Александр IV, сын Александра III

Глава 1

Чих бомжа - русский вариант (Сергей Свой)

или

Раздавленная бабочка - американский вариант (Рэй Брэдбери)

Этот март был холодный. Санкт-Петербург еще не просыпался от зимы. В распахнувшиеся с грохотом двери трактира, что на Сенной площади, два дюжих половых выволокли что то невообразимо растрепанное, вопящее непотребные словеса и, поддав для ускорения, с двух ног пендали под рваную, всю в лохмотьях, задницу пошли обратно в помещение из которого наряду с теплом, разило сивухой и каким-то вроде бы как сьестным духаном.

Выброшенный, вопящий и воняющий невесть чем, клубок лохмотьев, поднялся и не отряхиваясь, поплелся под стенами домов по ночному городу. Долго ли коротко ли он шарахался по улицам - бог весть. Пока не уткнулся в какую то решетчатую калитку, что была возле больших кованых ворот и давай сызнова непотребно лаять и судьбу и половых - змеев ползучих.

На его вопли вышел дворник из этого дома и решив восстановить порядок, схватил бродягу за то место на лохмотьях, где у нормальных людей воротник на одежде, решил отволочь его подалее от дома. Этот же бомжара, упираясь, развернулся к дворнику и чихнул во всю мочь, ажно слюни и сопли полетели как из пульверизатора. Дворник, непотребно лаясь, отшвырнул это полу-животное и, пинками, прокатив метров десять, пошел, вытирая лицо рукавами, обратно. Зайдя в теплую дворницкую, он только собрался умыться, как раздался стук в ворота и он кинулся на двор.

Там приехал камер-лакей самого Цесаревича, снимавший в этом доме номера.

После того, как дворник распахнул перед ним калитку и согнулся в нижайшем поклоне, лакей, кивнув ему, протянул гривенник и дворник схватил монетку, ловко поцеловал руку дающую.

Камер-лакей не спел выхватить из его ладоней руку и пока шел через двор, брезгливо, принюхивался к чему-то скользкому, во что изгвоздал его руку дворник.

Вот так - "нанюхавшись" этой заразы, полученной дворником от бродяги, он вошел в свои комнаты.

Наутро он, как ему показалось, был чуть простывший, но это ничего страшного, решил этот человек.

приведя себя быстренько в порядок, он оделся и вышел на улицу, удивившись что дворник не кинулся ему распахивать калитку, даже не вышел.

"Вот скотина ..." пробормотал под нос себе и решил что в ближайшее время ему - ни копейки не подаст!

Поймал извозчика и поехал в Аничков дворец, на службу.

Придя туда, он переоделся в своих "апартаментах" и пока есть вроде время, решил на кухмистерской позавтракать, а то какое то состояние было гнетущее...

Зайдя в помещение, объяснил повару насчет завтрака и подошел к кормилице младшенького, которая аппетитно отставив зад, чего то шептала служанке на ухо.

Обняв ее, неожиданно поцеловал обернувшуюся испуганную девушку. Совместив визг девушки с хохотом довольного идиота, он пошел за стол, где его ждала каша с рыбой.

Девушка же, вытирая тыльной стороной ладони место поцелуя, отплевываясь, выскочила и пошла быстрым шагом в детскую, где еще, как она надеялась, спал Саша-ангелочек, как они все звали второго сына Цесаревича Александра.

В это милое и спокойное дите были влюблены все, кто его окружал. Он кушал хорошо, не капризничал "от нечего делать", был веселый и жизнерадостный малыш.

Забежав в детскую, она увидела что Саша уже проснулся и улыбаясь и разглядывая потолок, лежа в кроватке, что то бормотал себе.

Девушка подхватила его на руки, обцеловала и закружилась с ним по комнате.

Маленький Саша заливался смехом и тянул к ней свои ручки.

А вот к вечеру и началось ...

Ребенок начал капризничать, отказывался кушать и не хотел ни лежать в кроватке ни сидеть на руках.

Вызванный врач определил - "простуда".

Всякие порошки и прочее что он прописал не помогали.

Вызвали лучших врачей - государь Александр Второй прислал своего личного врача.

Но, увы, ничего не помогало.

Через десять дней малыш скончался ...

Вот такой "эффект чиха", или "эффект бомжа", изменил, скажу не ошибаясь - ВСЮ МИРОВУЮ историю.

Этот союз "ЕСЛИ" ... Все зависит всегда от него.

Чих паршивого бомжа и ... понеслась мадам История в другую "ветку".

-- Что ты, Минни, приснилось что то плохое?

Так говорил (теперь уже) мой отец Александр Александрович, цесаревич, обнимая мокрую от пота маму, свою жену Минни.

-- Сон, Саша, сон. Я сейчас сбегаю к Сашеньке, как он? Приснилась такая дрянь про него ...

Она, запахнув халат и обув туфли, рванула к сыну. Сын спокойно спал, улыбаясь во сне. Нянька , молодая девушка, подскочила к матери и вопросительно смотрела на нее.

-- Так, -- сказала Мария, -- утром без моего разрешения из комнаты не выходить и в комнату никого не впускать! Все понятно?!

Та испугано затрясла головой - да, как прикажете!

Минни пошла в спальню.

Александр сидел на кровати и смотрел на жену, давай, рассказывай.

Ну она и рассказала этот сон.

Полностью.

Сон

Она проснулась от собственного крика.

Минни — а в миру принцесса Дагмара Датская, супруга цесаревича Александра Александровича, — вскочила на кровати, хватая ртом воздух, и несколько секунд не могла понять, где находится. Сердце колотилось где-то в горле, лоб был мокрым от пота, а руки тряслись так, будто она только что держала в них что-то тяжелое и страшное.

Спальня была залита лунным светом. За окнами — Петербург, мартовская ночь, ветер, который гоняет по набережным поземку. Рядом, на широкой постели, заворочался муж.

— Что ты, Минни? — голос Александра был сонным, встревоженным. — Приснилось что-то плохое?

Она не могла говорить. В горле стоял ком, во рту — привкус желчи. Ей казалось, что она до сих пор чувствует запах — тяжелый, сладковатый, неживой. Запах, которым пахло в той комнате. В комнате, где маленькое тельце лежало на столе, обложенное цветами, и уже не дышало, не улыбалось, не тянуло ручки к свету.

— Минни! — Александр сел на кровати, обнял её за плечи. — Что с тобой? Тебе дурно?

— Сон, Саша, сон. — голос вырвался хриплым, чужим. — Я сейчас сбегаю к Сашеньке. Как он? Приснилась такая дрянь про него…

Она не стала дожидаться ответа. Соскользнула с кровати, сунула ноги в мягкие туфли, набросила халат поверх ночной рубашки. Александр что-то говорил ей вслед, но она не слышала.

Коридор Аничкова дворца был длинным, плохо освещённым. Минни бежала по нему босиком — туфли слетели где-то на лестнице, — и сердце её колотилось всё так же сильно, будто она опаздывала навстречу своей судьбе.

Детская была в конце коридора. Дверь приоткрыта, внутри — слабый свет ночника, тёплый, уютный. Она влетела внутрь, чуть не сбив с ног молодую няньку, которая спала на стуле у кроватки.

— Господи… — прошептала Минни, склоняясь над сыном.

Сашенька спал. Крошечный, светловолосый, с пухлыми щечками и длинными ресницами, которые отбрасывали на щёки нежные тени. Он лежал на спине, раскинув ручки в стороны, и улыбался во сне — той безмятежной, ангельской улыбкой, которая заставляла всех вокруг забывать обо всём на свете.

Минни протянула руку, коснулась лба. Прохладный. Сухой. Дышит ровно.

Она выдохнула — так, что воздух вырвался из лёгких со свистом. Схватилась за спинку кроватки, чтобы не упасть.

Нянька — молоденькая, лет семнадцати, из мещан, — проснулась от шума, вскочила, испуганно заморгала.

— Ваше Императорское Высочество… — начала она, но Минни оборвала её жестом.

— Тише.

Она ещё раз посмотрела на сына. Живой. Тёплый. Улыбается.

Приснилось. Всё приснилось.

Но запах — тот, из сна — всё ещё стоял в носу. Сладковатый, тяжёлый. Запах, который она чувствовала только один раз в жизни, когда хоронили её отца, короля Кристиана IX, и гроб стоял в часовне три дня, и воздух стал густым, как сироп.

— Ваше Высочество, вам дурно? — нянька сделала шаг вперёд. — Может, воды?

— Воды, — сказала Минни. — Да, воды.

Она присела на стул, который только что освободила нянька, и принялась ждать. Ждала, пока девушка сбегает за водой, пока вернётся, протягивая стакан дрожащими руками. Выпила. Вода была холодной, с привкусом металла — из дворцового водопровода, который был проложен здесь ещё при покойном императоре Николае.

— Ступай, — сказала Минни няньке. — Я посижу с ним.

Девушка поклонилась и вышла, оставив её одну с сыном.

Минни смотрела на Сашеньку и не могла отвести взгляда. Во сне он был таким же — улыбался, тянул ручки, гулил. А потом вдруг перестал. Сначала отказывался от груди, потом начал капризничать, потом — задыхаться. И врачи, эти важные, учёные, с золотыми стетоскопами, только разводили руками. И ничего не могли сделать. А потом он умер. Через десять дней после того, как заболел.

Она закрыла глаза, и перед ними снова встала картина из сна. Не та, где ребёнок умирает, — та была слишком страшной, чтобы её вспоминать. Другая. Та, что предшествовала болезни.

В её сне какой-то человек — грязный, страшный, в лохмотьях — стоял у ворот их дома. Или не у ворот, а где-то рядом. И чихал. И от его чиха по воздуху разлетались мириады крошечных капель, которые сверкали в лунном свете, как маленькие звёзды. А потом эти звёзды попадали в дом. И ребёнок заболевал.

— Что за глупости, — прошептала она вслух. — Глупости. Просто страхи матери. Все матери боятся за своих детей.

Но она уже знала, что не успокоится. Не сможет. Не после того сна.

---

Утром она спустилась к завтраку раньше обычного.

Александр уже сидел за столом, пил чай с молоком и читал утреннюю сводку. Увидев жену, отложил бумаги.

— Ну? — спросил он. — Как Сашенька?

— Спит. — Минни села напротив, взяла чашку, но пить не стала. — Саша, мне нужно с тобой поговорить.

— Говори.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Как объяснить мужу, что её напугал сон? Он человек практичный, не склонный к мистике. Скажет: «Минни, это просто страхи, успокойся, с ребёнком всё хорошо». Но она знала, что не успокоится.

— Мне приснилось, что Сашенька заболел, — сказала она. — И умер. Через десять дней после того, как какой-то больной человек чихнул у ворот нашего дома.

Александр поднял бровь. Потом усмехнулся.

— Минни, это просто дурной сон. Детей не убивают чихами.

— Убивают, — твёрдо сказала она. — Я читала. Есть болезни, которые передаются через воздух. Через кашель, через чихание, через дыхание. В Европе уже об этом пишут. Бактерии, которые не видны глазу, но они есть. И они убивают.

— Минни…

— Саша, я прошу тебя. — Она положила руку на его ладонь. — Я не могу жить с этим страхом. Я не могу каждую ночь просыпаться и бежать проверять, дышит ли он. Я не могу думать о том, что кто-то больной войдёт в дом, и… — голос её дрогнул.

Александр посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах она видела сомнение, но также и любовь. .

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Карантин, — сказала она. — Для детской. Чтобы никто не мог войти туда без моего разрешения. Чтобы все, кто входит, были здоровы. Чтобы никакие больные люди не могли приблизиться к Сашеньке.

— Карантин, — повторил Александр. — Как при чуме?

— Как при болезни, которая может убить моего сына.

Он вздохнул. Потом покачал головой.

— Это будет сложно, Минни. Дворец — не крепость. Слуги, прислуга, повара, лакеи. Все они приходят и уходят. Мы не можем запереть ребёнка в стерильной комнате.

— Можем, — сказала она. — Я знаю, что можем. Я буду сама кормить его. Сама купать. Сама менять пелёнки. А в детскую будет входить только тот, кто прошёл осмотр у врача.

