела на меня, что Лиза невольно нахмурилась.

— Ваше величество, это так чудесно, что вы позволили нам насладиться небольшой прогулкой в таком живописном месте, — проворковала женщина, положив при этом руку на сгиб локтя Нарышкина.

— Вы же помните мою очаровательную супругу, ваше величество? — спросил Нарышкин, расчётливо глядя на меня. — Помнится, Мария Антоновна была представлена вам на Масленицу в Михайловском замке.

— Да-да, что-то такое припоминаю, — рассеянно проговорив, я пытался вспомнить, что писал об этой Нарышкиной Сашка. Ничего на ум не приходило. Все его последние записи были о заговоре и чудовищных метаниях наследника. О женщинах он упоминал вскользь, не заостряя на них внимания. — Такую очаровательную даму, как Мария Антоновна, сложно не запомнить.

Я благосклонно улыбнулся красавице и повернулся к жене, давая понять, что спонтанная аудиенция окончена. Нарышкина чуть заметно нахмурилась. Не понял, у них что, что-то с Александром было? Да даже если и было, по-моему, прекрасный повод дать понять, что всё кончено. Если, конечно, она не идиотка и намёки понимает. А как я уже удостоверился на практике, безголовые курицы крайне редко становились фаворитками, так что она должна понять.

Появившийся Бобров мрачно сообщил, что Марс умудрился потерять подкову, и что мне сейчас подготовят другого коня. Быстро оценив обстановку, он весьма деликатно, надо сказать, оттеснил супругов Нарышкиных, которые всё ещё стояли перед нами и явно не знали, что делать. Я же посмотрел на то тёмное пятно, что привлекло моё внимание до того момента, как Нарышкины решили меня побеспокоить. Теперь совершенно точно было видно, что это именно коровы. Стадо было большое, и пастух едва справлялся с ним, потому что отдельные животные постоянно пытались свернуть налево.

Придворные разбрелись по лугу, похоже, действительно наслаждаясь остановкой. Кто-то вылезал из близлежащих кустов, что немаловажно. В какой-то момент в голове промелькнула мысль, что они мало отличаются от стада, пасущегося неподалёку. А Бобров выступает в роли пастуха, вовремя сгоняя в кучу отбившихся особей.

И тут я почувствовал, что мне тоже желательно слиться с природой в самом примитивном смысле этого слова. Многозначительно посмотрев на Елизавету, я отпустил её руку и направился к ближайшим кустам, а в это время один из гвардейцев уже подводил ко мне коня.

— Юра, ещё десять минут и будем трогаться, — сказал я подбежавшему ко мне Боброву, прежде чем скрыться за густыми ветвями.

Выбравшись из кустиков, я сразу же наткнулся на того гвардейца, что держал под уздцы приготовленного мне коня. Время, которое я дал Боброву, ещё не истекло, поэтому я решил немного проехаться верхом, привыкая к незнакомому коню и давая ему привыкнуть ко мне.

Пустив коня шагом, выехал на поле, заметив, что многие дамы бродят по нему, периодически срывая цветы и подставляя разгорячённые лица лёгкому тёплому ветерку.

Бобров скомандовал выдвижение, и женщины поспешили к своим каретам. Мимо меня проехал Горголи. Я посмотрел на его серое от усталости лицо. С тех пор, как я нагрузил его чудовищной по своему объёму работой, он слегка похудел и осунулся. Вот наглядный пример того, как заговорщики отрабатывают свой промах. Но глаза горели энтузиазмом, особенно когда начало что-то получаться, и он видел результат своей работы.

Ничего, прорвёмся. Даже среди тех трёх сотен заговорщиков есть по-настоящему талантливые люди. Нужно только их энергию направить в нужное русло. Вон как, например, энергию Павла Васильевича Голенищева-Кутузова. Он же прямиком с коронации направится на восток. Ему поручено основать и возглавить первое русское поселение на Аляске. Судя по сжатым в тонкую линию губам, справится. Хотел славы и повышения? Пожалуйста, получи и распишись. Твоё имя, Павел Васильевич, останется в веках, если нигде не накосячишь.

Вдалеке раздался гром, а за нашими спинами небо стало очень быстро затягиваться тучами. Вот только этого мне не хватало! Нахмурившись, я невольно ускорился, пустив коня крупной рысью. Пока мы едем быстрее приближающейся грозы. Надо попробовать от неё оторваться и приехать в Тверь до того, как она нас настигнет.

Глава 2

Мы успели приехать в Тверь до того, как начался ливень. По сути, наш поезд сумел обогнать стихию, ехать впереди неё. Лошади чувствовали приближающуюся непогоду и бежали гораздо резвее обычного. Возницам даже подгонять их не приходилось. Мой Марс всё время пытался перейти в галоп, и я с трудом его сдерживал. Но лошадей понять можно. Куда лучше встречать дождь в тёплой сухой конюшне, похрустывая овсом, чем куда-то нестись под потоками воды, падающей с неба.

В Тверь въезжали вместе с тучами, ветер срывал с головы шляпу, приходилось придерживать её руками. В связи с непогодой губернатор Тверской губернии не слишком старался организовать торжественную встречу с выстроившимися вдоль тротуаров людьми. Ни нам, ни им было слегка не до этого. Нам хотелось побыстрее оказаться во дворце, а народу разбежаться по домам. В такую погоду вполне нормальное желание.

Сам же губернатор Мертенс с особо важными чиновниками и предводителем Тверского дворянства ждал, тревожно поглядывая на небо, в котором были уже видны пока ещё редкие молнии. Когда мы въехали в город, губернатор каким-то невероятным образом узнал меня и направил коня в мою сторону. У него на пути сразу же появились гвардейцы охраны. Вроде бы ехал император себе один, шляпу на голове одной рукой удерживая, и тут откуда-то с боков двое вооружённых офицеров появились.

От неожиданности Мертенс осадил коня, и тот даже попятился назад. Видимо, не такого приёма ожидал Тверской губернатор.

— Бобров, пропусти уже Василия Фёдоровича, — крикнул я, стараясь перекричать вой ветра. Бобров неохотно отъехал в сторону. — Ну что же вы, Василий Фёдорович, подъезжайте. Будете дорогу нам в императорский дворец показывать.

— Что же вы верхом, ваше величество? — губернатор приблизился, и теперь мы ехали бок о бок.

— Не люблю кареты, Василий Фёдорович, в них сильно трясёт, — совершенно честно ответил я ему. — Но если завтра мы не сможем продолжить наш путь, то, пожалуй, я воспользуюсь каретой, и мы посетим некоторые заведения. Надо иногда совмещать приятное с полезным.

— А какие именно заведения хочет посетить ваше величество? — Мертенс вытер платком лоб.

— Я пока не знаю, утром сообщу, — ответил я, сильнее наклоняя голову. Тем не менее успел заметить, как Мертенс снова начинает вытирать лоб. — Что с вами, Василий Фёдорович?

— Да что-то душно, ваше величество, — пробормотал губернатор так, что я его едва услышал.

— Ну, это не удивительно, гроза же надвигается. Перед грозой всегда духотища стоит, — сочувственно произнёс я, пригибаясь ещё больше, потому что ветер совсем уже в ураган пытался превратиться. — Ничего, дождь пойдёт, полегчает. Главное, чтобы нас этот ветер в волшебную страну не унёс, — пробормотал я себе под нос.

Молнии сверкали уже совсем близко, и мы заткнулись, стремясь побыстрее добраться до дворца. Дождь хлынул сплошной стеной, как только мы с Елизаветой вошли в Путевой дворец.

— Что за погода! — ко мне подошла Мария Фёдоровна, говорила она по-французски. Это был своеобразный демарш против моего произвола. Но, подозреваю, что происходил он оттого, что вдовствующая императрица просто-напросто не могла выучить русский язык в достаточной степени. Более того, она не хотела его учить. — Александр, посмотрите, на наших несчастных придворных вылилось столько воды за минуту! Они все ужасно мокрые, а туалеты дам превратились в нечто невообразимое, — и она злорадно посмотрела на Гагарину, которая в этот момент снимала шляпку с обвисшими полями. — Нам всем нужно задуматься, сын мой.

А ещё у неё появилась новая фишка: Мария Фёдоровна перестала обращаться ко мне «ваше величество» всячески подчёркивая, что я её сын. Особенно публично.

— О чём нам нужно задуматься, матушка? — в тон ей задал я вопрос. — О том, что после такой жары всегда идут грозы? Это законы природы, и не нам пытаться что-то в них изменить.

— Это прежде всего препятствие на нашем пути, — высокомерно заявила она.

— Бросьте, матушка, — я отвечал ей исключительно на русском языке, не без скрытого злорадства наблюдая, как иногда сбоит её внутренний переводчик. — Лично я считаю подобные задержки благословением. Они позволят мне осмотреть город и сделать это внимательнейшим образом. Чего никогда не произошло, если бы не эта гроза.

— Я надеюсь, Александр, вы позволите местному дворянскому обществу устроить для нас бал? — перебила меня мать и тут же подняла руку, чтобы прервать мои попытки возразить. — Глубокий траур уже закончился. И я считаю, что можно позволить местному провинциальному дворянству устроить для нас бал.

— Зачем? — я быстро прикусил язык. У Сашки было много различных завертонов и разворотов, но вот бал он бы никогда не отменил. Сейчас я мог списать своё нежелание вальсировать на невменяемые деньги по поводу траура, но вот что буду делать после окончания годовой скорби по покойному императору, даже не представлял.

— Что значит «зачем»? — Мария Фёдоровна приподняла брови. — Александр, я успела переговорить с господином Мертенсоном. Этот бал готовился. Неужели ты хочешь оскорбить всех дворян Тверской губернии своим отказом?

— Нет, разумеется, — вот ведь… И когда она успела поговорить с губернатором? Он же практически всё время был подле меня! Так, Саша, спокойно. Мать ты не изменишь, у неё разные интриги в крови. Она инфаркт схлопочет, если даже не попытается. Надо её чем-то занять. Причём срочно. Подготовка к коронации — это долго, нудно и сложно, и всё одновременно. И я не могу посадить её под домашний арест в Москве, не поймут-с.

— К тому же, я считаю, что нужно вывести в свет Екатерину. На таком вот провинциальном балу это будет вполне уместно, — продолжала императрица. Вокруг нас образовалось небольшое пространство. Бобров очень быстро его организовал. Ну а как же, его величество с матерью разговаривать изволят.

— Матушка, Кате тринадцать! — я с трудом заставил себя говорить тихо, потому что к нашему разговору прислушивались все, включая Лизу. Даже промокшую одежду предпочитали отряхивать тихонько. Даже лакеи, мать их, стояли в сторонке и не спешили растаскивать гостей по приготовленным им комнатам. — Она совсем дитя, — добавил я ещё тише.

— Екатерина достаточно взрослая для первого представления свету, — холодно ответила Мария Фёдоровна. — Так вы даёте разрешения на бал?

— И когда запланировано это событие? — спросил я. — Так получилось, что вы узнали о предстоящем бале гораздо раньше, чем о нём сообщили мне, матушка.

— Губернатор Мертенс очень хотел подбодрить меня в моём горе, — поджав губы, ответила Мария Фёдоровна. — Он поспешил порадовать меня, сообщив, как всё Тверское дворянство готовилось, чтобы хоть немного развеять мою чудовищную меланхолию.

— Я полагаю, вы успели ему сообщить, что причиной этой «чудовищной меланхолии» в большей степени является ваш старший сын, — я не спрашивал, а утверждал. Ещё больше выпрямив спину, я сцепил руки за спиной и оглядел заполненный людьми холл.

— Нет, Александр, я прекрасно знаю, где проходят определённые границы в отличие от… — она замолчала. Я ждал почти минуту, когда же Мария Фёдоровна продолжит, но мать молчала, не без удовольствия разглядывая вымокшую до нитки Гагарину, у которой даже тщательно уложенные локоны промокли и теперь жалко свисали, прилипая к лицу.

— Ну же, договаривайте, — подбодрил я вдовствующую императрицу. — Хорошо, я вам помогу. В отличие от меня, вы это хотели сказать?

— Вы сами всё прекрасно понимаете, Александр, — тихо произнесла Мария Фёдоровна. Кажется, она поняла, что опять договорилась, и что я ещё больше начну закручивать гайки. Мать была последней, кто пытался меня драконить. До остальных уже дошло: в своей семье я не потерплю фрондёрства. Мне хватает проблем, чтобы ещё постоянно ждать удара в спину.

— О да, я понимаю, матушка, — протянул язвительно, поворачиваясь к ней. — Мне на днях принесли расходную книгу, в которой отражены все придворные, и во сколько они обходятся казне. Я вас первую предупреждаю, что намерен уменьшить этот штат как минимум наполовину. А знаете почему? Мария Фёдоровна ошарашенно покачала головой. — Потому что в ту кошмарную ночь, — я не стал уточнять, в какую ночь, это и так было понятно, — я никак не мог найти никого, кто помог бы мне справиться с горем. Да я даже собственного камергера отыскать не сумел! Мне помогали младшие офицеры и младшие слуги, которые всё ещё не потеряли таких понятий, как честь, достоинство и преданность. И уже тогда мне в голову пришла поразительная мысль: зачем нам столько придворных, если в лихую минуту я ни одного из них даже не увидел? Так что можете всем передать, что после коронации половина из них покинет двор. Как минимум, — добавил я, отворачиваясь от неё и снова разглядывая тех самых придворных, которые под моим пристальным взглядом принялись суетиться.

— Но куда же они пойдут? — растерянно проговорила мать, лихорадочно соображая, что будет делать, если столь блестящее общество внезапно сократится.

— Понятия не имею, — равнодушно ответил я. — Может быть, делом, наконец-то займутся. Мне всё равно. Пока всё равно. Да, каждого из них проверит очень пристально Александр Семёнович Макаров, дабы не сомневаться, что кто-то из них деньги или борзых щенков прямиком из иностранных посольств не получает.

— Что? Борзых щенков?!

Мне удалось выбить почву из-под ног вдовствующей императрицы. Сомневаюсь, что надолго, но на наш визит в Твери должно хватить.

— Ах эти борзые щенки… — протянул я, чуть ли глаза не закатывая. — Многие из них могут стоить гораздо дороже золота.

— Вы собираетесь натравить своего мерзкого Макарова на собственный двор? — Мария Фёдоровна лихорадочно переваривала столь сногсшибательную новость.

