Алекс и дело о зеленой змейке

Глава 1

Стук собственных шагов в этом пыльном, пропахшим нафталином и книжной пылью месте, казался Алексу Смергюсону, новому владельцу книжной лавки, неприлично громким.

До того он эхом разносился по узкой булыжной мостовой Грейвз-Элли, заглушая привычный для этого часа шум кэбов с Пелхэмс-стрит.

Сырой столичный туман, желтоватый от копоти бесчисленных фабрик, обволакивал фонари, превращая их свет в мутные, дрожащие ореолы.

Алекс поёжился и поправил сползающие на кончик носа очки в тонкой круглой оправе.

Стёкла запотели от резкой смены температуры, и мир за ними превратился в бесформенное пятно — это всегда вызывало у него глухое раздражение, граничащее с паникой.

Физическая слабость, которую он терпеть не мог.

В приюте, где провёл все годы младости и отрочества, слабость могла стать фатальной. Его — не стала.

Он помнил свои ощущения, когда остановился у витрины, покрытой паутиной трещин.

Вывеска над дверью, на которой старомодной вязью было выведено «Старый фолиант. А. Смергюсон & Ко», теперь принадлежала ему.

Ему, Алексу, ещё вчера бывшему всего лишь безликим выпускником сиротского приюта Святого Варфоломея, перебивающимся скудными грошами за переписку документов в конторе стряпчего Милворда.

Новость о наследстве, которую огласил сухой, как сухарь, поверенный вчера, до сих пор не уложилась в голове.

Троюродный дядя, о существовании которого Алекс не подозревал, предусмотрительно скончался ровно в тот момент, когда жизнь Алекса достигла пика беспросветности.

«Вам досталась лавка, мистер Смергюсон, — скрипел пергаментом поверенный, — и всё её содержимое. Сумма весьма… скромна. Но вы больше не обязаны ютиться в каморке на чердаке».

Ключ, неожиданно тяжёлый для своего размера, противно скрипнул в замке.

Дверь подалась внутрь с протяжным стоном, выпустив наружу застоявшийся воздух, пропитанный запахом старой бумаги, воска и едва уловимой сладостью тлена.

Алекс вошёл с тем благоговейным трепетом, с каким всегда заходил в приютскую часовню. И в библиотеку.

— Только глаза портишь, малый, — ворчал бывший архивариус, в ныне подслеповатый служитель приюта. Но пускал. Говорил скоро. Пускался в бессвязные для приютского отрока воспоминания, а потом доставал фляжку и засыпал.

Не гнал, и на том спасибо. Алекс же сидел тихо, как мышь, чтобы не выгнали. И читал под лучиной.

Глаза видели плохо, а читали прекрасно. Стоило взять в руки очередную историю, как уже понимал: здесь будет о дальних странствиях, а эта не окончена. Вырвано несколько страниц.

В остальном глаза подводили.

В новой книжной лавке было темно.

Он зажёг принесённую с собой свечу, и колеблющийся свет выхватил из мрака бесконечные ряды книжных полок. Пока — безмолвных, выжидательно уставившихся своим содержимым на нового хозяина.

Полки уходили вверх, до самого потолка, заваленные фолиантами в кожаных переплётах, истрёпанными томами в коленкоровых корешках, стопками гравюр, рассыпающихся по краям.

Это было не просто хранилище книг. Это был лабиринт, в центре которого непременно поджидал Минотавр.

Чудовище, охраняющее сокровище и скучающее по тем редким путникам, что отправляются на его поиски.

Но от Алекса оно не спрячется. Чудовище и его сокровище.

Книжные оба, значит, он их разгадает. Теперь это нежданное наследство больше не казалось Алексу чудом. Возможно, это его путь?

Лавка располагалась на самой границе: здесь, в Грейвз-Элли, ещё обитали торговцы и мастеровые, но за углом, за чугунной решёткой парка, начинался мир аристократических особняков с их мраморными фасадами и газовыми рожками, поддерживаемых магией.

И сейчас, стоя среди этого хаоса, Алекс острее всего чувствовал себя чужим в обоих мирах.

Для бедных кварталов он был слишком щепетилен и говорил с педантичной правильностью, выученной в приюте; для богатых — слишком беден, его сюртук слишком заношен, а взгляд слишком насторожен.

Приютский сирота из мира острых козырьков и ножичков.

Он подошёл к столу, заваленному бумагами.

Здесь всё хранило отпечаток руки человека, которого он никогда не знал: потухшая трубка, остывшая чернильница, стопка писем, перевязанная чёрной лентой. И книги. Повсюду книги.

Принятые, но не разложенные по полкам.

Что ж, первым делом надо систематизировать всё. Придумать свой каталог или вникнуть в тот, что оставил прежний хозяин.

Он так и не мог называть его «дядей». Человек, никогда не проявлявший к нему внимания.

Не забравшей из приюта, не навестивший после смерти родителей от потливой лихорадки.

И не скажешь, что не знал о существовании Алекса — тогда бы с чего оставил наследство?

— Ваш дядя скоропостижно скончался от удара, — поджав губы, сказал толстый лекарь с золочёнными пенсне. Говорил так,Ю будто одолжение оказывал.

Алекс протянул руку к верхней из стопки книге.

Это был тяжёлый том в потёртом сафьяне, без названия на корешке.

Движимый скукой и желанием отвлечься от гнетущего чувства нереальности происходящего, он раскрыл его. Бумага была плотной, шероховатой, с жёлтыми пятнами по краям.

Он провёл пальцем по первой странице.

Мир качнулся. Начинается!

Алекс не умел контролировать дар. Учился, пытался найти что-то на эту тему в старых фолиантах, да не смог.

Дар был живым, непослушным и хитрым как хорёк. Кажется — приручил, а он цап за палец и был таков!

Свеча моргнула, но сквозняка не было.

Просто чувство, будто стёкла очков покрылись рябью.

Алекс замер, ощутив подушечкой указательного пальца не шероховатость бумаги, а… пульс. Живой, неровный пульс чужой души.

Чужого знания.

Он попытался отдёрнуть руку, но тело не слушалось.

Перед внутренним взором хлынули образы, накладываясь на страницы книги, как призрачные блики. Он не читал слова, он видел их изнанку.

И знал: дорого заплатит. После использования дара обычно пару часов нездоровилось.

Голова раскалывалась, бывало и грудь давило, будто кто-то сжимал сердце железной перчаткой.

Вот человек, склонившийся над столом при свете масляной лампы.

Этот самый переплёт. Это был автор — старик, да нет, до срока состарившийся человек, с трясущимися руками.

Алекс почувствовал кислый привкус страха во рту, но страх был не его.

Это автор боялся.

Боялся не закончить труд, что его отвлекут или он сам позабудет.

Боялся, что его идеи, его сомнения в догмах артефакторики, будут высмеяны.

А глубже, под слоем страха, пульсировало унизительное, тщательно скрываемое чувство собственной ничтожности.

Этот человек, писавший о величии духа, сам считал себя ничтожеством, плагиатором, недостойным даже тех жалких похвал, что получал от редких учеников.

— Нет, — прошептал Алекс, и голос его прозвучал хрипло в тишине лавки.

Он с силой захлопнул книгу, едва не прищемив пальцы. Наваждение исчезло.

Перед глазами снова были только пыльный стол и пляшущее пламя свечи. Но омерзение осталось. Он чувствовал себя вуайеристом, заглянувшим в самую грязную, постыдную щель чужой души.

Это проклятие пришло к нему не сегодня.

Впервые он ощутил «тени» ещё в приюте, когда перебирал ветхие Библии в капелле.

Тогда ему было десять или двенадцать, и он решил, что сходит с ума от недоедания. От нехватки сладкого, что так любил.

Но позже понял: стоит его пальцу провести по любой странице — любой, даже пустой, — как он видит истинные намерения создавшего эти строки. Их страхи, похоть, грязные тайны, невысказанную боль.

Алекс поправил очки, стараясь унять дрожь в пальцах.

Близорукость заставляла его щуриться, приближаться к вещам, разглядывать детали, чтобы просто существовать. А дар… дар заставлял его так же пристально вглядываться в души.

Это было не проклятием даже, а просто его природой. Точно так же, как он не мог перестать слышать ушами, он не мог перестать видеть пальцами.

И это пугало его до липкого пота.

Это было не по канонам магического дара, что порой открывался у избранных.

Он отошёл от стола, намереваясь убрать подальше опасный фолиант, и задел локтем стопку писем.

Те упали на пол, рассыпавшись веером. Алекс нагнулся, чтобы собрать их, и вдруг замер.

Письма были адресованы его дяде, господину Виртексу. У него и фамилия была другая, незнакомая.

Но на одном из конвертов, написанном изящным, летящим почерком, стоял его собственный адрес — сиротский приют Святого Варфоломея. Датировано было пять лет назад.

Алекс медленно поднял конверт. Сердце забилось часто-часто, перегоняя кровь, которая вдруг показалась ему ледяной.

Он знал этот почерк.

Он видел его раньше, в приюте, на сопроводительных записках к рождественским подаркам, которые всегда были чуть лучше, чем у остальных. Подаркам, о которых воспитательница говорила равнодушно: «От благодетеля».

Пальцы дрожали. Алекс провёл большим пальцем по месту, где чернила вжимались в шероховатую бумагу.

«Не надо, — приказал он себе. — Не надо смотреть. Это просто письмо. Просто…»

Но дар, не спрашивая разрешения, включился.

Он не увидел дядю.

Он увидел женщину.

Молодую, с рыжими волосами, выбивающимися из-под чепца, стоящую на коленях перед этим самым столом. Она плакала. Она умоляла.

А в углу комнаты, в тени, сжался в комок маленький мальчик, который слишком хорошо понимал каждое слово. Мальчик семи лет отроду.

Это был не он, не Алекс. Другой мальчик, который тоже однажды ощутит в себе дар «читать книги».

Взял другое письмо: нет, не ощутит. Мальчик умер спустя три года от чахотки, и его дядя начал поиски другого преемника.

Пока не поздно.

Алекс отбросил конверт, словно тот обжёг кожу.

Очки снова сползли на нос, и он в ужасе, бессмысленно глядя перед собой, попятился, пока не упёрся спиной в холодный косяк двери.

Внезапное наследство перестало быть случайной прихотью судьбы.

Оно обрело вес, плоть и страшный, пульсирующий вопрос, от которого перехватило дыхание.

Его дядя не был случайным родственником, он, скорее всего, вообще не был его родственником.

Но знал о нём. Знал последние несколько лет его жизни, потому что искал похожего на себя. С тем же даром.

И, судя по отчаянью «родственника», у Алекса Смергюсона, возможно, было куда больше прошлого, чем он осмеливался предполагать, стоя час назад на пороге этой лавки, где каждая книга хранила чужие тайны, а пыльные письма — его собственные.

— Ваша лавка, господин? — внезапно услышал он молодой женский голос за спиной.

Глава 2

«Показалось», — подумал Алекс, не спеша оборачиваться.

Дар иногда творил над ним странные вещи, будто измывался, подсылая вот такие видения.

Поддаваться им — означало ступить на скользкую тропу, ведущую к безумию.

В старых книгах так и написано: «Кому дано больше остальных, с того больше и спросится. Кому видится больше прочих, тот однажды и будет жить среди своих видений, не найдя дорогу к свету. Тьма порой привлекательнее своими полунамёками, чем свет — трезвой и безжалостной ясностью».

Но когда звук колокольчика над дверью прозвучал резко, неестественно громко в тишине лавки, он понял: это происходит на самом деле.

И удивился.

Лавка ещё не открыта, до того две недели была на замке. Некому сюда заглядывать, тем более молодой женщине нечего искать.

Алекс вздрогнул, всё ещё не придя в себя после увиденного в письме.

Он машинально сунул конверт в карман сюртука, натягивая на лицо маску равнодушия — привычка, выработанная годами в приюте, где любое проявление слабости становилось оружием против тебя.

Дверь была приоткрыта, впустила клуб тумана и женщину.

— Я вас напугала, простите, не хотела, — пропела она чуть торопливо, пряча левую руку за спиной. Алекс успел заметить, что рука лишена перчатки.

Недопустимо в свете, откуда явилась незнакомка.

Она появилась на пороге словно видение, не вписывающееся в убожество Грейвз-Элли.

Высокая, молодая лет двадцати, не более, тонкая, с волосами цвета воронова крыла, собранными в небрежный узел, из которого выбивались непослушные пряди.

Платье её было из дорогого шёлка, тёмно-вишнёвого, почти чёрного при тусклом свете, но кружева на вороте были порваны, а подол забрызган грязью, словно она не пользовалась экипажем, а бежала пешком по улицам. Или же её тащили.

Алекс машинально поправил очки, стараясь рассмотреть детали. Детали всегда важны.

Он развил эту способность в себе в приюте. Замечать то, что остальным кажется пустяком. Разминка для ума, чтобы не видеть реальность.

Когда смотришь фрагментарно, не замечаешь общей картины. Слава Создателю, не замечаешь!

— Очень рад, разрешите представиться, Алекс Смергюсон, новый владелец книжной лавки!

Одна перчатка незнакомки — правая — из тонкой лайки, идеально облегающая пальцы. Она держала маленькую сумочку.

Девушка хотела что-то сказать, но её скрутил приступ жесточайшего кашля. Лекс было кинулся помочь той, что опёрлась правой рукой о стену, но леди выставила руку вперёд в отчаянном жесте: не подходите.

Вторая рука её, сжимающая платок, была обнажена, и на ней, на безупречной белизны коже, алела свежая царапина, идущая от основания безымянного пальца к запястью. Словно кто-то с силой содрал кольцо, и металл оставил свой след.

Она перестала кашлять, спрятала платок обратно в сумочку и остановилась, тяжело дыша. Потом сделала ещё пару шагов навстречу, как бы в нерешительности, уйти или остаться.

Грудь её вздымалась под тугим корсажем, и Алекс заметил, как её пальцы — обнажённые, с обломанным ногтем на том самом безымянном пальце — судорожно сжимают край стола, за которым должен располагаться работник, приветствующий посетителей.

Когда они появятся. Когда лавка оживёт.

— Вы… — голос её был низким, с хрипотцой, словно она кричала или сдерживала крик. — Вы, правда, новый владелец?

Алекс кивнул, не в силах вымолвить ни слова

Он вдруг остро осознал, как неуместно здесь выглядит сам: в заношенном сюртуке, с запотевшими очками, стоящий среди пыльных томов с дрожащими после видения руками.

Наследство досталось несколько дней назад, полностью разобраться здесь не успел, да и одежду иную прикупить тоже.

— Тогда, уверена, вы сможете мне помочь. Мне нужна книга, — выпалила она, не дожидаясь приглашения, и на прекрасном лице под шляпкой отобразилось отчаяние. — Она здесь. Я знаю, что здесь. Я… я была у вашего дяди. Прежнего владельца. Он меня заверил, что найдёт её для меня.

Она говорила быстро, глотая окончания, и Алекс, привыкший разбирать чужие страхи, слышал их в каждом слоге.

Страх был ему знаком больше прочих эмоций.

— О чём книга? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Об артефактах. О драгоценных камнях. Старое издание, в зелёном сафьяне, с тиснением в виде змеи, кусающей свой хвост. — Она огляделась, и её глаза — огромные, тёмные, почти без зрачков от расширившихся зрачков — метались по полкам. — Я заплачу. Прилично. Очень прилично. Мне просто нужно… забрать. Немедленно.

Хорошо, что Алекс успел заказать люстру и пару магических шаров под потолок. Теперь даже при своей близорукости он мог видеть всё.

— Быстрее, у меня мало времени, — озираясь на дверь, пробормотала незнакомка.

Она шагнула к стеллажам, пошатываясь, и Алекс машинально сделал движение ей навстречу, но она остановила его взмахом руки — той, без перчатки.

— Не надо. Я знаю, где это. Я была здесь. Он показывал мне. — Она говорила уже почти шёпотом, и в голосе её слышалось что-то детское, беспомощное. Отчаяние почти не верящего в чудо. — Он предупреждал. А я… я не слушала. Глупая. Глупая, тщеславная…

Она сняла шляпку, и, держа её в руках, двинулась между стеллажами, проводя пальцами свободной, обнажённой руки по корешкам, и Алекс, повинуясь странному импульсу, последовал за ней, стараясь держаться на расстоянии. Её бормотание становилось всё тише, всё бессвязнее.

— …камень был такой красивый… он сказал — не бери… а я… я думала, что сильнее… что смогу… Он не прощает… тот, кто владеет… он не прощает…

— Мисс, молодая леди, — осторожно начал Алекс, — позвольте мне помочь вам отыскать…

— Нет! — Она резко обернулась, и он увидел её лицо в полном свете магического шара.

Оно было прекрасным — точёные скулы, полные губы, аристократический разрез глаз. Но прекрасным той опасной, хищной красотой, которая обещает беду. Под глазами залегли тени, кожа была бледна, почти прозрачна, и под ней, казалось, пульсировали тёмные вены.

— Он говорил, что камни помнят, — прошептала она, снова отворачиваясь и углубляясь в проход между стеллажами. — Что каждый бриллиант хранит кровь того, кто его добыл, и слёзы того, кто его носил. А этот… этот был особенным. Он сказал: «Не надевай, Элизабет». А я надела. Я хотела быть красивее всех на балу. Хотела, чтобы он смотрел только на меня.

Она засмеялась — тихо, надрывно, и смех этот эхом разнёсся под высокими потолками лавки.

— Он смотрел. О да. Он смотрел, как я умираю.

Алекс остановился. Холод пробежал по спине, не имеющий ничего общего с сыростью столичного тумана.

— Миледи, вам нужно присесть. Вы больны. Я позову врача…

— Нет времени, — отрезала она. — Книга. Мне нужна книга. В ней сказано, как снять… как вернуть… как сделать так, чтобы он…

Она завернула за угол стеллажа, где хранились книги прошлого века — потёртые корешки, выцветшее золото тиснения, бумага, рассыпающаяся в прах. Алекс последовал за ней и вдруг увидел, как она пошатнулась.

— Миледи!

Она схватилась за полку, и та жалобно скрипнула под тяжестью её тела.

Её пальцы — белые, сведённые судорогой — вцепились в кожаный корешок какого-то фолианта, но ноги уже не держали.