— Врача? — Александр усмехнулся. — И какой же врач будет сидеть у дверей и проверять всех, кто идёт к нашему сыну?

— Любой, — сказала Минни. — Я найду. Я заплачу. Я сделаю всё, что нужно. Саша, я прошу тебя. Я никогда ни о чём тебя не просила. Но сейчас — прошу.

Он молчал долго. Минни смотрела на его лицо, на котором сменяли друг друга сомнение, удивление, нежность и, наконец, решимость.

— Хорошо, — сказал он. — Делай, что считаешь нужным. Я поговорю с отцом, с управляющим. Но, Минни…

— Да?

— Не сходи с ума. Ребёнку нужен воздух, солнце, жизнь. Не запирай его в золотой клетке.

— Я не запру, — сказала она. — Я просто защищу.

---

В тот же день она вызвала управляющего дворцом.

Иван Иванович Долгов — человек пожилой, опытный, служивший ещё при Николае I — явился на зов немедленно, в парадном сюртуке, с ключами на поясе.

— Ваше Императорское Высочество, — он поклонился. — Чем могу служить?

— Садитесь, Иван Иванович, — сказала Минни, указывая на кресло. — У меня к вам серьёзный разговор.

Долгов сел, выжидающе глядя на неё. Он привык к тому, что господа требуют то одно, то другое. Но то, что услышал сейчас, заставило его побледнеть.

— С сего дня, — сказала Минни, — детская его императорского высочества великого князя Александра Александровича объявляется закрытой зоной. Вход туда разрешён только мне, кормилице, няньке и врачу, которого я назначу. Все они должны проходить ежедневный медицинский осмотр.

— Осмотр? — переспросил Долгов. — Ваше Высочество, я не совсем понимаю…

— Температура, осмотр горла, отсутствие кашля и насморка, — перечислила Минни. — Если кто-то из них болен, он не входит в детскую. Взамен я сама буду ухаживать за ребёнком.

— Но, Ваше Высочество, — Долгов растерянно развёл руками, — это же… как при чумном карантине! Люди испугаются, пойдут слухи…

— Пусть идут, — отрезала Минни. — Мне плевать на слухи. Мне важно, чтобы мой сын был жив и здоров.

— Но, Ваше Высочество, — Долгов не сдавался, — а как же гости? Как же приёмы? Как же визиты родственников? Его высочество государь наследник, отец ваш, наверняка захочет навестить внука…

— Государь император, — Минни подчеркнула титул, — и наследник, как и другие родственники, будут допущены к ребёнку только после осмотра врачом. Я не делаю исключений ни для кого.

Долгов открыл рот, закрыл. Он служил во дворце тридцать лет и за эти годы видел многое: и капризы великих князей, и скандалы при дворе, и даже историю с покушением на императора. Но такого не припомнил.

— Ваше Высочество, — сказал он наконец, — я не могу приказать господам врачам осматривать членов императорской фамилии. Это выше моих полномочий.

— Я сама договорюсь с врачами, — сказала Минни. — Ваша задача — организовать порядок. Вход в детскую — только через специальную комнату, где врач будет проводить осмотр. Никто, абсолютно никто не входит без разрешения. Все слуги, имеющие отношение к детской, должны быть здоровы. Если кто-то болен — немедленно отстранять. Деньги на дополнительные расходы я выделю из своих средств.

Долгов вздохнул.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

— И ещё, — добавила Минни, когда он уже направился к двери. — Дворник. Тот, что у ворот. Пусть смотрит, чтобы никакие посторонние не шатались у входа. Чтобы никакие бродяги, нищие, больные не приближались к дому. Я не хочу, чтобы мои дети дышали воздухом, которым дышат больные люди.

— Слушаюсь, — повторил Долгов и вышел.

---

Минни сама не ожидала, что её распоряжения будут выполнены так быстро.

Уже к вечеру детская была превращена в маленькую крепость. Дверь, ведущая в комнаты нянек и кормилиц, была заперта, и ключ хранился у неё. В передней, перед дверью в детскую, поставили ширму, за которой врач должен был осматривать входящих.

Врача она нашла сама. Им оказался молодой доктор, только что окончивший Медико-хирургическую академию, — Николай Николаевич Боткин. Да, тот самый, из семьи знаменитых врачей, племянник Сергея Петровича Боткина, лейб-медика императора. Минни выбрала его не случайно — молодой Боткин был известен своими прогрессивными взглядами, интересовался новыми европейскими исследованиями о бактериях и способах их распространения.

— Ваше Императорское Высочество, — сказал он, когда Минни объяснила ему свою затею, — я должен сказать, что вы абсолютно правы. Болезни, которые передаются воздушно-капельным путём, — это настоящий бич для детей. Особенно в зимнее время, когда люди много времени проводят в закрытых помещениях.

— Вы не считаете меня сумасшедшей? — спросила Минни.

— Считаю вас заботливой матерью, — ответил Боткин. — Таких, к сожалению, мало. Обычно родители начинают принимать меры, когда ребёнок уже заболел. Вы же хотите предотвратить болезнь. Это разумно.

— Сколько будет стоить ваше ежедневное присутствие? — спросила Минни.

— О деньгах потом, — сказал Боткин. — Сейчас важнее организовать всё правильно. Я составлю список мер, которые необходимо принять. И, если позволите, сам буду следить за их исполнением.

Минни кивнула. Она чувствовала, что сделала правильный выбор.

---

Первые дни были самыми тяжёлыми.

Минни сама вставала к ребёнку по ночам, сама кормила, сама меняла пелёнки. Она устала так, как не уставала никогда в жизни — ни в Дании, где она росла в многодетной семье, ни после свадьбы, когда ей пришлось осваиваться в чужой стране, чужом языке, чужих обычаях.

Но она держалась.

Александр смотрел на неё с тревогой.

— Минни, — говорил он вечером, когда она падала на кровать без сил, — ты себя губишь. Позволь нянькам…

— Нет, — отвечала она. — Я сама.

Она боялась. Боялась, что если ослабит контроль, если пустит к ребёнку кого-то постороннего, то тот самый чих — из сна — станет реальностью. И её сын умрёт. Умрёт, как умер во сне. Через десять дней после того, как кто-то больной войдёт в дом.

На третий день приехал император.

Александр II, «Освободитель», как называли его в народе, был человеком твёрдым и привыкшим, чтобы его воля исполнялась немедленно. Он не любил, когда ему перечили, и уж тем более не любил, когда ему ставили условия.

— Минни, — сказал он, войдя в приёмную перед детской, где его встретил молодой Боткин, — я пришёл посмотреть на внука. Дорогу.

— Ваше Императорское Величество, — Боткин поклонился, но не отступил. — Я должен вас осмотреть.

— Осмотреть? — император поднял бровь. — Меня?

— Это требование её императорского высочества, — твёрдо сказал Боткин. — Никто не входит в детскую без медицинского осмотра.

Александр II посмотрел на него долгим взглядом. Боткин выдержал.

— А если я откажусь? — спросил император.

— Тогда я буду вынужден доложить её высочеству, что вы не прошли осмотр, и вы не сможете увидеть внука, — ответил Боткин.

В приёмной повисла тишина. Свита императора замерла, ожидая, что сейчас последует взрыв. Но Александр II вдруг рассмеялся.

— Ну и характер у этой датчанки! — сказал он. — Осматривайте, доктор. Посмотрим, что вы там найдёте.

Осмотр занял несколько минут. Боткин измерил температуру, посмотрел горло, проверил пульс. Ничего подозрительного.

— Вы здоровы, Ваше Величество, — сказал он. — Можете пройти.

Император вошёл в детскую, где Минни держала на руках улыбающегося Сашеньку.

— Хитрая ты, — сказал он, принимая внука из рук снохи. — Целый карантин устроила. Как при чуме.

— Как при смерти, — тихо ответила Минни. — Мне приснилось, что он умер. От болезни, которую занёс в дом больной человек.

Александр II посмотрел на неё внимательно.

— Сны, — сказал он. — Сны — это иногда больше, чем сны. Моя мать, покойная императрица Александра Фёдоровна, рассказывала, что ей приснилась смерть императора Николая Павловича за три дня до того, как он скончался. Она тогда не придала значения. А потом… — он замолчал, глядя на внука. — Делай, что считаешь нужным. Я не буду мешать.

Минни с трудом сдержала слёзы.

— Спасибо, — сказала она.

---

Март тянулся медленно.

Петербург оттаивал, на Неве начался ледоход, в город пришла настоящая весна — с капелью, с первыми проталинами, с запахом сырой земли, который всегда напоминал Минни о Дании.

Сашенька рос. Он уже уверенно держал головку, начал переворачиваться на животик, гулил и смеялся, когда мать брала его на руки. Он был здоров. Он был счастлив. Он был жив.

Карантин продолжался. Минни не ослабляла контроль. Каждый день Боткин осматривал всех, кто имел доступ в детскую. Слуги, которые проявляли признаки простуды, немедленно отстранялись. Дворнику у ворот было строжайше приказано не подпускать к дому нищих и бродяг. На Сенной площади, откуда по слухам, приходила зараза, был поставлен дополнительный полицейский пост.

Двор сплетничал. Говорили, что молодая цесаревна сошла с ума. Говорили, что она держит внука императора в заточении. Говорили, что она боится собственной тени.

Минни было всё равно.

Она знала только одно: её сын жив. Он здоров. И он будет жить.

В конце марта, когда в Петербурге уже вовсю цвели первые подснежники, она впервые вынесла Сашеньку гулять. Они вышли в дворцовый сад, огороженный высоким забором, куда посторонние не могли проникнуть. Минни держала сына на руках, подставляя его лицо тёплому весеннему солнцу.

— Смотри, Сашенька, — говорила она. — Это солнце. Это небо. Это деревья. Весь этот мир — для тебя. И я никому не дам тебя обидеть.

Ребёнок улыбнулся, потянулся ручкой к свету, и Минни вдруг поняла, что страх, который мучил её весь месяц, наконец-то отпустил.

Она победила.

---

В ту ночь, когда Сашеньке исполнилось одиннадцать месяцев, Минни приснился тот же сон.

Тот же грязный бродяга, та же калитка, тот же чих, разлетающийся мириадами капель. Но теперь она смотрела на это спокойно. Потому что знала: капли не долетят до дома. Потому что у ворот стоит дворник, который не подпустит никого. Потому что в детской — чистота и порядок. Потому что её сын спит в своей кроватке, улыбаясь во сне.

Она проснулась с чувством лёгкости, которого не испытывала уже давно.

— Минни? — Александр повернулся к ней. — Опять сон?

— Нет, — сказала она. — Хороший сон.

Она повернулась на бок, закрыла глаза и заснула снова — крепко, спокойно, без сновидений.

А утром, когда она вошла в детскую, Сашенька уже проснулся и, увидев мать, засмеялся и потянул к ней ручки.

Он проживёт долгую жизнь.

Он никогда не узнает, что в какой-то другой, ненаступившей ветке истории, он умер в десять месяцев от гриппа, занесённого в дом случайным бродягой. Он никогда не узнает, что его смерть должна была стать одной из тех маленьких трагедий, которые меняют ход мировой истории. Он никогда не узнает, что его мать спасла его силой своей любви и своей воли.

Он просто будет жить.

И это было главным.

---

Глава 2

Глава вторая

Сны

Меня зовут Александр. Для всех я Саша, Сашенька, второй сын цесаревича Александра Александровича и его супруги Марии Фёдоровны, урождённой принцессы Дагмары Датской. В той истории, которая случилась где-то в другом мире, я должен был умереть в младенчестве. Но моя мать увидела сон и спасла меня. Я выжил. И теперь я расту.

Помню ли я тот первый год своей жизни? Нет, конечно. Всё, что я знаю о своём спасении, — это рассказы матери. Она говорит об этом редко, но когда говорит, в её глазах появляется что-то такое, что заставляет меня молчать и слушать, не перебивая. Она говорит о сне, о бродяге у ворот, о карантине, который она устроила в детской, и о том, как дедушка, император, сначала возмущался, а потом разрешил. Она говорит об этом так, будто речь идёт о чём-то очень важном, но при этом старается не сгущать краски. Я понимаю: она боится, что я вырасту и подумаю, что она была сумасшедшей. Я так не думаю. Я знаю, что она меня спасла. И я благодарен ей за это.