— Ну что вы такое говорите, матушка! Александр Семёнович добрейшей души человек. Он даже мне постоянно пеняет, что я настолько сурово отношусь к овцам заблудшим. Как он переживал, когда эти продажные сволочи нашлись, опорочившие честь мундира русского офицера, — а вот сейчас я намеренно начал говорить громко. — Он у меня в ногах валялся, прося позволение верёвку заменить на благородный топор. Я рыдал, матушка. Вы даже не представляете, какое это было разочарование! Граф Пален, как он мог?! — вопросил я патетично. А потом совершенно спокойно закончил: — Dura lex, sed lex* Ничего не поделать, такова жизнь. Кто-то всегда должен страдать.

— Ваше величество, — ко мне пробился бледный Мертенс. — Позвольте, я покажу вам ваши покои. Ваше величество, вас сейчас же проводят в ваши комнаты, — скороговоркой проговорил он, обращаясь к Марии Фёдоровне.

— Наконец-то, Василий Фёдорович, — ядовито произнёс я. — А то я уже начал подумывать, что нас оставят ночевать посреди этого холла.

Мартенс закатил глаза и быстро пошёл впереди меня, показывая дорогу. Лакеи, видя, что движение началось, тут же бросились к гостям, разводя их по комнатам.

В моих покоях меня уже ждали Сперанский, Скворцов и Степан Кириллов. Последний всё ещё не мог прийти в себя от осознания, что его повысили до моего личного слуги. Как только я вошёл в комнату, он подскочил и бросился ко мне, чтобы помочь переодеться.

— Спокойно, Стёпа, поменьше рвения, а то голову расшибёшь, — посоветовал я ему, когда он стаскивал с меня мундир.

— Да, ваше величество, конечно, — пробормотал Скворцов.

— Ваше величество, я принёс полные списки дворов императорской семьи, — как всегда серьёзно и спокойно проговорил Сперанский. — С перечислением должностей, имён и жалованья, как вы и запрашивали.

— Прекрасно, положи на стол. Я сегодня их внимательно изучу, — говорил я на ходу, подходя к тазу, чтобы ополоснуться. Весь день в седле давал о себе знать не только усталостью, но и потрясающими запахами, которые я сам ощутил, как только снял мундир.

— Вы действительно решили сократить двор, ваше величество? — спросил Сперанский.

— Да, действительно. Кириллов начал лить тёплую воду из кувшина, и я замолчал, интенсивно втирая в себя мыло. — У нас долг размером с Джомолунгму, а мы плодим непонятных камер-юнкеров, в чьих обязанностях я так и не разобрался. Фрейлины хоть глаз радуют, а эти при дворе чем занимаются?

— Хм, — Сперанский задумался. — Если как следует разобраться, то… Я не могу сказать, чем занимаются все камер-юнкеры двора, ваше величество, — наконец он сдался и положил на стол объёмную папку.

— Если уж вы, Михаил Михайлович, не можете этого сказать, то и никто не сможет, — я встряхнул головой и с изрядно отросших светлых волос во все стороны полетели брызги. — К тому же я существенно облегчил себе жизнь, да и жизнь Александру Семёновичу, если разобраться. Ему сейчас некогда будет, он новое ведомство организует. Если ещё и крамолу искать, не покладая рук, то так и перегореть можно. А мне никак нельзя допустить, чтобы Макаров перегорел, мне его заменить пока некем.

— И как же вы облегчили всем жизнь, ваше величество? — спросил Сперанский, слегка удивившись. Он редко позволял себе проявлять эмоции, но иногда это всё же случалось.

— Очень просто, — я принялся вытираться жёстким полотенцем. Слава богу, Кириллов быстро запомнил, что подобные вещи я предпочитаю делать самостоятельно, и не пытался больше помогать. — Я рассказал её величеству Марии Фёдоровне о моём плане.

— И как же это может помочь? — Сперанский всё ещё недоумевал.

— Если вы не в курсе, то дворянство Тверской губернии решило устроить бал в мою честь, а может быть, и в честь Марии Фёдоровны, раз она первой об этом узнала, чёрт их знает, — я даже задумался над этим вопросом, а потом махнул рукой. — Как вы думаете, насколько быстро все придворные узнают об этом моём решении выгнать каждого второго?

— Полагаю, что часть уже знает, — задумчиво произнёс Сперанский.

— В ближайшие полгода-год мы будем наблюдать очень увлекательную игру под названием «Выжил сам, выживи ближнего своего». Количество интриг возрастёт в разы, как и количество доносов, — я протянул полотенце Кириллову. — Это будет забавно.

— Не боитесь, что они договорятся между собой? — задал вполне логичный вопрос Сперанский.

— Нет, — я покачал головой и принялся одеваться. — И у меня есть несколько причин так думать. Во-первых, без поддержки офицеров создать полноценный заговор, направленный на свержение власти, очень проблематично. Не невозможно, заметь, а проблематично. А офицеры пока пытаются мундиры отстирать, которые так тщательно замарали дерьмом наши повешенные. Ещё одного обвинения в предательстве Отчизны, да ещё и за деньги, многие не потерпят. Как это ни странно, но для восьмидесяти процентов офицеров честь оказалась не простым набором забавных звуков.

Я задумался, вспоминая, как бледный Горголи на коленях стоял, когда просочились новости, в чём действительно его бывшего патрона обвиняют. Он так старался откреститься от Палена, что договорился в итоге до того, чтобы я его без жалованья оставил. Мне удалось его убедить, что он выполняет сейчас очень нужную работу, и что платить за неё я буду. Что он будет делать со своим жалованьем потом, меня не волнует, пускай хоть школы открывает, в которых будущих пожарных по науке готовить начнут. И я не знаю об остальных. Горголи-то доступ ко мне имеет, поэтому сумел как бы оправдаться.

— А, во-вторых? Я вздрогнул и посмотрел на Сперанского. — Вы сказали, во-первых, ваше величество, значит, есть во-вторых?

— Тебе не говорили, Миша, что ты слишком педантичный? — он пропустил моё обращение к нему на «ты» мимо ушей, только продолжал смотреть вопросительно. Я вздохнул и продолжил: — Да, во-вторых. У них нет времени на то, чтобы составить приличный заговор. Я же не назвал сроков дворцовой реформы. К тому же половина или около того останется. Так зачем мараться в заговоре против императора, когда можно попробовать гарантированно попасть в эту оставшуюся половину? Нет, Миша, или я плохо разбираюсь в людях, или уже очень скоро придворные начнут отчаянно интриговать друг против друга, надеясь заручиться моей поддержкой. Причём, заметь, моей. Ни поддержкой моей матери или Елизаветы, а именно моей. После моего назначения фрейлин её величеству вдовствующей императрице до самого тупого дошло, что во дворце не останется никого, к кому я не буду испытывать определённой симпатии.

— Это… — Сперанский запнулся, а потом закончил фразу, — довольно жестоко, ваше величество.

— Нет, Миша, — я покачал головой. — Я тут не так давно на забавную книжку наткнулся. Правда, большинство вещей нужно додумывать, но я попробую. Не так давно Францией правил Людовик четырнадцатый. Который Король-Солнце, но это ты и без меня знаешь. В детстве он пережил Фронду, и очень быстро повзрослел, придя к одному интересному выводу: вся эта братия пытается устраивать разные заговоры исключительно из-за скуки. Им нечем заняться, да и дурость в головах покоя не даёт. Тогда он придумал, на мой взгляд, исключительную вещь. Он начал торговать совершенно идиотскими титулами. И казну наполнил и аристократов занял. Они же начали друг против друга интриговать за право завязывать ленту на правой ноге его величества. Заметь, это было совершенно официальное звание в штате двора, вот только за него платили сами придворные, а не выплачивалось им жалование из несчастной казны.

— Не понимаю, ваше величество, — честно признался Сперанский.

— Я тоже не понимаю, Миша. Например, почему при такой всеобъемлющей любви ко всему французскому мы не взяли у французов такие действительно толковые вещи, как нумерация домов, например?

— Или продажу дурацких титулов при дворе? — Сперанский нахмурился, переваривая эту новость, которая, похоже, для него действительно новостью оказалась.

— Да, или продажу титулов, — я взял щётку и принялся расчёсывать вьющиеся волосы. Надо коротко их остричь к чёртовой матери! Вот только мне предложили подождать до коронации, и я принял доводы того же Сперанского и согласился. — Знаешь, я бы продал право подносить мне домашние туфли за, ну, допустим, три тысячи рублей в год, — посмотрев на ошарашенную физиономию своего секретаря, тихонько рассмеялся. — Но не буду этого делать. Поэтому мы с тобой будем составлять адекватный потребностям императорской семьи штат придворных. И приготовься к взяткам. Я даже разрешаю тебе их принимать с честным предупреждением, что сделаешь всё возможное, но желаемого результата всё равно не гарантируешь, так как решение я буду принимать лично.

— Вы шутите, ваше величество? — Сперанский пару раз моргнул.

— Какие могут быть шутки, Миша, если речь идёт о таких деньгах? Давай договоримся. Если взяток тебе в итоге хватит, чтобы открыть лицей для подготовки будущих чиновников, то я разрешу выбрать тебе десять человек из самых щедрых. Заодно покажем, что ты действительно делаешь всё, что в твоих силах, чтобы помочь этим господам. Будем считать, что продали право держать собачку её величества за значительную сумму.

— Кха-кха, — Скворцов не выдержал и закашлялся, отвернувшись и поднеся кулак ко рту.

— Ты не заболел? — заботливо спросил я Илью.

— Нет-нет, ваше величество, просто что-то горло пересохло, — тут же ответил Скворцов.

— Водички попей, — посоветовал я ему. — Да, ты тоже приготовься взятки принимать. Не в таком объёме, как Михаил, но всё же. Думаю, на открытие нескольких женских гимназий в крупных городах должно будет хватить.

Дверь открылась, и вошёл Бобров.

— Ваше величество, Чернышёв Григорий Иванович просит вас его принять, — он говорил настолько замученным голосом, что мне мгновенно стало любопытно, что это за Чернышёв, который сумел настолько довести почти непробиваемого Боброва.

— И что же хочет от меня Григорий Иванович? — спросил я, отмахиваясь от Кириллова, который хотел напялить на меня мундир. Было жарко даже в рубашке, а всё ещё бушевавшая гроза не позволяла открыть окна, чтобы всё вокруг не залило дождём. Да что уж говорить, когда свечи вынуждены были зажечь посреди дня, чтобы в потёмках не сидеть.

— Не могу знать, ваше величество, — ответил Бобров.

— Вот что, Юра, а давай его сюда, — я сел, с любопытством поглядывая на дверь.

— Слушаюсь, ваше величество, — он вышел, чеканя шаг. Даже его спина выражала неодобрение. Похоже, Бобров рассчитывал, что я пошлю Чернышёва подальше, и он лично покажет ему дорогу.

Дверь снова распахнулась, и в комнату почти вбежал человек, на ходу заламывающий руки.

— Ваше величество, ваше величество, позвольте мне поставить лёгкую французскую комедию, дабы развлечь гостей, когда мы будем гостить в Москве, — он изящно поклонился, а когда выпрямился, то столкнулся с моим удивлённым взглядом. Говорил он быстро и по-французски. Но как успел мне шепнуть Сперанский, это была вынужденная мера, потому что русский граф Чернышёв не знал русского языка от слова совсем. Даже Мария Фёдоровна говорила по-русски лучше, чем Григорий Иванович.

— Вы решили прорваться через капитана Боброва, чтобы испросить у меня разрешение поставить комедию? — спросил я, пытаясь понять, что это вообще за чудо такое ко мне ворвалось.

— Не только, — он на секунду замолчал, видимо, побольше воздуха набирал и выпалил. — Ваше величество, отмените указ его величества Павла Петровича. Состоянию Чернышёвых вовсе не нужны опекуны, я взрослый образованный человек и вполне способен сам распоряжаться своими деньгами.

— Та-а-ак, — протянул я, дотрагиваясь указательным пальцем до нижней губы. — А вот это уже интересно. Садитесь, граф, — я указал ему на стул за столом, — и рассказывайте с самого начала, как дошли до жизни такой.

* Dura lex, sed lex - Закон суров, но это закон.

Глава 3

Дверь кареты открылась, и я вышел из неё, оглядываясь по сторонам. Дождь всё ещё продолжал капать, тучи висели низко над головой, и всё вокруг казалось серым и мрачным.

— Отвратительная погода, — с чувством проговорил я, протягивая руку, чтобы помочь выйти из кареты Елизавете. При этом я был вынужден сделать шаг в сторону… — Твою ж мать, — с чувством выругался, вытаскивая ногу из ямы, наполненной дождевой водой. А ведь сразу и не скажешь, что здесь просто портал в бездну.

И за каким хреном я поддался настроению и надел короткие сапоги? Ну и что, что лето и довольно жарко, хоть и только что прошёл дождь? Хотя я понятия не имел, что мне на пути попадётся настолько глубокая яма. Да я вообще не думал, что посреди довольно крупного города мне может попасться такая яма!

— Ваше величество, — ко мне подскочил бледный Мертенс. — Да, как же так? Как это произошло? — и он со злобой посмотрел на возницу, как будто это он был виноват в том, что я ноги промочил. Не разглядел на дороге этой проклятой ямы и высадил меня возле неё.

— Ну, что я вам могу сказать, Василий Фёдорович, первый минус вы уже заработали, — процедил я сквозь стиснутые зубы, несколько раз тряхнув ногой. — Что вы такого сделали с дорогами, что они в решето превратились?

— Я сделал? — губернатор несколько раз моргнул, уставясь на меня.

— А кто, я? — раздражённо отмахнувшись от подбежавшего ко мне Кириллова, я посмотрел на Мертенса. — И хватит уже смотреть таким взглядом на возницу. Он просто не смог бы выбрать место для остановки без ям, потому что таких попросту нет.

— Ваше величество, — рядом с Мертенсом встал вице-губернатор, чьего имени я, к своему стыду, не знал. Он говорил мягко и вообще всем своим видом показывал, что не любит скандалов и пытается их избегать. — Василий Фёдорович был не так давно назначен губернатором, и, когда он прибыл в Тверь, дороги уже находились в столь плачевном состоянии.

— И у вас уже, конечно же, есть план благоустройства города? — я прищурился.

— Разумеется, ваше величество, как только вы вернётесь в Путевой дворец, так я сразу же вам его предоставлю, — вице-губернатор неглубоко поклонился.