Она осела на пол, медленно, словно её силуэт таял в воздухе, и Алекс едва успел подхватить её под локти, чувствуя, как она легка — неестественно легка, словно тело её уже наполовину покинула душа.

— Книга… — выдохнула она, и глаза её распахнулись.

Он замер.

Они были тёмными.

Не просто карими или чёрными — они были залиты чернотой, как чернильница, опрокинутая на промокашку. Радужка исчезла, зрачок разлился, заполнив всё пространство, и в этой бездонной тьме не отражалось даже пламя ламп, расставленных у стеллажей.

— Боже правый, — выдохнул Алекс.

Она судорожно вцепилась в ворот платья, пытаясь расстегнуть его, разорвать, впустить воздух, который, казалось, исчез из этого мира для неё.

Пальцы её скребли по кружеву и шёлку, оставляя кровавые полосы от сломанных ногтей.

— Не могу… дышать… — слова выходили клокотом, булькающим, страшным. — Он забирает… камень забирает всё… душу…

Она выгнулась в его руках, и Алекс почувствовал, как её тело становится тяжёлым — той страшной тяжестью умирающей плоти, которая тянет к земле.

Её рот открылся в беззвучном крике, и из горла хлынула тьма — не кровь, нет, нечто более плотное, более чёрное, похожее на дым или расплавленную смолу. И тут же растаяло, превратившись в пар, окутавший их обоих.

Это длилось мгновение, но Алексу показалось, что прошла вечность.

А потом девушка обмякла.

Глаза её всё ещё были открыты — два чёрных провала, смотрящих в потолок, — но дыхание прекратилось.

Пальцы, только что судорожно рвавшие ворот, медленно разжались и упали на грязный пол лавки, коснувшись рассыпавшихся страниц какой-то старой книги.

Алекс сидел, прижимая к груди её безжизненное тело, и не мог пошевелиться.

Очки его сползли на самый кончик носа, но он не замечал расплывчатого мира вокруг.

Он смотрел в её глаза — эти страшные, залитые чернотой глаза, — и чувствовал, как его дар пульсирует в кончиках пальцев, касающихся её плеча, требуя, настаивая, чтобы он прикоснулся, чтобы он увидел.

К её дневнику. Все дамы света ведут дневники, было бы интересно посмотреть на него, прикоснуться к страницам. У неё, наверное, был острый и мелкий почерк. Идеально ровный, но нервный.

С огромным усилием он отдёрнул руку, едва не опрокинув масляную лампу на тумбочке.

Тишина в лавке стала другой — тяжёлой, давящей, наполненной присутствием чего-то, что не должно было находиться в мире живых.

Колокольчик над дверью мелодично звякнул — от сквозняка, которого не было.

Алекс медленно опустил тело на пол, поправил очки дрожащими пальцами и поднял взгляд на стеллажи.

Книга, которую она искала — в зелёном сафьяне, с тиснением в виде змеи, кусающей свой хвост, — стояла на полке прямо над её головой.

И, как показалось Алексу в неровном свете свечи, змея на обложке смотрела на него, и её глаза были такими же чёрными, как у мёртвой женщины.

Глава 3

Алекс смотрел на змею на обложке, и тишина лавки давила на уши.

Он не знал, сколько прошло времени — секунда, минута, целая вечность.

Тело девушки лежало у его ног, и в этой неподвижности было что-то неправильное, неестественное, будто она не умерла, а застыла, ожидая неведомой команды, чтобы вновь открыть чёрные провалы глаз.

— Надо перенести, — прошептал он собственному отражению в стекле книжного шкафа. — Надо…

Последняя честь павшей. Красота должна быть красивой даже в смерти. Последняя дань уважения от оставшегося в живых.

Он нагнулся, чтобы подхватить её под спину и колени, как когда-то в приюте подхватывал упавших в обморок младших, но тело оказалось тяжёлым — той страшной, мёртвой тяжестью, которая не идёт ни в какое сравнение с живой.

Его очки сползли окончательно, он чертыхнулся, поправил их дрожащей рукой и уже собрался сделать первый шаг к двери подсобки, как вдруг…

Звук.

Не колокольчик над дверью — тот прозвенел бы. Нет, это был тяжёлый, уверенный стук в дверь.

Три удара. Пауза. Ещё три.

Алекс замер.

Сердце заколотилось где-то в горле, и он совершенно отчётливо, как тогда в приюте, когда воспитатели заставали его за чтением запрещённых книг, ощутил ледяной укол страха.

Стук повторился. Громче.

— Отворите во имя закона, — раздался голос — сухой, безэмоциональный, режущий слух своей официальной вежливостью.

Алекс вздрогнул и опустил тело на пол — аккуратно, как только мог, — и, оглянувшись на стеллажи, сделал то, что подсказало ему не разум, а нечто более древнее, звериное, живущее в глубине того самого дара, который он так ненавидел.

Он схватил зелёный том со змеёй.

Пальцы обожгло холодом, но он не стал ждать зова заглянуть внутрь страниц, прочесть видения.

После, всё потом. Если настанет потом.

Он сунул книгу под мышку, лихорадочно оглядел полку и сгрёб с неё ещё три — потрёпанный фолиант в чёрном переплёте, маленький томик без опознавательных знаков и увесистый журнал с медными застёжками.

Всё, до чего дотянулась рука. Всё, что лежало рядом с той, что теперь смотрела в потолок чёрными глазами.

Дверь в подсобку открылась с тихим стоном. Здесь станут искать, но Алекс уже знал о тайнике в стене, стоило вытащить два кирпича в кладке.

О нём говорилось в документах дяди.

Алекс нашарил на полке старый плед — дядин, наверное, пропахший табаком и пылью — и втиснул книги в тайник, заворачивая в плед не глядя.

Потом толкнул свёрток поглубже, рядом с какими-то бухгалтерскими книгами, закрыл тайник кирпичами, выпрямился и, глубоко вздохнув, пошёл открывать дверь.

Всё случилось молниеносно, будто он уже раньше тренировался прятать улики.

Да и улики ли эти книги, он не знал толком. А раз не знал, то и вины нет.

На пороге стояли трое, уже потерявшие терпение, но отчего-то не стремившиеся воспользоваться правом всякой полиции — врываться в дома без обиняков.

Первый, тот, что по центру, был одет в форму городской стражи: тёмно-синий мундир с медными пуговицами, фуражка с козырьком, на поясе дубинка. Типичный патрульный.

Но форма сидела на нём как-то… не так.

Слишком новая, слишком ладно скроенная, и пуговицы блестели неестественно ярко для обычного стражника, которому положено глотать столичный туман по восемнадцать часов в сутки.

Двое других держались чуть позади, и в их позах чувствовалась та самая выправка, которая бывает у людей, привыкших не ловить карманников, а выполнять приказы, не задавая вопросов.

— Мистер Смергюсон? Владелец книжной лавки «Старая история»? — спросил центральный. Это был не вопрос. Утверждение, приправленное казённой вежливостью. — Разрешите войти.

— Господа, случилось несчастье. Я сам хотел звать вас!

Алекс отступил на шаг, и они вошли — все трое, бесшумно, как тени.

Первый окинул взглядом помещение, и Алекс заметил, как его глаза — маленькие, блёклые, глубоко посаженные — цепко прошлись по стеллажам, по столу, по полу, где лежало тело.

— Я… я не понимаю, — продолжил Алекс, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Эта леди… она зашла, она…

Всё, теперь ему конец.

Смерть повесят на сироту, наверняка приплетут социальные мотивы. Мол, нищета против обеспеченного мира.

— Мы знаем, мистер, — перебил его стражник, и в голосе его прорезалась странная, неподобающая уличному патрульному интонация.

Превосходство. Знание. Тайна, которую простой книготорговец не в силах постичь.

Он снял фуражку, и Алекс увидел его лицо полностью.

Это было лицо, которое хотелось забыть, но которое врезалось в память с первой секунды.

Острое, с длинным носом и тонкими губами, сложенными в подобие улыбки, которая не касалась глаз.

Волосы, зализанные назад и блестящие от бриолина, придавали голове форму, напоминающую крысиную морду.

И движения — быстрые, нервные, точно он постоянно принюхивался к воздуху, выискивая запах опасности.

— Господин Феллюс, — представился он, чуть склонив голову, но в этом поклоне было не уважение, а насмешка. — Инспектор особого отдела. Эти господа — мои коллеги.

— Особого отдела? — переспросил Алекс, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я полагал, вы из городской стражи…

— Совершенно верное наблюдение, — Феллюс прошёл мимо Алекса, приближаясь к телу, словно точно знал, где оно должно лежать.

Его длинные пальцы, унизанные дешёвыми серебряными кольцами, сжались за спиной.

Инквизиция по магическим делам часто носит такие, они предохраняют от заклятий не хуже кандалов, что держат преступников вдали от тех, кто их допрашивает.

— Мы носим форму для удобства. Обывателю незачем знать о структурах, которые… — он сделал паузу, наклонился над девушкой, — …поддерживают порядок иного свойства. О нас и так слышали слишком многие. Благодаря некоторым борзописцам, которых пришлось укоротить.

Он говорил спокойно, будто преподаватель рассказывал школярам о давно минувших временах. С достаточным почтением, но уже без страха перед тьмой, канувшей в века и оставшейся лишь на страницах учебников.

Один из стражников — молчаливый, с квадратной челюстью — опустился на корточки рядом с телом и двумя пальцами приподнял веко девушки.

Алекс увидел, что чернота исчезла.

Теперь глаза были просто глазами — мёртвыми, остекленевшими, карими.

Ничего не выражающими.

Но он точно помнил, что когда покинул усопшую, её глаза оставались открытыми.

— Поздняя стадия червя безумия, — сказал стражник тихо, обращаясь к Феллюсу. — Реверсия невозможна.

— Жаль, — равнодушно бросил Феллюс. — Леди Элизабет Эштон была… перспективной партией. Вы знаете о таком недуге, молодой человек?

Инспектор повернулся к Алексу с совершенно равнодушным видом.

Но тот почувствовал: вопрос не праздный, это не вопрос вовсе, а уже допрос. Скажет «нет», тогда его легко обвинить во лжи.

Червь безумия — так называлось вре́менное помешательство на нервной почве. Следствие истерии.

Алекс много о том знал неспроста.

В приюте одна из девочек заболела этим недугом. Карина — незаметная, тихая, вздрагивающая от каждого шороху. Старалась быть неприметной, чтобы не получать тычки.

Но от зла не спрячешься. Не можешь дать отпор — оно тебя сожрёт, неважно в чьём обличьи.

Однажды её заперли в тёмном чулане её же соседки.

Подшутили.

Хватились не сразу, Карина была для всех неприметной. Не доставляла хлопот, как картина какого-то давно забытого святого в дальнем углу.

Висит и висит. Не мешает.

Карину нашли через день. Или через два, уже не упомнить.

Сначала думали — обошлось. Потом она начала заговариваться, было уже лето, и вовсе однажды умерла, как и жила. Тихо. Возле библиотечных шкафов.

Алекс не знал и не мог знать, были ли у неё такие же тёмные, наполненные чернилами глаза.

— Слышал, — отозвался он, чувствуя, что пауза становится подозрительной.

— А с леди Эштон, невестой лорда Дамли, были знакомы ранее?

Вопрос уже не такой невинный.

Алекса прошиб холодный пот.

Леди Эштон. Лорд Дамли — это один из меценатов, что ли? Они ещё галерею картинную содержат на центральной улице!

Значит, она была не просто незнакомкой в дорогом платье. Она была кем-то.

Кем-то с именем, с титулом, с местом в том самом аристократическом Лазарите, к которому он не имел никакого отношения.

И не мог иметь!

— Господин Феллюс, — Алекс сделал шаг вперёд, стараясь придать голосу твёрдости, — я не понимаю, что здесь происходит. Эта женщина вошла в мою лавку, она искала книгу, она…

— Книгу, — Феллюс обернулся резко, и его глаза — блёклые, водянистые — вонзились в Алекса с внезапной остротой. — Да, книга. Где она, мистер Смергюсон?

Сердце снова пропустило удар. Спокойно, Алекс! Ты ни при чём.

Алекс почувствовал, как свёрток в подсобке — там, под каменной кладкой, в тайнике — становится вдруг тяжёлым, почти осязаемым, как кусок раскалённого угля, прожигающий дыру в реальности.

Зовёт к себе. Приди, посмотри на меня!

— Я… она не успела её найти. Я не мог ей помочь, видите ли, сам пока не знаю, что где стоит. Она упала здесь, у этой полки, — Алекс указал на стеллаж, где минуту назад стоял зелёный том. — Я повторяю: не знаю, какая книга ей была нужна. Она говорила о каком-то старом издании, о камнях…Бормотала, бедняжка, я не разобрал.

Феллюс смотрел на него не отрываясь.

Его ноздри — узкие, крысиные — едва заметно шевельнулись, словно он принюхивался к словам Алекса, проверяя их на достоверность.

Алекс в приюте усвоил: чем меньше знаешь и понимаешь, тем целее будешь.

Прикинуться безобидным дурочкам — вот что нужно. За самодовольством эти важные птицы не разглядят правду.

— Обыщите, — бросил инспектор через плечо.

Двое стражников двинулись к стеллажам с безжалостной методичностью.

Алекс смотрел, как их руки скользят по корешкам, как они вынимают книги, пролистывают, откладывают в сторону, и чувствовал, как пот выступает на спине, собираясь в холодные капли.

— Вы знали, что ваш так называемый дядюшка, покойный мистер Смергюсон, усыновивший вас незадолго до смерти, имел дело с предметами, не подлежащими свободному обороту? — спросил Феллюс, не глядя на Алекса.

Он рассматривал тело леди Эштон, склонив голову набок, как любопытная птица.

«Всё отрицай!» — кричал инстинкт.

— Нет. Я не знал дядю. Я узнал о его существовании только после получения наследства.

— Наследства, — повторил Феллюс, и в голосе его прозвучало что-то, похожее на усмешку. — Какая удача! Безродный сирота из приюта получает лавку, полную запретных знаний, и в первый же день к нему заглядывает умирающая леди. Вы верите в случайности, мистер Смергюсон?

— Не знаю, что сказать, господин Феллюс. Это удача, вы правы.

— Не знаете. — Феллюс наконец повернулся к нему лицом, и Алекс увидел улыбку — тонкую, бледную, не предвещающую ничего хорошего. — Похвальная честность. Или её имитация. Время покажет.

Один из стражников подошёл к Феллюсу и что-то прошептал ему на ухо. Алекс разобрал только одно слово: «полка пуста».

Феллюс медленно перевёл взгляд на Алекса.

— На полке, где, по вашим словам, леди Эштон искала книгу, недостаёт нескольких экземпляров. Вы не могли бы объяснить это обстоятельство?

— Я… я не следил за тем, что она брала. Она ходила между стеллажами одна. Я только…

— Вы только смотрели, как она умирает, — закончил за него Феллюс. — И ничего не трогали. Разумеется.

Он сделал шаг вперёд, и Алекс инстинктивно отступил, упёршись спиной в стеллаж.

Феллюс остановился в полушаге от него, и его лицо — это крысиное, острое лицо — оказалось так близко, что Алекс разглядел красные прожилки на белках глаз. И инстинктивно почувствовал тошноту, будто инспектор сейчас вцепится в его шею.

— Я не люблю загадок, мистер Смергюсон. В моей работе загадки означают трупы. А трупы — это бумаги, отчёты, начальство, которое задаёт неудобные вопросы. Недовольная знать, топающая золотыми набалдашниками своих тростей. — Он говорил тихо, почти ласково, и от этой ласковости кровь стыла в жилах. — Поэтому я сделаю вам предложение, от которого вы не откажетесь.

Он выпрямился, достал из внутреннего кармана мундира сложенный лист гербовой бумаги и протянул Алексу.

— Подписка о неразглашении. Всё, что вы видели сегодня, всё, что вы слышали, всё, что вы предполагаете — остаётся в этих стенах. Ни слова любовнице, если она у вас есть, ни слова друзьям, если они у вас есть, ни слова в исповеди, если вы настолько глупы, что ходите на исповедь. Нарушение карается немедленным арестом и заключением в учреждение, откуда вы вряд ли выйдете с сохранившимся рассудком.

Алекс взял бумагу.

Руки его дрожали, но он не мог это контролировать. Подписка была составлена на юридическом языке, таком же сухом и бездушном, как голос Феллюса.

Но хуже того: дар Алекса мгновенно подсказал, что намерения, составившего эту бумагу, было одно. Не докопаться до сути, нет.

Не в этот раз. Может быть, позже. Но главное — усыпить бдительность того, кто уже является идеальной жертвой.

— И это ещё не всё, — добавил Феллюс, когда Алекс, не читая, поставил свою подпись внизу листа. Он вынул второй документ. — Подписка о невыезде. До особого распоряжения вы не покидаете пределов Лазарита. Более того — вы не покидаете пределов этого района. Каждое утро, ровно в девять часов, вы будете отмечаться в участке на Пелхэм-стрит. Нарушение, сами понимаете…

— Но я не сделал ничего дурного, — выдохнул Алекс, чувствуя, как привычная маска равнодушия сползает с лица, обнажая растерянность приютского мальчишки. — Я просто унаследовал лавку. Я не знал…

Жалкие попытки оправдаться. В глазах инспектора особого отдела Алекс увидел ту же скуку и глухое раздражение, которое замечал у наставников в приюте перед назначением наказания.

Их вид как бы говорил: «Неужели нельзя принять свою судьбу?»

— Незнание, — перебил его Феллюс, забирая подписанные бумаги и пряча их в карман с той же аккуратностью, с какой крыса прячет украденный кусок сыра, — незнание, мистер Смергюсон, не освобождает от ответственности. Оно всего лишь делает вас… уязвимым.

Он ухмыльнулся. Открыто, не скрываясь.

В этой ухмылке было всё: и насмешка над наивным книготорговцем, который невольно прикоснулся к делам, ему неподвластным, и предвкушение, а также холодное, расчётливое удовлетворение.

— Книги, которые пропали с полки, найдутся, — сказал Феллюс, отходя от Алекса. — Улики всегда находятся. Вопрос лишь в том, сколько неприятностей успеет нажить себе тот, кто их взял, прежде чем мы их изымем.