Моё детство — счастливое. Я помню светлые комнаты Аничкова дворца, запах цветов в маминой гостиной, тяжёлые портьеры, за которыми так интересно прятаться, когда приходил Ники и мы играли в прятки. Ники — это мой старший брат, Николай. Настоящий цесаревич, наследник престола. Он старше меня на три года, но это никогда не мешало нам быть друзьями.

Ники — особенный. У него светлые волосы, как у мамы, и большие голубые глаза. Он серьёзный, задумчивый, иногда мне кажется, что он грустит о чём-то, чего я ещё не могу понять. Но когда мы играем, он становится обычным мальчишкой — смеётся, бегает, прячется за диванами и шторами. Я люблю его. Он мой старший брат, мой друг, мой защитник. Когда кто-то из дворовых мальчишек пытался меня обидеть, Ники вставал передо мной и говорил: «Он — великий князь. Не смейте». И они не смели.

Но больше всего я люблю уроки.

Странно, правда? Обычно дети не любят учиться. А я люблю. Мне кажется, что я мог бы сидеть за столом часами, слушая учителей, которые приходят к Ники. Они рассказывают такие интересные вещи! Закон Божий, русский язык, арифметика, история, география. Я сижу в уголке, слушаю и запоминаю всё. Всё, что они говорят. Иногда мне кажется, что я уже знаю то, о чём они рассказывают, но не помню, откуда. Просто знаю — и всё.

Однажды, когда мне было четыре года, а Ники — семь, к нам пришёл новый учитель, Александр Петрович. Он преподавал историю и говорил так увлечённо, что я забыл, где нахожусь. Он рассказывал о Петре Великом, о том, как тот строил флот, как прорубил окно в Европу, как учил русских людей наукам. Я слушал, затаив дыхание, а когда он закончил, не выдержал и выскочил из своего угла.

— А почему Пётр не построил новую столицу на месте старой? — спросил я. — Почему именно на болоте?

Александр Петрович обернулся и посмотрел на меня с удивлением. Он, видимо, не заметил, что я всё это время сидел в комнате.

— Ваше высочество, — сказал он, — вы… вы слушали?

— Да, — ответил я. — И мне очень интересно. Почему на болоте? Это же так трудно.

Учитель задумался, потом улыбнулся.

— Потому что, ваше высочество, Пётр хотел создать город, который был бы не похож ни на один другой в России. Город, который стал бы символом новой эпохи. И ему это удалось.

Я кивнул, хотя ответ не совсем меня удовлетворил. В моей голове крутились какие-то другие ответы, другие объяснения, но я не мог их уловить. Они ускользали, как сны поутру.

Вечером того же дня папа позвал меня к себе в кабинет. Он сидел за большим столом, заваленным бумагами, и смотрел на меня серьёзно, но без строгости.

— Саша, — сказал он. — Александр Петрович говорил со мной сегодня.

Я замер. Подумал, что сделал что-то не так.

— Он сказал, что ты слушал его урок и задал очень умный вопрос. Для твоего возраста — неожиданный.

— Я просто хотел понять, — ответил я. — Мне было интересно.

— Интересно, — повторил папа. Он помолчал, потом спросил: — А тебе вообще нравится учиться? Не скучно?

— Нет, — сказал я честно. — Мне нравится. Всё, что рассказывают учителя, такое… такое важное. Я хочу знать больше.

Папа усмехнулся. Усмехнулся той своей доброй усмешкой, которая появлялась у него, когда он смотрел на маму.

— Ну что ж, — сказал он. — Я разрешу тебе присутствовать на уроках Николая. Но только до тех пор, пока тебе это интересно. Как только надоест — скажешь, и больше не будешь ходить. Договорились?

— Договорились! — я чуть не подпрыгнул от радости.

С тех пор я стал постоянным слушателем на уроках Ники. Учителя сначала удивлялись, потом привыкли. Они говорили папе, что я проявляю любознательность, не свойственную моему возрасту, что запоминаю всё с первого раза, что задаю вопросы, которые иногда ставят в тупик даже их. Папа слушал, кивал, но ничего не говорил. Он сдержал слово: я ходил на уроки до тех пор, пока мне было интересно. А мне было интересно всегда.

---

Мои сны начались, когда мне было пять лет.

Первый сон я помню до сих пор. Он был странный, яркий, непохожий на всё, что я видел в своей жизни. Мне снилось, что я взрослый. Совсем взрослый — лет двадцать, наверное, а может, и больше. Я стоял на улице, но это была не петербургская улица. Дома были выше, шире, сделанные из какого-то светлого камня, а по улицам ездили странные экипажи без лошадей. Они двигались сами, бесшумно, быстро. Люди вокруг были одеты не так, как мы. У женщин — короткие платья, у мужчин — странные пиджаки без воротников. И все смотрели в маленькие блестящие прямоугольники, которые держали в руках.

Я стоял посреди этой улицы и смотрел на всё это с удивлением. Но не с испугом. Странное дело — я чувствовал себя здесь своим. Будто я жил в этом городе, будто знал каждую улицу, каждый дом.

— Ты не должен никому рассказывать об этом, — сказал кто-то рядом.

Я обернулся. Рядом со мной стоял… я. То есть другой я. Тоже взрослый, но старше. Лет тридцати, наверное. Он смотрел на меня спокойно, серьёзно, и в его глазах была такая глубина, что мне стало немного не по себе.

— Кто ты? — спросил я.

— Я — это ты. Только старше. — Он улыбнулся. — Я прихожу к тебе во сне, чтобы помочь. Но для начала ты должен запомнить главное: никому не рассказывай об этих снах. Даже маме.

— Почему? — удивился я.

— Потому что они не поймут. Или испугаются. А нам с тобой не нужны ни чужой страх, ни чужое непонимание.

— А если маме что-то нужно будет узнать? — спросил я. В моём детском сердце было столько любви к матери, что мысль о том, чтобы что-то от неё скрывать, казалась мне невозможной.

Взрослый я помолчал, потом сказал:

— Если маме что-то нужно будет узнать, я сам скажу ей. Во сне. Так же, как скажу дедушке. А ты пока просто смотри. Запоминай. И молчи.

Я хотел спросить ещё что-то, но сон начал таять. Город исчез, люди исчезли, и я проснулся в своей кроватке, глядя в потолок, где плясали лунные зайчики.

Я не рассказал никому. Даже маме. Сдержал слово.

---

С тех пор сны стали приходить ко мне часто. Не каждую ночь, но регулярно. Иногда они были короткими, как вспышка, — я видел какой-то город, или машину без лошадей, или странное устройство, которое показывало движущиеся картинки. Иногда длинными, как целая жизнь. В этих длинных снах взрослый я — тот, старший — рассказывал мне о будущем. О том, что будет через сто лет, через двести. О том, как люди полетят в космос, как научатся лечить болезни, которые сейчас убивают тысячи. И о том, как много горя принесёт следующий, двадцатый век.

Я слушал, запоминал, но ничего не говорил. Даже когда было очень страшно.

Однажды — мне тогда было шесть лет — взрослый я пришёл ко мне во сне и сказал:

— Завтра ты увидишь дедушку. Императора. Он приедет к вам в гости. Ты должен будешь провести с ним весь день. Играть, гулять, разговаривать.

— Я люблю дедушку, — сказал я. — Я и так проведу с ним весь день.

— Да, — кивнул взрослый я. — Но в этот раз нужно, чтобы он тебя запомнил. Чтобы он понял, что ты необычный ребёнок. Чтобы он поверил тому, что я скажу ему ночью.

— Что ты скажешь? — спросил я.

Взрослый я посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах была такая печаль, что у меня защемило сердце.

— Я скажу ему, что его убьют. Бомбой. Первого марта 1881 года.

Я не понял тогда, что значит «убьют». Я знал, что люди умирают — бабушка императрица умерла, когда мне было три года, и я помнил, как мама плакала. Но чтобы дедушку убили? Это было за пределами моего понимания.

— Почему? — спросил я. — Кто?

— Я всё расскажу ему во сне. — Взрослый я положил руку мне на голову. — А твоя задача — чтобы он мне поверил. Чтобы он понял, что это не просто дурной сон. Чтобы он принял меры.

Я хотел спросить ещё что-то, но сон оборвался, и я проснулся.

---

Дедушка приехал на следующий день.

Я ждал его у окна и увидел, как его карета въехала во двор Аничкова дворца. Он вышел — высокий, седой, с густыми бакенбардами, в военном мундире с орденами. Я выбежал в коридор и бросился к нему навстречу.

— Дедушка!

Он подхватил меня на руки, поцеловал в макушку.

— Здравствуй, Сашенька. Как ты вырос!

— Я уже большой, — сказал я. — Мне шесть лет.

— Шесть лет, — повторил он. — Большой. — Он поставил меня на пол, взял за руку. — Пойдём, покажешь мне свои игрушки.

Мы провели весь день вместе. Сначала я показывал ему свои игрушки — деревянных солдатиков, которых мне подарил Ники, и железную дорогу, которая ездила по рельсам, если завести ключ. Дедушка смотрел, улыбался, иногда задавал вопросы. Потом мы гуляли в саду — весна в том году выдалась ранняя, и уже распустились первые цветы. Я рассказывал ему о своих уроках, об учителях, о том, как мне нравится учиться.

— А чему ты научился? — спросил он.

— Я читаю, — сказал я. — И пишу. И считаю. И знаю историю.

— Историю? — дедушка удивился. — Какую?

— Всякую. Про Петра Великого, про Екатерину, про войну с французами. Про дедушку Кутузова, который победил Наполеона.

Дедушка рассмеялся.

— И откуда ты всё это знаешь?

— Мне интересно, — сказал я. — Я слушаю учителей. И запоминаю.

Он посмотрел на меня внимательно, как-то по-новому.

— А что ты знаешь о нынешнем времени? — спросил он. — О том, что сейчас происходит в России?

Я задумался. Взрослый я во сне рассказывал мне о многом, но я не знал, что можно говорить, а что нельзя. Я решил сказать то, что казалось мне важным.

— Я знаю, что есть люди, которые не любят царя, — сказал я тихо. — Которые хотят его убить.

Дедушка замер. Его лицо стало серьёзным, даже суровым.

— Откуда ты это знаешь, Саша?

— Я не знаю, — ответил я честно. — Я просто знаю. Мне снятся сны. Странные сны.

Он не спросил, какие именно сны. Он только вздохнул и погладил меня по голове.

— Ты хороший мальчик, Сашенька, — сказал он. — Не бойся. Царя не так легко убить.

Я хотел сказать ему, что это неправда, что его убьют, что взрослый я во сне говорил об этом так, будто это уже случилось. Но язык не повернулся. Я просто обнял его и прижался крепко-крепко.

— Я тебя люблю, дедушка, — сказал я.

— И я тебя, — ответил он.

---

В ту ночь он остался у нас.

Я не знаю, что ему приснилось. Знаю только, что утром он вышел к завтраку бледный, с тёмными кругами под глазами, но спокойный. Он поцеловал маму, пожал руку папе, потом подошёл ко мне, присел на корточки и посмотрел мне в глаза.

— Саша, — сказал он. — Ты хороший мальчик. Ты вырастешь большим и умным. И ты будешь любить Россию. Обещаешь?

— Обещаю, — сказал я.

— Вот и хорошо. — Он поцеловал меня в лоб. — Храни тебя Господь.

Он уехал в Зимний дворец, и я смотрел ему вслед из окна, пока его карета не скрылась за поворотом. Я не знал тогда, что он сделал после того сна. Не знал, что он усилил охрану, что он изменил маршруты своих поездок, что он начал принимать меры, которые должны были спасти ему жизнь.

Я знал только одно: он поверил.

---

После того дня папа стал смотреть на меня иначе.

Не то чтобы он раньше меня не замечал — нет, он всегда был добр ко мне, всегда находил время поиграть, поговорить. Но после визита дедушки в его взгляде появилось что-то новое. Какая-то внимательная, изучающая мягкость. Будто он пытался разглядеть во мне то, что видел его отец.