— Да-да, мы с Александром Андреевичем как раз обсуждали этот план, когда получили известие о вашем скором визите, — тут же решил себя реабилитировать Мертенс.

— Я надеюсь, что вы не забудете про своё обещание, Александр Андреевич, а Михаил Михайлович проследит, чтобы вы принесли мне план развития в ближайшее время. — Повернувшись к Сперанскому, я кивнул ему. — Миша, ты всё запомнил?

— Конечно, ваше величество, — Сперанский наклонил голову.

— Отлично, а теперь идёмте, я хочу посмотреть, как обстоят дела на этой мануфактуре, — и я направился ко входу, откуда выскочил бледный управляющий. Он хватался за сердце и очень старался не грохнуться в обморок. Что за люди! Брали бы пример с Воронова. Вот кто рискнул появиться мне на глаза в мой первый визит в городскую управу, вызвав тем самым огонь на себя.

— Ваше величество, — промямлил Макулин, которому было поручено открытие этой мануфактуры и доведение до ума. Точнее, ему было поручено на базе уже имеющейся мануфактуры установить машину Робера. — Ну как же так, без предупреждения… — Макулин заломил руки. Я же приподнял бровь.

— А вам есть что скрывать, Пётр Кириллович? — спросил я, внимательно рассматривая его.

— Нет, разумеется, нет, — он замахал руками так, что командир нашей охраны Челищев нахмурился и сделал шаг вперёд, уже жалея про себя, что вообще пропустил этого ненормального. — Но подготовиться к встрече всё-таки было необходимо.

— Оставьте это, — прервал я его. — Лучше давайте пройдём внутрь и посмотрим, как обстоят дела.

Макулин обречённо кивнул и пошёл вперёд, показывая нам дорогу. Я покосился на жену. Когда я предложил сегодня утром посетить мануфактуру, Лиза с радостью согласилась, хотя я предупреждал, что это может быть грязно и неприятно. Но она твёрдо сказала, что будет меня сопровождать несмотря на различного рода неудобства.

Войдя во двор, я огляделся по сторонам. Слишком страшно не было, единственное, что вызывало неприятие — это запах. Ну тут ничего не поделаешь! Основным материалом, который шёл на создание бумаги, до сих пор оставались тряпки, и старьёвщики неплохо, надо сказать, зарабатывали, сдавая свой улов бумажным мануфактурам.

Оглядевшись как следует, мы направились к самому зданию мануфактуры, откуда доносился шум, прерываемый смачной руганью на двух языках. Макулин, услышав крики, припустил впереди меня с резвостью зайца, наверное, для того, чтобы прервать спорщиков.

Я притормозил, позволяя ему разнять изобретателей, доводящих машину до нормального состояния, начиная в который раз осматривать двор.

Когда пришла новость от Воронцова, что он всё сделал в лучшем виде, я даже удивился. Вот что значит мотивация! Он умудрился перекупить патент у Леже Дидо в тот самый момент, когда тот торговался с братьями Фурдринье.

Дело было в том, что братьев не устраивала машина, которую Дидо, ободравший перед этим своего компаньона Робера, как липку, привёз в Англию. Они хотели машину побольше. Я их понимаю и тоже хочу машину побольше, но вот конкретно в тот момент был им очень благодарен за то, что они проявили истинно английское упрямство и упёрлись, как два барана. Нет, если бы Воронцов не вмешался, они бы продавили француза и стали новаторами, снимающими сливки с изготовления бумажного полотна. Но получилось так, как получилось. Они слишком давили на легковозбудимого Дидо, который в это время не успевал отбиваться от Робера, проявляющего несвойственную ему настойчивость в плане получения своих денег.

Проживший половину жизни в Лондоне Воронцов уже давно приобрёл настойчивость, наглость и пронырливость англичан и сумел найти те слова, которые убедили Дидо отказаться от машины и патента за шестьдесят тысяч франков. Машину, которая была для Фурдринье слишком мала, демонтировали и на вполне законных основаниях вывезли в Россию вместе с Робером, которому пообещали компенсировать всё потерянное из-за нечистоплотного приятеля. Братья только глазами хлопали, пытаясь понять, что произошло, и каким образом какой-то там Воронцов сумел обойти их на повороте.

— Могут же, когда хотят, — пробормотал тогда я, читая письмо-отчёт от графа Воронцова.

Я честно снял арест с имущества Семёна Романовича в качестве платы за услуги. В ответ тот рассыпался в заверениях, что как только понадобится своему государю, то тот знает, где его найти.

Полноценный завод планировалось открыть в Петергофе, но по совету Сперанского обкатку и усовершенствование нового оборудования решили проводить именно в Твери. И вот на это только-только начинающееся производство я сейчас и завалился, как обычно без предупреждения. И где-то здесь должен был находиться Кулибин, которого Сперанский от моего имени направил в Тверь встретить машину с Робером и наладить производство. Но преследовал я этим совсем другие цели. Мне было нужно, чтобы знаменитый изобретатель посмотрел и, возможно, предложил какие-то усовершенствования. Просто встретить и собрать уже готовую машину смог бы любой, совсем необязательно таскать для этого в Тверь Кулибина.

— А почему используют тряпки? — наморщив носик, спросила Лиза, и я встрепенулся, повернувшись к ней. — Как-то мне нехорошо, Саша, — сказала она в ответ на мой вопросительный взгляд. — Может быть, за завтраком съела что-то не то? Меня с самого утра мутит. Наверное, я зря решила тебя сопровождать. Пожалуй, я пойду отсюда и подожду тебя возле кареты, ты не против?

— Нет, я не против, — развернувшись к Челищеву, я подозвал его к себе. — Николай Александрович, её величеству нездоровится, — сообщил я подбежавшему ко мне поручику. — Проводи до кареты, а ещё лучше отправь во дворец с сопровождением. Здесь недалеко, карета вполне успеет вернуться за мной.

— Саша, — Лиза тронула меня за руку. — Не стоит этого делать. Я вполне могу подождать.

— Не спорь, — я поцеловал её ручку. — Никому лучше не станет, если ты разболеешься. Поезжай во дворец и отдохни.

— Да, хорошо, — она подняла руку ко лбу. — Наверное, я просто немного простудилась.

— Лиза, пускай Виллье тебя осмотрит, — сказал я, глядя ей в глаза.

— Хорошо, Саша, — она слегка поморщилась. Я так и не понял, что послужило тому причиной, ветер, снова донёсший до нас неприятный запах, или же тот факт, что Елизавета недолюбливала этого англичанина и не слишком хотела доверять ему своё здоровье.

Меня баронет, если честно, слегка напрягал. Нет, я не думал, что он плохой врач, вот только человек, который так запросто выдал заключение о том, что Павел Петрович скончался от удара, не вызывал у меня доверия. Ведь это могло означать только то, что его можно купить, главное — знать масть тех щенков, которых нужно предложить. Поэтому я планировал в ближайшее время заменить личного врача. Ещё бы понять, на кого его заменить, и будет совсем замечательно.

Я кивнул Челищеву, и тот с готовностью протянул руку, согнутую в локте, Елизавете, чтобы она на неё оперлась. Они вышли со двора мануфактуры, и практически сразу крики прекратились, а дождь снова принялся капать, стуча по шляпе и вызывая глухое раздражение.

Резко развернувшись ко входу в здание, я быстро направился туда. Оставшиеся со мной трое гвардейцев и Мертенс со Сперанским едва поспевали за мной. Вице-губернатор где-то потерялся по дороге, наверное, не решился зайти следом, потому что я его лично не пригласил. Так что когда наша не слишком представительная делегация вошла внутрь, то на нас никто не обратил внимания. Это была большая комната с огромными потолками. Скорее всего, мы попали в цех, в котором и собирали машину Робера вон из тех деталей, сваленных посредине.

— Ещё немного, и я начну к подобному положению дел привыкать, — проговорил я, разглядывая стоящих неподалёку людей, которые продолжали ругаться, размахивая руками. Правда, делали они это очень тихо, а вокруг них бегал Макулин и пытался призвать их к порядку.

Мертенс закатил глаза и бросился к спорящим людям. Когда он приблизился и зарычал, все разговоры прекратились, и на нас наконец-то обратили внимание.

— Ваше величество, — от группы отделился невысокий пожилой мужчина, одетый в длиннополый кафтан. — Мы вас не ждали.

— Хорошо, вы меня не ждали и поэтому решили слегка поскандалить, — скучным голосом ответил я, разглядывая ещё одну живую легенду, слегка наклонив голову набок. — О чём спор-то, Иван Петрович?

— Мы с господином Робером немного не сошлись во мнении о допустимых размерах вальцов, — Кулибин, а это был именно он, искоса посмотрел на своего оппонента. В его голосе уже слышалось старческое дребезжание, но взгляд оставался твёрд, и ни одного намёка на проблемы с головой не прослеживалось.

— Ваше величество, я прошу прощения… — в наш разговор попытался влезть Макулин.

— Пётр Кириллович, помолчите, — перебил я его, не отводя пристального взгляда от Кулибина. — Так, в чём именно вы не сошлись во мнении?

— Я говорю, что валы у машин должны быть больше, — хмуро произнёс Кулибин. — Тогда непрерывный лист бумаги станет шире, и при меньших физических затратах мы получим больше полотна, которое можно будет нарезать так, как захотелось бы. Он замолчал, а потом осторожно добавил: — Ещё бы сырьё какое другое придумать вместо тряпок.

— Господин Робер, — я повернулся к французу, который замер на месте, глядя на меня расширившимися глазами. — Я не буду спрашивать вас о том, почему вы пытаетесь отстаивать свою правоту. В конце концов размер машины как раз стал точкой преткновения для вашего теперь уже бывшего партнёра и братьев Фурдринье. Я даже в какой-то степени вас понимаю. Не слишком одобряю, потому что для меня главное — это начать выпускать как можно больше бумаги, которая будет вдобавок ко всему ещё и дешевле, чем та, что выпускается сейчас, — говорил я по-французски. Так как Сашка знал этот язык гораздо лучше, чем русский, то проблем с «воспоминанием» не возникло. — Оставим пока предмет вашего спора с господином Кулибиным. Я смотрел на Робера с весёлым любопытством: — Ответьте мне, пожалуйста, только на один вопрос, всего на один. Каким образом вы друг друга поняли?

— Что? — Робер захлопал глазами. — Простите, ваше величество, я не совсем понимаю… Я очень волнуюсь, — пробормотал он. — Ваш французский очень хорош, ваше величество, но я вас никак не могу понять.

— Вы с господином Кулибиным говорили на разных языках, каждый на своём родном, если быть точным, — я продолжал смотреть на него, не в состоянии скрыть любопытства. — Но, вы поняли друг друга, не так ли? И теперь я пытаюсь понять, каким образом это произошло. Потому что я могу допустить, что господин Кулибин знает французский язык, но вот вы вряд ли владеете русским, не так ли?

Робер молчал и продолжал хлопать глазами. Ко мне же обратился Кулибин, переводивший настороженный взгляд с меня на Николя и обратно.

— Ваше величество, о чём вы говорите? — он нахмурился, вслушиваясь во французскую речь. — Мы с Николя прекрасно поняли друг друга.

— Неважно, — я махнул рукой. — Вы сможете сделать машину большего размера, Иван Петрович?

— Я уже ничего не смогу сделать, государь, — Кулибин вздохнул. — Стар стал, черти раздери.

— Я не имел в виду, что вы сами начнёте таскать тяжести и прилаживать детали, — я скупо улыбнулся. — Объяснить, подмастерьям, что от них требуется, вы сможете?

— Да, конечно, — Кулибин нахмурился. — А…

— Если не будут слушаться, разрешаю их слегка побить. Красивый и прочный хлыст я пришлю вам с нарочным, — заверил я на мгновение опешившего изобретателя. — К тому же я точно знаю, что это возможно. Дидо уже почти приступил к созданию большой машины, чтобы продать своё изобретение англичанам. Так что да, это возможно.

Повернувшись к Роберу, я пояснил, о чём говорил Кулибину.

— Этот прохвост… — Робер сжал кулаки, а потом медленно их разжал, повернувшись ко мне. — Дидо через своего зятя давно пытался продать мою машину в Англию, — сказал он мрачно. — Не только Фурдринье, но и многим другим. Купс сказал, что не заинтересован в ней, потому что начал использовать вместо ткани солому, чтобы сделать основу для бумаги. И что он будет вкладывать деньги именно в это направление.

— Зачем вы мне это говорите, господин Робер? — я слушал его внимательно.

— Не знаю, ваше величество, — он вздохнул и развёл руками. — Я всё ещё нервничаю. Всё-таки впервые августейшая особа удостоила меня беседы.

— С кем ещё общался Дидо? — я хищно прищурился.

— С Брамом. Всё хотел приспособить его гидравлический пресс для отжима лишней воды из бумаги, — Робер стоял чуть ли не навытяжку, — но тот отказался с ним работать, так что ничего не получилось.

— В этом прессе нет ничего сложного, — скривился Кулибин. — Это даже неинтересно.

— А вот мне очень интересно, — я повернулся к изобретателю. — Но, боюсь, Брам был прав, в производстве бумаги прессу сложно будет найти применение.

— Ну почему же, — Кулибин погладил себя по короткой, но ухоженной бороде. — Не сложнее, чем этот пресс сделать.

— Займитесь этим, Пётр Иванович. После коронации я буду возвращаться в Петербург этой же дорогой. Давайте удивим друг друга? Вы порадуете меня работающей машиной для изготовления бумаги с использованием гидравлического пресса. Я же, в свою очередь, найду, чем порадовать вас всех, — и я обвёл взглядом всех находящихся в будущем цеху по производству бумаги. — Ну что же, не смею вас больше задерживать, господа. Я увидел всё, что хотел, — и, заложив руки за спину, направился к выходу. Но, сделав пару шагов, остановился и обернулся. — Солома не пойдёт, можете даже не тратить на неё время. Попробуйте древесину, — произнеся это, я быстрым шагом вышел из цеха.

Уже во дворе меня догнал Мертенс. Он встал по правую руку, и в молчании мы дошли до уже ожидающей меня кареты. Дождь на время прекратился, но у меня не было сомнений в том, что очень скоро он снова пойдёт. Развернувшись к губернатору, я почти минуту разглядывал его. Мертенс уже заметно нервничал, когда я произнёс.