Он взмахнул рукой, и стражники — уже завернувшие тело леди Эштон в тёмную ткань, словно это был не человек, а свёрток с ветошью — подняли его и молча понесли к выходу.

У порога Феллюс обернулся.

— Совет на прощание, мистер Смергюсон. Не пытайтесь играть в игры, которых не понимаете. Ваш дядя, тот, кто счёл себя таковым… он тоже считал себя умнее других. — Феллюс поправил фуражку, и его лицо снова стало лицом обычного стражника — скучным, усталым, безликим. — Теперь он покоится на кладбище Святого Иакова, и, смею вас заверить, ни одна книга из этого магазинчика ему уже не поможет.

Дверь закрылась.

Колокольчик над ней звякнул — на этот раз вполне реально, вполне обыденно, как в любой другой лавке Лазарита.

Алекс остался один.

«Я просто сделаю вид, что тех книг никогда не было. И однажды их исчезновение станет загадкой даже для меня». — подумал Алекс и двинулся в подсобку за веником и совком.

Лавку надо готовить к открытию. Пока стражи Особого отдела его ещё не отменили.

Глава 4

Три дня Алекс прожил как на иголках.

Каждое утро в девять часов он отмечался на Пелхэм-стрит в участке, где дежурный сержант — толстый, равнодушный, с глазами варёной трески — ставил галочку напротив его фамилии в толстом гроссбухе.

Алекс сначала выстаивал длинную очередь в компании нищих и бродяг-осведомителей, которые смотрели на него с холодным недоброжелательством.

Ходит тут чистенький. Добропорядочного из себя строит.

— Смергюсон, — читал сержант без выражения, но с тупым видом человека, обрётшего малюсенькую, но власть.

— Лавка «Старый фолиант». Не выезжал. И не планирует.

— Не выезжал. Не планирует, — подтверждал Алекс, и они расходились, довольные друг другом.

Алекс порадовался, что отмечается в обычном полицейском участке, а не в особом отделе. Значит, его всерьёз никто не подозревает.

Можно заняться текущими делами. Постараться забыть случившееся и сделать вид, что ничего странного не было.

Лавку он привёл в порядок.

Почти.

Протёр пыль, расставил книги на полках — те, что остались, после того как инквизиторы изъяли добрую треть из задних стеллажей. Пришли молча воронами, сгребли добычу и удалились.

Он не сопротивлялся.

Он кивал, подписывал бумаги, которые ему подсовывали под нос, и изо всех сил старался выглядеть тем, кем и был — растерянным наследником, случайно вляпавшимся в чужую тайну.

И больше не жалующим иметь с ней ничего общего. На допрос пока его тоже не вызывали, и это укрепляло уверенность: обойдётся.

Тайник в подсобке Алекс не открывал ни разу.

Даже не подходил к стене. Четыре книги лежали там, завёрнутые в дядин плед, и ждали.

Чего — он не знал. Надеялся, что забвения.

Утро третьего дня выдалось промозглым.

Лазарит накрыло липким туманом, который пробирался под одежду, заставлял ёжиться и проклинать сырость.

Алекс сидел за прилавком, перебирая последние счета — какие-то бумаги дяди, непонятные, с неприлично большими суммами, — когда колокольчик над дверью звякнул.

— Мы пока закрыты, — машинально бросил Алекс, не поднимая головы. — Приходите завтра, будут подарочные открытки работы Карла Брюнна.

— Я не покупатель, — ответил голос — подсевший, с лёгкой хрипотцой, как у женщины, которая много курит или много говорит. Много болела.

Или много плакала.

— Мне надо поговорить с владельцем лавки. Это вы Алекс Смергюсон?

Алекс поднял глаза.

На пороге стояла девушка. Обычная, Алекс бы не обратил на неё внимания, встреть на улице. Одна из толпы.

Моложе его, лет девятнадцати-двадцати, с тёмными волосами, собранными в строгий пучок на затылке.

Лицо её было бледным — не аристократической бледностью, которую пишут на портретах, а той, что бывает от недосыпа и недоедания. От чахотки, наконец.

Под глазами залегли синие тени, но взгляд — прямой, цепкий, не по-женски твёрдый — смотрел на Алекса без той притворной робости, которую обычно разыгрывают леди, заходя в книжные лавки без сопровождения.

На ней было надето пальто красивого шоколадного оттенка. Такое не купишь в лавках в округе Пелхэм-стрит.

Алекс заметил его сразу, потому что оно не вязалось с её усталым лицом и нервно сжатыми губами. С выражением глаз, полных отчаяния, которое Алексу было знакомо по приюту.

Так смотрели девушки, что хотели жить честно, зарабатывать на жизнь хорошим ремеслом, но в итоге оказывались в борделе.

Но на них никогда не бывало таких пальто.

Из тонкой шерсти, с аккуратными стежками по вороту — оно было дорогой работой, ручной, но вещь явно носилась не первый год.

Рукава чуть повытерты на локтях, пуговицы неродные, подобранные в тон, но не точно.

Перешивала сама, понял Алекс. Или просила экономку, но денег на новое пальто не нашлось.

— Чем могу служить? — спросил Алекс, откладывая счета и поправляя очки.

Она сделала шаг вперёд, и он заметил, как её пальцы — тонкие, с коротко остриженными ногтями — вцепились в край сумочки, какие носят добрые буржуа.

Люди средней руки. Не испытывающие голода, но всегда немного стеснённые в средствах.

Он молча указал на стул рядом со стойкой. Незнакомка села.

— Мистер Смергюсон? Алекс Смергюсон? — спросила она, и в голосе её прозвучало что-то похожее на надежду. Или на отчаяние, приправленное надеждой. — Меня зовут Вера Стенсон. Я… я троюродная сестра Элизабет Эштон.

Сердце Алекса забилось сильнее. Снова это имя.

Леди Элизабет.

Та, что умерла у него на руках с глазами, залитыми чернотой. Её сестра

Стоит здесь, в трёх шагах от него, и смотрит так, будто он должен знать что-то, чего не знает.

— Я не… — начал Алекс, но она перебила.

— Я знаю, что она была у вас. В день смерти. Инквизиторы сказали. Они допрашивали меня три часа. — Вера говорила быстро, почти задыхаясь, и в её речи слышалось то же напряжение, что и у Элизабет. Та же порода, подумал Алекс. Те же кровь и кость. — Вы последний, кто её видел. Кроме меня. Поэтому я здесь. Это очень важно, господин Смергюсон, иначе бы я не пришла.

Она дотронулась до пуговицы на вороте, как бы случайно, и Алекс подумал, что перед ним та, кто не привыкла выражать чувства на людях, но сейчас не в силах скрыть нервозность.

Давно не в силах.

Алекс молчал, обдумывая, что сказать.

В приюте его учили: если не знаешь, что делать — не делай ничего. Молчи. Пусть говорит другой.

Рано или поздно, поймёшь, что ему надо. А тогда прикинься дурачком. Не знаю ничего, но помочь рад.

Выживи, притворившись недостойной пылью на их сапогах, проходящих мимо. Господа могут позволить себе тайны.

Твои — унесут тебя в могилу до срока.

— Вы не похожи на тех, кто врёт инквизиции от страха, — продолжала Вера, и в её тоне проскользнуло что-то высокомерное.

То самое, чем аристократы отличают себя от черни.

Не нарочное, а въевшееся в кровь, как запах духов или выправка корсета.

— Но вы могли бы солгать мне. Поэтому я сразу скажу: я не враг вам. Я даже не подозреваемая, хотя инспектор особого отдела смотрел на меня так, будто я уже в кандалах.

— Почему? — спросил Алекс, наконец нарушая молчание.

И тут же мысленно обругал себя: какое ему дело?!

Наука приюта никак не хотела укладываться в его упрямой голове: не высовывайся. Живи тихо.

Тогда, возможно, не только выживешь, но и сколотишь к старости мешочек с золотыми монетами.

Молчание стоит дороже любопытства.

— Потому что я сирота, — сказала посетительница так просто, будто в этом не было ничего оскорбительного для горделивой натуры. — Как и вы, если верить слухам, что я собрала о вас. И потому что после смерти Элизабет я осталась единственной наследницей рода Эштон. Дядя — тот, что был моим опекуном, — умер в прошлом году. От потливой лихорадки. Тётя — годом ранее. Так что теперь всё — небольшое поместье, счета в банке, драгоценности, которые ещё не проданы, — должно перейти ко мне. Если меня не обвинят в убийстве кузины.

Она произнесла последнюю фразу с такой горечью, что Алекс невольно поёжился.

Тайна. За всем стояла тайна.

Но ему нет никого дела до неё. Своих достаточно.

— Вы сказали, что виделись с сестрой перед её смертью, — осторожно заметил он. Всё же спросил для поддержания разговора. Незнакомка и не собиралась уходить. — Когда?

И тут же быстро добавил, поправляя очки:

— Простите, это не моё дело.

— В ночь перед тем как она пришла к вам. — Вера отвела взгляд, и впервые в её лице Алекс увидел не маску высокомерия, а живое, незащищённое горе. — Она… она пришла ко мне. Мы не виделись несколько лет. С тех пор как я ушла из дома.

— Ушли?

И снова проклятое любопытство. Или инстинкт, кричащий: они вернутся за тобой. Вот и найди нить, которая выведет к свету.

Найди, пока можешь. На всякий случай.

— Сбежала, — поправила Вера. Её, казалось, совсем не смущал тот факт, что она так запросто рассказывает семейные тайны подмастерью в книжной лавке. — Тётя и дядя решили выдать меня замуж. За человека, которого я не могла… с которым не хотела… — она запнулась, и её пальцы снова вцепились в сумочку. — Я отказалась. Они сказали — либо подчиняешься, либо убираешься. Я убралась.

И снова сказано было совершенно будничным тоном. Почти безразличным.

Но Алекс видел: воспоминания до сих пор жгут её.

Она жаждет получить оправдание своему поступку, своей непочтительности даже от незнакомого, малозначимого человека.

— Я живу в двух меблированных комнатах в «Парчовой бабочке», — продолжила она. — Даю уроки музыки, когда есть работа. Сейчас — нет. Перебиваюсь. Не то чтобы я жаловалась, — добавила она быстро, и в голосе снова прорезалось аристократическое: не дай бог, подумают, что просит милостыню.

Вскинула подбородок и посмотрела так, будто желала испепелить:

— Я сама выбрала эту жизнь.

Алекс подумал, что она стала ещё красивее с её горящими тёмными очами, будто у чахоточной. Или человека, который решился на отчаянный шаг.

Он понимал и разделял её чувства: вот она пришла, потому что настала нужда. Нужда в информации.

— И ваша кузина… одобряла ваш выбор?

Вера усмехнулась — горько, с надрывом.

— Элизабет была младшей. Ей всегда было всё равно на моё существование. Она жила своей жизнью — балы, кавалеры, бриллианты. Мы не были близки. До её последней ночи.

Она замолчала, и Алекс почувствовал, как в тишине лавки назревает что-то важное.

Его дар — проклятый, неотключаемый — зашевелился в кончиках пальцев, словно предчувствуя пищу.

Он сунул руки под прилавок, чтобы не касаться ничего, что могло бы подсказать ему то, что он не хотел знать.

Не его дело увязать в событиях чужой жизни. И всё же он не посмел бы выгнать Веру.

Не только из вежливости. В его жизнь вдруг вошло что-то важное. И вполне мирное, не то, что случилось с несчастной леди Элизабет!

— Что она сказала вам? — спросил Алекс. — Ваша кузина? Простите, не моё дело, но раз вы пришли…

Вера подняла на него глаза — тёмные, почти чёрные, как у Элизабет, но без той чернильной глубины, которая до сих пор снилась Алексу по ночам.

Он не был до конца уверен, что Вера настоящая. Может, он уже сходит от своего дара с ума? Так же заканчивают подобные ему!

— Она сказала, что отменит свадьбу, — голос Веры дрогнул. — Что простила меня. Что хочет, чтобы я была рядом. И ещё… — она помедлила, словно собираясь с силами, — ещё она сказала, что встретила человека. Ужасного человека. Которого полюбила. И который заберёт её душу.

В лавке стало тихо. Алекс замер, и тишина эта была тяжёлой, как свинцовое одеяло.

Лицо умирающей снова встало перед его внутренним взором.

— Я не понимаю, — медленно произнёс он, хотя понимал слишком много.

Внутренний голос шептал ему на ухо, подсказывал, что Вера говорит правду. Не всю, но правду.

Потому что зачем-то он ей понадобился.

— Вы пришли ко мне зачем? Чем я могу вам помочь?

— Затем, что инквизиторы твердят о черве безумия, поразившем Элизабет, — выпалила Вера. — И я не верю. Элизабет было двадцать три года, у неё ни разу ранее не было приступов. И ни у кого в её или моей семье!

Она замолчала, осеклась на полуслове, но пояснять и не требовалась.

Червь безумия считается наследственным проклятием. Никто не захочет иметь дело с учительницей музыки, чья кузина погибла от этого недуга при весьма неприличных обстоятельствах.

Поздно вечером, одна, наедине с молодым мужчиной без роду -без племени.

— Что тут сказать, леди, всё бывает в первый раз, — пробормотал Алекс.

Он так и не понял намерения незнакомки, пристально смотревшей на него, как на последнюю надежду.

С одной стороны, хотелось её оправдать, выглядеть героем в лице приятной особы аристократической крови, но с другой, не его это дело. Свой бы дар сохранить малозаметным.

Только улыбнулась удача в виде наследства, и вот уже судьба снова показала уродливый оскал. Нет, мол, для тебя, Алекс, никакой удачи! У сирот из приюта прямая дорога. Одна. На кладбище и поскорее.

— Нет, я не верю, — говорила с горячностью Вера, чуть ли не сердясь на него за непонимание. Нежелание слышать и слушать. — И дело не в моей выгоде. Не в том, что меня подозревают в том, что я не совершала. Моя кузина — это проклятие. Верно. Но не наследственное. Элизабет получила его недавно. И завершило оно своё действие здесь. На ваших глазах! Понимаете, почему вы должны мне помочь?! Чтобы вас тоже не обвинили в злонамеренном ведьмовстве, мистер Смергюсон!

Глава 5

— А у меня… у меня есть дар.

Алекс почувствовал, как холодок пробежал по спине.

Сколько раз он слышал эту фразу? Несколько. И каждый раз она выдавливалась из человека под воздействием Святого ордена или наставников, доносивших туда.

Он твёрдо усвоил — дар часто равняется проклятию. Дар, если он не перечислен в Книге разрешённой магии, может служить свету лишь с одобрения тьмы. И в конце концов, от его обладателя отвернуться и те и другие.

Тем страннее было признание незнакомки, смотревшей на него с искренним недоумением.

Почему замолчал? Почему делает вид, что она сказала что-то неприличное? Непристойное?

О чём лучше никогда не упоминать вслух.

— И что за дар, миледи? — спросил он, как можно равнодушнее.

Возможно, леди говорит об умении вышивать гладью святые образа так, чтобы те казались живыми.

— Я слышу, — сказала Вера, и в её голосе появилась странная, нечеловеческая нотка. — Когда я играю. Например, на скрипке, я слышу в музыке всё. Последние тяготы человека, боль, страх, тайны, которые он носит в себе. Инструмент помнит пальцы, которые к нему прикасались. И когда я взяла в руки скрипку Элизабет — ту, на которой она играла в детстве, — я услышала… тьму.

Она замолчала, и Алекс увидел, как её глаза наполняются слезами, которые она не позволяла себе пролить.

— Я знаю, что она была у вас, Элизабет, моя кузина, — повторила Вера. — Я знаю, что вы что-то видели или слышали от нее. И я знаю, что вы не рассказали инспектору всего. Нет-нет, я вас не обвиняю, видите, я призналась в своём даре первой!

Она встала и шагнула ближе, и Алекс инстинктивно отодвинул свой стул, но она не обратила на это внимания.

Остановилась и встала вполоборота, переплетая свои длинные музыкальные пальцы. Заговорила в сторону:

— Я не прошу вас доверять мне. Я прошу только одного: скажите, что она искала здесь. В такой час. Книгу, верно? Какую? Эта лавка славилась редкими фолиантами, в том числе и теми, что изъяты из обращения.

Посмотрела прямо ему в глаза.

Алекса осенило.

Какой же он дурень?! Девица просто подослана Феллюсом или кем-то ещё, чтобы он признался. Чтобы отнять у него наследство.

Никакая она не кузина покойной!

Он почувствовал себя раскованнее, напряжение в плечах ушло в грудь. И он выдохнул его в воздух.

Всё просто. Можно расслабиться и больше не бояться того, что кто-то втянет тебя в другую историю. По твоему же тайному желанию.

— Ничего о таком не слышал, — пожал он плечами и посмотрел ей в глаза. — Я только получил эту лавку, пока не всё здесь внёс в каталог.

Ему нечего скрывать, пусть зарубят себе на носу!

Алекс замолчал, и она тоже молчала.

Он смотрел на Веру — на её бледное лицо, на её поношенное, но изящное пальто, на её руки с обкусанными ногтями, руки пианистки или скрипачки, которые знали не только клавиши и струны, но и голод, и холод, и унижение.

Нет, девушка не врала ему.

Она была сиротой. Как и он. Она была магом. Как и он. И она потеряла единственного родного человека.

И теперь Святой орден решил взять её в оборот, припугнув ответственностью за дар, которому нет места в разрешенных списках.

Ему было понятно состояние несчастной. Но он не мог ей сказать правду.

— Мне жаль, что ничем не помог. Примите моё соболезнование, — произнёс Алекс, и голос его прозвучал глухо. — Ещё раз скажу, мне жаль вашу сестру. Но я ничего не знаю. Она зашла, что-то бессвязное бормотала, что я могу и должен ей помочь, а потом упала, умерла. Инквизиторы забрали тело. Всё, что было на полках, они изъяли. У меня нет для вас ответов.

Он вышел из-за прилавка, давая понять, что разговор окончен.

— Вы лжёте, — тихо сказала Вера.

— Я ничего не лгу. Я просто не знаю, чем вам помочь.