Однажды вечером, когда я уже ложился спать, папа зашёл в мою комнату. Он сел на край кровати, помолчал, потом спросил:

— Саша, а что тебе ещё снится?

Я замер. Взрослый я говорил мне не рассказывать никому. Но папа — это папа. Разве можно ему не доверять?

— Разное, — ответил я осторожно.

— Страшное?

— Не всегда. Интересное чаще.

— Какое интересное?

Я помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал:

— Мне снятся города, которых нет. Дома высокие-высокие, выше колокольни Исаакиевского собора. И по улицам ездят машины без лошадей. Очень быстро. И люди летают по небу в больших железных птицах.

Папа слушал, не перебивая. Его лицо было серьёзным, но я не видел в нём насмешки.

— И ты думаешь, это правда? — спросил он. — То, что ты видишь?

— Я не знаю, — ответил я честно. — Но мне кажется, что это будущее. Настоящее будущее. Только очень далёкое.

— Далеко?

— Очень. Лет через сто, а может, и двести.

Папа вздохнул. Потом погладил меня по голове.

— Ты у меня особенный, Саша, — сказал он. — Я всегда знал. Ещё когда ты родился, твоя мама… она говорила, что ты выжил не просто так. Что у тебя будет какая-то особая судьба. Я тогда не очень верил. А теперь… — он помолчал. — Теперь я начинаю верить.

— Папа, — спросил я. — Ты не сердишься на меня? За то, что я такой?

— Сердиться? — он удивился. — За что?

— За то, что я не такой, как все. За то, что мне снятся сны, которые не снятся другим.

Папа посмотрел на меня долгим взглядом. Потом наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Бог даёт каждому человеку что-то особенное, Саша. Кому-то — силу, кому-то — ум, кому-то — талант к музыке или живописи. А тебе он дал дар видеть то, что другим не дано. Это не проклятие. Это благословение. Не бойся его. И не прячься от него.

— А рассказывать другим?

Он задумался.

— Рассказывай только тем, кому доверяешь. Мне, маме, может быть, дедушке. Но не всем подряд. Люди боятся того, чего не понимают. А страх делает их жестокими.

Я кивнул. Это было похоже на то, что говорил мне во сне взрослый я.

— Я буду молчать, папа, — сказал я. — Обещаю.

— Хороший мой. — Он ещё раз погладил меня по голове. — Спи.

Он вышел, а я лежал и смотрел в потолок, думая о том, что у меня самый лучший папа на свете. И самая лучшая мама. И самый лучший брат. И я сделаю всё, чтобы они никогда не узнали того горя, которое показывал мне взрослый я во сне.

---

Прошли годы. Мне уже девять, а Ники — двенадцать. Мы всё так же дружны, всё так же играем вместе, но я замечаю, что в последнее время он стал другим. Более серьёзным, более замкнутым. Он часто сидит у окна, смотрит на улицу и вздыхает.

— О чём ты думаешь, Ники? — спросил я однажды.

— О будущем, — ответил он. — О том, что мне придётся быть царём.

— Тебе не нравится?

— Я не знаю. — Он повернулся ко мне. — Саша, а тебе нравится быть великим князем?

— Да, — сказал я. — Мне нравится. Я могу учиться, могу читать, могу играть с тобой.

— А если бы ты был царём?

Я задумался. Взрослый я во сне никогда не говорил мне об этом. Он рассказывал о будущем, о городах, о машинах, о звёздах. Но никогда — о том, что я могу быть царём.

— Я не знаю, — ответил я честно. — Я об этом не думал.

Ники улыбнулся. Улыбнулся той своей грустной улыбкой, которая иногда появлялась у него на лице.

— И не думай, — сказал он.

Я не понял, что он имел в виду. Но запомнил.

А ночью взрослый я пришёл ко мне во сне и сказал:

— Всё правильно, Саша. Ты будешь царём. Ты будешь тем, кто поможет России выжить в самое страшное время.

— А Ники? — спросил я.

Взрослый я помолчал. Потом ответил:

— Ники не будет царём. Это будет для него тяжёлым крестом. Но ты будешь рядом. Ты поможешь ему. Обещаешь?

— Обещаю, — сказал я.

И я знал, что сдержу это обещание. Потому что мои сны никогда не лгали.

---

Глава 3

Глава третья

Первое марта

Мне было десять лет, когда умер дедушка.

В тот день я проснулся рано. Солнце ещё не взошло, за окнами Аничкова дворца было темно, только фонари на набережной горели тусклым жёлтым светом. Я лежал в своей кровати, смотрел в потолок и чувствовал, что сегодня случится что-то страшное. Это чувство было мне знакомо — оно всегда приходило перед важными снами, перед теми, где взрослый я говорил о будущем. Но сегодня сон не пришёл. Было только это ощущение — тяжесть в груди, холод в кончиках пальцев, странная тишина в доме, будто всё замерло в ожидании.

Я встал, накинул халат и вышел в коридор. В доме было непривычно тихо. Обычно в это время уже слышались шаги прислуги, голоса, звон посуды из кухни. Сегодня — ничего. Только где-то далеко, в комнатах родителей, я уловил приглушённый голос мамы. Она плакала. Я узнал бы её голос среди тысячи.

Я побежал по коридору, не чувствуя ног. Дверь в спальню родителей была открыта, и я влетел внутрь, не постучав.

Мама сидела на краю кровати, уткнувшись лицом в ладони. Папа стоял рядом, положив руку ей на плечо. Его лицо было белым, как бумага, а глаза — красными. Он смотрел на меня, но, казалось, не видел.

— Папа? — спросил я. — Что случилось?

Он повернулся ко мне медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом.

— Саша, — сказал он, и голос его был глухим, чужим. — Дедушка… дедушка умер.

Я замер. Слова не укладывались в голове. Дедушка не мог умереть. Он был сильным, крепким, он смеялся, когда я был у него в гостях, он рассказывал мне о войнах и походах, он обещал взять меня с собой в поездку по России, когда я подрасту. Он не мог умереть.

— Как? — спросил я. — Он же был здоров. Он приезжал к нам вчера…

— Инсульт, — сказал папа. — Он умер во сне. Сегодня ночью.

Я посмотрел на маму. Она подняла голову, и я увидел её лицо — мокрое от слёз, бледное, постаревшее на десять лет.

— Сашенька, — сказала она, протягивая ко мне руки. — Иди ко мне.

Я подошёл, и она обняла меня, прижала к себе. Её слёзы капали мне на голову, но я не вытирал их. Я смотрел на папу, который стоял у окна, глядя куда-то в темноту, и думал о том, что дедушка умер в ту же дату, что и во сне взрослого меня. Первого марта. Только не от бомбы. От инсульта. Во сне.

Значит, он поверил. Значит, он изменил свою судьбу. Значит, взрослый я во сне не зря говорил с ним.

— Папа, — сказал я. — А бомбисты?

Папа обернулся. В его глазах мелькнуло удивление, потом — понимание.

— Откуда ты знаешь про бомбистов, Саша?

— Дедушка рассказывал, — ответил я, и это было почти правдой. — Он говорил, что есть люди, которые хотят его убить. Он говорил, что знает их имена.

Папа посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на маму. Та кивнула.

— Он говорил, — сказала она тихо. — Он мне тоже говорил. В тот день, когда приезжал к нам. Он сказал, что Сашенька предупредил его во сне. И он принял меры.

— Какие меры? — спросил папа.

— Он не рассказывал. Сказал только, что знает, кто готовит покушение, и что они не успеют.

Папа молчал. Я видел, как он переваривает эту новость, как его ум, привыкший к порядку и дисциплине, пытается уложить в голове то, что не укладывается.

— Завтра, — сказал он наконец, — я займусь этим. Если у отца были списки, я их найду.

Он подошёл ко мне, присел на корточки, взял моё лицо в ладони.

— Саша, — сказал он. — Ты помнишь, что говорил дедушке во сне?

— Я не говорил, — ответил я честно. — Это был другой я. Взрослый. Он сказал, что дедушку убьют первого марта. И что нужно принять меры.

— Другой ты? — Папа нахмурился.

— Я расскажу тебе потом, — сказал я. — Когда-нибудь. Сейчас не время.

Папа хотел спросить ещё что-то, но мама покачала головой.

— Потом, Саша, — сказала она. — Сейчас у нас много дел. Похороны, приём… — она запнулась. — Ты теперь император.

Папа выпрямился. В его глазах я увидел то, что раньше не замечал — страх. Не страх смерти, нет. Страх ответственности. Страх перед той ношей, которая свалилась на него.

— Император, — повторил он глухо. — Я не готов.

— Никто не готов, — сказала мама. — Но ты справишься. Ты сильный. Ты всегда был сильным.

Он кивнул, поцеловал её в лоб и вышел из комнаты. Я остался с мамой, и мы сидели на кровати, обнявшись, и молчали. За окнами начинало светать. Начинался новый день. День, в который умер дедушка. День, в который мой отец стал императором.

Я стоял в церкви, рядом с мамой, и смотрел на гроб. Дедушка лежал в нём такой спокойный, такой чужой. Его лицо было восковым, руки сложены на груди, вокруг — цветы, много цветов, целое море. Я смотрел на него и не мог поверить, что он больше никогда не возьмёт меня на руки, не поцелует в макушку, не спросит, чему я научился.

Ники стоял рядом со мной, бледный, серьёзный. Он не плакал — он был наследником, а наследники не плачут на похоронах. Но я видел, как дрожат его губы, как он сжимает кулаки, чтобы не разреветься.

— Ники, — прошептал я. — Ты как?

— Нормально, — ответил он так же тихо. — А ты?

— Не знаю. Мне кажется, что он сейчас встанет и скажет, что это была шутка.

Ники посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку.

— Он бы так и сделал, — сказал он. — Если бы мог.

Мы помолчали. Священник читал молитвы, хор пел, кадильный дым поднимался к высокому потолку. Я смотрел на дедушку и думал о том, что он умер не от бомбы. Он умер во сне, спокойно, не зная боли. Взрослый я во сне сделал это. Он предупредил, и дедушка поверил, и принял меры. Может быть, это было главным. Может быть, ради этого все эти сны и были.

---

На следующий день после похорон папа вызвал начальника охранного отделения.

Я случайно оказался рядом с кабинетом, когда тот пришёл, и, воспользовавшись тем, что никто меня не видел, забился в угол за тяжёлой портьерой. Мне было стыдно подслушивать, но я не мог уйти. Мне нужно было знать.

— Ваше Императорское Величество, — говорил начальник охранки, высокий худой человек с острыми глазами, — списки, составленные покойным императором, оказались точны. Все лица, названные в них, арестованы сегодня утром.

— Все? — голос отца был спокойным, но я чувствовал в нём железную ноту.

— Все до единого, Ваше Величество. Желябов, Перовская, Кибальчич, Михайлов, Рысаков. Все они взяты. При обысках изъяты бомбы, оружие, прокламации. Заговор раскрыт полностью.

— И сколько их всего?

— Шесть человек, Ваше Величество. Ядро организации «Народная воля». Они планировали покушение сегодня, первого марта. На набережной Екатерининского канала.

Я замер. Первого марта. Того самого дня, когда умер дедушка. Только он умер не от их рук — он умер во сне, за несколько часов до того, как они должны были выйти на охоту. А они вышли и попались.

— Что с ними будет? — спросил отец.

— Суд, Ваше Величество. Военный суд. Приговор — каторжные работы.

— Каторжные работы? — в голосе отца появилось удивление. — За покушение на императора?

— Ваше Величество, покойный император оставил распоряжение, — начальник охранки помедлил. — Он сказал: «Я не хочу, чтобы из-за меня казнили людей. Они заблуждаются. Пусть Бог рассудит их на каторге».

Я закрыл глаза. Дедушка даже после смерти оставался тем, кем был — Освободителем. Он освободил крестьян, он хотел освободить Россию от террора, но не ценой крови. Даже крови тех, кто хотел убить его.