— Когда я говорил, что могу всех порадовать, я не имел в виду вас, Василий Фёдорович. Вас я смогу порадовать, только если вы сделаете нормальные дороги хотя бы во вверенном вам городе, я не говорю уже про губернию.

— Ваше величество, — пробормотал губернатор. — Мы с Ушаковым Александром Андреевичем уже сегодня принесём вам план…

— Ах да, план, — я криво усмехнулся. Ну, слава богу, он догадался назвать полное имя его вице-губернатора. — А не поведаете ли вы мне, дорогой мой Василий Фёдорович, не покинул ли нас Ушаков Александр Андреевич так быстро, чтобы прямо сейчас в спешном порядке составить какой-нибудь план, якобы по улучшению города?

— Ну, что вы, ваше величество, как можно…

— Очень даже легко, — я задумчиво смотрел на него. — И тем не менее, я жду вас вместе с господином вице-губернатором и планом, в котором будет предусмотрен момент, когда император не промочит ноги, выйдя из кареты, а его лошадь не переломает ноги, проезжая по городу.

— Да, ваше величество, — Мертенс покорно склонил голову. — Мы никуда больше не поедем? Он выглядел растерянно.

— Нет, — я хотел ответить как-то более ёмко, но не стал. Тем более что ноге в мокром сапоге уже стало слишком некомфортно. — В Путевой дворец, — бросил я подскочившему ко мне Челищеву и сел в карету.

Дверь за мной захлопнулась, и карета практически сразу тронулась. Дурацкий приказ Павла о запрете офицерам передвигаться в закрытых каретах я отменил. Как и отмёл Сашкины лепетания в дневнике о том, что подданные должны видеть своего императора. Будучи цесаревичем, Санёк везде болтался без сопровождения. Как, собственно, и Костик. Может быть, поэтому брат так сильно возмущался, когда я ему приказал никуда не ездить одному. Я не знаю и не собираюсь действовать этим идиотским правилам. Кому станет легче, если командующего пристрелят на поле боя? А если на императора совершат покушение? И да, мне плевать, что обо мне в этом случае будут думать. Я ещё не оставил полностью идею сформировать несколько рот из отборных заговорщиков и швырнуть их под Аустерлиц в качестве братской помощи союзничкам. Без выделения дополнительных войск. Вот пускай там чудеса героизма показывают, а мне нужно пока более приземлёнными вещами заниматься.

Первое, что я сделал, когда попал в свои покои, это стянул мокрый сапог. Бросив его на пол гостиной, в которой расположился, и взглянув на новые сапоги, которые протягивал мне Кириллов, скривился от отвращения.

— Туфли домашние мне подай, и чаю вели заварить, а то будет обидно летом простудиться, — сказал я, вытягивая ноги и шевеля пальцами. Слуга быстро поклонился и пошёл к выходу из комнаты, когда дверь открылась, и вошла Елизавета.

— Медик тебя осмотрел? — спросил я жену, даже не пошевелившись, чтобы подняться. Мы были наедине, и Лиза уже поняла, что в таком случае она от меня чёткого соблюдения этикета не добьётся. Да она и не настаивала. Ей, похоже, это нравилось, создавало ощущение нормальной семьи.

— Нет, — она покачала головой и села на небольшой диванчик рядом с моим креслом. — Он занят, осматривает Екатерину, которая тоже чувствует себя не слишком хорошо. К тому же мне намного лучше. Скорее всего, это тот жуткий запах виноват, — она помахала рукой перед лицом.

— Да, возможно, — я внимательно посмотрел на неё. Больной Лиза не выглядела, но чёрт возьми, мы не можем в случае чего быстренько сбегать в больничку и сделать МРТ, к примеру. — И всё же, я настаиваю, чтобы ты показалась медику.

— Хорошо, Саша, я покажусь, но пусть это будет не Виллье? — она смотрела на меня умоляюще.

— Если у тебя есть какой-нибудь другой медик на примете, то я не против, — немного подумав, я кивнул. — А чем тебя не устраивает наш баронет?

— У меня от него мурашки по коже, — Лиза передёрнулась. — Я не могу сказать, мне просто неприятно даже думать, что он меня коснётся.

— Он врач, — напомнил я ей, но она только упрямо вздёрнула подбородок. — Ладно, как знаешь, я не настаиваю, чтобы тебя осмотрел именно этот врач, но хочу, чтобы тебя проверил любой хороший медик как можно скорее.

Елизавета хотела что-то сказать, но тут дверь в очередной раз приоткрылась. Я думал, что вернулся Кириллов, но нет, это был Сперанский.

— Да, Миша, что стряслось?

— Ваше величество, приехал граф Кочубей Виктор Павлович. Он просит ваше величество принять его.

Я невольно замер. Кочубей был одним из ближайших Сашкиных дружков. Если честно, то я ждал его гораздо раньше, но даже сейчас не был готов к этой встрече. Только вот встретиться было нужно.

— Пускай проходит, раз приехал, — решительно проговорил я, гипнотизируя взглядом дверь.

— Эм, ваше величество, вы не обуты, — напомнил мне Сперанский.

— А это как-то может повлиять на мою способность говорить?

— Нет, ваше величество, — и он вышел из комнаты.

Кочубей зашёл практически сразу. Он стремительно приблизился и поклонился, широко улыбаясь при этом.

— Ваше величество, я несказанно рад вас видеть, — быстро произнёс он по-французски.

— Я понимаю, ты был за границей, Витя, и не мог знать о том, что я предпочитаю говорить по-русски, — спокойно ответил я, стараясь не показывать, что немного нервничаю. — Вот только, Витя, ты не спешил выразить мне сочувствие в связи со скоропостижной кончиной моего отца, также как ты не спешил поздравить меня с короной. Я просто теряюсь в догадках и хочу знать, почему это произошло? — я пристально смотрел на него, отмечая про себя, как улыбка сползает с его красивого холёного лица.

Глава 4

Мы застряли в Твери, и никто не мог мне внятно сказать, когда сможем снова двинуться в путь. Дождь шёл, не переставая, уже третий день, заставляя нас всех на стенки лезть. Я злился особенно на состояние дорог, которые и не позволяли нам выехать из Твери. Я не претендую на автобаны, но приличную гравийку-то сделать можно, в конце концов, с насыпями и стоками воды в кюветы?! Не такая уж это великая инженерная мысль. С более сложными дорогами древние римляне вполне справлялись, а у нас в чём проблема? И я даже знаю ответ. Деньги. Деньги и недостаток рабочей силы. Вот основная причина, всё остальное вполне решаемо.

Кроме меня на стены лезли Мертенс и его заместитель Ушаков. В тот день они, естественно, не смогли предоставить мне никакого разумного плана по улучшению города. Я их отправил думать и пригрозил, что если они сегодня не явятся с нормальным планом, то кто-то может пострадать. Ну не один же я должен страдать, в конце-то концов!

— Этот жуткий дождь никогда не закончится, — пожаловалась Елизавета, стоя у окна и глядя, как по стеклу сползают капли. Они соединялись между собой, образуя в итоге ручейки, стекающие вниз и падающие на карниз. — У меня голова начинает болеть, когда я смотрю на эту безрадостную картину. Да ещё и мутит постоянно.

— Ты не беременна? — я подошёл к жене и, обняв её за талию, притянул к себе. Елизавета прижалась спиной к моей груди и закрыла глаза.

— Нет, и это усиливает мою меланхолию, — пожаловалась она. — Что со мной не так?

— Или со мной, — рассеянно проговорив это, я поцеловал её в пахнущую духами макушку. — Но если ты не носишь дитя, то почему тебя постоянно мутит? — я нахмурился, глядя на неё. — Лиза, тебя осмотрел врач?

— Саша, я не думаю…

— Я не прошу тебя думать по этому поводу. Если тебе будет так легче принять решение, то я тебе прикажу. Это не шутки, Лиза.

— Саша…

Я увидел, что она собирается со мной спорить.

— Чёрт возьми, Лиза! — она вздрогнула и посмотрела на меня, а я слегка сбавил тон. — Хорошо, раз ты не в состоянии принять самостоятельное решение о выборе врача, то я, пожалуй, сделаю это сам. Будь готова к тому, что сегодня в течение дня тебя осмотрят.

Она попыталась вырваться из моих рук, но я держал её крепко и не намерен был слушать возражений. Елизавета порывалась что-то сказать, но тут дверь приоткрылась, и заглянул Сперанский.

— Ваше величество, к вам гонец от Макарова Александра Семёновича, — доложил он в своей обычной невозмутимой манере.

— Та-а-а-ак, — протянул я, отпуская жену. — Меньше всего я хотел бы сейчас видеть гонца от Макарова. Самого Александра Семёновича с его ежедневными докладами мне безумно не хватает, но получать от него известия через гонца как-то не хотелось бы.

— А почему Александр Семёнович не поехал с нами, он что, не будет присутствовать на коронации? — удивлённо спросила Елизавета, мгновенно забыв про свои обиды.

— Конечно он будет присутствовать, — я вздохнул. — Ему ещё нужно проследить, как его служба начинает работать в Москве. Вот только он испросил позволение присоединиться к нам немного позже, потому что именно сейчас сильно занят.

— И чем же таким важным занят господин Макаров? — Лиза нахмурилась. — Что может быть важнее твоей коронации, Саша? Неужели какой-то мерзкий заговор?

И это говорит женщина, которая, может быть, и не принимала участия в заговоре против Павла Петровича, но которая его молчаливо поддерживала. Или же «у них шпионы, а у нас разведчики»?Этот принцип действует во все времена и применяется к любым условиям. Да, похоже на то.

— Саша, почему ты молчишь? — она приложила руки к вспыхнувшим щекам.

— Пытаюсь кое-что понять, — я криво улыбнулся. — И нет, Лизонька, не волнуйся, Александр Семёнович не расследует очередной заговор. Все заговорщики пока судорожно полируют драгоценности, чтобы блеснуть на коронации. Но господин Макаров действительно очень занят, он делит отставных лошадей, предоставленных Михаилом Илларионовичем Кутузовым с Архаровым и Вороновым. Поверь, на конюшнях, устроенных специально для нужд полиции и Службы безопасности, сейчас идёт бойня.

— Я не очень хорошо понимаю, — Лиза сжала пальцами виски.

— Я тоже не очень хорошо понимал, почему эти ведомства не были снабжены лошадьми. Но разбираться не буду иначе увязну. Главное, что конюшни начали создаваться, конюхи начали наниматься, а лошади, отслужившие своё в кавалерии, начали в эти конюшни поставляться. Большее я просто физически не успел сделать, потому что мы уезжали, — я вздохнул, прикинув объём предстоящей работы только вот по этим ведомствам.

— Ваше величество, — напомнил о себе Сперанский. — Гонец.

— Да, гонец. Ты проверил, что за послание он везёт? — спросил я, поворачиваясь к нему.

— Конечно, ваше величество, — Сперанский удивлённо посмотрел на меня. — Но вам лучше принять этого гонца лично, ваше величество, потому что я пока не понимаю, как реагировать на новости, которые он привёз.

— Впускай его. Надо же знать, что так спешно хочет мне передать Александр Семёнович.

— Слушаюсь, ваше величество, — Сперанский наклонил голову и вышел из гостиной, в которой мы с супругой с утра расположились.

Елизавета прошла к дивану и уселась на нём, с интересом поглядывая на дверь. Я её не отсылал. Если в документах, привезённых гонцом, будет что-то действительно секретное, то я просто ей об этом не расскажу. Лиза очень умная женщина и прекрасно понимает правила игры. Но на рожон не лезет и вообще пребывает почти всегда в прекрасном настроении. Всё-таки она любила Сашку, и я надеюсь, не перестала его любить.

Вот только привычка этих немецких дам, к которым относились моя жена, невестка и даже мать, писать бесконечные письма, в том числе своим немецким родственникам, заставляла меня даже в присутствии жены вести себя крайне осторожно. Я вообще поймал себя на мысли, что могу доверять не больше чем десятку человек из своего окружения, и моя семья, увы, в это число не попадает.

В комнату вошёл гонец. Шляпу он держал на согнутой руке, а волосы были влажными. Получается, что он скакал под дождём и прибежал ко мне, даже не обсохнув. Да и Сперанский, получается, долго его в приёмной не мурыжил.

— Капитан Гольдберг, ваше величество, — отчеканил гонец и сделал шаг в моём направлении, протягивая конверт.

— Ну что же, посмотрим, что мне хочет сообщить Александр Семёнович, — пробормотал я, забирая конверт из рук капитана.

Сургучная печать была вскрыта. Сперанский своё дело знал. Вскрытие писем — это не только отсеивание совсем уж ненужной для меня информации, но и определённая мера безопасности. И иногда случалось, что мой секретарь не знал, что делать с той или иной информацией. Тогда он сразу же притаскивал эти письма мне, не откладывая на утро, когда я разбирал отложенную им для меня корреспонденцию. Вот и сейчас Сперанский не знал, как поступить, и предложил мне решать самому.

Открыв письмо, я принялся читать, внимательно вдумываясь в каждое слово. Дочитав до конца, почти минуту смотрел на лист невидящим взглядом, потом встряхнулся, словно меня охватил озноб. Преувеличенно аккуратно свернул письмо и убрал его в карман. После чего посмотрел на капитана.

— Вы знаете, что здесь написано, капитан? — негромко спросил я его.

— В общих чертах, ваше величество, — очень осторожно ответил Гольдберг. — Я не так давно вернулся из Англии, и Александр Семёнович сразу же отправил меня догонять ваш поезд.

— Вот как? — я внимательно осматривал его. Высокий, подтянутый, темноволосый и темноглазый. Женщинам, скорее всего, нравится. И особенно им нравится этот едва уловимый флёр опасности, который окружает капитана. Словно передо мной стоит хищник, пока спокойный и контролируемый, но готовый сорваться в любой момент и ринуться на добычу. — Как ваше имя, капитан Гольдберг?

— Иван Савельевич, ваше величество, — он на секунду замешкался, прежде чем ответить. Словно не ожидал, что я могу спросить нечто подобное.

— Идите отдыхать, Иван Савельевич, — приказал я, продолжая его пристально разглядывать. — Полагаю, вам следует поехать в столицу в составе нашего поезда.

— Это большая честь, ваше величество, — он наклонил голову и заметно побледнел. Наверное, думает, что же сделал не так, и не стоит ли ожидать ареста. Выпрямившись, он развернулся и направился к двери.

Я проводил его взглядом и посмотрел на задумчивую Елизавету.