— Вы боитесь, — поправила она. — Так же, как боялась я, когда сбегала из дома. Но, мистер Смергюсон, если вы думаете, что сможете отсидеться в этой лавке, и инквизиторы вас забудут, — вы ошибаетесь. Они не забывают. Они только ждут, когда вы ошибётесь. Я и вы, мы уже у них под подозрением. Вам не дадут спокойно вести дела, как и мне. Поможем друг другу, давайте хотя бы выясним, кто этот человек, в которого влюбилась Лиззи. И если всему причиной червь безумия, то я первой отступлю. И мы, конечно, предоставим все сведения в участок. Когда будет что. Подумайте.

Она развернулась и направилась к выходу, но у порога остановилась.

— Я буду приходить, — сказала она не оборачиваясь. — Каждый день. Пока вы не скажете мне правду. Или не согласитесь помочь разобраться.

Колокольчик над дверью звякнул, и Вера исчезла в тумане.

Алекс остался один.

Он стоял посреди лавки, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как в груди разрастается тяжёлое, липкое чувство, похожее на страх пополам с чем-то ещё, чему он не решался дать имя.

Это был его шанс, но на что? На возвращения в прах, где всех ему подобных рано или поздно, а скорее рано, съедают черви? Или на то, чтобы спокойно вести дела и делать вид, что прошлое отпустило?

Что он его позабыл? Или отказался?

В подсобке, в тайнике за двумя кирпичами, четыре книги лежали, завёрнутые в дядин плед, и ждали.

Алекс провёл рукой по лицу, поправил сползшие очки и медленно, очень медленно выдохнул.

— Только этого мне не хватало, — прошептал он в пустоту. — Сирота со схожим с моим даром, которая не отстанет. Сестра мёртвой леди с чернильными глазами.

Он вернулся за прилавок, достал из ящика старый, потрёпанный дневник — свой, ещё из приюта, — открыл на чистой странице и написал одно слово: «Вера».

Потом долго смотрел на него, водил пальцем по бумаге, чувствуя, как дар пульсирует, подсказывает, требует.

Как тот, кто его написал, испытывает по отношению к сегодняшней посетительнице странное, почти болезненное любопытство. Вера такая же, как он. Они одной крови, хоть это и не так.

Но он не поддался. Алекс закрыл дневник, убрал в ящик и пошёл заваривать чай.

Чай — роскошь среднего класса, в который он стремился. Он поможет ему не сползти в ту дыру, из которой Алекс почти выбрался.

В конце концов, лавка должна была открыться завтра. А у него — как у любого уважающего себя книготорговца — были счета, которые ждали своего часа.

Глава 6

Алекс принялся ждать, сам не зная чего именно.

Сначала это было простое, почти механическое ожидание — каждый день он поглядывал на дверь, прислушивался к звону колокольчика, и каждый раз, когда в лавку заходил очередной посетитель, его сердце на мгновение замирало, а потом снова возвращалось к своему унылому ритму.

Но Вера не приходила.

День. Второй. Третий.

Она нарушила своё же собственное обещание.

Или действительно была осведомительницей инспектора Феллюса. Убедилась, что Алекс ничего не знает и не говорит, дело сделано.

Алекс перебирал счета, расставлял книги, протирал пыль с полок, которые и так сияли чистотой.

Разговаривал с редкими покупателями — теми самыми любопытными, что заглядывают в новые лавки из праздного интереса. Старался улыбаться, быть вежливым, не вызывать подозрений.

Не отчаиваться, что лавка не привлекает множество посетителей.

Место странное. Здесь на перекрестке двух миров, респектабельного буржуйского с его деловым подходом не тратить попусту время на книги, если они не бухгалтерские, и аристократического, любившего больше гравюры с откровенными сценами или «Пособия для молодых хозяек», чем стихи или альбомы для комплиментов, он был чужим.

Даже как владелец книжной лавки, а они всегда казались окружающими древними колдунами позабытой религии, оставшейся на пыльных страницах.

Внутри него росла пустота.

А потом — страшнее пустоты — пришла мысль, от которой кровь стыла в жилах.

А что, если её не было?

Что, если Вера Стенсон — не больше чем порождение его больного воображения?

Что, если дар, который он так старательно кормил чужими тайнами, наконец переварил его самого и теперь начал плеваться обратно образами, людьми, разговорами, которых никогда не происходило?

Алекс вспомнил строчки из старых книг — тех, что читал в приюте ночами: «Кому дано больше остальных, с того больше и спросится. Кому видится больше прочих, тот однажды и будет жить среди своих видений, не найдя дорогу к свету».

Он стал замечать, что ловит себя на том, что говорит вслух.

Что ведёт диалоги с невидимым собеседником. Что по ночам ему снятся чёрные глаза — не только Элизабет, но и чьи-то ещё, бесконечно глубокие, бесконечно пустые.

Они манят скрытой в них тайной, обещанием радости от свершения правосудия и поражения зла, прячущегося, он был уверен, в его кладовой. В том самом тайнике.

Он был не готов ринуться к нему. Пока — нет.

На четвёртый день Алекс проснулся с твёрдой уверенностью: Вера Стенсон — плод его воображения.

Инквизиторы ничего не говорили о сестре.

В газетах, которые он просматривал каждое утро в поисках заметок о смерти леди Эштон, не упоминалось никакой Веры. Только холодная строчка: «Скоропостижно скончалась от нервной горячки накануне свадьбы. Бывший жених лорд Дамли безутешен».

Нервной горячки. Как же.

Родственники лорда Дамли, да и те дальние родственники Элизабет не захотели, чтобы в газеты просочилась версия инквизиции. Позорно это — иметь наследственный недуг. Червь безумия.

Алекс почти убедил себя, что сходит с ума. Что дар, долгие годы дремавший в глубине его сознания, наконец прорвал плотину и теперь затапливает реальность своими порождениями.

И в этот момент — именно в этот, когда он стоял за прилавком и смотрел вечером перед закрытием на дверь с тупой, болезненной надеждой, — колокольчик звякнул.

— Мистер Смергюсон? — голос был низким, с хрипотцой, но в нём не было того отчаяния, что в прошлый раз. Он был спокойнее.

Увереннее.

Алекс поднял глаза.

Вера стояла на пороге, и он едва не рассмеялся от облегчения.

Она была здесь. Настоящая. Живая.

И она похорошела.

Это была не та бледная, измождённая девушка в поношенном пальто, что заходила к нему несколько дней назад.

На ней было другое пальто — тёмно-зелёное, с высоким воротом, скромное, но добротное. Волосы уложены аккуратнее, под глазами почти не было теней.

Она будто отдохнула. Или просто перестала бояться. Вдруг сбросила с плеч непосильный груз.

Алекс подумал, что, вероятно, это не связано со смертью кузины, к которой Вера казалась искренне привязанной.

— Вы пришли, — сказал Алекс, и голос его прозвучал глупо, по-мальчишески радостно.

Ему почудилось, что Карина, та самая незаметная девочка из приюта, вырвалась в большой мир и преуспела.

Стала пусть не богатой, но респектабельной, зарабатывала на жизнь достойным трудом. Как и другие из его приюта.

— Я обещала, — Вера слегка приподняла бровь, и в этом жесте было что-то от той аристократической надменности, которую Алекс заметил в первый раз.

Но теперь она не казалась ему чужой. Теперь она казалась ему… знакомой. Почти родной

— Правда, меня долго не было. Вы думали, я не вернусь?

— Я думал, — Алекс запнулся, поправил очки, — я думал, что, возможно, вас не существует.

Вера улыбнулась — краешком губ, без насмешки, скорее с пониманием.

— Иногда я сама об этом думаю, — сказала она. — Но нет, мистер Смергюсон, я существую. И у меня есть кое-что для вас. Я же обещала!

Она подошла к прилавку и положила на него тонкую тетрадь в потёртом кожаном переплёте.

Тетрадь была перевязана выцветшей шёлковой лентой, и на обложке Алекс разглядел инициалы: «Э. Э.».

Его сердце пропустило удар, будто хотело предупредить: не трожь.

— Дневник, — сказала Вера. — Элизабет отдала его мне. За несколько дней до смерти.

Чем дольше Алекс смотрел на тетрадь, тем больше шевелился в нём дар — жадно, нетерпеливо, как цепной пёс, учуявший мясо. Кончики пальцев закололо, и он с огромным усилием удержал себя от того, чтобы провести по обложке, не коснуться страниц, не погрузиться в тени, которые наверняка кишели внутри.

Воскресить мысли той, что ушла в черноту. Растаяла меж теней, которые копошатся в тёмных углах любой книжной лавки.

— Вы читали сами? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

И не смотреть на тетрадь, не искушать себя.

— Не всё, — призналась Вера, несколько смутившись. Смущение ей шло, делало живой. — Некоторые страницы она заклеила. Написала, что они не для чужих глаз. Но те, что открыты… там говорится о нём. О её женихе. Точнее, о том, кого она так называла.

— О том ужасном человеке, которого она полюбила?

Вера кивнула, в её глазах светилось жадное любопытство.

— Она не пишет его имени. Только «Он». С большой буквы. Пишет о том, что он дал ей кольцо — не обычное, а с камнем, который «помнит всё». Пишет, что он обещал ей вечность. А потом… — Вера запнулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх, — потом она начала писать о книгах. О тех самых, что искала в вашей лавке. О зелёном томе со змеёй.

Алекс молчал. Говорить было нечего — или слишком многое он мог бы сказать.

— Она пишет, — продолжила Вера, — что в этих книгах есть ответ. Способ снять проклятие. Или, наоборот, способ закрепить его навсегда. Я не до конца поняла. Но Элизабет боялась. И восхищалась. И… и она хотела умереть, веря, что однажды воскреснет для его любви. Что тогда навсегда останется с ним.

Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые шторы.

— Вы думаете, она искала смерть? — спросил Алекс тихо.

— Я думаю, она искала то, что сильнее смерти. И нашла. Или её убедили в том, — Вера посмотрела ему прямо в глаза. — Вы знаете что-то об этих книгах, мистер Смергюсон. Я чувствую. Когда я заговорила о них, вы посмотрели на меня так, будто они у вас под пальцами. Будто вы можете протянуть руку и коснуться их, но будто боитесь.

Алекс отдёрнул руки с прилавка, будто обжёгся и спрятал за спину с видом человека, не желаяющего продолжать пустой разговор.

— Даже если всё так, как вы говорите, мисс, — сказал он, — даже если я что-то знаю, это не значит, что я готов этим делиться. Инквизиторы уже навещали меня. Феллюс смотрит на меня так, будто я — следующая дыра или точка в его отчёте. Если я ввяжусь в это ещё глубже…

— Вы уже ввязались, — перебила Вера. — В тот момент, когда Элизабет упала у ваших ног. Вы уже часть этой истории. Единственный вопрос — будете ли вы плыть по течению или попытаетесь грести. Хотите отсидеться? Инспектор уже взял нас обоих на карандаш, дадим ему другого подозреваемого.

— Вы показывали дневник инспектору?

— Разумеется. А он пролистал и тут же вернул. Сказал, что у него нет времени на девичьи грёзы…

Она замолчала, давая ему время на размышления.

Алекс смотрел на дневник. На поношенный переплёт.

На ленту, которую развязали и завязали снова десятки раз. На пальцы Веры — тонкие, музыкальные, с едва заметными мозолями на подушечках.

И чувствовал, как дар в нём воет.

Дар требовал пищи. Требовал прикоснуться к страницам, прочитать тени, узнать всё — каждую тайну Элизабет Эштон, каждое её желание, каждый страх, каждую грязную мысль, которую она прятала за аристократической улыбкой.

Алекс сжал руки в кулаки.

— Я не могу вам обещать, — сказал он наконец. — Я не могу обещать, что буду вам помогать. Это опасно. Для нас обоих, я уже говорил.

— Я не прошу обещаний, — ответила Вера. — Я прошу, только чтобы вы не закрывали дверь, когда я приду. И прочитали всё.

Алекс поднял на неё глаза.

Она смотрела на него с той же твёрдостью, что и в первый раз, но теперь в этом взгляде было что-то ещё. Доверие, может быть. Или надежда.

— Хорошо, — сказал он. — Не закрою. Прочту.

Вера кивнула, и в уголках её губ мелькнуло подобие улыбки.

— Я вернусь завтра, — сказала она, забирая дневник со стола. — И вы мне покажете мне свои любимые места.

— Покажу что? — переспросил Алекс растерянно.

Ему показалось, что он ослышался, но Вера смотрела с озорством четырнадцатилетней девчушки, уверенной в собственной неотразимости.

— Вы обещали сводить меня в кондитерскую, — напомнила Вера. — В прошлый раз. Я не забыла.

Алекс моргнул.

Действительно, в прошлый раз, когда она уходила, он сказал что-то такое. Сказал, не думая, просто чтобы сменить тему, чтобы отвлечь её от расспросов о книгах.

— Я думал, вы не восприняли это всерьёз, — признался он.

— Я всегда воспринимаю всерьёз обещания, — сказала Вера. — Особенно те, что дают люди, которые боятся сойти с ума. Я тоже из таких.

Она развернулась и направилась к выходу, но на пороге обернулась.

— До завтра, мистер Смергюсон.

— До завтра, — ответил Алекс, чувствуя, как на губах расползается глупая, неконтролируемая улыбка.

Дверь закрылась. Колокольчик звякнул.

Глава 7

Алекс остался один, и в лавке снова стало тихо.

Но теперь эта тишина не давила. Она была почти… уютной. Выжидающей, когда всё, наконец, наладится.

Он провёл рукой по лицу, снял очки, протёр стёкла, надел снова. Взглянул на дверь, за которой уже растворилась Вера.

«Только не влюбись в неё», — сказал ему внутренний голос, голос приюта, голос осторожности и страха.

«Только не влюбись. Это опасно. Она маг. Ты маг. Вы оба — мишени».

— Я не влюбляюсь, — ответил Алекс вслух пустой лавке. — Я просто… рад, что не сошёл с ума.

Это была неправда. Но он предпочёл сделать вид, что не замечает этого.

До вечера в лавке было тихо. Заходили зеваки, едва ли умеющие читать, мальчишки предлагали услуги по зазыву, на что Алекс обещал подумать.

Пока у него денег почти не осталось.

Алекс перебирал книги, отвечал на редкие вопросы заглянувших покупателей, дважды продал какие-то путеводители по Лазариту — скучный товар для скучных людей.

Думал о Вере. О дневнике. О зелёном томе, который лежал в тайнике за двумя кирпичами в подсобке.

Он бы с удовольствием его выкинул. Но, во-первых, это опасно, во-вторых, он не привык выкидывать редкие издания, а эта книга явно была уникальной.

Дар ныл, требуя, чтобы он достал его, прикоснулся, прочитал.

Алекс не поддавался.

А ближе к вечеру, когда за окнами начало темнеть, и он уже собрался закрывать лавку, колокольчик над дверью звякнул снова.

Алекс поднял голову, надеясь увидеть Веру — может, она забыла что-то, может, передумала и вернулась.

Но на пороге стоял незнакомец.

Мужчина лет сорока, широкоплечий, рослый, в дорогом, но неброском сюртуке, с тростью из чёрного дерева.

Лицо его было гладко выбрито, светлые волосы аккуратно зачёсаны набок. Он оглядел лавку с ленивым любопытством богатого человека, который зашёл сюда от нечего делать.

— Ещё открыто? — спросил он, приподнимая бровь.

— Для вас — да, — ответил Алекс, натягивая на лицо маску вежливого продавца. — Чего желаете, господин?

— Не знаю, — мужчина прошёлся между стеллажами, проводя пальцами, затянутыми в тонкие коричневые перчатки, по корешкам. — Что-нибудь редкое. Необычное. У вас ведь такая репутация, мистер Смергюсон?

— Репутация? — Алекс напрягся.

Незнакомец не обернулся.

— Говорят, ваш покойный дядя торговал вещами, которых не найти в обычных лавках. Я надеялся, вы продолжили его дело.

— Мой дядя торговал книгами, — ответил Алекс осторожно. — Как и я. Вот и всё сходство между нами.

Незнакомец всё так же рассматривал корешки старых книг.

— Допустим. Но торгуете вы теми самыми книгами, как погляжу. Книгами, в которых описано то, что не должно существовать? — мужчина, наконец, обернулся и улыбнулся, и в улыбке его было что-то знакомое.

Что-то, от чего Алексу стало не по себе.

— Не понимаю, о чём вы.

Отрицание — благо. Пока ты не сознался, наказывать не станут. Или отделаешься лёгким испугом.

— Понимаете, — мужчина подошёл ближе, и Алекс почувствовал запах дорогого одеколона и ещё чего-то — едва уловимого, сладковатого, похожего на… тлен. — Вы понимаете больше, чем хотите показать. И это делает вас интересным. Думаю, вы достойный приемник этого места.

Он достал из кармана визитную карточку и положил на прилавок.

— Если передумаете — дайте знать. Я плачу хорошо. И не задаю лишних вопросов. Я был постоянным клиентом вашего дяди и порой давал ему неплохие советы. Жаль, что он внял не всем из них.

Он развернулся и вышел, оставив после себя запах одеколона и странное, липкое ощущение, будто кто-то прошёлся по спине Алекса холодными пальцами.

Алекс взял карточку.

На ней было написано: «Лорд Мортимер Грей, коллекционер».

Под текстом — тиснение в виде змеи, кусающей свой хвост.

Той самой змеи, что была на обложке зелёного тома.

Алекс смотрел на карточку, и дар в нём взвыл — громко, отчаянно, предупреждая об опасности, которая уже была внутри, уже здесь, уже дышала ему в затылок.

Тот, кто делал визитку, кто выписывал вензеля золочёнными чернилами, испытывал тихий ужас перед владельцем.

— Мортимер Грей, — прошептал Алекс, и имя это обожгло губы.

Но рвать визитку не стал: лавка и так почти не приносит дохода. Не следует вот так отказываться от возможности, которая сама зашла в дверь.

Алекс убрал карточку в карман, запер дверь, задвинул засовы. Проверил окна. Задний ход. Всё, что могло стать входом для того, кто не станет стучаться.

Хотя что ворам искать в книжной лавке?

А потом зашёл в подсобку, отодвинул два кирпича в стене и достал свёрток из пледа.

Зелёный том лежал сверху. Змея на обложке смотрела на него пустыми глазами, но Алексу показалось — или в золотых инкрустациях мелькнула тень? — что она улыбается.

Он не стал открывать книгу. Не стал касаться страниц. Просто сидел на старом сундуке, прижимая её к груди, и чувствовал, как дар в нём бушует, требуя, настаивая, умоляя.