— Хорошо, — сказал отец. — Пусть будет так. Но чтобы эти люди никогда больше не увидели вольного воздуха. Каторга. Пожизненно.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Начальник охранки вышел. Я сидел за портьерой, прижав колени к груди, и думал о том, что взрослый я во сне изменил не только судьбу дедушки. Он изменил судьбы этих шестерых человек. Они не стали убийцами. Они стали просто преступниками, которые понесли наказание. Может быть, это было правильно. Может быть, дедушка был прав. А может быть, взрослый я во сне знал что-то, чего не знали они.

Траур продолжался сорок дней. В доме было тихо, все ходили в чёрном, говорили шёпотом. Папа почти всё время проводил в кабинете, разбирая бумаги дедушки, встречаясь с министрами, принимая присягу. Он стал императором, и это было тяжело — я видел, как он уставал, как осунулся, как в его волосах появилась седина, которой раньше не было.

Потихоньку мы стали привыкать к тому что папа - император. Беспрекословное подчинение, учеба всему что он велит. А ему всегда казалось что мы многого не знаем, соответственно, нам нужно обучаться всему - от экономики с военным искусством до истории и языков. Так прошло десять лет. Десять трудных, но полезных для нас с Ники лет. И вот как то неожиданно, я даже и не заметил когда, мы повзрослели. Ники - первый.

Я услышал крик из гостиной, когда возвращался с прогулки. Это был голос папы. Я никогда не слышал, чтобы он кричал так — не в гневе, не в приказе, а в отчаянии. Я побежал на крик и увидел их: папа стоял посреди комнаты, красный, с вздувшимися жилами на шее, а перед ним — Ники. Мой старший брат, наследник престола, стоял с бледным, но спокойным лицом. В руке он держал маленький портрет — я узнал его: девушка с каштановыми волосами и большими печальными глазами. Принцесса Алиса Гессенская. Та самая, о которой Ники говорил мне шёпотом по ночам, когда мы лежали в темноте и делились секретами.

— Я сказал — нет! — папа ударил кулаком по столу так, что чернильница подскочила и опрокинулась. — Ты — наследник российского престола! Ты не можешь жениться на ком попало!

— Она не «кто попало», — голос Ники был тихим, но твёрдым. — Она внучка королевы Виктории. Она принцесса крови.

— Она немка! — закричал папа. — Она из нищей семьи! У неё нет ни гроша за душой! Её семья - никто в Европе! И ты хочешь сделать её императрицей?!

— Я хочу жениться на ней, — сказал Ники. — Не на её деньгах. Не на её титуле. На ней.

— Ты забываешься! — папа сделал шаг вперёд. Я видел, как его рука сжалась в кулак. — Я запрещаю! Слышишь? Запрещаю! Никакой Алисы! Я найду тебе невесту — достойную, богатую, с хорошими связями. А эту… эту забудь!

Ники побледнел ещё сильнее. Я видел, как его губы задрожали, как он сжал портрет так, что побелели костяшки пальцев.

— Я не могу, — сказал он. — Я люблю её.

— Любовь! — папа рассмеялся, но смех был страшным, злым. — Какая любовь в твои годы?! Ты ничего не знаешь о жизни! Ты — мальчишка! Сопляк!

— Я знаю, что не могу жить без неё, — сказал Ники. — Я знаю, что если вы запретите мне жениться на Алисе, я никогда не женюсь. Ни на ком.

Папа посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно, спросил:

— Ты угрожаешь мне?

— Я говорю правду, — ответил Ники.

Папа подошёл к нему. Я видел, как его рука поднялась, как пальцы сжались в кулак, как этот кулак опустился на плечо Ники — не ударил, но толкнул с такой силой, что брат отлетел к стене.

— Ты! — закричал папа. — Ты — наследник! Ты — будущее России! И ты хочешь всё это бросить ради какой-то девчонки?!

Ники поднялся, не отводя взгляда. Его лицо было белым, но глаза горели.

— Я не хочу быть наследником, — сказал он. — Я не просил об этом. Я не просил рождаться первым. Я не просил быть цесаревичем. Я хочу только одного — быть с Алисой.

Папа замер. Я видел, как его лицо меняется — от гнева к удивлению, от удивления к страху.

— Что ты сказал? — спросил он глухо.

— Я сказал, что не хочу быть наследником. — Ники выпрямился. — Отец, я прошу вас. Освободите меня от этого бремени. Пусть Саша станет наследником. Он умнее меня. Он сильнее. Он лучше подходит.

Я стоял за дверью, и сердце моё колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ники говорил обо мне. Ники хотел отдать мне трон. Тот самый трон, о котором я никогда не думал, который никогда не был моим, который принадлежал ему по праву рождения.

— Ты с ума сошёл! — закричал папа. — Ты — старший! Ты — наследник! Ты не можешь просто так взять и отказаться!

— Могу, — сказал Ники. — Я могу отречься. Я напишу письмо. Я откажусь от прав на престол. Пусть Саша будет цесаревичем. Я не хочу быть императором.

Папа снова замахнулся, но на этот раз Ники не отступил. Он смотрел отцу прямо в глаза, и в его взгляде было что-то такое, что заставило папу опустить руку.

— Ты… — папа тяжело дышал. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты ломаешь свою жизнь. Ты ломаешь судьбу России.

— Я хочу быть счастливым, — сказал Ники. — Это всё, чего я хочу. Я не прошу денег, не прошу власти, не прошу почестей. Я прошу только одного — разрешите мне жениться на Алисе. Если вы не разрешите — я всё равно не женюсь ни на ком. Я буду ждать. Год. Десять лет. Всю жизнь. Я буду ждать.

Папа смотрел на него, и я видел, как в его глазах гнев сменяется растерянностью, растерянность — усталостью. Он опустился в кресло, закрыл лицо руками.

— Господи, — прошептал он. — За что?

В дверях появилась мама. Она слышала всё — я видел это по её лицу, по тому, как она побледнела, как сжала руки на груди.

— Саша, — сказала она тихо. — Оставь нас.

Папа поднял голову, посмотрел на неё.

— Минни…

— Оставь, — повторила она. — Я поговорю с ним.

Папа встал, посмотрел на Ники, на меня, стоящего в дверях, и вышел из комнаты, тяжело ступая. Я хотел уйти следом, но мама остановила меня.

— А ты, Саша, останься.

Я вошёл в комнату. Ники стоял у стены, всё ещё сжимая портрет. Его лицо было спокойным, но я видел, как дрожат его руки.

— Ники, — сказала мама. — Ты действительно так её любишь?

— Да, мама. — Он посмотрел на неё. — Я знаю, что вы хотите для меня лучшего. Я знаю, что вы хотите, чтобы я был хорошим императором. Но я не могу. Я не могу быть императором без неё. Я не могу быть счастливым без неё.

— А Саша? — спросила мама. — Ты готов переложить эту ношу на него?

Ники посмотрел на меня. В его глазах я увидел боль и любовь одновременно.

— Саша сильнее меня, — сказал он. — Он умнее. Он храбрее. Он будет лучшим императором, чем я. Я знаю это.

— Ники… — начал я, но он перебил.

— Не спорь, Саша. Я видел, как ты учишься. Я видел, как ты говоришь с отцом. Я видел, как ты разговаривал с дедушкой. Ты лучше меня. Ты всегда был лучше.

Мама смотрела на нас, и я видел, как в её глазах что-то решается.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я поговорю с отцом. Но ты должен понять, Ники: это решение навсегда. Если ты откажешься от прав на престол, назад пути не будет. Саша станет наследником. А ты… ты станешь просто великим князем. Просто Николаем Александровичем. Ты готов к этому?

— Готов, — сказал Ники без колебаний. — Я готов отказаться от всего. От трона, от власти, от денег. Лишь бы быть с ней.

Мама вздохнула. Она подошла к Ники, обняла его.

— Ты глупый мальчик, — сказала она. — Глупый и упрямый. Весь в отца.

— А вы разрешите? — спросил Ники. — Вы разрешите мне жениться на Алисе?

— Не сейчас, — сказала мама. — Но через несколько лет… — она помолчала. — Если ты всё ещё будешь любить её, если она всё ещё будет любить тебя… я поговорю с отцом.

Ники посмотрел на неё. В его глазах появилась надежда.

— Спасибо, мама.

— Не благодари, — сказала она. — Ты ещё пожалеешь о своём решении. Но это будет твой выбор. И ты должен будешь жить с ним.

Она вышла. Мы остались вдвоём — я и Ники.

— Ники, — сказал я. — Ты правда хочешь, чтобы я стал наследником?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом подошёл, положил руки мне на плечи.

— Саша, — сказал он. — Ты знаешь эти свои сны. Ты видишь будущее. Скажи мне честно: я был бы хорошим императором?

Я задумался. Взрослый я во сне говорил мне о многом, но о Ники — мало. Я знал только, что в той истории, которая случилась где-то в другом мире, Ники стал императором. И это привело к катастрофе. К войне, к революции, к смерти. К подвалу какого-то Ипатьевского дома, где расстреляли всю его семью.

— Нет, — сказал я честно. — Ты не был бы хорошим императором.

Ники усмехнулся. Усмехнулся той своей грустной улыбкой.

— Вот видишь. А ты — будешь. Я знаю. Ты сильный. Ты умный. И у тебя есть этот дар. Ты видишь то, чего не видим мы. Ты будешь хорошим императором, Саша.

— Но я не хочу, — сказал я. — Я никогда об этом не думал.

— И не думай, — сказал он. — Просто будь собой. Будь тем, кто ты есть. А я… я буду рядом. Я помогу тебе, чем смогу.

Он обнял меня, и я почувствовал, как его руки дрожат. Он боялся. Не за себя — за меня. За то, что перекладывает на мои плечи ношу, которую не смог нести сам.

— Ники, — сказал я. — Я не подведу.

— Знаю, — ответил он. — Ты никогда не подводил.

---

Скандал во дворце длился три дня.

Папа кричал, топал ногами, требовал, чтобы Ники одумался. Ники молчал, смотрел на него спокойными глазами и не отступал. Мама говорила с отцом, уговаривала, объясняла. Я сидел в своей комнате и ждал.

На третий день папа позвал меня к себе.

Я вошёл в кабинет. Он сидел за столом, уставленным бумагами, и смотрел на меня тяжелым взглядом. Рядом стояли мама и Ники.

— Саша, — сказал папа. — Ты знаешь, что произошло?

— Да, папа.

— Твой брат отказывается от прав на престол. Он хочет, чтобы наследником стал ты. — Папа помолчал. — Что ты думаешь об этом?

Я посмотрел на Ники. Он кивнул. Посмотрел на маму. Она тоже кивнула.

— Я сделаю всё, что нужно для России, — сказал я. — Я не знаю, буду ли хорошим императором. Но я постараюсь.

Папа смотрел на меня долго. Потом вздохнул, тяжело, устало.

— Ты в этом похож на меня, — сказал он. — Такой же упрямый. — Он повернулся к Ники. — Ты уверен, что не передумаешь?

— Уверен, отец.

— И ты готов жить с этим? Быть не наследником, не императором, а просто великим князем? Смотреть, как твой младший брат занимает место, которое принадлежало тебе?

— Я готов, отец. — Ники улыбнулся. — Саша заслуживает этого больше, чем я.

Папа покачал головой. Потом встал, подошёл к нам, положил руки на наши плечи.

— Что ж, — сказал он. — Да будет так. Саша, с этого дня ты — цесаревич. Наследник российского престола. А ты, Ники, — он посмотрел на старшего сына, — ты будешь свободен. Женись на своей Алисе. Бог с тобой.

Ники опустился на колени, поцеловал руку отца.

— Спасибо, отец.

— Не благодари, — сказал папа. — Ты ещё пожалеешь.

— Не пожалею, — сказал Ники.

Папа посмотрел на меня.

— А ты, Саша? Ты не жалеешь?

Я посмотрел на него, на маму, на Ники. На людей, которых любил больше всего на свете. И понял, что моя жизнь изменилась навсегда. Что теперь я не просто Саша, второй сын. Я — наследник. Я — будущее России.

— Я не жалею, папа, — сказал я. — Я сделаю всё, что нужно.