— Что за новости привёз этот бравый капитан? — сразу же спросила она, заметив мой взгляд.

— Александр Семёнович пишет, что бывшего английского посла, лорда Уитворта убили, представляешь? Какие-то оборванцы осмелились напасть на столь важную персону и зарезали его прямо в Лондоне. Просто кошмар! — я покачал головой. — Мне нужно срочно написать королю Георгу соболезнования и пожелать ему обратить внимание на безопасность в его столице. Шутка ли, в него самого не так давно стреляли, лорда Уитворта убили. Я начинаю беспокоиться за жизнь и благополучие своих подданных, что гостят сейчас в Туманном Альбионе. Граф Воронцов, например. Он так здорово помог своей стране с бумажным станком, не удивлюсь, если поможет с чем-то ещё и не раз.

— На короля Георга покушались? — Лиза прижала руку ко рту. — Это ужасно!

— Да, почти в то же время, как моего отца хватил удар, только год назад, — я задумчиво посмотрел на неё. — И бывают же такие совпадения!

— Это чудовищно на самом деле, — Лиза встала, набросила на обнажённые плечи шёлковую шаль и прошлась по комнате.

— Да, чудовищно, — я быстро подошёл к ней и поднёс её руки к губам. — Лизонька, мне срочно нужно уйти. Соболезнования Георгу это действительно очень важно.

Не дожидаясь ответа, я вышел из гостиной. Сидевший в приёмной Сперанский вскочил на ноги, как только меня заметил.

— За мной, — на ходу кивнул я ему, направляясь в комнату, заменившую мне кабинет. Сперанский схватил со стола свою, ставшую уже неизменной, папку и поспешил следом. Как только мы оказались в кабинете, я повернулся к нему. — Что ты слышал и знаешь о короле Георге?

— Эм, — Сперанский явно растерялся.

— Миша, мне нужно сравнить наши знания, чтобы подумать о своих дальнейших действиях, — терпеливо заметил я.

— Он болен, — осторожно произнёс Сперанский. — Король безумен, но его безумие пытаются скрыть.

— А ещё в него стреляли в театре. Я задумчиво потёр подбородок: — Что за мания у убийц стрелять в театрах?

— О чём вы говорите, ваше величество? — переспросил Сперанский.

— Так, ни о чём, просто мысли вслух. Я снова задумался, а потом задал очередной вопрос:. — В короля Георга стреляли в результате заговора?

— Нет, насколько всем известно, нет, — покачал головой Сперанский. — Какой-то сошедший с ума солдат, возомнивший себя новым мессией.

— Как удобно, — я подошёл к окну, глядя на дождь. — Только наши идиоты сами бросаются под пули, ну, или в императорские спальни. Варвары, что с нас взять. В цивилизованных странах всегда найдётся сумасшедший, слышащий голоса, нашёптывающие ему всякое. И что, принц Уэльский совсем ни при чём?

— Нет, ваше величество, — Сперанский позволил себе улыбнуться. — Принц Георг очень переживает за отца.

— Он хороший сын, — я кивнул и направился к столу. — Я так и напишу его величеству, что рад за него. У него такой заботливый сын, который никогда не воспользовался бы безумцем, чтобы освободить себе дорогу к трону. Это будет после соболезнований насчёт гибели лорда Уитворта. И напоследок пожелаю больше уделять внимание безопасности. В жизни-то всякое может произойти. Цезаря вон, в Сенате убили.

— Зачем вам это письмо, ваше величество? — нахмурился Сперанский.

— Скоро осень, — ответил я ему и улыбнулся. — И правительство возглавляет Аддингтон, а не Питт. Таким случаем грех не воспользоваться, просто грех. Я себе никогда этого не прощу, если сейчас не… не посочувствую королю Георгу. Надеюсь, Наполеон тоже воспользуется случаем, иначе я начну плохо о нём думать, — добавил я задумчиво.

— Корсиканец никогда не победит Англию, — уверенно ответил мне Сперанский, хотя я его ни о чём подобном не спрашивал. — Я не понимаю, при чём здесь осень, и каким случаем должен воспользоваться Бонапарт? Но он не победит Георга. Особенно в море.

— Конечно не победит, — я пожал плечами. — Но они могут очень серьёзно ослабить друг друга. Всё ведь зависит от точки зрения, с какой стороны смотреть на их грызню.

— И какова же ваша точка зрения? — Сперанский потёр лоб. Я его ставил иной раз в тупик, зато он быстро излечивался от своих излишне либеральных взглядов. Скоро можно будет его усаживать за проекты кое-каких реформ. Но пока рано.

— А я здесь при чём? — посмотрев на него удивлённо, я принялся доставать письменные принадлежности. Писать нужно будет по-французски. И писать королю я обязан исключительно собственноручно. Это вопрос статуса и этикета. Достав ножик, принялся затачивать перо. — Я всего лишь пришлю письмо с соболезнованиями моему царственному собрату. Лорд Уитворт… — я покачал головой. — Это такая потеря для всех нас! Да, сообщи Ольге Александровне Жеребцовой о трагической гибели её любовника, — добавил я довольно небрежно. — Можешь идти.

Сперанский ничего не сказал, только наклонил голову в поклоне и вышел из кабинета. Я же придвинул к себе лист бумаги и обмакнул перо в чернильницу. Главное не переборщить. Скоро осень, плюс хронический стресс… Работа короля не такая уж и лёгкая, как кажется. Лёгкая паранойя немного обострится, а там и новое покушение может произойти. Мало ли по улицам Лондона бродит сумасшедших! Лорда Уитворта, вон, как свинью прирезали. Ужас просто! Никто даже не удивится, если крыша у его величества на фоне таких потрясений снова протечёт.

Вот только сейчас у его паранойи будет вполне понятный ориентир — его старший сын, герцог Уэльский. А возглавляющий правительство Аддингтон никогда не пропустит билль о признании короля недееспособным. Потому что это будет означать конец его политической карьере. Эх, жаль, попкорн пока не придумали. Я с удовольствием понаблюдаю за этим небольшим междоусобчиком. Главное — найти сейчас правильные слова, чтобы убедить Георга в том, что сын хочет его убить.

Я поставил точку и посыпал письмо песком, когда дверь приоткрылась. Вошёл Сперанский, хмуро поглядывающий на моё письмо. Он не понимал, что это всё значит, но ему и не надо. Если уже Сперанский чего-то не понимает, то до остальных точно не дойдёт. Михаил ждал, когда я запечатаю письмо и приложу к сургучу печать.

— Можешь отослать, — я протянул ему письмо. Сперанский забрал его, но уходить не спешил. — Что у тебя, Миша?

— Вы распорядились найти и доставить к вам Гурьева Семёна Емельяновича, ваше величество, — сразу же ответил секретарь. — Он прибыл в Тверь, и я позволил себе назначить ему встречу. Всё равно идёт дождь, и…

— Гурьев, Гурьев… — проговорил я, пытаясь вспомнить, на кой ляд я требовал себе какого-то Гурьева. — А, вспомнил! Когда должен явиться наш уважаемый губернатор со своим не менее уважаемым замом?

— Через два часа, ваше величество, — спокойно ответил Сперанский.

— Очень хорошо, давай тогда поговорим с господином Гурьевым, раз он нагнал нас здесь, в Твери. Сперанский наклонил голову и уже собирался выйти, но я остановил его: — Миша, найди мне русского врача, если это вообще возможно сделать.

— Хорошо, ваше величество, я постараюсь сделать это в кратчайшие сроки, — он замялся. — Я распоряжусь приготовить вам перекусить?

— Зачем? — теперь я удивлённо смотрел на него.

— Вы очень мало едите, ваше величество. Мы все начинаем беспокоиться. И это ваше поручение насчёт врача…

— Миша, я здоров, — перебил я Сперанского. — И ем я достаточно, чтобы чувствовать себя хорошо.

— Вам уже перешили все ваши мундиры, ваше величество, — выпалил Сперанский. Я же медленно окинул его пристальным взглядом, и он заткнулся. На себя бы посмотрел. Да, я похудел, и мне это нравится. Лицо слегка вытянулось, появились подбородок и скулы, и я перестал быть похожим на жертву фастфуда. Вот только мой теперешний облик с канонами красоты перестал совпадать. Дамы если и бросали на меня томные взгляды, то потому, что я император, а не потому, что такой весь из себя красавец. Ну так меня потенциальные любовницы пока не интересуют, у меня жена — весьма горячая штучка.

— Миша, иди уже выполняй поручение. И зови Гурьева.

Сперанский вышел, поджав губы. Даже его прямая спина выражала неодобрение. Ничего, привыкнет. А этому телу даже привыкать не пришлось. Жрал Сашка, похоже, гораздо больше, чем ему было необходимо. И только верховая езда да и вообще довольно высокая физическая активность не дали ему растолстеть. Но его круглое лицо мне всё равно не нравилось. И мне было плевать, что за столом все присутствующие на меня косятся, а повар рвёт на голове последние волосы. Я не буду есть и даже пробовать блюда, которые не хочу.

Открывшаяся дверь прервала мои рассуждения. В кабинет вошёл высокий мужчина, ещё не старый, но с большими залысинами на голове. А ещё он заметно нервничал.

— Семён Емельянович, не нужно так волноваться. Проходите, присаживайтесь. Я всего-то задам вам пару вопросов и не отдам Макарову, чтобы тот утащил вас в Петропавловскую крепость. Тем более что Александра Семёновича здесь нет.

— А вы можете отдать такой приказ, ваше величество? — Гурьев сел на краешек стула напротив моего.

— Есть за что? — соединил кончики пальцев, разглядывая его.

— Вроде бы не замечал за собой ничего такого, что могло бы привлечь внимание Александра Семёновича, — он криво усмехнулся. — В масонских ложах не состою, в заговорах не участвую.

— А хотелось бы? — я продолжал разглядывать его.

— Так не предлагали, ваше величество, — он развёл руками. — Наверное, слишком маленькая я сошка, чтобы и масоны, и заговорщики на меня внимание обратили. Правда, вы вот, ваше величество, обратили, но я не понимаю почему. Я всего лишь преподаватель математики, — добавил он и замолчал.

— Не только, Семён Емельянович. Вы ещё и механик, а также разбираетесь в строительстве дорог и сводов, — я смотрел на него в упор. В кабинет проскользнул Сперанский и сел чуть сбоку. Понятно, Илья пришёл, и Михаил смог оставить приёмную, чтобы присутствовать при этом разговоре. Я же смотрел только на Гурьева, давая ему понять, что в данный момент только он интересует меня в качестве собеседника.

— Да, но я не думаю…

— Граф Воронцов сделал мне неоценимый подарок: он прислал сюда, в Тверь бумажную машину и её создателя, а ещё он упомянул вас в своём письме. Просто коротко обозначил, что вы изучали в Англии гидравлику и свойства пара. И что вы учились вместе с Ричардом Тревитиком. Тем самым, что самоходную паровую повозку не так давно запустил и пару патентов получил.

— А почему граф Воронцов писал вам про меня и Тревитика? — настороженно спросил Гурьев.

— Честно? Я просил его потихоньку узнать, можно ли инженера Тревитика подкупить, чтобы он вместе со своими патентами переехал в Петербург. Но чуда не произошло, Ричард оказался патриотом. Такое тоже среди людей встречается, — я улыбнулся, увидев ошарашенный взгляд Гурьева.

— Вас интересуют паровые машины? — спросил наконец сидящий передо мной учёный.

— Да, интересуют. Но больше меня интересуют дороги. Я по городу не смог пройти, чтобы ноги не замочить. И это при том, что я был в сапогах. Но паровые машины меня тоже очень интересуют.

— Я не изучал паровых машин, — покачал головой Гурьев. — Тревитик пытался разобраться с ними сам. У него получилось, можно сказать, что он гений.

— Вы были в хороших отношениях? То есть, вы можете ему написать и попросить совета, потому что в своих изысканиях зашли в тупик? — спросил я деловито.

— Я могу ему написать, но я не уверен, что он мне ответит…

— Пишите, — я придвинул ему лист бумаги и чернильницу с пером. — Побольше лести и восхищения его гением. Я не знаю ни одного учёного, которому это было бы неприятно.

— А что потом? — Гурьев взял в руки перо и вертел его, глядя на меня.

— Потом мы увезём письмо, у нас как раз оказия случилась, и будем ждать. А пока мы будем ждать, вы поможете Кулибину модернизировать бумажную машину и поможете губернатору и его заместителю сделать дороги хотя бы в городе. Ну а дальше всё будет зависеть от ответа Тревитика. Миша, проследи, чтобы всё было оформлено, как полагается.

Я встал из-за стола и направился к выходу из кабинета.

— Ваше величество, когда прибудут господа Мертенс и Ушаков, мне оставить их ждать в приёмной? — спросил Сперанский, поднимаясь. Гурьев уже давно вскочил, когда заметил, что я ухожу.

— Нет, пригласи их в гостиную, — ответил я, выходя из кабинета. Надеюсь, скоро этот проклятый дождь закончится, и мы сможем уже поехать дальше.

Глава 5

Я стремительно вошёл в приёмную. При моём появлении вскочили Сперанский и несчастный Мертенс. Заметив, что сегодня он был без Ушакова, я только усмехнулся. Не глядя на осунувшегося губернатора, я прошёл ко входу в кабинет, кивнув на ходу Сперанскому. Михаил тут же сорвался за мной, а Мертенс сел с обречённым видом на место, приготовившись ждать столько, сколько потребуется.

— Сегодня уже второй день, как нет дождя, ваше величество, — сказал Сперанский, остановившись перед столом, хотя я не собирался пока за него садиться.

— Где Скворцов? — спросил я, пройдя по кабинету и поворачиваясь лицом к Михаилу.

— Готовит вам кофе, ваше величество, — невозмутимо ответил Сперанский. — Вам он нужен немедленно?

— Нет, я просто уточнил. Да, если сегодня погода простоит без дождя, то завтра с утра выдвигаемся, — сказал я и подошёл к окну. Мне на лицо упал солнечный лучик, который сразу начал немного припекать, падая на кожу через стекло.

— Пригласить Василия Фёдоровича? Он уже час и двадцать две минуты ожидает, когда ваше величество его примет.

— Объясни мне, Миша, в чём смысл прийти сюда ни свет ни заря и долго ждать в приёмной, если всем давно известно, что с восьми до девяти утра у меня завтрак с семьёй? — Я потёр переносицу. Где этот Скворцов с кофе? Я ничего не соображаю с утра, да ещё и настроение ни к чёрту.