Тайна дважды стучалась в дверь, требуя раскрыть её.

— Завтра, — прошептал он. — Завтра я отведу Веру в кондитерскую. А потом… потом разберёмся.

Иногда ничего нельзя изменить, это он тоже усвоил со времён приютской жизни. Просто надо пережить бурю и дождаться славных времён.

За окнами Лазарита сгущалась тьма, и где-то в этой тьме бродил лорд Мортимер Грей, коллекционер, который искал то, что не должно существовать.

А в участке на Пелхэм-стрит инспектор Феллюс, наверное, уже ставил очередную галочку напротив фамилии Алекса и думал, когда же этот невезучий книготорговец, наконец, ошибётся.

Алекс положил книгу обратно в тайник, заложил кирпичи, затянул плед и пошёл заваривать чай.

Он постарается дожить до времени, когда его утлое судёнышко минует морских чудовищ и невредимым вынесет Алекса к изобильным берегам.

Нужно было хорошенько выспаться. Завтрашний день обещал быть долгим.

Алекс прибавил свет масляной лампы возле кровати на втором этаже книжной лавки, где жил. И взял в руки дневник кузины Веры.

Погибшей леди Элизабет.

Глава 8

«Тридцатое июля, полночь.

Я не могу спать. Он сказал мне сегодня то, отчего кружится голова, и я боюсь, что если запишу, то сделаю это явью, а если не запишу — сойду с ума».

Все дамы света ведут дневники. Все девицы записывают свои неясные впечатления и ожидания любви.

Но от этого письма веяло не просто желанием юной красавицы влюбиться в таинственного незнакомца, который окажется прекрасным принцем.

Та, кто написала эти строки, боготворила объект своей любви, преклонялась перед его умом и сакральным знанием. Как язычники поклонялись статуям в саду, олицетворяющим духов природы.

Безжалостных, коварных, наполненных плоскими желаниями брать то, что само плывёт в руки.

«Мы встретились у старого причала на Нижнем канале, там, где фонари никогда не зажигают, а вода пахнет нечистотами и мазутом. Грязное место. Опасное. Место, где ни одна порядочная леди не появится и за миллион фунтов. А я прихожу туда уже в третий раз».

Прошло четыре месяца — она мертва.

Алекс долго сидел над дневником, не решаясь открыть его.

Пальцы скользили по потёртому кожаному переплёту, чувствуя неровности и царапины — следы времени, следы множества ночей, когда леди Элизабет Эштон, закусив губу, выводила на этих страницах то, что нельзя было доверить ни одному живому уху.

Почерк был мелким, нервным, с резкими наклонами — как будто рука, державшая перо, то спешила, то замирала, возвращаясь к написанному и перечёркивая слова, но перечёркивая так, что прочитать их всё равно было можно.

Дар под пальцами гудел, как телеграфный провод, но Алекс не поддавался. Он не хотел видеть тени. Не сегодня. Не сейчас.

Закрой, не думай, не знай, но продолжал читать, выделяя главное среди тысяч жемчужин аккуратно введённых букв.

«Я приходила к нему снова.

Он ждал меня в тени складских ворот, и я видела — давно ждёт. Знает, что приду, проявляет нетерпение, сжимая в руках трость с золотым набалдашников в виде змеи.

Я не видела его лица — только силуэт, высокий, широкий в плечах, такой уверенный, такой… чужой среди этих крыс и тумана. Он шагнул ко мне, и я почувствовала запах — не одеколона, нет, чего-то другого, горького, как полынь, и сладкого, как увядшие лилии.

Запах, который проник внутрь меня и приказал: подчинись.

— Вы пришли, — произнёс он, и в голосе его не было удивления. Только тихая, всепоглощающая уверенность сытого светского льва.

— Я обещала вам, — ответила я, и мой голос прозвучал пискляво, по-детски, хотя мне идёт двадцать первый год, и меня считают одной из самых холодных невест в Лазарите.

Он засмеялся. Тихо, с хрипотцой. И взял меня за руку».

Алекс открыл блокнот, который всегда носил с собой, и записал карандашным грифелем:

«Знатен, вращается в высшем обществе, носит с собой трость. Покалечена нога? Детская болезнь?»

Войн в Лазарите не было уже три столетия. Даже континентальных.

Алекс продолжил читать.

«Перчатка была тонкой, но я почувствовала жар его пальцев сквозь лайку. Или мне только показалось.

— Пойдёмте, леди Элизабет, — сказал он. — Я покажу вам то, чего вы никогда не видели.

И я пошла.

Господи, прости меня, я пошла за ним, ни капли не сомневаясь, ни спрашивая, ни ожидая ответа.

Он провёл меня вдоль канала — туда, где даже бродяги не селятся. Туда, где стены домов покрыты чёрной плесенью, а окна заколочены досками.

И в одном из таких домов, в подвале, где пахло сыростью и старой кровью, он показал мне…

— Это хранится среди грязи. Настоящее сокровище, достойное прекраснейшей из королев…

Я не могу написать, что именно он мне показал. Слов нет.

Сундук? Не совсем.

Знаю только, что там, в недрах деревянного ящичка, в свете единственной свечи, лежали камни.

Огромные, неогранённые изумруды, рубины, сапфиры — не в оправе, не в кольцах, а просто россыпью, как галька на берегу.

Они светились. Сами по себе.

И когда я протянула руку к самому большому, зелёному, почти чёрному в темноте, он перехватил мои пальцы.

— Не сейчас, миледи — мягко произнёс он, поглаживая большим пальцем мою кожу. — Сначала вы должны понять, что это не игрушки. Камни помнят. Каждый из них пил кровь. И тот, кто возьмёт их без подготовки, умрёт так же страшно, как и те, кому они принадлежали раньше. Я не желаю причинить вам зло, миледи.

И посмотрел на меня так, что я ощутила: захочет — буду делать что хочет. И не пожалею об этом.

Я отдёрнула руку.

Страх помог вспомнить о том, кто я и что здесь делаю.

Я — богатая наследница, была настолько безумна, что позволила увести себя незнакомцу в трущобы. О чём я только думала?! Почему верила ему?!

Но страшно было не так, как должно быть порядочной леди. Нет. Мне было страшно потому, что я хотела взять этот камень. Хотела почувствовать его холод, его силу, его власть.

Мне вдруг показалось, на мгновение, что если я получу эти камни, то он станет смотреть на меня не просто как на очередную милую мордашку и светскую пустышку.

— Кто вы, милорд? — спросила я, пытаясь придать голосу спокойствия. — Зачем вы мне всё это показываете?

Он наклонился ко мне — так близко, что я ощутила его дыхание на своей щеке — и прошептал:

— Я хочу, чтобы вы знали правду. О мире. О себе. О том, что ваш драгоценный опекун, лорд Мортимер Грей, прячет в своём подземелье много лет, он разыскал их, но не отдал вас. И не отдаст. А вы можете это получить. Ваше право неоспоримо. И ещё: я хочу подарить их вам. Только вам, миледи.

— Почему мне? — прошептала я.

Не оборачиваться, чтобы не потерять достоинство!

— Потому что они принадлежали вашему роду. И будут слушаться вас. А лорд Мортимер хочет забрать ваше наследство себе.

Он отстранился.

Лорд Мортимер. Моё сердце ухнуло куда-то вниз, голова закружилась, но сейчас было не время падать в обморок. Не здесь, не с ним.

— Вы лжёте, — прошептала я.

— Никогда, — ответил он. — В отличие от него.

Он взял меня за плечи — сильно, почти больно — и посмотрел прямо в глаза. И через его плечо я увидела…»

Алекс снял очки и потёр переносицу. Пролистал страницу, где леди Элизабет красочно описывала свои чувства к незнакомцу.

Он бы с удовольствием пропустил и больше, но дар кричал: дева испытывала не только любовь и слепое восхищение. Между строк таилось нечто большее, что сулило тайну: тщеславие.

Незнакомцу удалось поманить Элизабет призраком власти.

Алексу была знакома эта страсть к избранности: ты не такой, как все. Ты особенный. И лишь тот, кто по-настоящему скрывает эту особенность, знает: она сродни чёрной метки. Проклятию.

За всё придётся платить. И даже большим, чем то, что ты получишь.

Он принялся читать снова:

«…кольцо. Золотое, с крупным изумрудом, которое светилось зелёным светом, как кошачий глаз в темноте.

— Это кольцо, — сказал он, — принадлежало роду Эштон триста лет назад. Ваш опекун украл его, когда ваши родители умерли. Он носит его на пальце, когда подписывает бумаги об опеке. И каждый раз, когда он ставит свою подпись, вы становитесь чуть больше его рабыней, а он — чуть богаче и сильнее.

Я заплакала.

Не знаю почему.

Может быть, от страха. Может быть, от обиды. Может быть, оттого что, наконец, поняла: все эти годы я жила не своей жизнью.

— Что же мне делать? — спросила я.

Он улыбнулся. Впервые я увидела его улыбку — белую, острую, слишком идеальную для человека.

— Верните кольцо своему роду, — сказал он. — Я помогу вам. Вместе мы это сделаем. А потом… потом вы будете свободны. Богаты, счастливы, красивы и молоды так долго, что увидите, как меркнет свет в глазах ваших соперниц».

Значит, кольцо продлевает молодость, даёт власть. Выполняет желание того, кто его носит.

Алекс записал описание изумрудного кольца в блокноте. И задумался.

Чего бы пожелали те девы, что чахли в приютах? После того как они перестали надеяться, что их усыновят, или что настоящие родители, подкинувшие их к ступеням, вернутся за ними.

Алекс вспомнил: Карина говорила, что ей хочется больше здоровья и силы, чтобы работать. И прокормить себя честным трудом.

Та самая Карина, что умерла от червя безумия. Та, самая, с которой дружил Алекс, которую он любил братской любовью.

И которую не уберёг, хотя обещал.

«Я спросила, как его зовут. Он покачал головой.

— Не сейчас. Когда всё кончится, я назову вам своё имя. А до тех пор — просто приходите сюда. Каждый вечер в девять я буду ждать вас в карете на углу переулка Святой Виктории. Вы будете изучать эти камни, я научу вас владеть ими».

Вопрос — зачем это незнакомцу? Может, он попросту задумал соблазнить богатую наследницу, чтобы опекун разрешил ему брак с ней?

Вывод, лежащий на поверхности, а значит, вполне возможно, самый верный. Возможно.

Алекс не любил простые ответы.

«И я приду. Я знаю, что это безумие.

Знаю, что Вера — если бы она была рядом — отговорила бы меня.

Но Веры нет. Она ушла, оставила меня.

И я вынуждена мириться с лордом Мортимером, который считает меня частью своей коллекции, и с этим человеком, который показал мне, что мир больше, чем балы и бриллианты.

Я приду завтра.

И послезавтра.

И пока он не назовёт мне своё имя, я не успокоюсь.

А потом — потом мы вернём моё фамильное кольцо.

И тогда никто не посмеет указывать мне, за кого выходить замуж.

15 августа.

Он, наконец, открылся мне.

Его зовут… нет, я не могу написать это здесь.

Если лорд Мортимер найдёт дневник, он убьёт его раньше, чем меня. Назовём его «Он». Он — это всё, что мне нужно.

Мы встретились снова.

Он принёс мне книгу — старую, в зелёном сафьяне, с изображением змеи, кусающей свой хвост. Сказал, что это книга о камнях, о кольцах, о том, как заставить артефакт подчиниться.

Это первая часть.

— Изучайте, — велел он. — У вас мало времени. Лорд Мортимер собирается подписать новые опекунские бумаги через две недели. Если он сделает это с кольцом на пальце, вы потеряете последнюю свободу.

Я спросила, почему он не может сам забрать кольцо.

Он — маг, сильный, опытный, он мог бы просто войти в дом лорда Мортимера и взять то, что принадлежит мне по праву.

Он покачал головой.

— Кольцо защищено старой кровной магией. Взять его может только тот, в чьих жилах течёт кровь Эштонов. То есть — вы.

Мне стало страшно. Но потом он взял мою руку и поцеловал кончики пальцев — сквозь перчатку, но я почувствовала жар.

— Я буду рядом, — сказал он. — Я не оставлю вас. Не только из-за кольца, хотя недели назад я считал иначе. Ваша вина, что я переменился.

20 августа.

Я прочла книгу почти до конца.

Осталось несколько страниц — тех, что заклеены. Я не решилась их открыть. Он сказал, что на них написано то, что может напугать меня. Что я должна быть готова.

Но я готова. Я готова на всё, чтобы избавиться от лорда Мортимера. Моего опекуна, который

Вчера он пришёл ко мне во сне. Не тот, не мой тайный друг — лорд Мортимер. Я видела его лицо, искажённое злобой, когда он узнает, что кольца больше нет. Я видела, как он плачет, как умоляет меня вернуть артефакт. А я смеюсь.

А потом во сне пришёл Он. Сказал, что после того, как кольцо вернётся ко мне, мы поженимся. Что нас никто не разлучит. Что сила кольца сделает нас самыми могущественными магами в Лазарите.

Я проснулась в слезах. От близости счастья.

5 сентября.

Он сказал, что есть ещё одна книга. Не та, что у меня.

Другая — та, в которой написан точный ритуал для активации кольца. Она хранится у книготорговца, у старого Смергюсона. Он сказал, что Смергюсон умирает, но перед смертью должен передать книгу тому, кому она предназначена.

Я спросила: «Кому?»

Он улыбнулся и ничего не ответил.

22 сентября.

Лорд Мортимер сегодня за ужином вдруг сказал, что я выгляжу по-другому. Спросил, не влюблена ли я. Я ответила, что нет, но, кажется, он не поверил.

Он долго смотрел на меня своими пустыми, серыми глазами — глазами, которые всё оценивают, всё взвешивают. И сказал:

— Берегитесь, Элизабет. Иногда кажется, что мы любим, а на самом деле нас просто ведут на поводу.

Я промолчала. Но внутри у меня всё кипело от злости.

Как он смеет?! Как он смеет учить меня, что такое любовь? Он, который продал мою кузину за старого графа с подагрой?! Он, который украл моё наследство?!

Вечером я пришла на канал. Рассказала Ему. Он обнял меня — впервые — и сказал:

— Скоро всё кончится. Я обещаю. И помните: зло всегда вначале надевает маску заботливого дядюшки.

Его пальцы пахли серой и дёгтем. Но мне это было приятно.

1 октября.

Старый Смергюсон умер.

Я слышала — от сердечного приступа. Или ему помогли. Его похороны были сегодня. Никто не пришёл, кроме меня, притаившейся за оградой.

Я смотрела, как гроб опускают в мокрую землю, и думала: скоро я заберу его книгу. Скоро всё получится.

Он, тот, кого я люблю, сказал, что лавку унаследовал какой-то сирота из приюта. Двоюродный племянник, так всегда называют внезапных наследников, о которых ранее никто не слышал.

Наверное, он будет продавать книги по дешёвке, не понимая их истинной ценности. Сироты из приюта редко бывают разборчивы и почти никогда — образованны.

(Тут Алекс усмехнулся и ощутила на зубах вкус пепла. Вязкую, отвратительную горечь: богатые наследницы никак не могут простить черни, что они смеют копошиться под их ногами).

«Иди к нему, — сказал Он. — Скажи, что тебе нужна книга в зелёном сафьяне. Заплати, сколько попросит. Но принеси её мне. Я встречу тебя здесь, на канале, и мы, наконец, проведём ритуал».

Я пойду завтра.

Я боюсь. Но я счастлива.

Если этот дневник когда-нибудь прочтёт кто-то, кроме меня, — знайте: я не сошла с ума.

Я впервые в жизни увидела правду. И я хочу жить так, как сама решу, а не так, как прикажет лорд Мортимер Грей.

А если мне суждено умереть — что ж, значит, такова цена свободы.

Я готова.

Элизабет Эштон».

Глава 9

Алекс перевернул последнюю страницу.

До этого было лишь описание нарядов и балов, на которых танцевала Элизабет. Под склеенными страницами хранились пространные описания её чувств. Иногда — она рисовала на них своё будущее.

Рядом с таинственным незнакомцем в высшем свете, где она могла стать старшей фрейлиной самой королевы Маргариты. И указывать последней, кого назначить, кому отказать в милости.

Свеча догорела почти до конца, воск натеком застыл на подсвечнике. За окном было уже совсем темно.

Он закрыл дневник, погладил пальцами переплёт и — не смог удержаться.

Дар снова рванулся навстречу, впитывая тени, оставленные на этих страницах.

Алекс увидел на мгновение лицо Элизабет — испуганное, решительное, прекрасное. Увидел тёмную фигуру на канале, лица которой не разглядел — только глаза, горящие зелёным огнём.

Алекс поймал себя на мысли, что ему не жаль павшую. И испугался. Жертва была тщеславна, кокетлива, может, немного глуповата, но она не заслужила такой кончины.

И всё же она искренне считала, что может распоряжаться судьбами других в своих интересах. Так чем она лучше своего опекуна или того таинственного «Его»?

Алекс взял грифель, перевернул страницу и принялся делать пометки.

Он понял то, чего не было написано в дневнике.

Элизабет не знала имени своего кавалера.

Но её убийца, тот самый «Он», которого она так любила, не был тем же человеком, который час назад стоял в его лавке и оставил визитку.

Лорд Мортимер Грей. Опекун. Строгий цензор.

Тоже знал что-то о книгах и камнях, раз держал их в подвале, раз надевал кольцо с изумрудом, чтобы подписать нужные бумаги.

В дневнике чётко сказано: лорд Мортимер — враг, опекун, который держит её в клетке. А «Он» — тот, кто помогает ей освободиться.

Мог ли «Он» быть её женихом? Лордом Дамли?

Надо спросить у Веры, как он выглядит. На всякий случай поискать его дагеротип в местных газетах. Или сходить в «Королевскую библиотеку», чтобы найти в книгах родов его портрет.

Но вряд ли это тот самый «Он»! Алекс мало знал тайники женской души, но в приюте, старый одноногий солдат, сражавшийся ещё в дебрях Борвея, а ныне служащий учителем географии, утверждал, что и сама женщина до конца не знает тайники своей души.

Так вот, Алекс сомневался, что Элизабет не узнала бы своего жениха в таинственном кавалере. У женщин на такое обострённый нюх, как не переодевайся.