Папа кивнул. Он обнял меня, и я почувствовал, как его руки дрожат.

— Хороший мой, — сказал он. — Хороший.

---

В ту ночь взрослый я пришёл ко мне во сне.

Он стоял на фоне города, которого ещё не было, и улыбался.

— Ты сделал правильный выбор, — сказал он.

— Я не выбирал, — ответил я. — Это Ники выбрал.

— Ты выбрал принять. Это тоже выбор. И ты принял его.

— А что дальше? — спросил я.

— Дальше? — Взрослый я посмотрел на звёзды. — Дальше будет трудно. Очень трудно. Но ты справишься. Я знаю.

— Потому что ты — это я?

— Потому что ты — это я, — сказал он. — А я никогда не сдаюсь.

Он протянул руку, и я пожал её. Во сне. Но ощущение было настоящее.

Я проснулся утром, и первое, что я увидел, — солнечный свет, пробивающийся сквозь портьеры. За окном шумел Петербург. Город, который мне предстояло беречь. Россия, которой мне предстояло править.

Я встал, подошёл к окну. На Неве уже таял лёд, по набережной шли люди, спешили по своим делам. Они не знали, что вчера в Аничковом дворце решилась судьба империи. Они не знали, что их будущее теперь в моих руках.

«Ну что ж, — подумал я. — Будем учиться. Будем готовиться. Будем делать то, что должно».

Я пошёл к умывальнику, умылся холодной водой и направился в столовую, где меня ждали завтрак и новый день.

---

Глава 4

Глава четвёртая

Наследник

Мне шёл тринадцатый год, когда отец впервые отпустил меня в большую поездку по России. Не просто в Москву или Киев, куда мы ездили с мамой на праздники, а на Урал, в Сибирь, до самого Владивостока. «Ты теперь наследник, — сказал отец, глядя на меня поверх очков. — Ты должен знать свою страну не по картам и докладам. Ты должен увидеть её своими глазами, услышать своим ухом, потрогать своими руками». Я стоял перед ним в кабинете Зимнего, стараясь держаться прямо, хотя внутри всё трепетало от волнения. Рядом со мной, чуть сзади, стоял Георгий. Ему было одиннадцать, но выглядел он на все тринадцать — высокий, крепкий, с живым румянцем на щеках, которого у него не было в той истории, что я знал из снов.

— Георгий едет с тобой, — добавил отец. — Ему тоже полезно посмотреть Россию. Да и тебе нужен будет помощник и друг. Только смотрите у меня, — он поднял палец, — без глупостей. Никаких самовольных отлучек, никаких опасных экспериментов. Я доверяю вам, но если что — отвечать будете передо мной.

— Слушаюсь, папа, — сказали мы хором.

Отец усмехнулся, покачал головой.

— Ладно. Собирайтесь. Через неделю поезд отправляется.

Мы вышли из кабинета. Георгий догнал меня в коридоре, схватил за рукав.

— Саша, ты представляешь? Владивосток! Тихий океан! Я в жизни не видел океана!

— Увидишь, — сказал я. — И не только океан. Мы увидим всю Россию. От Петербурга до самых окраин.

— А там правда золото находят? — глаза Георгия горели. — В газетах пишут, что в Сибири золота — не меряно.

— Правда, — ответил я. — И не только золото. Есть там кое-что поважнее.

Я не стал говорить ему, откуда знаю. Мои сны за последние годы стали более ясными, более подробными. Взрослый я показывал мне карты, чертежи, схемы. Он показывал, где лежат богатства, которые Россия не использовала. Он показывал, как можно выковать из этой страны силу, перед которой содрогнётся весь мир. И я запоминал. Запоминал и готовился.

Но готовился не только я. Георгий — вот кто был моей гордостью. В той истории, которую я видел во сне, он должен был умереть молодым, замученный туберкулёзом. Но здесь он рос крепким и здоровым. И всё благодаря маленькому корейскому купцу, который торговал на Аптекарском острове лекарственными травами и прочими диковинками. Его звали Су Хо. Он появился в Петербурге, когда мне было лет семь, и мама, вечно тревожившаяся за здоровье детей, обратилась к нему за советом. Су Хо был невысок, худ, носил длинный халат и странную шапочку. Он говорил по-русски с забавным акцентом, но дело знал. Он посмотрел на Георгия, потрогал его руки, заглянул в глаза, пощупал шею, а потом сказал маме: «Мальчик слабый. Лёгкие — слабые. Если не лечить — умрёт молодым». Мама побледнела, схватила меня за руку так, что я чуть не вскрикнул. А Су Хо спокойно продолжил: «Но можно лечить. Каждое утро, натощак, ложка барсучьего жира, смешанная с мёдом. И так — до самой старости». Мама не поверила бы, если бы в тот момент я не подошёл к Су Хо и не спросил шёпотом: «Это правда? Это поможет?». Кореец посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул. «Поможет, господин. Твой брат будет жить долго, если будет делать это каждое утро. И ещё — ему нужно много двигаться, быть на воздухе, не сидеть в четырёх стенах. И когда вырастет — пусть идёт в море. Морской воздух — лучшее лекарство для лёгких». Мама сделала так, как сказал Су Хо. Каждое утро, ровно в семь, Георгий получал свою ложку барсучьего жира с мёдом. Он морщился, давился, но глотал. Мама стояла над ним, не отступая ни на шаг. И — о чудо! — мальчик, который в той истории чах и кашлял, рос крепким, румяным, весёлым. К тринадцати годам он был лучшим гимнастом в корпусе, плавал как рыба, и мечтал о флоте. Я смотрел на него и думал: ещё одна жизнь, спасённая моими снами. Ещё одна благодарность взрослому мне, который знал, что делать.

— Георгий, — сказал я, когда мы спустились в вестибюль. — Ты готов к поездке?

— Ещё как! — он подпрыгнул. — Саша, а правда, что мы поедем через всю Сибирь? Что увидим Байкал?

— Увидим, — улыбнулся я. — И Байкал, и Амур, и океан. Всё увидим.

— А что мы там будем делать? Кроме того, что смотреть?

— Работать, — сказал я. — Встречаться с людьми. Смотреть заводы, рудники, прииски. Разговаривать с купцами и промышленниками. Учиться управлять страной.

— Учиться управлять, — повторил Георгий, и в его голосе не было насмешки, только уважение. — Ты у нас теперь наследник. Это серьёзно.

— Серьёзно, — согласился я. — Поэтому нам нельзя ошибаться.

---

Поезд наш был длинным — двенадцать вагонов, не считая паровоза. Вагон для нас с Георгием, вагон для свиты, вагон для прислуги, вагон-столовая, вагон-канцелярия, вагон для охраны. Отец хотел, чтобы мы путешествовали с комфортом, но без лишней роскоши. «Наследник должен быть ближе к народу, — сказал он. — Не прятаться за шторами, а смотреть в окна». Я запомнил эти слова.

Мы выехали из Петербурга ранним утром. За окнами тянулись поля, перелески, деревни. Я сидел у окна, смотрел на мелькающие пейзажи и думал о том, что в той истории, которую я знал из снов, Россия проиграет войну, потеряет миллионы людей, рухнет в пропасть революции. И всё это произойдёт потому, что страна была слабой, отсталой, не готовой к вызовам нового века. Я не мог этого допустить. Не здесь. Не в этой жизни.

Георгий, устав от созерцания, улёгся на диван и задремал. Я же достал из портфеля карты, которые приготовил заранее. Карты Урала, Сибири, Дальнего Востока. На них были отмечены города, заводы, рудники. И ещё — красными чернилами — места, о которых взрослый я говорил мне во сне. Золото на Колыме. Руды на Урале. Нефть в Сибири. Всё это лежало под землёй, ждало своего часа. И я должен был сделать так, чтобы этот час настал как можно скорее.

Первый разговор с промышленниками состоялся в Екатеринбурге.

Мы приехали туда на четвёртый день пути. Город встретил нас дымом заводских труб, суетой, деловой хваткой. Екатеринбург был не похож на Петербург — здесь не было парадных проспектов, не было дворцов. Здесь была работа. Здесь ковали железо, плавили медь, добывали золото. Здесь делали Россию.

Нас встретили на вокзале — городской голова, купцы первой гильдии, владельцы заводов. Они кланялись, говорили приветственные речи, приглашали на обед. Я смотрел на них и видел в их глазах любопытство. Наследник-то молод — всего тринадцать. Что он может знать о заводах, о рудах, о деле? Я решил показать им, что знаю немало.

Обед был долгим, сытным, с обязательными расспросами о здоровье императора и императрицы. Я терпеливо отвечал, пил чай, слушал. А когда настало время разговоров о деле, попросил хозяев собрать всех, кто имеет отношение к горному делу и металлообработке.

— Ваше высочество, — сказал один из заводчиков, пожилой купец с окладистой бородой, по фамилии Рязанов, — мы, конечно, рады, что вы интересуетесь нашими делами. Но что вы, молодой человек, можете знать о том, как варить сталь?

— Могу знать, — спокойно ответил я, — что сталь, которую вы варите на своих заводах, уступает немецкой в прочности. Что ваши прокатные станы устарели лет на двадцать. Что вы теряете до трети металла в шлаке, потому что печи у вас старые и тяга плохая.

Рязанов открыл рот и закрыл. Остальные купцы переглянулись. Георгий, сидевший рядом, незаметно толкнул меня локтем — мол, не слишком ли резко? Но я знал, что делал. Эти люди привыкли к поклонам и лести. Они не привыкли к правде. А правда была нужна, чтобы их расшевелить.

— Откуда вам это известно, ваше высочество? — спросил наконец Рязанов.

— У нас в Петербурге тоже есть заводы, — сказал я. — И я на них бываю. А ещё я читаю. И умею сравнивать. Но я приехал не для того, чтобы вас ругать. Я приехал для того, чтобы предложить.

— Что предложить? — голос Рязанова стал осторожным.

— Новые технологии, — ответил я. — У меня есть знакомые инженеры, которые разработали способ повысить прочность стали на двадцать процентов без увеличения затрат. Есть чертежи новых прокатных станов. Есть способы обогащения руды, которые позволят вам не терять металл в шлаке.

— И вы готовы поделиться этим? — в голосе Рязанова появился скепсис.

— Поделиться, — кивнул я. — При одном условии.

— Каком?

— Вы обязуетесь вкладывать прибыль в развитие. Не в роскошь, не в имения, а в новые заводы, новые машины, новые технологии. Чтобы Россия не покупала сталь за границей, а продавала её сама.

Купцы зашумели. Это было непривычно — чтобы наследник престола не требовал денег в казну, не просил подношений, а предлагал что-то взамен.

— А что вы с этого будете иметь? — спросил молодой купец, сидевший в конце стола.

— Сильную Россию, — ответил я. — Это всё, что мне нужно.

Они не поверили сразу. Но я был настойчив. В тот же вечер я показал им чертежи, которые взрослый я во сне показывал мне. Чертежи мартеновской печи новой конструкции, прокатного стана с регулируемым зазором, системы улавливания шлака. Это были не мои изобретения — в той истории, что я знал, они появятся только через двадцать-тридцать лет. Но я ускорял время. Я сокращал путь.

Рязанов смотрел на чертежи, и его глаза становились всё больше.

— Это… это же сколько денег сэкономит! — бормотал он. — А качество! Ваше высочество, откуда у вас такие чертежи?

— Сны, — сказал я. — Мне снятся сны о будущем.

Он не поверил, конечно. Но чертежи забрал. И через месяц, как мне потом доложили, начал перестраивать свой завод. Так начались мои уральские дела.

---

После Екатеринбурга был Златоуст, где я говорил с оружейниками. Я показал им образцы винтовок, которые видел во сне, — магазинные, с пятизарядным магазином, с отличной баллистикой. «Нам нужно такое оружие, — сказал я. — Не через десять лет, а сейчас». Оружейники сомневались, но я дал им чертежи системы Мосина, которую взрослый я показывал мне в деталях и которая уже была изобретена конструктором. «Через три года я хочу увидеть первые образцы, — сказал я. — И чтобы они были не хуже немецких. А лучше — лучше». Они поклонились, пообещали.