— Людей порой бывает очень сложно понять, ваше величество, — ответил Сперанский. — Лично мне не жалко, пускай в приёмной ожидают, стулья, поди, не просидят. Но когда их много, это начинает создавать определённые неудобства.

— Кто сегодня ещё должен прийти? — довольно резко спросил я.

— Так Ермолов Алексей Петрович как ошпаренный прискакал, — развёл руками Сперанский.

— И почему он так долго до меня добирался аж из самой Костромы?! — так, Саша, возьми себя в руки. Если ты продолжишь кидаться на людей, то ничего хорошего из этого точно не выйдет.

— Я уже послал запрос Костромскому губернатору, — сразу же ответил Сперанский. — Как удалось выяснить, приказ о помиловании Алексея Петровича не сразу передали ему. Долгое время его передавали из рук в руки в канцелярии при губернаторе. И только когда пакет попал к Кочетову Николю Ивановичу, его передали уже Ермолову.

— Почему мне не доложили? — я продолжал смотреть в окно.

— Я выяснял подробности длительного отсутствия Алексея Петровича и не стал вас беспокоить заранее.

— Миша, что за бардак творится у Кочетова? — я развернулся к нему, пристально глядя в глаза.

— Разрешите говорить начистоту, ваше величество? — Сперанский спокойно выдержал мой взгляд.

— Я тебя на эту должность назначил и за твою прямолинейность в том числе, — ответил я. — Так что с Кочетовым?

— Он не годится для этой должности, — прямо ответил Сперанский. — За него хлопотала Дашкова Екатерина Романовна перед вашей августейшей бабкой. Дашкова являлась двоюродной сестрой жены Кочетова поэтому и составила протекцию. Вот только у Николая Ивановича нет порядка ни в семейной жизни, ни в губернии. В то время, как его законная жена с детьми прозябает на правах бедной родственницы у тех же Дашковых, он в открытую живёт с женой городничего и уже прижил от неё сына.

— Как же мне надоел уже этот вертеп, кто бы знал! — я закрыл глаза и с силой потёр переносицу. — Готовь приказ от отстранения Кочетова от должности. И в личном письме посоветуй ему наладить отношения с семьёй, или же я сам буду настаивать на его разводе с женой и хлопотать за отчуждение в её пользу половины его имущества.

— Слушаюсь, ваше величество, — Сперанский склонил голову. — И ещё. Я передал документы, подтверждающие халатность Костромского губернатора Александру Семёновичу. Теперь пускай Макаров разбирается, что это, действительно простая халатность или злой умысел. Полагаю, когда появятся результаты, Александр Семёнович доложит вашему величеству о них.

Ну что же, он всё сделал правильно. Если я начну вникать в каждое движение своих подчинённых, то скоро свихнусь. Так что разумную инициативу можно было и поддержать.

— Что с врачом? Ты нашёл врача? — я открыл глаза. Моё настроение было связано ещё и с тем, что Лизе с утра было нехорошо. Но не только моя жена жаловалась на колики в животе и горечь во рту. Екатерина и даже моя матушка тоже выглядели немного бледными и сказали, что им дурно. Я приказал проверить всю еду, но вроде бы никаких ядов не обнаружили. Вот только полноценно проверить на яд все продукты было невозможно, и мне оставалось только зубами скрипеть.

— Как оказалось, выполнить ваше поручение, ваше величество, невероятно сложно, — ответил Сперанский. Он уже не был невозмутим, скорее, сконфужен. — Я так понимаю, условие, что врач должен быть русским, обязательно?

— А в чём проблема? — я нахмурился. — В Российской империи нет ни одного русского врача? Вы же понимаете, что под «русский» я подразумеваю человека, который родился и вырос здесь, а не нанят на службу неизвестно из какой страны.

— Я это понимаю, ваше величество, вот только… При дворе нет никого, кто соответствовал бы этому требованию, — вздохнул Сперанский. — Все лейб-медики прибыли к нам из разных стран.

— Да вы издеваетесь! — прошипел я и снова посмотрел на Сперанского. — И что же ты сделал, чтобы выполнить поручение?

— Я отправил письмо с курьером Политковскому Фёдору Герасимовичу, ординарному профессору и декану медицинского факультета Московского университета. — немного помявшись, ответил Михаил, — с распоряжением выслать нам навстречу врача поспособнее. Мы его можем подождать здесь, если хотите, но можно встретить его по дороге.

— Нет, откладывать поездку мы не будем, — решительно проговорил я. — В любом случае в самой Москве у нас больше шансов найти грамотного врача, который сумеет определить, что с нашими дамами происходит. А сейчас зови Мертенса. Мне нужно понять, он выйдет отсюда, оставшись губернатором, или я его сниму к чёртовой матери.

Дверь отворилась, и в кабинет вошёл Илья, притащивший кофе. Это было то, что сейчас необходимо. Сделав глоток, я поставил чашку на стол и сел, ожидая Мертенса.

На этот раз разговор с Тверским губернатором был гораздо продуктивнее, чем абсолютно все, что происходили до этого дня. Он наконец-то принёс мне реалистичный план по улучшению города. И этот план включал в себя дороги, довольно примитивные ливнёвки в виде канав, в которые будет стекать вода, но пока хотя бы такие. Также план предусматривал несколько пожарных колодцев по одному на каждый район города. Да, Мертенс додумался где-то раздобыть Архаровскую схему градоустройства и включил её в план улучшений. Сюда входило несколько учебных заведений.

— А вы прямо революционер, Василий Фёдорович, — я откинулся на спинку стула и теперь внимательно разглядывал его. — Женская гимназия?

— Я довольно часто получал прошения от наших барышень… — начал мямлить Мертенс.

— Признайтесь, вы поговорили с её величеством Елизаветой Алексеевной? — вкрадчиво спросил я его. — Василий Фёдорович, в этом нет ничего постыдного. Но мне нужно знать, вы сами пришли к столь замечательным выводам или вам подсказали? Потому что мне нужно знать, вы представляете себе объём предстоящих расходов или же доверитесь случаю.

— Я вас не понимаю, ваше величество, — он перестал мямлить и посмотрел на меня.

— Что же здесь непонятного, Василий Фёдорович? — я чуть подался вперёд и теперь говорил жёстко. — Эпоха, когда выделяли сколько-то денег на что-то, закончилась. Я принимаю этот план. Он вполне разумен и для первичных усовершенствований вполне подойдёт. А теперь мне нужен будет точный расчёт, сколько будет стоить то или иное новшество. С обязательными договорами, заключёнными городом с теми людьми, кто возьмётся делать ту или иную работу. Это понятно? Будет точный расчёт с прикреплением всех необходимых документов, я подпишу указ после проверки, и вам выделят именно столько денег, сколько будет указано в расчётах. Ещё раз: деньги будут выделены только после проверки, чтобы исключить подлог. А потом крутитесь, как хотите, но всё должно быть выполнено точно и в срок. И вот за это я спрошу именно с вас, господин губернатор.

— Как-то это… — Мертенс потёр лоб, — странно и непривычно, ваше величество.

— Ничего, привыкнете, — отрезал я резко. — Я тут прикинул, когда сидел в одиночестве и меланхолии, вызванной дождём и хмарью, если мы исключим взяточничество и разворовывание казны больше чем на две трети, то налоги можно будет не повышать резко и бестолково. И бюджета хватит на то время, которое уйдёт, чтобы разработать наконец нормальную систему налогообложения.

— Я не беру… — Мертенс вскочил, горя от возмущения.

— Сядьте, — холодно произнёс я, хлопая ладонью по столу. — Если вы не берёте взяток, это не значит, что их не берёт кто-то другой, кому вы поручите в итоге делать дороги или закупать оборудование для женской гимназии. Если вы плохо меня расслышали, то я повторю: денег из государственной казны будет выделено ровно столько, сколько необходимо с минимальным увеличением суммы на обстоятельства непредвиденные и непреодолимые. Больше не будет так: вот вам сто тысяч рублей, постройте гимназию и откройте её через три года. Это понятно?

— Да, ваше величество, — выдохнул Мертенс и сел на свой стул, словно ему ниточки перерезали.

— Очень хорошо, Василий Фёдорович. Надеюсь увидеть вас в Москве с уже сделанными предварительными расчётами хотя бы городских дорог и канав для стока дождевых вод. — Мертенс прекрасно понял, что это означает конец аудиенции, и снова вскочил.

— Я прибуду в Москву со всеми необходимыми бумагами, — сказал губернатор напоследок и выскочил из кабинета.

Немного посидев, гипнотизируя взглядом чашку с недопитым кофе, я поднялся. Залпом допил уже остывший напиток и вышел в приёмную.

— Ваше величество, — Сперанский со Скворцовым вытянулись передо мной.

— Я хочу прогуляться. Мне нужно проветрить голову. Полагаю, небольшая поездка верхом за город подойдёт для этой цели, — сказал я, и Скворцов тут же сорвался с места, чтобы мне эту прогулку организовать.

Уже через полчаса мой небольшой отряд выехал за город. По правую руку от дороги раскинулось поле. Траву на этом поле не косили, а пасущиеся вдалеке коровы давали понять, что отдано это поле под выпас. Свернув с дороги, я немного проехал по полю, а потом соскочил с коня, вдыхая полной грудью тёплый летний воздух. Пахло разнотравьем, и возникло совершенно иррациональное желание упасть на траву и проваляться вот так с полчасика. Делать я этого не стал, а вот мундир снял, оставшись в тонкой шёлковой рубашке.

Бросив мундир сопровождающему меня Боброву, я просто подставил лицо солнечным лучам.

— Вы обгорите, ваше величество, — предупредил меня Юра.

— Плевать, — ответил я, и тут моё внимание привлекла ехавшая довольно далеко карета. Дорога после продолжительного дождя ещё не до конца высохла, но пыль под колёсами кареты уже начала подниматься. — Завтра уезжаем, — сказал я, и Бобров кивнул, показывая, что понял. — Кто это так спешит? — я указал на несущуюся по дороге карету.

— Я сейчас узнаю, ваше величество, — Юра быстро отошёл к одному из гвардейцев и отдал ему приказ. Я не расслышал, что Бобров говорит, да мне и не нужно было это делать. Что меня заставило останавливать эту злосчастную карету? Да чёрт его знает, любопытство, наверное.

А карета тем временем принялась замедлять ход уже самостоятельно до того момента, как двое гвардейцев приказали вознице тормозить. Из кареты выглянул высокий, худощавый, темноволосый мужчина. Я стоял за своим Марсом, и меня было плохо видно. К тому же мужчина, похоже, решил, что это приятели — офицеры решили размяться. Пикник захотели устроить, правда, без пастушек. Иначе как объяснить, почему он вообще решил остановиться?

— Прошу прощения, господа, можно обратиться к вам с вопросом? — он говорил по-французски.

— Вы говорите по-русски? — вперёд вышел Бобров. Он передал мой мундир одному из гвардейцев, покосившись при этом на меня.

— Очень плохо, — признался мужчина. — Да, разрешите представиться, Граф Иоанн Каподистрия. Я являюсь секретарём законодательного совета Республики Ионических островов. Мне передали, что я должен приехать в Москву на коронацию его величества императора Александра, как, впрочем, и все другие служащие посольств и государственных служб, за границей представляющие Российскую империю.

— И что же вы хотите у нас узнать, господин Каподистрия? — я вышел из-за коня и приблизился к карете.

— Я хочу узнать, кортеж императора и он сам всё ещё в Твери? Хотя, конечно, в Твери, вы же здесь, а я не думаю, что в этом городе остановился гвардейский полк, — быстро проговорил Каподистрия. Мы с Бобровым посмотрели друг на друга. В его взгляде читалось удивление.

— А… — начал он, но практически сразу замолчал, а потом осторожно произнёс. — А вам зачем знать про императора? Вы его в любом случае встретите в Москве.

— Происходят какие-то непонятные шевеления со стороны Порты. И хотя адмирал Ушаков не видит ничего особенного и не ощущает угрозы, мне так не кажется. И коль выпал случай встретиться с императором Александром, то я хочу поделиться с ним своими опасениями, — ответил Каподистрия.

— Попробуйте, — я улыбнулся. Почему-то этот странный грек меня не узнал. Не видел портретов? Или я настолько не похож на свои изображения? — Только вряд ли вам удастся встретится с его величеством сегодня. А завтра утром мы уезжаем.

— Зато я буду в непосредственной близости и смогу в конце концов переговорить с его величеством, — уверенно сообщил нам секретарь законодательного совета и захлопнул дверь кареты.

Бобров сделал знак гвардейцам, и они отошли в сторону, пропуская карету.

— А вот если бы он знал, как я выгляжу, то вполне мог поговорить со мной прямо здесь, — заметил я с философским видом.

— Полагаю, он знает, ваше величество, — ответил Бобров. — Просто граф не ожидал вас здесь увидеть, поэтому решил, что его обманывает зрение.

— Почему-то я сомневаюсь.

Никуда ехать не хотелось. Пожалуй, я ещё немного здесь погуляю. — А что у нас с Портой происходит? Вроде бы всё нормально с утра было. Или я чего-то не знаю?

— Вы меня спрашиваете, ваше величество? — Бобров посмотрел на меня удивлённо.

— Нет, Юра, это я размышляю вслух. На вопрос о турках мне, пожалуй, только Фёдор Фёдорович Ушаков сможет ответить. Скоро он прибудет в Москву, вот тогда у него и спрошу.

На дороге, ведущей из города, появился всадник. Он ехал целенаправленно в нашу сторону. Бобров заметил его приближение и нахмурился. Он сделал шаг и встал таким образом, чтобы закрывать меня собой. Сделать это было сложновато, хрупким и утончённым юношей я не был, даже несмотря на то, что немного похудел. Когда всадник приблизился ещё ближе, Бобров весьма демонстративно положил руку на рукоять пистолета, а двое гвардейцев выдвинулись навстречу.

Всадник тем временем затормозил и соскочил с коня. Бобров, всё ещё держа руку на рукояти пистолета, сделал ещё пару шагов ему навстречу, а гвардейцы перекрыли дорогу.

— Государь, может быть, вы уже прикажите вашим псам пропустить меня? — Кочубей, а это был именно он, смотрел на меня из-за плеч гвардейцев.

— Не раньше, чем вы отдадите оружие, Виктор Павлович, — спокойно ответил ему вместо меня Бобров.