«Прозорливо женское сердечко. Вещун», — повторяла старая мистрисс Викард, она была за учительницу домоводства у девочек, а мальчикам считала краткий курс «Домашнего хозяйства», чтобы знали, чему учить жену, если придётся ей обзавестись.

Большинство детей в приюте не имело такой возможности. Роскоши — создать семью. Настоящую, с домиком на маленьком клочке земли в трущобах Шерринхилла.

Значит, не жених. Не опекун.

Он перечитал последние строчки, где Элизабет писала, что пойдёт за книгой к новому владельцу лавки. К нему.

И что после этого они с «Ним» проведут ритуал на канале.

Но она не успела. Она пришла, упала и умерла.

А «Он» не пришёл её спасать.

Потому что бесполезно? Пешка не справилась с заданием?

Алекс имел маленький жизненный опыт, но и тот говорил: такие, как этот «Он» не отступают перед трудностями.

Значит, ещё придёт. А за какой книгой являлся лорд Мортимер? Вряд ли за другой.

Самое логичное — взять и прочитать ту книгу. Но знания меняют человека, отпечатываются в нём навсегда.

И потом: свидетели долго не живут. Свидетели, которые не только видели, но и узнали слишком многое.

Алекс отложил дневник, снял очки и потёр переносицу. Голова гудела от напряжения.

— Кто же ты, Мортимер Грей? — прошептал он в тишину. — И кто тот, кого она так боялась и так любила?

Дар молчал. Или не хотел отвечать.

Элизабет и сама не знала ответы на некоторые вопросы.

Алекс вновь водрузил очки на переносицу, мир сделался ясным. Видимый мир.

И записал грифелем в блокноте:

«Смерть девушки была запланированной? Или это трагическая случайность?»

Всё, это было всё. Остальное — догадки. Не основанные на фактах.

Было бы забавно и почётно раскрыть это дело и порисоваться перед Верой. Просто увидеть восхищение в её глазах. Просто так, из плебейского самолюбия.

Алекс решил, что завтра он отведёт Веру в кондитерскую и расскажет ей ровно столько, сколько нужно, чтобы она поняла: её сестра не была сумасшедшей. Она была запутана. И сделалась очень, очень опасной для себя.

А потом — что потом, он не знал.

Он только знал, что в тайнике за стеной лежит книга, которую хотят получить две стороны.

И он, Алекс Смергюсон, оказался между ними — тонкий, близорукий, со своим проклятым даром, который не отключается, даже когда очень нужно.

— Заварить чай, — сказал он вслух, надевая очки. — Чай и спать. Утро вечера мудренее.

Он спустился на первый этаж, поставил чайник на плиту и услышал, как в дверь постучали.

Три удара. Пауза. Ещё три.

Его сердце пропустило удар.

Он подошёл к двери, замер, прислушиваясь.

Вдруг показалось? Дар сегодня был выпущен на волю дольше, чем ранее Алекс ему позволял.

Вот и распоясался.

Но стук повторился. Совсем рядом. По ту сторону двери хотели видеть его. Алекса с новой фамилией Смергюсон, что подарил ему «дядюшка».

Вместе с книжной лавкой.

Алекс впервые задумался: было ли наследство таким уж подарком или проклятием.

И взялся за ручку двери.

Прятаться бессмысленно. От судьбы не уйдёшь, а трусом, он, Алекс, не был.

Кем угодно, безродной сиротой-подкидышем, человеком с проклятым даром видеть то, что видеть не следует, случайным свидетелем неслучайной смерти, но не трусом.

Только не им.

Глава 10

— Мистер Смергюсон, — раздался голос с той стороны. Сухой, официальный, до боли знакомый. — Отворите. Инспектор Феллюс. У меня есть к вам несколько вопросов.

Алекс закрыл глаза и тихо выдохнул.

— Иду, — сказал он.

— Скорее.

Алекс успел спрятать дневник под прилавок. Ненадёжно. Если инспектор нагрянул с обыском, ему не составит труда обнаружить его. Но тогда бы он не стал стучать.

Не стал приходить так поздно.

Алекс заставил себя открыть дверь, хотя первым побуждением, инстинктом безродного было: бежать.

На пороге стоял Феллюс — в том же безупречном мундире, с той же фуражкой, надвинутой на лоб, и с той же улыбкой, которая не касалась глаз.

За его спиной маячили двое — те самые молчаливые стражники с квадратными челюстями и пустыми взглядами.

Казалось: время закольцовывалось. Всё повторялось: сейчас Алекс оглянется и увидит остывающее тело Элизабет Эштон.

— Добрый вечер, мистер Смергюсон, — Феллюс не стал дожидаться приглашения. Он шагнул внутрь, и его спутники последовали было за ним, как тени, но инспектор сделал им знак остаться у двери. — Не спится?

— Я собирался заварить чай, — ответил Алекс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы не вовремя.

— Я всегда не вовремя, — Феллюс прошёлся по лавке, оглядывая стеллажи.

Его длинные пальцы скользнули по корешку одного из фолиантов, сняли едва заметную пылинку.

— Это моя работа, знаете ли, — появляться тогда, когда меня не ждут. И говорить то, чего не хотят слышать. А меня никогда не ждут и всегда не хотят слышать. Это особое удовольствие — нести свет.

Он повернулся к Алексу, и в свете масляной лампы его лицо казалось ещё более острым, ещё более крысиным.

Самодовольная крыса!

Алекс до того не соприкасался со Святым Орденом. Да, при выпуске из приюта был поверхностный осмотр на предмет злокозненного дара, но в этой процедуре была скорее формальность, обременительная как для одной, так и другой стороны, а не дотошное желание обнаружить скрытое.

Алекс прошёл проверку. Тогда — прошёл.

—У меня нет желания задерживаться здесь долго. Пока нет, — произнёс инспектор, потирая пальцы. — Слушайте внимательно, молодой человек. Дело о смерти леди Элизабет Эштон закрыто. Сердечный приступ. Иного не дано. Для прессы и высшего света это останется таковым.

Алекс кивнул. Можно выдохнуть? Инспектор явился, чтобы самолично предупредить, чтобы Алекс про червя безумия не болтал?

— Я ничего никому… — начал было Алекс.

— Молчите, когда старшие говорят, — перебил Феллюс, и в его голосе прорезалась сталь. — Я не закончил.

Он сделал шаг вперёд, и Алекс инстинктивно отступил — упёрся спиной в прилавок.

— Вы — никто, мистер Смергюсон. Сирота, вытащивший счастливый билет в виде дохлой лавки. Вам повезло. Но везение имеет свойство заканчиваться. Особенно если лезть не в свои дела. Или оказаться в неудачном месте в неудачное время.

— Я не лезу, — сказал Алекс. — Я вообще хочу только одного — торговать книгами и пить чай по ночам.

— Хотите, — усмехнулся Феллюс, и ухмылка его стала шире. — Но вы уже влезли. Вы видели её смерть. Вы, возможно, видели больше, чем должны были. И теперь ваш дар, если он у вас действительно, имеется… — он сделал паузу, и глаза его сузились, — …ваш дар делает вас опасным.

Алекс похолодел. Он не говорил никому о даре. Никому. Даже в приюте он скрывал это как проклятие, которому нет имени.

Но шила в мешке не утаишь. Воспитатель, учитель ботаники, старая полуслепая нянечка — их было не обмануть.

Маленькие люди иногда удивительно прозорливы и наблюдательны. Сердце видят то, что остальные и в лупу не разглядят. Потому что эти иные, когда смотрят на кого-то, видят в нём только отражение своего величия.

— Не знаю, о чём вы, — выдавил он.

— Не надо, — Феллюс поднял руку, призывая к тишине. — Служба такая. Я навёл справки. Ваш приют, старая добрая миссис Викард, которая до сих пор помнит, как один мальчик смотрел на книги и плакал без причины. Как он знал то, что не мог знать. Как косился на воспитателей, будто читал их мысли. — Феллюс наклонил голову. — Я додумал остальное сам. Такие люди, как вы, редкость. И Святому ордену инквизиции иногда требуются такие… инструменты. Как вы. Пока они работают исправно, а это, сами понимаете, недолго обычно.

— Я не священник, не инквизитор, я ничего о таком не ведаю, — выдавил Алекс, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

И всё же посмотрел в глаза угрозе.

— Не обязательно ими быть, — мягко сказал Феллюс. — Вы просто будете делать то, что вам скажут. Следить, слушать, докладывать. Для многих честь — служить ушами и глазами Отделения. И за это мы сделаем вид, что не знаем о вашем маленьком… даре. И о том, что вы могли приложить руку к смерти леди Элизабет. Даже невольно. Конечно, невольно, вы же законопослушный подданный её величества.

«Издевается. Наслаждается беспомощностью таких, как я», — подумал Алекс.

И молчал. Каждое неосторожное слово может и будет использовано против тебя же.

Закон жизни в общении с властями.

— А убийство…

Тут не выдержал. Сдали нервы.

— Я не убивал её! — вырвалось у Алекса.

— А кто докажет? — Феллюс пожал плечами. — Я — закон в этом районе. Я поставлю подпись, и вы отправитесь в камеру предварительного заключения до выяснения обстоятельств. А пока будут выяснять, вы успеете сгнить за решёткой. Или вас найдут повешенным «от отчаяния». Такое случается.

Он говорил это спокойно, будто обсуждал погоду.

— Но я предлагаю вам другой путь, — продолжил Феллюс, и его голос вдруг стал вкрадчивым, почти дружеским. — Небольшое сотрудничество. Следите за Верой Стенсон. Двоюродной сестрой покойной. Она маг — вы уже знаете. Она не оставит расследование. Она будет искать правду, она приходила к вам, дважды.

— А вам правда не нужна, — продолжил Алекс. Он чувствовал себя мышью, запертой в углу крысой. — Вам нужна тишина.

— Возможно, мне бы не помешало громкое дело. И весь мой опыт говорит: смертью леди Элизабет дело не кончится. А обвинения в бездействии на территории Ордена — совсем не нужно.

— Вы хотите, чтобы я шпионил за ней, — тихо сказал Алекс.

Предложение инспектора было не то чтобы неожиданным.

Провокаторы, соглядатаи — дело обычное среди мирного населения. Не почётное, но денежное.

Но вот мотивы инспектора казались фальшивыми. Неубедительными. Видимо, он решил, что со вчерашней приютской мыши хватит и того.

Значит, Вера права? Он должен помочь ей! Ради себя.

— Я хочу, чтобы вы приносили пользу правосудию, — Феллюс поправил фуражку. — Вы же хотите послужить, не так ли? Я вижу — хотите. Вам льстит внимание, вам льстит, что такая красивая девушка ищет вашей помощи. И вы уже думали, что, может быть, сможете её спасти. Уберечь от беды. Но правда в том, мистер Смергюсон, — Феллюс наклонился почти к самому уху Алекса, — что вы не герой. Вы — маленький человек в маленькой лавке. И ваше место — не спасать, а подчиняться. Оставьте главное мне.

Он выпрямился.

— Соглашайтесь. Я закрою глаза на ваш дар, в чём бы он пока ни состоял. Я забуду о том, что вы могли быть причастны к смерти леди Элизабет. Я даже, возможно, помогу вам с разрешением на торговлю редкими изданиями. А откажетесь… — он развёл руками, — …завтра утром вы будете в кандалах. И никто не придёт вас спасать. Ни Вера, ни ваш покойный дядя, который вам совсем не дядя. Я навёл справки.

Алекс молчал. В голове билась единственная мысль: «Они знают. Знают о даре. Знают, что я видел. Знают, что книги, которые искала леди, у меня».

Но страха, прежнего, липкого, холодного, больше не было. Вместо него пришла какая-то усталость, когда хочется махнуть рукой и сказать:«Будь что будет. Делай что хочешь».

А помочь Вере Алекс хотел.

И инспектор ничего толком не мог знать о даре Алекса, кроме того, что тот у него был.

Это было невозможно — знать. Феллюс блефовал. Частично.

Дар он вычислил по косвенным признакам. А о книгах, что Алекс спрятал, — нет. Иначе давно перерыл всю лавку.

— Что именно я должен делать? — спросил Алекс, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Встречаться с ней. Гулять. Поить чаем в кондитерских. Слушать, что она говорит, и запоминать. Если она найдёт что-то важное — вы узнаете первым. И скажете мне. — Феллюс достал из кармана маленькую визитку — такую же, как у лорда Мортимера, но с другим тиснением: стилизованная буква «I» и печать. — Вот адрес. Будете оставлять там письма. Раз в три дня. Ничего не подписывайте, не оставляйте улик. Просто факты. Даже если они кажутся вам ничего не значащими.

— А если она ничего не найдёт?

— Тогда вы просто будете приятно проводить время, — усмехнулся Феллюс. — Я же сказал: я не требую невозможного. Только то, что вы и так делали бы, потому что… — он прищурился, — …вы в неё уже влюблены, не так ли?

Алекс промолчал. Отрицать было глупо. Подтверждать — ещё глупее.

Алекс и сам себе бы не смог ответить на этот вопрос. Интерес — да, симпатия — возможно, влюблённость — сомнительно. Но тоже возможно.

Вера будоражила его, как будоражит предчувствие скорой грозы.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен.

Феллюс медленно кивнул, будто проверяя, не хитрит ли собеседник.

— Помните, мистер Смергюсон: я буду следить. И если вы решите играть на две стороны… — он щёлкнул пальцами, и один из стражников шагнул вперёд, — …ваша лавка сгорит. Случайно. А вы можете не успеть выбраться. Или хуже того, сами её и подожжёте.

Он развернулся и направился к выходу, не прощаясь. У порога остановился.

— Завтра в девять — отметка в участке, как обычно. И ещё, — он обернулся через плечо, — берегите себя, мистер Смергюсон. Вы теперь ценный ресурс для Ордена.

Дверь закрылась. Колокольчик звякнул. Тишина вернулась, но она стала другой — тяжёлой, душной.

Алекс остался стоять посреди лавки и смотреть на дверь, за которой только что скрылся инквизитор.

Пальцы его дрожали. Интуиция предупреждала: «Он лгал. Он что-то недоговаривал. Он знает больше, чем сказал».

Но что именно — Алекс не мог понять. Не сейчас. НЕ хотел сейчас.

Слишком много страха, слишком много давления.

Он медленно подошёл к прилавку, достал из-под него дневник Элизабет — слава Создателю, Феллюс не догадался заглянуть туда, — и спрятал его в нагрудный карман сюртука.

Потом заварил чай. Горький, крепкий — в приюте его называли «бодрящим», хотя на самом деле эту бурду пили, чтобы просто чувствовать тепло внутри.

Он сел за стол, поднёс кружку к губам и замер.

«Я — предатель, — подумал Алекс. — Согласился шпионить за девушкой, которая мне не безразлична. За сиротой, как и я. За женщиной, которая ищет правду, за магом с неучтённым даром. А она бы на твоём месте согласилась бы?»

«Но если бы отказался — меня бы арестовали, — возразил другой голос. — И отправили бы в тюрьму, где я не смог бы помочь ни ей, ни себе. А так — я хотя бы буду рядом. И может быть, сумею предупредить. Обмануть Феллюса. Сыграть свою игру».

Он вздохнул и сделал глоток. Чай обжёг горло.

— Только не влюбляйся, — прошептал Алекс в пустоту, вспоминая свой собственный утренний совет. — Это опасно. Ты маг. Она маг. Вы оба — мишени. А теперь ты ещё и крот в норе Феллюса.

Он поставил кружку, снова поправил очки и вышел в подсобку. Отодвинул кирпичи, достал зелёный том. Змея на обложке блеснула в свете масляной лампы — или ему опять показалось?

— Что в тебе такого, что за тобой охотятся и инквизитор, и лорд-коллекционер, и таинственный любовник, и мёртвая леди? — спросил он у книги.

Книга молчала. Но дар в пальцах заныл сильнее — он чувствовал, что ответы где-то близко.

Возможно, на следующих страницах. Возможно, в тех, которые не читала даже Элизабет.

Чего проще: открой книгу, прочти, узнай мысли и страхи того, кто это написал. Но Алекс не спешил: потом не развидишь. Не сделаешь вид, что не в курсе.

Алекс убрал том обратно в тайник, заложил кирпичи и вернулся к чаю.

Завтра он встретится с Верой.

Завтра он пойдёт с ней в кондитерскую. Будет улыбаться, шутить, рассказывать о книгах. И — слушать. Запоминать. Предавать.

Или — не предавать. Алекс ещё не решил.

Одно он знал точно: за ним следят с двух сторон.

И единственный способ выжить — стать таким же скользким, как Феллюс, таким же незаметным, как тени на стенах, и таким же упрямым, как приютские мальчишки, которые, несмотря ни на что, умели ждать своего часа.

Он умел тоже, раз выжил. Карина не справилась. Не умела, видимо.

Он допил чай, погасил лампу и лёг спать. Ворочался долго. Снились ему чёрные глаза, змея, кусающая свой хвост, и Вера, которая смотрела на него с укором.

— Я спасу тебя, — прошептал он во сне. — Даже если придётся предать всех остальных.

Вера обернулась, у неё были глаза Карины — девочки, которая обещала ему вырваться. Что у них будет другая жизнь.

У него будет другая жизнь. За них обоих.

И это было, наверное, единственной правдой, в которой он был уверен.

Глава 11

Утро встречи выдалось на редкость солнечным для Лазарита. Туман рассеялся, и даже грязные окна лавки пропускали внутрь робкие лучи света, которые плясали на корешках книг, заставляя золотое тиснение мерцать.

Алекс проснулся рано. Слишком рано. Он просидел над чашкой чая почти час, перечитывая свои вчерашние заметки и то и дело поглядывая на дверь.

Она обещала прийти. Но когда — не сказала.

Он надел свой лучший сюртук — тот, в котором ходил на похороны дяди, чёрный, с единственной заплаткой на локте, которую он сам же и вышил.

Очки протёр до блеска. Волосы пригладил водой — бриолина не было, да и не по карману.

В половине одиннадцатого колокольчик звякнул.

— Мистер Смергюсон, — Вера стояла на пороге, и Алекс на мгновение забыл, как дышать.

На ней было другое платье — не тёмно-зелёное, а небесно-голубое, с белой кружевной отделкой на вороте и рукавах. Платье было явно не новым, но ухоженным: кружева аккуратно заштопаны, швы ровные, подол свежий. Волосы она уложила в сложную причёску, из которой выбивался один непослушный локон, падающий на лоб.