Потом был Нижний Тагил, где я говорил с горнозаводчиками о новых способах добычи руды. Потом Пермь, где я встречался с солепромышленниками и угольщиками. Везде я говорил одно и то же: Россия должна стать сильной, и для этого ей нужны заводы, рудники, технологии. Я не просил денег у казны — я просил у капиталистов вложить свои капиталы в развитие страны. И они вкладывали. Потому что я показывал им выгоду. Потому что я давал им чертежи, которые сулили барыши. Потому что я был наследником, и слово наследника — не пустой звук.

Георгий ездил со мной, слушал, запоминал. Иногда задавал вопросы. Иногда спорил. Он был смышлёным, этот младший брат. И я видел в нём не только попутчика, но и помощника. Когда я уставал, он брал разговор на себя. Когда я терял нить, он подсказывал. Он чувствовал людей, умел расположить их к себе. И ещё — он мечтал о флоте. Каждый раз, когда мы подъезжали к реке или морю, он оживал, начинал расспрашивать о кораблях, о морской службе, о дальних походах. Я смотрел на него и думал: «Из него выйдет отличный моряк. Отличный флотоводец. В той истории, которую я знал, его не стало. Здесь он будет жить. И он сделает для России больше, чем кто-либо».

— Георгий, — спросил я однажды, когда мы ехали через Уральский хребет. — Ты точно хочешь стать моряком?

— Точно, — ответил он без колебаний. — Я буду адмиралом. Я поведу русский флот через океаны.

— Даже если отец будет против?

— Отец не будет против. Он же сам любит флот. И потом, — Георгий усмехнулся, — у нас есть ты. Ты же наследник. Ты сможешь замолвить за меня словечко.

— Смогу, — пообещал я. — Но адмиралом тебе придётся стать самому. Без моей помощи.

— Стану, — сказал он. — Ты увидишь.

---

В Сибирь мы въехали через месяц после отъезда из Петербурга.

Здесь всё было другим. Не было заводов, не было больших городов. Была тайга, реки, деревни, разбросанные на сотни вёрст друг от друга. И люди — суровые, молчаливые, привыкшие полагаться только на себя. Я встречался с крестьянами, с казаками, с купцами, которые торговали пушниной и золотом. Я слушал их, запоминал, старался понять.

В Иркутске мы задержались на неделю. Там я встретился с золотопромышленниками, которые уже много лет мыли золото на Лене и Витиме. Я сидел с ними за длинным столом, пил чай из блюдца и слушал их жалобы. Золото есть, но добывать его трудно. Прииски далёкие, дорог нет, рабочие бегут, оборудование плохое. Я слушал и думал о том, что знаю места, где золота куда больше. Где оно лежит не в россыпях, а в жилах, в толще земли. Где можно строить шахты и добывать его десятками пудов.

— А что вы знаете о Колыме? — спросил я как бы невзначай.

— Колыма? — удивился старший из золотопромышленников, купец первой гильдии Марков. — Это же глухомань, ваше высочество. Там даже дорог нет. Одна тайга да зверьё. Никто туда не суётся.

— А золото там есть, — сказал я. — Много золота.

— Откуда вам знать? — Марков усмехнулся.

— Сны, — ответил я. — Мне снятся сны, где Россия добывает золото на Колыме и становится богаче всех стран мира.

Марков посмотрел на меня внимательно. Потом покачал головой.

— Сны — это, ваше высочество, хорошо. Но дело на снах не построишь. Нужны люди, деньги, дороги.

— Людей найдём, — сказал я. — Дороги проложим. А деньги… деньги я вам дам.

— Вы? — Марков удивился. — Ваше высочество, вы же наследник. У вас нет своих денег.

— У меня есть доверие отца, — ответил я. — И есть знакомые банкиры, которые готовы вложиться в перспективные проекты. Я дам вам ссуду под низкий процент. На разведку, на дороги, на оборудование. А когда найдёте золото — вернёте с прибылью.

Марков молчал. Остальные золотопромышленники переглядывались. Они привыкли, что наследники престола просят, а не дают.

— Ваше высочество, — сказал наконец Марков. — А вы уверены, что там есть золото? Не пропадём мы там?

— Уверен, — сказал я. — И не пропадёте. Я дам вам карты. Примерные, конечно. Но места там указаны верные.

Я достал из портфеля карту, которую начертил сам. На ней были отмечены реки Колыма, Омолон, Буюнда. И красными кружками — места, где, по словам взрослого меня, лежало золото. Марков взял карту, долго смотрел на неё. Потом поднял глаза.

— Ваше высочество, — сказал он. — Если там и впрямь есть золото, мы разбогатеем. А вы… вы станете самым богатым человеком в России.

— Мне не нужно богатство, — ответил я. — Мне нужна сильная Россия. А золото — это только средство.

Они не поняли меня. Но карту взяли. И через год, как мне потом доложили, отправили первую экспедицию на Колыму. А ещё через год нашли золото. Много золота. Так началась колымская золотая лихорадка, которая принесла России миллионы рублей. Но это было потом. А тогда, в Иркутске, я просто пил чай с бородатыми мужиками и уговаривал их рискнуть.

---

Владивосток мы увидели в конце лета.

Город был молодой, строился, рос. Порт, крепость, несколько улиц с каменными домами. И океан. Бескрайний, синий, шумный. Георгий стоял на причале, смотрел на воду и не мог оторвать взгляда. Ветер трепал его волосы, солёные брызги летели в лицо, а он улыбался — счастливый, свободный, живой.

— Саша, — сказал он. — Я хочу здесь жить. Хочу водить корабли. Хочу смотреть на океан каждый день.

— Будешь, — пообещал я. — Станешь адмиралом — и будешь.

— А ты? — он повернулся ко мне. — Ты здесь тоже будешь?

— Я буду в Петербурге, — сказал я. — Но я буду думать о тебе. И гордиться тобой.

Он обнял меня. Неловко, по-мальчишески, но крепко.

— Спасибо тебе, Саша, — сказал он. — За всё. За то, что спас меня. За то, что веришь в меня. За то, что ты есть.

— Не за что, — ответил я. — Ты — мой брат. А братья должны быть рядом.

Мы стояли на причале, смотрели на океан, и я думал о том, что в той истории, которую я знал, Георгий умер в двадцать шесть лет от чахотки. Здесь он будет жить. Здесь он станет адмиралом. Здесь он приведёт русский флот к победам. И это будет моя победа. Не та, о которой пишут в газетах. А та, о которой знают только самые близкие.

---

Обратный путь был долгим. Мы ехали через Сибирь, через Урал, через всю Россию. Я устал, но не жаловался. В голове моей теснились мысли, планы, чертежи. Я знал, что нужно делать дальше. Нужно строить заводы. Нужно развивать промышленность. Нужно делать Россию сильной, богатой, непобедимой.

В Петербург мы вернулись в сентябре. Отец встретил нас на вокзале, обнял, расспросил о поездке. Я рассказал ему обо всём — о заводах на Урале, о золотопромышленниках в Сибири, о планах на Колыме. Он слушал, кивал, иногда задавал вопросы. А когда я закончил, сказал:

— Ты молодец, Саша. Я не ошибся в тебе. Ты будешь хорошим императором.

— Я постараюсь, папа, — ответил я.

— Не сомневаюсь. — Он положил руку мне на плечо. — Отдыхай. Завтра у нас будет большой совет. Расскажешь всем, что увидел. И что предлагаешь.

Я кивнул. Георгий, стоявший рядом, переминался с ноги на ногу.

— Отец, — сказал он. — Я тоже хочу кое-что предложить.

— Что? — спросил император.

— Я хочу в Морской корпус. Хочу стать моряком. Хочу служить России на флоте.

Отец посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Если Саша не против.

— Я не против, — сказал я. — Георгий будет отличным моряком.

— Тогда решено, — сказал отец. — Через год поступаешь в корпус. Но сначала отдохни. И барсучий жир с мёдом не забывай. Это приказ императора.

Георгий засмеялся. Я тоже. Мы стояли на перроне, обнявшись, и я чувствовал, как хорошо, когда рядом семья, когда есть брат, когда есть страна, которую нужно беречь.

---

В ту ночь взрослый я пришёл ко мне во сне.

Он стоял на фоне того самого города, которого ещё не было, и улыбался.

— Ты хорошо поработал, Саша, — сказал он. — Ты сделал больше, чем я ожидал.

— Я только начал, — ответил я. — Ещё многое нужно сделать.

— Сделаешь, — сказал он. — Всё сделаешь. Но помни: главное — не золото, не заводы, не корабли. Главное — люди. Те, кто верит в тебя. Те, кто идёт за тобой. Те, кто будет строить новую Россию.

— Я помню, — сказал я.

— Тогда иди, — он протянул руку. — Иди и делай. У тебя есть всё, чтобы изменить мир.

Я проснулся утром, и первое, что увидел, — солнечный свет, пробивающийся сквозь портьеры. За окном шумел Петербург. Город, который мне предстояло беречь. Россия, которой мне предстояло править.

Я встал, подошёл к окну. На Неве уже таял лёд, по набережной шли люди, спешили по своим делам. Они не знали, что будущее уже меняется. Они не знали, что их страна станет сильной, богатой, непобедимой. Но я знал.

---

Конец четвёртой главы

Глава 5

Глава пятая

Учёба

Возвращение в Петербург после долгой поездки по России было похоже на возвращение домой после долгого плавания. Всё казалось прежним — те же стены Зимнего, те же запахи, тот же ритм жизни. Но я чувствовал, что изменился сам. Три месяца дороги, тысячи вёрст, десятки встреч с людьми, которые делают Россию богатой и сильной, — всё это осело во мне не просто опытом, а какой-то новой, доселе незнакомой уверенностью. И если я это не сделаю - я себя перестану уважать. А я себя уважаю.

Отец встретил меня в своём кабинете. Он сидел за огромным столом, заваленным бумагами, и смотрел на меня поверх очков. Я видел, что он устал — после смерти дедушки ему приходилось вникать во всё, что раньше делали другие, и груз этот был тяжёл даже для его мощных плеч. Но в глазах его я заметил искру удовлетворения, когда я начал рассказывать о своих встречах на Урале и в Сибири.

— Рязанов согласился переоборудовать завод? — спросил он, когда я дошёл до екатеринбургских промышленников.

— Согласился, папа. Я дал ему чертежи новых печей и прокатных станов. Он обещал через два года увеличить выплавку стали на сорок процентов.

— Чертежи? — отец поднял бровь. — Откуда у тебя чертежи?

Я помолчал. Сказать правду? Сказать, что взрослый я во сне показывал мне всё это, а я запоминал и рисовал? Отец знал о моих снах, но относился к ним с осторожным доверием. Он был человеком практичным, ему нужны были доказательства, а не видения.

— Я много читал, папа, — ответил я. — И у меня есть знакомые инженеры в Горном институте. Они поделились.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Но в следующий раз, прежде чем раздавать чертежи промышленникам, показывай их мне. Я не против новых технологий, но нужно понимать, что мы даём и на каких условиях.

— Конечно, папа.

— А что с золотом на Колыме? — спросил он. — Ты действительно уверен, что там есть месторождения?

— Уверен, — сказал я. — Я дал Маркову карту с примерными координатами. Он обещал снарядить экспедицию через год. Если найдут — мы получим не просто золото, а новые земли, новые рабочие места, новую Россию.

— Новую Россию, — повторил отец. Он встал, подошёл к окну. За стеклом шумел Петербург — город, который он любил и который ему предстояло беречь. — Ты много говоришь о новой России, Саша. А что не так со старой?

— Старая слишком медленная, — ответил я. — В Европе уже вовсю работают электрические двигатели, строятся современные заводы, а у нас ещё многие на дровах пар тянут. Если мы не ускоримся, нас просто обгонят. А в мире, папа, сейчас такое время, что обогнавший получает всё. Оставшийся позади — ничего.

Отец молчал. Я видел, как его затылок напрягся, как пальцы сжали подоконник. Он не любил, когда ему говорили, что Россия отстаёт. Он сам многое сделал, чтобы поднять промышленность, строил железные дороги, укреплял армию. Но я знал из снов, что этого недостаточно. Что через двадцать лет грянет война, и если мы не подготовимся, всё, что построено, рухнет.