— Держите, — Кочубей раздражённо сорвал с себя ремень с ножнами и пистолетом и протянул гвардейцу. — Так вы позволите мне приблизиться, ваше величество, Александр Павлович?

— Ты надел сегодня мундир, Витя? — спросил я, продолжая его разглядывать. — И что послужило причиной?

— Я всё ещё числюсь капитаном Преображенского лейб-гвардейского полка, ваше величество. С меня никто не срывал погоны. Просто те должности, кои я занимал до своей опалы, предписывали носить гражданское платье, — глухо ответил Кочубей.

— С которыми ты сросся очень сильно, Витя. Настолько сильно, что я даже уже начал забывать о том, что ты был когда-то адъютантом у Потёмкина, — наши взгляды встретились. Ты просто решил мне подыграть, Витя. Подумал, раз я сам постоянно таскаю мундир, то будет проще найти со мной общий язык, одевшись также. — Юра, пропусти графа Кочубея. Он обещает, что будет вести себя хорошо, и у него не припрятан кинжал, который граф планирует вонзить мне в спину.

На меня посмотрели оба. Кочубей пару раз моргнул, а Бобров нахмурился. На его лице явственно читался мучительный мыслительный процесс. Бобров несколько секунд раздумывал над тем, а не обыскать ли ему графа на предмет спрятанного кинжала, или я всё-таки так неудачно пошутил? Наконец он решился и сделал знак гвардейцам пропустить Кочубея.

— Вы раньше всегда предпочитали прогулки в одиночестве, ваше величество, — он подошёл ко мне, остановившись в положенных двух метрах. Бобров деликатно отошёл в сторону, но не слишком далеко. А вдруг Кочубей крышей поедет да как кинется. На хрена ему рисковать стремительно взлетевшей карьерой ради каких-то принципов? Молодец. Все они молодцы, те молодые офицеры, которые так быстро сориентировались и встали вокруг меня первыми.

— Именно поэтому ты устремился за мной, Витя? Решил составить компанию на прогулке? — я смотрел на его упрямо сжатые губы. — Всё меняется. С моим отцом, например, удар произошёл, когда он в окружении офицеров находился. Ты слышал, что Макаров выяснил? Суки они все продажные оказались. А ведь так старательно приличными и верными людьми прикидывались.

— Да, я слышал, ваше величество. Особенно за князя Волконского слышать было странно.

— Чужая душа — потёмки, — я развёл руками. — Может быть, у князя были денежные затруднения. Ты не в курсе? Мне он так и не признался.

— Зато Салтыковы сейчас воспрянут, не так ли? — ядовито спросил Кочубей.

— Оставь этот тон, Витя, — холодно оборвал я его. — Ты мне в прошлый раз так и не ответил, что же тебя задержало в Дрездене так надолго. Да ещё и руки сковало, что ты даже письмо не сумел мне составить со словами соболезнования и поддержки. Я так понимаю, ответа у тебя нет, — добавил я задумчиво.

— Я впал в немилость у Павла Петровича, когда отказался жениться на его шлюшке…

— А собственно, почему? — я прищурился. — Анька — красивая женщина. И её интрижка с императором не помешала бы насладиться её прелестями законному мужу. Зато только представь себе, какими благами ты бы оброс, если бы чуть-чуть помог своему императору. Но ты отказался, Витя. И я хочу знать, почему.

— Потому что это мне претит…

— Брось, — оборвал я его почти на полуслове. — Только не говори мне, что ты такой романтик. Веришь в возвышенную любовь и другие романтические бредни.

— Это вполне нормально, ваше величество, — Кочубей потёр лицо. Он сильно осунулся с нашей последней встречи. Тогда мы с ним недолго проговорили. Он не сумел ответить мне прямо ни на один вопрос, и я уже через десять минут сказал, что сильно занят, и что друг Витя пускай приходит, когда надумает, что отвечать.

— Нет, Витя, это нормально для простого смертного, но не для государственного мужа. И тем более не для человека, который хочет проводить реформы. Или ты уже оставил свои мечты о реформах в нашей стране?

— Нет, не оставил, ваше величество. Я долго всё обдумывал, наверное, поэтому не вернулся быстрее. — Кочубей потёр лоб. Я же пристально на него смотрел, отмечая, что на лбу у него появилась испарина.

— И обдумывал ты так же романтично, как свою женитьбу? Вроде «проведём мы реформы, и все сразу же станут счастливы»? — я усмехнулся. — Нет, Витя, так не бывает. Ещё ни разу за всё время существования людей ни одна реформа не прошла безболезненно. И пока я не стану уверен, что ты думаешь рационально и в какой-то мере цинично, как и полагается государственному деятелю, я тебя близко к управлению не подпущу. Дружба дружбой, но таких дров, как отец, я ради дружбы не наломаю. Что с тобой? Тебе плохо?

— Что-то мутит с утра. Как позавтракал, так и началось, — видимо, штормило его знатно, потому что он уже не мог скрывать своего плохого самочувствия. И, что самое главное, он не завтракал вместе с нами. Ел Витенька отдельно.

— Витя, мы продолжим наш разговор позже, а пока ты вернёшься в Путевой дворец, ляжешь отдыхать, а потом напишешь мне очень подробно, что ты ел на завтрак. Передашь Сперанскому до обеда.

— Да, ваше величество, я всё исполню, — он посмотрел немного удивлённо, но возражать не стал.

— Очень хорошо. Бобров, выдели графу человека, а то Виктор Павлович неважно себя чувствует. Ещё упадёт где-нибудь по дороге.

— Слушаюсь, ваше величество, — Бобров наклонил голову. — Когда мы возвращаемся?

— Через полчаса, — немного подумав, ответил я. — Прогуляюсь уже по полю, букет Елизавете Алексеевне составлю, — и я сорвал какую-то ромашку, чтобы показать, как буду букет составлять. А заодно подумаю, что делать с Каподистрия. Последнее я не озвучил и пошёл по полю, выбирая цветы покрасивее. Надеюсь, Лизе мой букет понравится.

Глава 6

Я стоял во дворе, навалившись на колонну, и смотрел, как идут сборы. Казалось бы, мы пробыли в Твери совсем немного времени, зачем, спрашивается, нужно было распотрошить большую часть нашего багажа? Какой смысл в том, что вытащили и развесили в шкафу почти все мои мундиры? Наверняка я просто осёл, который ну ничего не понимает, но что поделать, вот такой я осёл.

— Ваше величество, — ко мне подбежал Кириллов. — Вы хотели меня видеть?

— Да, Стёпа, — я оторвал взгляд от здоровенного сундука, который трое дюжих мужиков загружали на чью-то карету. — Скажи мне, зачем вот это всё снималось и распаковывалось? Мы уже полдня почти потеряли в ожидании, когда же наконец всё вернут на места.

— Ну а как иначе, ваше величество? А ежели что-то понадобится? — Кириллов выглядел несчастным. Он почему-то всегда очень остро реагировал на моё кажущееся недовольство, часто воспринимая его на свой счёт.

— Стёпа, я не говорю, что совсем не нужно доставать никаких вещей. Но неужели сложно поместить то, что может понадобиться в дороге в отдельный небольшой сундук, чем потрошить вообще всё? — я снова посмотрел на мужиков, у которых всё ещё не получалось закинуть сундук на крышу кареты.

— Так, ваше величество, есть дорожные сундуки-то, — Кириллов немного успокоился и отвечал теперь более чётко. — Просто мы здесь, в Твери, задержались сверх меры, пришлось другие открывать.

— Ладно, принимается. Это чьё? — я указал на карету.

— Марии Антоновны Нарышкиной, — сразу же ответил Кириллов. — У Марии Антоновны весьма обширный гардероб. Несмотря на всю внешнюю простоту, платьев достаточно, чтобы сделать сундук неподъёмным.

— Я заметил, знаешь ли, — я продолжал наблюдать за попытками мужчин водрузить сундук на карету. В конце концов они плюнули на это дело и начали крепить его сзади. — Но он же не стал больше и тяжелее за то время, пока мы здесь ждали хорошую погоду? До Твери же он как-то доехал? Что могло измениться?

— Эм, — Кириллов покосился на сундук. — Мария Антоновна — очень красивая женщина и пользуется большим успехом у мужчин…

— А это как-то объясняет тот момент, что её сундук стал гораздо тяжелее? Я ударил себя по лбу: — Ну конечно же объясняет, о чём я только думал! Надеюсь, у других дам не случилось подобного конфуза?

— Как вам сказать, ваше величество, — пробормотал Кириллов. — Я не слежу за багажом всех дам из сопровождения вашего величества и её величества Елизаветы Алексеевны.

— Хорошо, иди следить за моим багажом, — я отпустил его взмахом руки, оставшись стоять возле колонны.

— Есть ли смысл в том, что ты вот так стоишь и пугаешь своим видом бедных работников?

Я покосился на подошедшую ко мне Лизу, а затем снова устремил взгляд на тех самых бедных работников. — Как оказалось, мне так лучше думается, — признался я наконец после почти минутного молчания.

— И о чём ты думаешь? — она подошла ближе и встала рядом со мной чуть в стороне. Высокая, красивая, с идеально прямой спиной. В который раз, глядя на Елизавету, я спрашивал себя, что Сашке было надо? Такую, как владелица неподъёмного сундука, Мария Антоновна, не иначе. Которая, судя по размерам этого самого сундука, уже и имена своих любовников с трудом запоминает. Хотя, возможно, я и ошибаюсь. Я же не знаю Нарышкину и не могу судить.

— Я думаю о дорогах. Если бы были нормальные, да хотя бы просто приличные дороги, то мы бы не сидели так подолгу в одном месте. И заметь, Лиза, это лето. Осенью и весной вообще путешествовать невозможно, — ответил я, снова начиная разглядывать злополучный сундук госпожи Нарышкиной.

— Путешествовать можно, но сложно. Почему ты не воспользуешься опытом Европы и не построишь эти самые дороги?

— Дело не в опыте, я примерно знаю, как нужно сделать эту проклятую дорогу. Какие слои укладывать и водостоки выводить. А где и трубы закапывать, чтобы воду сбрасывать, — я не смотрел на неё, рассуждая вслух. — Проблема не в этом. И даже не в деньгах. Если изначально поставить перед Макаровым правильную задачу, денег может вполне хватить. Проблема в объёмах. Мы не можем использовать ничей опыт, он нам не подойдёт, потому что всю Европу можно в Российской империи пару раз уместить, да ещё кусочек останется. А ещё я вот прямо здесь, в Твери, понял одну вещь: дороги — это неотъемлемая часть страны, и они должны быть исключительно на балансе государства. Так что вторым министерством, которое я учрежу, будет всё-таки министерство путей и сообщений. Ещё почтовую службу туда же, пожалуй, присоединю.

— А какую задачу ты хочешь поставить перед Александром Семёновичем? — улыбнулась Лиза.

— Как это какую? Убедить его, что все занимающиеся разворовыванием денег, выделенных конкретно на дороги, самые что ни есть заговорщики. И пытаются развалить наше Отечество изнутри.

— Саша, ты думаешь, что деньги перестанут воровать? — Лиза положила ручку на мой сжатый кулак.

— Нет, разумеется, — я даже фыркнул от такого предположения. — Но на первое время сойдёт. Самые горячие головы остудит, после того, как наиболее горячие с плеч полетят. Всё-таки угроза безопасности Отечества — это не просто пару тысяч украсть на новое ожерелье любовнице. А потом, как только Архаров с Волковым доведут до ума полицию, я их заставлю особый отдел выделить в их детище. Который будет только за торговые и все денежные преступления отвечать. Казнокрадство — это преступление, ты же не будешь спорить? И казнокрады пойдут долги отрабатывать на каторгу. Ту же дорогу строить, только теперь уже собственными ручками. Главное не запустить процесс. Хватать за руки надо с самого начала. А дальше уже попроще будет. Полностью воровство не искоренить, это невозможно, но оно войдет в итоге в разумные пределы.

— Почему ты думаешь, что невозможно ничего сделать с воровством? — Лиза искренне удивилась.

— Потому что люди никогда не меняются. И я тебя уверяю, и в Римской империи воровали на тех же дорогах, и в Европе воруют. Другое дело, что в той же Европе нечистым на руку людям развернуться негде. Нет у них таких бюджетов и сотен вёрст дорог, на которых можно неплохо нажиться. Так что, Лизонька, люди абсолютно везде одинаковые, разница лишь в объёмах.

— Ты говоришь странные вещи, Саша, — Лиза покачала головой. — Никогда не замечала у тебя тяги к подобным рассуждениям.

— Потому, что этой тяги не было, — я улыбнулся. — Скажи, неужели я действительно был таким наивным дураком и только и делал, что мечтал надеть на себя корону? Почему мне тогда никто не объяснил, что лошадям на крестьянских наделах от этого меньше работать не придётся? — спросил я, а Лиза только растерянно пожала плечами.

— Я не знаю. Наверное, никто из нас не смотрел на трон с такой точки зрения.

— И очень жаль. Потому что это адский труд. Нет, я, конечно, могу послать лесом и дороги, и вон тех офицеров, которые сейчас, похоже, подерутся, невзирая на то, что мы с тобой вот тут в тенёчке стоим, — и я указал на группу офицеров, которые уже начали говорить на повышенных тонах, и действительно того и гляди с их стороны скоро полетят вызовы на дуэль. — Я мог бы погрузиться в вечный праздник. А когда меня бы придушили. да вон Колька собственноручно и придушил, то я оставил бы им дела в жутком плачевном положении и казну с кучей долгов и повесившейся в сундуке мышью.

— Но ты не хочешь вечного праздника? — Лиза снова улыбнулась.

— Нет, не хочу, — я покачал головой. — Иначе к чему были все мои пятнадцать обмороков возле тела отца? — она задумалась, а я мгновенно сменил тему. — Как ты себя чувствуешь?

— На редкость хорошо, — Лиза замолчала, словно прислушивалась к себе. — Правда, хочется есть. Ты решил начать решать проблемы с казнокрадством экономией на нашей еде?

— Очень хорошая идея, но нет, — я покачал головой. — Лизонька, прости меня, но, похоже, там действительно назревает небольшой скандал. К тому же мне необходимо поговорить с Ермоловым, а то вчера как-то не получилось, — и, поцеловав жене руку, я направился было к привлёкшей моё внимание группе офицеров, но тут на крыльцо вышла Мария Фёдоровна.