Вера улыбнулась — но улыбка вышла нервной, почти испуганной, и Алекс заметил, как её пальцы теребят край сумочки.

— Вы пришли, — сказал он, и голос его прозвучал глупо, как у мальчишки из приюта, который впервые видит девушку не в сером казённом платье.

— Я обещала, — ответила Вера. — И вы обещали кондитерскую.

Алекс кивнул, достал из-под прилавка дневник Элизабет и протянул ей.

— Я прочитал, — сказал он. — Не всё, но достаточно, чтобы понять: ваша сестра… она не была сумасшедшей. Она была запутана. И влюблена. И очень, очень напугана.

Вера взяла дневник, и её пальцы — тонкие, музыкальные — дрогнули, коснувшись потёртого переплёта. И его пальцев.

— Спасибо, — прошептала она. — Вы даже не знаете, как много это для меня значит.

— Знаю, — тихо ответил Алекс. — Я тоже сирота. И если бы кто-то помог мне узнать правду о том, что случилось с моими близкими… я был бы благодарен.

Вера подняла на него глаза, и Алекс увидел в них благодарность — и что-то ещё. То, что он боялся назвать.

То, чему боялась дать ход.

— Ну что, — сказал он, нарушая повисшую паузу, — идёмте в кондитерскую? Говорят, у них отличные эклеры.

— Идёмте, — ответила Вера, и её улыбка стала чуть увереннее. — Я обожаю, когда меня угощают просто так. Из симпатии.

Кондитерская месье Фурнье располагалась на углу Малой Скляночной и Соборной, в двух шагах от его лавки.

Это было не то заведение, где собиралась знать, — скорее место для почтенных разночинцев, приказчиков, мелких лавочников и незамужних гувернанток.

Чистые скатерти, негромкая музыка из музыкального ящика, запах ванили и корицы — островок респектабельной безопасности.

Алекс заказал им два эклера и две чашки горячего шоколада, а ещё марципан и засахаренные фрукты — праздничное угощение, которое он не мог себе позволить, но сегодня решил, что можно.

Вера смотрела на него, и в её взгляде мелькнуло удивление, смешанное с чем-то похожим на нежность.

— Вы не похожи на тех, кто швыряется деньгами, — заметила она.

— Я и не швыряюсь, — ответил Алекс, поправляя очки. — Просто иногда нужно сделать что-то, что запомнится. Даже если потом придётся неделю есть кашу с водой.

Вера рассмеялась — звонко, искренне, откинув голову назад, и Алекс заметил, как её щёки порозовели.

— Вы странный, мистер Смергюсон, — сказала она, промокнув губы салфеткой. — Обычно сироты не тратят деньги, а если и тратят, то копить не умеют.

Опять она судила о нём с высоты аристократического опыта, ограниченного окном спальни, выходящей в ухоженный сад!

— Алекс, — поправил он. — Просто Алекс. Мистер Смергюсон — это мой так называемый покойный дядя, который оставил мне головную боль в виде книжной лавки и кучи загадок. Например, почему из всего приюта выбрал именно меня.

Алекс лукавил: он знал. Из-за его книжного дара.

— Тогда для вас я просто Вера, — ответила она, и её пальцы снова потянулись к локону. — Вы первый, кто из знакомых зовёт меня без титула. Я… я даже не знаю, как к этому относиться.

— Как к тому, что мы оба — не те, кем нас хотят видеть другие, — сказал Алекс. — Вы — беглянка из богатой семьи, я — сирота, который внезапно стал наследником. У нас есть шанс быть просто собой.

— Не уверена, что быть учительницей музыки — верх того, чего бы я желала. Когда-то я мечтала давать концерты, но мама и отец объяснили, что это не занятия для леди. И для женщины вообще.

— Но зато теперь у вас есть и свобода, и деньги, чтобы достойно ей распорядиться.

Лицо Веры помрачнело, она пристально посмотрела на Алекса. Не обвиняет и он её в том, что для неё смерть кузины — подарок судьбы?

Алекс выдержал взгляд, и она смягчилась. Приятно, когда понимают без слов.

Вера опустила глаза, и Алекс понял, что попал в точку. Она испытывает болезненное чувство вины, так ему знакомое по приютам.

Когда ты вроде ни при чём, и всё же чьё-то несчастье пошло тебе на благо, хотя видит Бог, ты этого не желал!

***

После кондитерской они вышли к набережной Нижнего квартала.

Это была не та часть города, где прогуливались аристократы в шляпках и с зонтиками. Здесь пахло рыбой, дёгтем и речной водой. По мостовой тарахтели телеги, сновали мальчишки-газетчики, торговки с лотками зазывали покупателей.

Но здесь было светло. Здесь пахло жизнью — простой, грубой, настоящей.

И не той, что веяла безысходностью и безрадостным трудом.

Вера шла рядом с Алексом, и он заметил, как она вдохнула полной грудью, будто впервые за долгое время ей было легко.

— Мне здесь место, — сказала она тихо. — Я поняла это, когда сбежала из дома. Не среди мрамора и газовых рожков, а здесь, где люди не притворяются, что их корсеты не душат их до полусмерти. Здесь воздух чище, несмотря на отсутствие духов. Или мне только кажется?

— Не кажется, — ответил Алекс. — Просто здесь меньше лжи.

Они остановились у парапета, глядя на мутную воду канала. Вера теребила локон, и Алекс заметил, что она делает это каждый раз, когда нервничает.

— Я прочитала дневник. До конца, весь, — сказала она вдруг.

— И что вы думаете о человеке, которого она описывает? — спросил Алекс. — Есть предположения, кем он мог быть?

Вера помолчала, глядя на воду. А потом медленно покачала головой.

— Я думаю, что Лиза была глупа, — наконец вымолвила она. — Влюбиться в того, кого даже не знаешь по имени. Довериться ему. Пойти с ним в какой-то подвал смотреть камни. — Её голос дрогнул. — Но я не могу её винить. Когда тебе всю жизнь указывают, что делать, кого любить, когда носить платье зелёного цвета, а когда уместно розовое. Когда улыбаться и кому, любой, кто протянет руку, кажется спасителем.

Она повернулась к Алексу, и в её глазах стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить.

— Вы прочитали то, что она писала об артефакте? О кольце, которое даёт власть?

— Да, — тихо ответил Алекс.

— Что вы об этом думаете? — спросила Вера. — Как человек, который торгует книгами? Существуют ли такие вещи на самом деле?

Алекс понял, о чём она думает. О чём думал бы каждый: что, если бы это кольцо власти попало в мои руки, смог бы я устоять и отдать его?

Было о чём задуматься и как ответить.

Он мог бы сказать правду — о своём даре, о тенях, о том, что он чувствует, когда прикасается к страницам. И этот его дар так созвучен с её!

Совпадение?

Но не сейчас. Не здесь.

— Я не знаю ничего о таких артефактах, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто книготорговец. Я вижу только то, что написано на бумаге. А на бумаге можно написать всё что угодно. Даже сказку о кольце, которое подчиняет волю. Но, признаться, после прочтения дневника я поискал информацию, но нигде не нашёл.

Вера долго смотрела на него, будто проверяя, не лжёт ли.

— Вы боитесь артефактов? — спросил он, меняя тему.

Она кивнула, и в её глазах мелькнул настоящий, неподдельный страх.

— Я боюсь их, очень даже, — прошептала она. — Боюсь, потому что знаю: они существуют. Я видела их в подвале лорда Мортимера, он был другом моего отца. Когда я была маленькой, отец брал меня с собой. Элизабет не врала. Камни светились. Они смотрели на меня, будто живые. Тогда лорд Мортимер и отец смеялись над моими страхами и говорили, что это просто осколки былой магии. Но я точно знала: это не так.

Она обхватила себя руками, и Алекс заметил, как она дрожит — даже под тёплым пальто.

— Понимаете теперь, почему мне так важно докопаться до правды? Не только из личной боли или чтобы снять с себя подозрения. С тех пор я боюсь, что однажды кто-то использует такую вещь против меня. Или против того, кого я люблю, — она подняла на него глаза. — Поэтому я должна найти правду, мистер Смергюсон. Алекс. Я должна понять, что случилось с Элизабет. Иначе этот страх сожрёт меня изнутри.

Алекс хотел сказать ей, что она не одна. Что он поможет. Но слова застряли в горле, потому что он вспомнил визит Феллюса, его угрозы, его приказ шпионить за наследницей.

— Я помогу вам, — сказал он наконец, и эти слова прозвучали как клятва. — Чем смогу.

Вера улыбнулась — той самой благодарной, испуганной улыбкой, которая делала её прекрасной.

— Спасибо, — прошептала она.

И Алекс почувствовал себя так, будто из-за туч выглянуло солнце, но лишь затем, чтобы своим теплом и светом коснуться его щеки.

Глава 12

Они стояли на набережной, глядя на воду, и Алекс чувствовал, как между ними возникает что-то, что нельзя назвать просто дружбой или симпатией.

Что-то, что было сильнее страха перед инквизицией, сильнее угроз Феллюса, сильнее его или её проклятого дара.

Общая тайна, приправленная взаимной симпатией. Понимание без слов. Сочувствие без унизительных фраз.

— Завтра, — сказала Вера, разворачиваясь, — я приду снова. Мы начнём искать что-то, что может привести нас к этому таинственному господину. Хорошо?

— Хорошо, — ответил Алекс. — Я посмотрю, что есть у дяди по этому поводу. Давно хотел составить каталог.

Именно этого она от него и добивалась. Чтобы он посмотрел в старых книгах.

Алекс не льстил себе: Вера уповала на помощь внезапно разбогатевшего сироты не только по причине, что верила в его ум, проницательность, в дар, наконец.

Она ждала, пока Алекс сам предложит взглянуть на тайные пыльные страницы.

Он же решил: сделает вид, что ничего о них не знает, но постарается разузнать. Придётся достать из тайника те книги.

Придётся начать их читать и проникать в те тайны, которые не положено знать случайному человеку.

Но был ли он, Алекс Смергюсон, принявший фамилию благодетеля, которого не знал при жизни, случайным человеком?

Нет, об этом не стоит даже начинать думать.

Вера вскоре ушла, оставив после себя запах ванили и шоколада. Алекс постоял ещё немного, глядя на канал, где когда-то встречалась с таинственным поклонником Элизабет, и думал о том, что он только что сделал.

Он солгал ей. Своей новой знакомой.

Сказал, что ничего не знает об артефактах.

Но совесть внутри пульсировала, напоминая: ты знаешь. Ты чувствуешь. И та книга, что лежит в тайнике — она не просто сборник сказок и легенд.

— Прости, Вера, — прошептал он ветру. — Прости, что я не сказал тебе всей правды. Но, может быть, так будет лучше.

Он поправил очки и медленно побрёл обратно в лавку, чувствуя, как за ним следят чьи-то глаза — возможно, стражников Феллюса, возможно, чьи-то ещё.

Лазарит готовил ему новые испытания. И Алекс знал: он должен быть готов. И никогда не будет готов достаточно.

И встречи с Верой продолжились.

Тем днём в книжную лавку повалили зеваки и книголюбители, так что до самого позднего вечера он был занят.

И был этому рад. Спрашивали как обычные: «Магическое рукоделие», «Как выбрать служанку в приличный дом?»Так и более редкие издания: «Магические змеи джунглей Борнея».

Продав подарочное издание «Истории магии от Карабана Третьего в пяти томах», я посчитал, что заработал больше, чем мог рассчитывать.

Надо будет завтра связаться с поставщиками: издательствами в первую очередь и с владельцами книжных складов.

И у него совсем вылетело из головы другое дело. Вернее, он о нём помнил, но старался отдалить момент, когда не заняться им будет невозможно.

Следить за Верой, докладывать о ней казалось Алексу неблагодарным делом. Предательством, хотя они с Верой едва знакомы. Но ведь видно, что она здесь ни при чём!

— Я не знаю ничего об артефактах, — сказал Алекс Вере, и ложь обожгла ему губы. Тогда он прочёл в её глазах мимолётное разочарование, и оно кольнуло ещё сильнее.

Вера смотрела на него с надеждой, и он не мог сказать ей правду. Не сейчас. Не эту правду.

Потому что в дневнике Элизабет, на тех страницах, которые он прочитал после полуночи, когда Вера уже ушла, было нечто, о чём он не решился говорить на свету.

«Он говорил, что моя воля слабеет, — писала Элизабет за три дня до смерти. — Что скоро я перестану бороться. И я чувствую — это правда.

Я всё чаще делаю то, что он хочет, даже не понимая почему. Я прихожу на канал, хотя ноги не идут. Я открываю дверь в его подвал, хотя разум кричит: „Беги!“. Но он смотрит на меня, и я… я забываю, зачем пришла.

Он называет это „Приказом“. Говорит, что сильные маги могут подчинять слабых одной только волей. Я не знала, что я слабая. А теперь знаю. И мне страшно. И сладко одновременно.

Женщина должна быть слабой, рядом должен быть сильный мужчина».

Алекс вспомнил, как его собственные пальцы дрожали, когда он касался этих страниц.

Дар показал ему тени — чужую, чудовищную силу, которая давила на сознание Элизабет, как пресс, выжимая из неё волю капля за каплей.

Он видел её метания — попытки бежать, попытки написать кому-то о помощи, но каждое письмо она рвала, потому что «Он» узнавал и наказывал молчанием, и это было страшнее криков.

И потому что она надеялась когда-то стать ему если не равной, то добровольной помощницей.

«Он ищет не просто книгу, — читал Алекс дальше. — Он ищет ключ. Мой дед говорил о Браслете Изумрудного Змея. Это артефакт, который указывает на сокровища предков — клады, спрятанные в земле, места силы, где древние маги черпали знания.

Браслет не наденешь просто так — он выбирает носителя. Того, в чьей крови течёт старая магия Эштонов. Поэтому ему нужна я.

Я — ключ. А книга — карта к ключу».

Алекс тогда отложил дневник, снял очки и долго сидел в темноте, переваривая прочитанное.

Вот о чём кричал его дар:

Она была марионеткой. С самого начала была и понимала это, пыталась бороться, но... Её влюблённость, её восторг, её готовность на всё-всё это было искусственно насажено чужой волей, и одновременно зёрна чужого воздействия упали на благодатную почву.

«Он» сломал её разум задолго до того, как тело упало на пол его лавки. И возможно, Алекс чувствовал это под пальцами, она была рада избавиться от того, что стало непосильной, хоть и сладкой ношей.

Он разввил её. Сила растёрла в прах слабость.

И тогда, стоя на набережной рядом с Верой, Алекс смотрел на воду и думал: «Если я скажу ей, что её сестру превратили в куклу, — это её убьёт. Она пойдёт мстить. И станет следующей Его жертвой».

Алекс руку бы отдал на отсечение, только бы с Верой этого не случилось. Вера не такая, как её кузина. Она вырвалась из стойла. Она не заслужила такого же конца!

— Алекс? — голос Веры, кто снова была рядом, снова позвала его прогуляться вечером, вырвал его из размышлений. — Вы замолчали. Я сказала что-то не так?

— Нет, — ответил он, натягивая улыбку. — Просто задумался. О том, как трудно искать правду, когда те, кто её знают, молчат. Я о вашей кузине.

Он не добавил: «Или когда те, кто знают, боятся говорить».

Они говорили об Элизабет, о дневнике, о тайне, и Алекс привыкал к своей новой знакомой. Она больше не была него очаровательной тенью, стала ближе, не роднее, но понятнее.

И он позволял себе расслабиться рядом с ней. Говорить о своём даре без утайки, условно, без утайки.

— Вы верите в магию Приказа? — спросила вдруг Вера, и сердце Алекса пропустило удар. — Такую, которая подчиняет волю человека?

— С чего вы… — начал он.

— Элизабет однажды написала мне письмо. Короткое, всего несколько строк: «Вера, если я когда-нибудь начну говорить, что счастлива, — не верь. Это не я». Я тогда подумала — капризы, интересничает. А теперь… — Вера замолчала, глядя на воду. — Теперь я не знаю. Вдруг я могла что-то сделать для неё, но не сделала?

Алекс хотел сказать: «Ты была права. Ты могла поговорить с нею».

Хотел рассказать о том, что видел в дневнике: о тускнеющих записях, о том, как почерк Элизабет менялся от страницы к странице, становясь всё более нервным, рваным, словно кто-то водил её рукой.

Хотел прошептать: «Твою кузину убили задолго до того, как она переступила порог моей лавки. Просто её тело не сразу поняло это».

Но вместо этого он сказал:

— Я думаю, что некоторые люди способны на ужасные вещи во имя власти. И, возможно, ваша сестра встретила именно такого человека.

Вера кивнула, и Алекс заметил, как её плечи поникли.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказала она тихо. — Об артефактах. Вы сказали, что ничего не знаете. Но я вижу, что это не так. Вы смотрите на меня так, будто знаете больше, чем говорите.

Алекс молчал. Ветер с канала трепал его волосы, и он поправил очки, пряча глаза.

— Иногда, — сказал он наконец, — знание опаснее незнания. Есть вещи, которые лучше не трогать. Особенно если они касаются того, что называют Браслетом Изумрудного Змея.

Вера замерла. Её лицо побелело.

— Откуда вы знаете это название? — прошептала она.

— Прочитал в одной книге, — солгал Алекс. — Старой, пыльной. Не уверен, что это правда. Может быть, легенда.

Он не добавил, что книга эта — дневник её сестры. И что Элизабет написала на последней странице, перед тем как пойти в лавку:

«Браслет помнит кровь нашей семьи. Он укажет путь к сокровищам, но… он также укажет на того, кто погубит. Я уверена, меня. Но я ни о чём не жалею».

Алекс заклеил ту страницу обратно. Не потому, что хотел скрыть правду. А потому, что не был уверен: готов ли он открыть эту правду Вере. Или себе.

Они постояли ещё немного в молчании. Потом Вера взяла его за руку — впервые — и сказала:

— Спасибо, что не врёте мне. Даже когда молчите.

Алекс не нашёлся что ответить.

Он проводил её до угла, где наёмный экипаж ждал пассажиров. Вера села в карету, махнула ему на прощание, и дверца захлопнулась.