— Ладно, — сказал он наконец. — Действуй. Но осторожно. Не ломай то, что работает. И помни: ты наследник, а не министр промышленности. Твоё дело — думать о будущем, но не лезть в каждую мелочь.

— Я помню, папа.

Он обернулся, усмехнулся.

— Иди. Отдыхай. Завтра у тебя уроки. Ты пропустил три месяца, учителя уже жалуются.

Я улыбнулся в ответ. Учителя жаловались всегда, даже когда я занимался лучше всех. Это было частью их работы.

---

Учёба после поездки давалась мне легче, чем раньше. Я вдруг увидел связь между тем, что рассказывали учителя, и тем, что я видел своими глазами. История перестала быть набором дат и имён, она стала живой тканью, в которую вплетены судьбы миллионов людей. География перестала быть картой — она стала дорогами, по которым я ехал, реками, которые видел, городами, в которых бывал. Даже арифметика, самая сухая из наук, вдруг обрела смысл, когда я начал считать, сколько стали дадут новые печи и сколько золота можно добыть на Колыме.

Моими учителями были лучшие люди России. Закон Божий преподавал протоиерей Иоанн Янышев — умный, строгий, но не жестокий. Он не заставлял меня заучивать молитвы, а объяснял смысл, искал ответы на мои вопросы, даже когда они были трудными. Русский язык и словесность вёл академик Яков Карлович Грот, который сам составлял словари и считал, что русский язык — самый богатый в мире, если уметь им пользоваться. Историю преподавал Сергей Михайлович Соловьёв, тот самый, чьи книги я читал запоем. Он говорил с таким жаром, что иногда мне казалось, будто он сам был свидетелем того, о чём рассказывал.

Но больше всего я любил уроки математики и физики. Их вёл молодой преподаватель из Петербургского университета, которого отец пригласил специально для меня. Звали его Александр Степанович Попов. Да, тот самый Попов, который в той истории, что я знал из снов, изобретёт радио. Здесь он был ещё молод, полон идей и энергии. Он рассказывал мне об электричестве, о волнах, о том, как можно передавать сигналы на расстояние без проводов. Я слушал, и во мне что-то щёлкало, будто я уже знал это, но забыл, а теперь вспоминал.

— Александр Степанович, — спросил я однажды, когда мы разбирали устройство электрической дуги, — а вы знаете, что такое электрон?

Он удивился.

— Электрон? Ваше высочество, это гипотетическая частица. Некоторые учёные полагают, что электричество состоит из мельчайших частиц, но доказательств пока нет.

— Они есть, — сказал я. — И они будут. Скоро.

Попов посмотрел на меня внимательно. Я видел, что он хочет спросить, откуда я это знаю, но не решается.

— Я читал, — сказал я, чтобы снять его сомнения. — У нас в библиотеке есть книги по физике. Я их изучаю.

— Вы удивительный молодой человек, ваше высочество, — сказал он. — Если бы все мои студенты были так любознательны, я был бы самым счастливым профессором в России.

Я улыбнулся. Мне нравился Попов. И я решил, что, когда стану императором, обязательно поддержу его работы. Радио, которое он должен был изобрести, могло изменить мир. И я хотел, чтобы оно изменило его в пользу России.

---

Зимой того же года Георгий уехал в Морской корпус.

Провожали мы его всем семейством. Отец обнял его, сказал: «Служи честно, сын. Флот — это лицо России». Мама плакала, но не показывала виду. Она уже привыкла к тому, что её дети растут и уходят в большую жизнь. Ники стоял рядом, задумчивый, тихий. Он думал о своём — об Алисе, которая росла где-то в Гессене, о письмах, которые они писали друг другу, о будущем, которое он выбрал для себя.

— Георгий, — сказал я, когда мы остались вдвоём перед самым его отъездом. — Помни про жир с мёдом. Каждое утро. Это приказ старшего брата.

— Ты же не старший, — усмехнулся он. — Ники старше.

— Ники — цесаревич в отставке, — ответил я. — А я — действующий. Так что слушайся.

Он засмеялся, обнял меня.

— Спасибо тебе, Саша. За всё.

— Не за что. Будь хорошим моряком.

Он сел в карету, и я смотрел, как она удаляется по набережной. Ветер трепал полы моего пальто, на Неве начинался ледоход, и льдины с глухим стуком сталкивались друг с другом. Мне было грустно, но я знал, что это правильно. Георгий должен был стать тем, кем хотел. И я помогу ему в этом. Чем смогу.

---

Весной того же года Ники объявил, что едет в Гессен.

— Я хочу увидеть Алису, — сказал он отцу. — Мы переписываемся четыре года. Я должен знать, что она чувствует. Что чувствую я.

Отец нахмурился. Он всё ещё не привык к тому, что его старший сын, наследник, отрёкся от престола ради какой-то немецкой принцессы. Но слово было дано, и отступать было нельзя.

— Поезжай, — сказал он. — Но с условием: никакой огласки. Вы встретитесь как частные лица. Без дворцов, без приёмов. Если Алиса согласна ждать, я не против. Но если она передумает — не настаивай.

— Не передумает, — сказал Ники.

— Откуда такая уверенность?

— Она обещала. А Алиса не нарушает обещаний.

Отец вздохнул. Мама, стоявшая рядом, только покачала головой. Она давно смирилась с выбором старшего сына, хотя, как любая мать, переживала.

— Поезжай, — повторил отец. — Но помни: ты — великий князь. Даже если ты не наследник, ты носишь имя Романовых. Веди себя достойно.

Ники поклонился и вышел. Я пошёл за ним в коридор.

— Ники, — сказал я. — Ты волнуешься?

— Очень, — признался он. — Я не видел её четыре года. Она была ребёнком. Теперь она почти взрослая. Что, если я ей не понравлюсь? Что, если она найдёт кого-то лучше?

— Она не найдёт, — сказал я. — Ты — лучший.

Ники посмотрел на меня с удивлением.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — ответил я. — Поезжай и не бойся. Всё будет хорошо.

Он улыбнулся. В его глазах я увидел ту самую надежду, которую хранил в себе все эти годы. Я знал, что Алиса ждёт его. Я знал, что они будут счастливы. В той истории, которую я знал, их любовь привела к катастрофе — она стала императрицей, не готовой к этому, он — слабым правителем. Здесь всё будет иначе. Здесь они будут просто мужем и женой. Без короны, без ответственности за судьбы миллионов. Может быть, так им будет легче. Может быть, так они смогут быть просто счастливы.

---

После отъезда братьев в доме стало тише. Я почти всё время проводил за книгами или в кабинете отца, где учился разбирать государственные бумаги, слушать доклады министров, понимать, как устроена эта огромная машина, которая называется Российская империя.

Отец учил меня терпению.

— Государь не может торопиться, — говорил он. — Каждое решение должно быть обдумано, взвешено. Ты можешь ошибиться, но ошибка государя стоит жизни тысяч людей. Поэтому лучше семь раз отмерить, прежде чем отрезать.

Я слушал, кивал, запоминал. Но в душе понимал, что время не ждёт. Что Россия нуждается в переменах, и чем быстрее они придут, тем лучше. Но я не спорил с отцом. Он был императором, и его слово — закон.

Летом отец взял меня в Крым. Мы ехали на поезде через всю Россию, и я снова видел поля, деревни, города. Но теперь я смотрел на них другими глазами. Я замечал, где дороги плохие, где мосты старые, где железная дорога идёт только в одну сторону, а обратно приходится возвращаться по бездорожью. Я замечал, какие заводы стоят, какие работают в полсилы. Я запоминал названия деревень, где люди живут впроголодь, и губерний, где крестьяне всё ещё пашут сохой.

— Папа, — сказал я однажды, когда мы проезжали мимо заводов. — Почему у нас до сих пор нет автомобильных дорог? В Европе уже давно строят шоссе, а у нас — только просёлки.

— Дороги стоят денег, Саша, — ответил он. — Денег, которых у нас нет.

— А если сделать платные дороги? — спросил я. — Как в Англии? Купец заплатит, чтобы провезти товар быстро, и эти деньги пойдут на строительство новых дорог.

— Платные дороги? — отец усмехнулся. — У нас народ и так беден. Обложи его ещё платой за дороги — бунт начнётся.

— Не надо обкладывать всех, — сказал я. — Только тех, кто везёт товары. Крестьяне пусть ездят бесплатно. А купцы пусть платят. За скорость, за сохранность груза. Это выгодно и тем, и другим.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты когда успел в экономисты выучиться? — спросил он.

— Я читаю, папа, — ответил я. — И думаю. Мне кажется, что Россия может быть богаче, если мы перестанем бояться нового.

Он вздохнул. Потом сказал:

— Твои идеи хороши, Саша. Но помни: реформы нужно проводить осторожно. Не ломать, а строить. Не пугать, а убеждать. Иначе вместо пользы получишь смуту.

— Я помню, папа.

Мы замолчали. Поезд стучал колёсами, унося нас на юг. Я смотрел в окно и думал о том, что когда-нибудь я смогу делать всё, что задумал. Но пока я только наследник. И моя задача — учиться, наблюдать, готовиться.

---

В Крыму отец устроил мне встречу с командующим Черноморским флотом. Мы поехали в Севастополь, и я впервые увидел настоящие военные корабли. Они стояли на рейде — огромные, чёрные, с орудийными башнями и высокими мачтами. Я стоял на набережной и смотрел на них, и сердце моё билось чаще.

— Нравятся? — спросил адмирал Чихачёв, старый моряк с седой бородой и острыми глазами.

— Очень, — ответил я. — Но они старые.

Адмирал нахмурился.

— Старые? Ваше высочество, это новейшие броненосцы. Таких в мире мало.

— Я знаю, — сказал я. — Но они уже уступают английским. И немецким. И французским. Нам нужен новый флот. Быстроходный, дальнобойный. И нам нужны моряки, которые умеют им управлять.

Адмирал посмотрел на меня с удивлением. Потом повернулся к отцу.

— Ваше Величество, ваш сын… он говорит как адмирал. Откуда он знает про флот?

— Учится, — коротко ответил отец. — Слушайте его, адмирал. Он редко ошибается.

Я смотрел на броненосцы и думал о том, что в той истории, которую я знал, русский флот проиграет войну с Японией, будет разгромлен в Цусиме, потеряет всё. Здесь этого не должно случиться. В этой истории мы построим новый флот. И Георгий, мой брат, станет одним из его командиров. Я сделаю всё, чтобы он стал лучшим.

---

Осенью я вернулся в Петербург. Учёба продолжилась. Но теперь к обычным предметам добавились новые. Отец велел мне изучать государственное право, финансы, дипломатию. Ко мне приходили лучшие юристы, экономисты, бывалые дипломаты. Они рассказывали о том, как устроена Россия, как работают министерства, как ведутся переговоры с иностранными державами.

Я слушал, запоминал, задавал вопросы. Иногда мои вопросы ставили учителей в тупик. Однажды профессор права, рассказывая о крестьянской реформе, сказал, что она была проведена слишком поспешно и что крестьяне оказались не готовы к свободе. Я спросил:

— А кто должен был готовить их? Кто, кроме нас?

Профессор замолчал. Потом сказал:

— Ваше высочество, вы мыслите как государственный человек. Это похвально. Но помните: Россия не терпит резких движений.

— Россия терпит только тех, кто её любит, — ответил я. — И тех, кто умеет работать.

Больше он не спорил.

---

А ночью ко мне приходил взрослый я. Он показывал мне новые сны — о том, как работает электричество, как устроены двигатели внутреннего сгорания, как можно добывать нефть из глубоких скважин. Я смотрел, запоминал, а утром рисовал чертежи, делал заметки, составлял планы.

— Скоро, — говорил взрослый я, — ты станешь достаточно взрослым, чтобы начать действовать. Не торопись. Всему своё время.

— А когда придёт это время? — спрашивал я.

— Когда ты будешь готов. И когда Россия будет готова.

Я просыпался, шёл к столу и работал. Потому что время не ждало. И Россия не ждала.

---

Конец пятой главы