— Александр, это возмутительно! — вдовствующая императрица решительно направилась в мою сторону. — Вы сами ничего не едите, чем вызываете беспокойство у всех своих родных, так ещё и решили нас всех начать морить голодом?

— Вы преувеличиваете, матушка, — я поморщился. Начинается.

А ведь я всего лишь запретил подавать на стол ту еду, которая совпала с той, что ел Кочубей. Вообще сегодняшний завтрак можно было назвать довольно аскетичным, если сравнивать с тем, что подавался на стол каждое утро. Собственно, я велел оставить овсяную кашу, хлеб, масло, пару сыров и мёд. Ну ещё какие-то бублики. Всё. А нет, не всё. Сашка, кроме всего прочего, обожал фрукты, и их подавали на стол всегда. Я не стал менять эту весьма полезную традицию, так что ещё на столе были разные ягоды, яблоки, груши и сливы. Вот теперь точно всё.

Я ждал, когда же мне начнут предъявлять обвинения. Всё утро ждал и наконец дождался. Долго же вдовствующая императрица в себя приходила, даже неожиданно, если честно.

— Александр, вы можете нам всем сказать, почему заставили нас сегодня практически голодать? — она заломила руки. Следом за матерью на крыльцо выскочил слегка возбуждённый Николай. — Вы оставили голодными даже не меня, я, как ваша мать, могу стойко переносить невзгоды. Вы оставили голодными ваших братьев и сестёр.

— Коля, ты сегодня остался голодным? — я тут же переключился на голодающего ребёнка.

— Нет, — Николай замотал головой. — Саша, я не доел эту противную кашу, потому что уже наелся. Я не хотел, правда-правда, — и он сделал шаг назад, метнув обеспокоенный взгляд в сторону матери.

— Я тебя не ругаю, Коля, — я улыбнулся краешком губ. — Просто хотел уточнить, наелся ли ты. Раз кашу не доел, значит, наелся, — и я повернулся в сторону матери, поджавшей губы. — Вот видите, матушка, я вовсе не морю своих братьев и сестёр голодом. И нет, я не планирую начать распродавать ваши фамильные драгоценности, чтобы Макаров смог ещё больше развернуться.

— Откуда вы… — она замолчала, прикусив язык, я же смотрел на неё теперь весьма жёстко.

— Макаров не просто так деньги получает, не правда ли? В следующий раз будьте осмотрительней, когда говорите нечто подобное.

Лиза смотрела на нас, прикрыв ладонью рот. Я совсем забыл, что она стоит здесь и ловит каждое наше слово. А моё противостояние с матерью, похоже, не закончится никогда.

— Вы разбиваете мне сердце, Александр, — она поджала губы и, резко развернувшись, ушла с крыльца. Я же потёр переносицу.

— Саша, а почему мама так говорит?

Я перевёл взгляд на взволнованного Николая: — Матушке не понравилось, что она сегодня была вынуждена завтракать так же, как и ты. Она тоже не любит кашу, — ответил я, вымученно улыбнувшись. — Ничего, разгрузка полезна для организма. А ты что здесь делаешь, да ещё и от Николая Ивановича сбежал?

— Я не сбегал, — Николай насупился, а потом вздохнул и подошёл ко мне поближе. — Мне Николай Иванович разрешил. Я хочу спросить, Саша, можно я с тобой поеду? В седле, — он скорчил умильную мордашку, глядя на меня умоляюще.

— Хм, — я задумчиво посмотрел на брата. — Ты уверен, что я поеду верхом?

— Я видел из окна, как Марсу подковы проверяют и седлают, — Николай продолжал смотреть на меня.

— Какой глазастый, надо же, — я улыбнулся. — Хорошо. Только мы поедем быстро, и если я увижу, что ты устал, то ты пойдёшь в карету без возражений.

— Хорошо, — Николай дёрнулся, чтобы уйти, но неожиданно для меня подбежал вплотную и обнял, прижавшись всем телом. И буквально через несколько секунд отскочил в сторону. При этом на его лице явно было видно смятение, словно ребёнок стеснялся этого порыва. Я же потрепал его по тёмным волосам и улыбнулся.

— Иди пока к брату и Николаю Ивановичу… — я не договорил, потому что с той стороны, где выясняли отношения офицеры, раздался возглас.

— Я же уже сказал, нет! Нет, господа! И это моё последнее слово!

— Так, беги, — обратился я к брату. — И уведи Лизу. Не хватало ей только выслушивать этих остолопов. Мне же здесь нужно кое с чем разобраться.

— Я должен увести Лизу? — Николай уставился на меня.

— Конечно. Мне некогда, а ты мужчина. Кто, кроме тебя, сейчас сможет о ней позаботиться и защитить в случае чего? — при этом я посмотрел на жену, неодобрительно посматривающую в сторону офицеров, и подмигнул ей.

Проследив, как Николай подходит к Елизавете и берёт её за руку, я развернулся в сторону спорщиков. Ко мне сразу же подскочил Челищев и пара гвардейцев.

— Кто это рядом с Кологривовым и Ермоловым? — спросил я у Челищева.

— Раевский Николай Николаевич, — тут же ответил Коля. — А второго, невысокого, я не знаю.

— Так давай познакомимся, — и я решительно направился к Кологривову. — Андрей Семёнович, что тут у вас происходит? Что вы такое делите, да так, что Елизавета Алексеевна была вынуждена уйти? — спросил я, останавливаясь в десяти шагах от спорщиков.

— Ваше величество, — Кологривов даже подпрыгнул, когда услышал мой голос. Он стоял ко мне спиной, и, похоже, моё появление стало для него неожиданностью, впрочем, как и для всех остальных, кроме того самого невысокого юноши, лет шестнадцати-семнадцати на вид.

— Так что же привело вам всех в столь волнительное состояние? — повторил я вопрос, нахмурившись, разглядывая притихших офицеров.

— Мы не знали, что нарушили покой вашего величества, — наконец выпалил Кологривов.

— Правда? — я развернулся и посмотрел на крыльцо. Действительно, с этого ракурса не было видно части крыльца. Его загораживала та самая колонна, которую я подпирал не так давно. Какая интересная слепая зона получается.

До Челищева, кажется, тоже дошло, что можно совершенно ненамеренно частично лишиться обзора охраняемой территории. Негромко выругавшись, он сделал знак, и к нам подбежал ещё один гвардеец. Бросив неприязненный взгляд на Кологривова, Челищев быстро отошёл от меня, а потом и вовсе перешёл на бег, придерживая на ходу ножны с саблей. Я проводил его задумчивым взглядом и снова повернулся к мнущимся офицерам.

— Андрей Семёнович, сейчас, когда мы выяснили, что вы не хотели побеспокоить своими воплями Елизавету Алексеевну, может быть, вы мне уже скажите, из-за чего весь этот сыр-бор? — произнёс я с нажимом.

— Ваше величество, это дело не стоит вашего внимания… — начал Кологривов, я же его прервал.

— Позвольте мне самому судить, стоит дело моего внимания или нет.

— Ваше величество, меня не хотят принимать в кавалергарды, — стоявший чуть поодаль юноша не выдержал и ответил мне вместо Кологривова.

— Ну куда ты собрался, Давыдов! — командир тех самых кавалергардов закатил глаза. — Ну не с твоим ростом ко мне идти. Ты же всех лошадей насмешишь.

Я смотрел на упрямо сжавшего губы парня. Он смотрел на Кологривова с вызовом, стискивая кулаки.

— Суворов Александр Васильевич сам наказал моему отцу, что мне дорога в кавалергарды, — проговорил Давыдов. — Он видел, как я держусь в седле, и не видел препятствия в моём росте для этой службы.

— А вы как считаете, Алексей Петрович, такое рвение заслуживает, чтобы его поощрили? — я повернулся к Ермолову, который вздрогнул и поднял на меня взгляд впервые с тех пор, как я к ним подошёл.

— Я о своей-то судьбе не осведомлён, ваше величество. Куда мне чью-то ещё решать? — проговорил он. Говорил тихо, но твёрдо. Понятно, хочет, чтобы его вернули на службу и боится отказа, но умолять не станет.

А ведь Ермолов один из тех, кто крепко попал однажды под раздачу. Уже не знаю, был он замешан в том заговоре или нет, но в ссылку отправился за компанию. И не в родное поместье, как это было в то время принято, а в Кострому на жительство. И ему почему-то даже в голову не пришло в удавшемся заговоре против Павла Петровича поучаствовать. Крепко, видать, влетело. По самые гланды впечатлений хватило.

— У меня дело есть для вас, Алексей Петрович. Очень важное и ответственное. Что скажете, если я вас назначу командиром небольшой армии, возьмёте тогда этого юношу в адъютанты? — я пристально смотрел на Ермолова, отмечая всю гамму чувств, пробежавшую по его лицу. Наконец в глазах будущего покорителя Кавказа застыла решимость.

— А что, и возьму. Почему не взять, коль ваше величество сами его рекомендуете, — сказал он теперь уже гораздо решительней.

— Ну и отлично, — я скупо улыбнулся и повернулся к Давыдову. — Кто вы, молодой человек, представьтесь хоть своему будущему командиру.

— Давыдов Денис Васильевич, — пробормотал парень. Он так сильно растерялся, что на мгновение напомнил мне Николая. — У моего отца имение небольшое и деревушка Бородино, что под Можайском.

— Вот как? — я смотрел на него, задумавшись. Правильно ли я делаю, буквально снимая Дениса Давыдова с седла? Поживём - увидим. К тому же Кавказ в его теперешнем состоянии как-то не способствует в написании памфлетов, которые, насколько я помню из истории, этому Давыдову нередко боком выходили. — Ну что же, назначение, Денис Васильевич, получите на днях. Я так понимаю, вы приехали сюда из Бородино, чтобы встретиться с Андреем Семёновичем?

— Именно за этим, — он опустил голову, а потом поднял её, и его глаза яростно сверкнули. — Вы тоже считаете, что я не подхожу в кавалергарды из-за роста?

— Да, — просто ответил я. — Кавалергардский полк выполняет в большей степени роль почётного караула и украшения парада. И в нём важно не выделяться на фоне остальных офицеров. Или вы мечтаете отвлечь внимание от меня на себя при каком-нибудь выезде? — он вспыхнул и потупился под моим насмешливым взглядом. — К тому же я уверен, что вы сможете себя проявить рядом с Алексеем Петровичем и станете ему верным и надёжным помощником. А помощь ему ой как пригодится. Так что не подведите меня, Денис Васильевич, чтобы не оказалось, что я Алексею Петровичу медвежью услугу оказал, предложив ему дать вам шанс.

— Я не подведу, ваше величество, — горячо сказал Давыдов.

— Очень хорошо, — краем глаза я заметил, что ко мне быстрым шагом направляется Сперанский. — Алексей Петрович, идёмте, нам нужно хотя бы кратко обсудить, зачем я вас выдернул на службу. Времени у нас немного есть, основные моменты успеем обговорить.

Мы с Ермоловым отошли в сторону. Он покосился на гвардейцев, которые заметно расслабились, когда поняли, что произошло недоразумение, и господа офицеры всего лишь отношения выясняли, а не бунт организовывали. Ермолов ничего не сказал по поводу охраны, тем более что охраняли меня очень ненавязчиво, создавая впечатление, что гвардейцы всего лишь прогуливаются неподалёку.

— За что вас арестовали, Алексей Петрович, — я сцепил руки за спиной, направляясь к той самой колонне, которую было плохо видно со стороны ворот. — Официальную причину я знаю, мне нужно знать то, что не писали в ходе расследования.

— Что именно вы хотите узнать? — глухо спросил он.

— Вы действительно состояли в Смоленском офицерском политическом кружке? — я остановился, а подошедший Сперанский замер неподалёку, деликатно не приближаясь к нам.

— Нет, — Ермолов покачал головой. — Но я знал о собраниях и не доложил.

— А сейчас доложили бы? — я жёстко смотрел на него. Кавказ — это всегда было сложно, и мне нужно было знать, могу я на стоящего передо мной молодого офицера положиться, или нужно подождать, пока он немного повзрослеет.

— Я не знаю, ваше величество, — он покачал головой. — В этом кружке состоял мой старший брат и я… Я не знаю, не могу сказать.

— Мой брат Константин Павлович поехал в Тифлис с весьма непростым поручением, — я принял решение. — Грядут войны, Алексей Петрович, я всеми силами постараюсь оттянуть участие нашей империи в этих войнах, но не смогу делать это вечно. И мне нужно, чтобы хотя бы на Кавказе воцарилось относительное спокойствие. Я должен быть уверен за этот тыл. Вы сможете мне его обеспечить?

— Я? — он уставился на меня так, что я даже бросил быстрый взгляд на свою одежду. Нет, всё в порядке. А Ермолов тем временем переваривал свалившуюся на него новость.

— Я не шутил, когда говорил о небольшой армии. Но я пока не знаю, какой будет эта армия. Вы участвовали в Персидском походе, вы прекрасно знаете местность и особенности этого непростого края. Подумайте. У вас есть время до того, как мы прибудем в Москву. Правда, боюсь, на коронацию вы не задержитесь, но тут уж ничего не поделаешь, — и я отвернулся от него, делая шаг в сторону Сперанского. — Что у тебя, Миша.

— Прибыл врач, как вы и просили, ваше величество. Мудров Матвей Яковлевич, — доложил Сперанский, поглядывая на Ермолова, который всё ещё не мог прийти в себя.

— Что же ты молчал, пошли быстрее, он должен осмотреть Лизу, Кочубея и кухню до нашего отъезда, — я нахмурился и быстро зашагал к дворцу. — Что-то ещё?

— Да, ваше величество, — вот сейчас Сперанский усмехнулся. — Граф Воронцов вошёл во вкус. Он узнал, что вы интересуетесь дорогами и различными новинками, и, похоже, организовал слежку за патентным бюро в Лондоне. Кажется, он кое-что нашёл.

— Откуда он знает, что я интересуюсь дорогами? — спросил я на ходу, даже не глядя на секретаря.

— Я позволил себе написать о вашем интересе в письме графу, — невозмутимо ответил Сперанский.

Вот теперь я на него посмотрел очень даже внимательно. Даже остановился, разглядывая невозмутимого секретаря.

— Так, письмом Воронцова займёмся потом. А сейчас я хочу встретиться с врачом, — и взбежал по ступенькам на крыльцо, где стоял невысокий плотный молодой человек, поклонившийся при моём появлении.