Алекс остался один на мостовой, глядя вслед удаляющемуся экипажу, и думал о том, что он только что сделал.

«Я скрыл от неё правду. Правду о том, что её сестру использовали, сломали, превратили в ключ. Я скрыл, что Браслет Изумрудного Змея может быть настоящим. И что теперь, возможно, он ищет нового носителя».

И скрыл от себя — Вера не хочет, чтобы он знал, где она живёт. Видел, где она живёт. Вероятно, просто стесняется.

Он сунул руки в карманы и побрёл обратно в лавку, чувствуя, как дар пульсирует в кончиках пальцев, требуя выхода, требуя прикоснуться к чему-то, что даст ответы.

Зелёный том в тайнике ждал.

И Алекс знал: рано или поздно ему придётся его открыть. Лучше не откладывать.

Инспектор ждёт доклада о Вере. И он. Алекс, не позволит, чтобы её сделали виновной.

Но когда он снова переступил порог своей лавки, сразу почувствовал: здесь кто-то недавно побывал. Тайно. Без его ведома.

Глава 13

Алекс переступил порог лавки и замер.

Что-то было не так.

Воздух — не тот запах пыли и воска, к которому он успел привыкнуть.

Чужой. Свежий.

Словно здесь недавно курили тонкую сигару — не его дешёвый табак, а дорогой, с пряной горчинкой.

Или это показалось?

Он не стал зажигать свечу или активировать магический шар.

Прошёл вглубь, прислушиваясь к скрипу половиц. Провёл рукой по корешкам книг на близстоящих полках.

Дар молчал — не предупреждал, не колол пальцы. Значит, обычные эмоции обычных авторов, ничего таинственного, чтобы требовало его пристального внимания.

Опасности не было больше. Или она уже ушла. Они ушли?

Почему-то первым делом Алекс подумал о Вере.

Она не могла быть здесь в его отсутствие, они были вместе. Но её сообщник? Что, если Вере надоело ждать, пока Алекс даст ей сведения о браслете с изумрудной змейкой?

А инквизитор? Вот он точно мог бы кого-то подослать следить, но обычно мордовороты Святого ордена не ведут себя словно мыши при коте, не скрываются, не оставив следов. Действуют нагло, напористо, рассчитывая на страх жертвы.

Первым делом Алекс проверил тайник в подсобке.

Сердце колотилось где-то в горле, пока он отодвигал кирпичи, шарил рукой в темноте, вытаскивая свёрток из пледа.

Книги были на месте.

Все четыре.

Он пересчитал дважды — зелёный том, явно какая-то бухгалтерия, чёрный фолиант, томик без опознавательных знаков, журнал с медными застёжками.

Целы. Не тронуты.

Кто бы что ни искал сегодня, он их не нашёл.

Алекс выдохнул и уже хотел заложить кирпичи обратно, как вдруг заметил: на полу подсобки, у самого порога, лежал мелкий песок — чужой, не с улицы Лазарита, а более светлый, похожий на тот, что насыпают в дорожки парка Сент-Джеймс.

Посетитель? Сюда никто не заходит, это его личная территория.

Значит, здесь были. Но не нашли.

Он вернулся в основной зал, окинул взглядом стеллажи. И тогда увидел.

Крайний стеллаж у двери в подсобку — тот, где хранились книги по истории первородной магии, старые, в потёртых переплётах, с выцветшими корешками.

Они мало кого интересовали. Первородная магия — древняя и простая настолько, что теперь казалась детскими фокусами.

Алекс помнил, что не успел до них добраться.

Он вообще решил оставить их на потом — слишком ветхие, опасно листать, рассыплются. Для редких ценителей.

Но на верхней полке, там, где лежал толстый том «О началах магического естества» Фалько, не было пыли.

Ни единой пылинки.

Пальцы Алекса дрогнули.

Он взял приставную лестницу, провёл по корешку — чистый, гладкий. Кто-то не просто трогал эту книгу. Её вынимали, листали, ставили на место совсем недавно. Возможно, сегодня. Возможно, час назад.

Кто? Феллюс и его люди могли перерыть лавку, но они искали бы книги с полки Элизабет, а не этот стеллаж. Лорд Мортимер? Зачем ему старый трактат о первородной магии? Или…

Просмотрел страницы, между ними ничего не было.

Алекс не стал гадать. Он запер дверь на засов, задёрнул шторы, зажёг лампу над столом и достал из тайника все четыре книги.

— Больше нечего ждать, — прошептал он.

Первая книга — та, в зелёном сафьяне, со змеёй на обложке.

Алекс открыл её на первой странице, и дар взвыл.

Он давно не давал себе воли — и теперь пальцы, касаясь древней, шершавой бумаги, погрузились в тени так глубоко, как никогда прежде.

Перед глазами поплыли образы.

Человек в чёрном плаще с капюшоном — не лицо, только глаза, горящие изумрудным светом, фанатичным огнём. Он писал эту книгу, склонившись над столом в подземелье, где воздух пах сыростью и железом. Его мысли были ясны, как стёкла очков Алекса.

«Браслет Изумрудного Змея — не просто украшение. Он создан первыми магами, чтобы указывать на места силы, где земля помнит древние заклинания. Тот, кто наденет браслет, обретёт власть видеть скрытые клады — знания, золото, артефакты. Но…»

Магия крови. Браслет подчиняется магии определённого человеческого рода, восходящего к тем, кто сделал его.

Алекс перелистнул страницу.

Дальше шло описание — сложное, с чертежами и схемами. Браслет, сплетённый из тонких изумрудных пластин, в виде змеи, кусающей свой хвост. Глаза змеи — два маленьких рубина, которые загораются, когда артефакт находит носителя.

А там, на полях, мелким почерком того же человека была приписка:

«Если браслет найдёт недостойный — тот, кто жаждет только богатства и власти, — артефакт сведёт его с ума. Он будет видеть сокровища везде, но никогда не сможет их взять. Если же браслет найдёт тот, кто имеет право на него, артефакт укажет путь к истинному наследию. Не к золоту, а к знанию. К тому, что нельзя купить или украсть».

Алекс перечитал эту фразу трижды.

Что ещё за знания? Книги украсть можно, разве не в них те самые знания?

Дальше прилагалась зашифрованная карта.

Не линии и точки, а узор из переплетающихся змей, который складывался в очертания Лазарита и окрестностей.

Красная точка в центре — там, где сейчас стояла лавка. Синяя — на северо-западе, за городской чертой, у старого монастыря Святой Урсулы.

Алекс почувствовал, как дар пульсирует, подтверждая: карта настоящая. Браслет где-то там. Или то, что к нему ведёт.

Первое побуждение было — сжечь её.

Но Алекс просто спрятал между страницами, местами полустёртыми, первой книги, и принялся за вторую.

Потрёпанный фолиант в чёрном переплёте.

На первый взгляд — магический трактат «О тайных обществах и их символах» некоего А. фон Штерна.

Но поля были исписаны мелким, нервным почерком — другим, не тем, что в зелёном томе.

Алекс узнал этот почерк. Он видел его на конверте, который нашёл в первый день. Почерк его так называемого дяди.

«Сегодня ко мне пришёл посланник Ордена Хранителей. Они существуют дольше, чем инквизиция. Их цель — не карать, а сохранять. Книги, артефакты, знания, которые могут уничтожить мир, если попадут в чужие руки. Они ищут людей с даром „видения сути“ — тех, кто может читать тени на страницах. Таких, как я. Таких, как безродный сирота Алекс С., о существовании которого я узнал слишком поздно».

Алекс замер. Дядя знал о нём? Знал о даре? Знал — и ничего не сделал, не попытался найти?

Дальше было ещё больше.

«Орден хранит тайные библиотеки по всей Европе. Они, а теперь и я с ними, потому что выбора по сути не было, и я даже рад тому, не вмешиваемся в политику, не судим магов. Мы только собираем и бережём.

Но иногда нам приходится охотиться — за артефактами, которые могут использовать во зло. Браслет Изумрудного Змея — один из них. Он был украден из нашего хранилища двести лет назад. С тех пор мы ищем его».

И последняя запись, сделанная дрожащей рукой, почти за три месяца до смерти дяди:

«Я узнал, где тот браслет. Его нашёл некий человек, собирающий древности. Он богат, знатен, неприкосновенен. Но он не может его активировать — нужен носитель с кровью этого рода, рода Эштон. И нужен тот, кто "видит суть", чтобы расшифровать карту. Я должен найти Алекса. Должен передать ему всё, прежде чем…»

Вот и всё. Записи оборвались.

Дядя не успел?

Алекс отложил книгу. Руки его тряслись.

«Он был не просто букинистом и владельцем книжной лавки. Он — охотник за артефактами. Член тайного общества. И он хотел, чтобы я стал таким же».

Вот почему его, Алекса, раньше нико не навещал, не искал. Интересовал так называемого дядю не сам он. Безродный сирота, но его дар.

Как узнали о нём?

Вероятно, подкупали нянек, воспитателей, библиотекарей в приютах. Шила в мешке не утаить, тем более ребёнку.

Третья книга — маленький томик без опознавательных знаков, в чёрном кожаном переплёте.

Это был не трактат и не дневник.

Сборник пророчеств и древних проклятий. На первой странице — закладка из выцветшего шёлка, а на ней всего одна фраза, вышитая золотой нитью:

«Кровь того, кто может обнаружить браслет, проклята. Тот, в ком течёт эта кровь, не сможет прикоснуться к артефакту без подготовки — умрёт. Только тот, кто видит суть, может стать посредником, добровольно передать браслет новому владельцу».

Алекс перечитал. И понял.

Элизабет могла обнаружить браслет — потому что в её жилах текла древняя кровь Эштонов.

Но она не могла его взять. Проклятие убило бы её. Поэтому «Он» использовал её как марионетку — чтобы она нашла книгу, карту, помогла ему добраться до цели.

А сам браслет он хотел забрать с помощью такого, как он, Алекс.

Элизабет носила кольцо, он вспомнил след на её пальце. Могли это быть артефакт? Если да, то понятно, почему она умерла.

Непонятно другое: почему Он позволил ей надеть кольцо? Или она сама?

Элизабет умерла раньше, чем смогла пригодиться покровителю. Или её убили — потому что она стала бесполезна. Или потому что проклятие сработало раньше срока.

Вера — такая же. В её крови то же проклятие.

Зачем она ищет правду? И поверит ли она, если он ей расскажет и покажет книги?

Алекс закрыл книгу и уставился в стену.

Вопросов слишком много.

— Если я найду браслет, — прошептал он, — Вера не сможет к нему прикоснуться. Она умрёт. Как Элизабет. Если я не отдам ей её добровольно.

Нужно ли при этом что-то говорить? Существует ли специальное заклинание для подобных случаев?

Надо поискать в фолиантах. Но чтобы посмотреть всё, жизни не хватит.

А Вера не захочет ждать.

Он поднял взгляд на дверь подсобки, где в тайнике прежде лежали три книги — и четвёртая, с медными застёжками, которую он ещё не открыл.

— Но я могу помочь ей. Потому что я — «тот, кто видит суть». Наследник не только лавки, но и дара.

О том, что он просто не хочет терять встречи с Верой, Алекс думать не хотел.

Зато ему было очень приятно мыслить следующее: их встреча неслучайна. Он и она должны были сойтись в книжной лавке, чтобы разгадать тайну изумрудного браслета.

Алекс снял очки, протёр стёкла, надел снова. Мир стал чётче — но и страшнее.

За окнами Лазарита сгущалась тьма, и в этой тьме кто-то рылся в его книгах, кто-то следил за ним, кто-то ждал, когда он ошибётся.

Алекс достал из кармана визитку Феллюса — с тиснением в виде буквы «I» и печатью. Посмотрел на неё, потом на визитку лорда Мортимера — со змеёй, кусающей свой хвост.

Два человека, ждущего от него помощи. Две стороны. И он — между ними.

— Только не влюбляйся, — повторил он себе старый совет. — Только не влюбляйся. И не умирай.

Он спрятал книги обратно в тайник, заложил кирпичи, затянул плед. Потом подошёл к стеллажу с первородной магией и провёл пальцем по чистому корешку.

— Кто бы ты ни был, — сказал он пустоте, — ты уже опоздал. Книги у меня. И я начну читать их все. До конца.

Алекс достал зелёный том снова, открыл на странице с зашифрованной картой и принялся перерисовывать узор в свой блокнот.

Спать он лёг далеко за полночь.

И снилась ему не Вера, не Элизабет, не Феллюс. Снился старик в чёрном плаще, который смотрел на него изумрудными глазами и повторял:

— Найди браслет. Найди его раньше, чем они. Иначе Лазарит сгорит. Иначе ты сгоришь зазря.

Алекс проснулся в холодном поту и долго сидел на кровати, глядя в окно на серое небо.

Завтра, уже сегодня он должен был встретиться с Верой. Сегодня он должен будет солгать ей снова.

Или — сказать правду.

Он ещё не решил.

Но встретиться им надо обязательно.

Глава 14

Сад Королевы Брунгильды располагался на границе Нижнего квартала и Лазарита — место для честных мещан, гувернанток с детьми и влюблённых пар, у которых не было денег на крытые экипажи.

Алекс выбрал его потому, что здесь было многолюдно, светло от газовых рожков и, как ему казалось, безопасно.

Он пришёл за час до назначенного времени — сказалась приютская привычка приходить первым, осматривать место, замечать выходы.

Вера должна была появиться у фонтана «Три грации» ровно в семь вечера, когда на город начинали опускаться первые сумерки.

Но в половина восьмого её не было.

Без четверти восемь Алекс начал раздражаться. Она сама назначила встречу, он бросил лавку, просто закрыл на замок в то время, когда можно ожидать богатых посетителей.

Заплатил мальчишке, чтобы тот присматривал за входом, кто приходить будет, а она не пришла.

Нашла более важные дела? Убедилась, что Алекс ей бесполезен, и исчезла?

А потом он стал волноваться. Вера была не из тех ветреных кокеток, что раздают обещания, не собираясь их выполнять.

Он обошёл фонтан, заглянул в боковые аллеи, где старухи торговали семечками, а мальчишки запускали бумажных змеев. Веры нигде не было.

«Может, задержалась на уроке», — подумал он, хотя знал, что по четвергам у неё не было занятий.

Он всё запоминал, что она ему говорила.

В четверть девятого он уже всерьёз начал опасаться. И когда свернул на дальнюю аллею, заросшую старыми липами, где фонари горели через один, — услышал крик.

Это был её голос. Приглушённый, сорванный, но её.

Алекс побежал.

Сердце колотилось где-то в горле, очки сползли на нос, но он не успевал их поправить — ноги сами несли его между скамеек, мимо застывших запоздавших прохожих, которые ещё не поняли, что происходит.

На мир опускались густые сиреневые сумерки.

На маленькой круглой площадке за кустами сирени он увидел их.

Двое. В тёмных длинных плащах, надвинутых капюшонах.

Вера лежала на спине, отбиваясь от них — одна её рука была прижата к земле, другой она царапала лицо ближайшему. Юбка задралась, шляпка валялась в трёх шагах.

— Помогите! — крикнула она, и второй раз, уже слабее.

Алекс не думал. Инстинкты приюта — драться или бежать — выбрали первое. Каким бы ни была его прошлая жизнь, он твёрдо усвоил: справедливость — основа основ. Не можешь изменить мир? Не умножай его горести, сражайся за справедливость, за обиженных!

А если среди обиженных Вера, кто доверилась ему?!

Он выхватил из кармана полицейский свисток — тот самый, что выдал ему Феллюс вместе с подпиской о невыезде, «для экстренной связи». И дунул.

Резкий, пронзительный звук разрезал воздух. Первый нападающий обернулся, второй замер.

— Полиция! — крикнул Алекс, не зная, есть ли поблизости хоть один стражник. — Сюда! Сюда!

Этого хватило на секунду. Двое в плащах переглянулись, но не побежали. Тот, что был ближе к Вере, сделал шаг к Алексу.

— Не лезь не в своё дело, книжный червь, — прошипел он голосом, в котором Алекс узнал жаргон Нижнего квартала.

Алекс не ответил.

Он действовал, будто кто-то управлял его телом. Гнев. Ярость молнией сверкнула.

Он нагнулся, поднял с дорожки увесистый булыжник — откуда он здесь взялся, неизвестно, — и размахнулся.

Камень попал первому в затылок. Сказалась приютская привычка: нельзя убежать — сражайся как загнанный в угол зверь.

Обидчик охнул, покачнулся и рухнул лицом в гравий, не успев даже выругаться.

— Алекс, сзади! — закричала Вера.

Он обернулся.

Второй уже выхватил нож — длинный, узкий, с рукоятью из чёрного дерева. Свет газового фонаря отразился от лезвия.

— Ты пожалеешь, — сказал нападающий, и в его голосе не было страха.

Только холодная, звериная злоба, но она придала Алексу сил.

Он отступил на шаг, выставив перед собой пустые руки.

Что он мог противопоставить ножу? Свой дар? Он не умел сражаться им. Знания не всегда полезнее острого ножа.

Свои очки? Бесполезно.

— Вера, беги! — крикнул он, но она не побежала.

Она отползала к дереву, пытаясь встать на ноги.

Алекс заставил себя усилием воли отвести от неё взгляд.

Нападающий сделал выпад.

Алекс отшатнулся, чудом не получив лезвием в живот.

Второй удар — он уклонился, поскользнулся на гравии, упал на одно колено.

— Сейчас ты подохнешь, — прошептал бандит, занося нож для удара сверху.

И в этот момент Алекс почувствовал страшную, сокрушительную боль в затылке.

Перед глазами вспыхнули белые молнии.

Очки слетели, ударились о землю. Мир перевернулся, поплыл, превратился в расплывчатое пятно из теней и газовых огней.

Первый — тот, кого он ударил камнем, — очухался. И теперь стоял над Алексом с окровавленным затылком и тяжёлым камнем в руке.

— Это тебе за мою башку, — сказал он и занёс камень снова.

Но не ударил.

Алекс дотянулся-таки до своего брошенного в траву свистка.

Издалека тут же откликнулся ещё один свисток — настоящий, полицейский, и крики: «Держи их!», «Стоять!».

Нападающие переглянулись.

Нож исчез под плащом.

Тот, что с камнем, выругался, плюнул на Алекса и бросился прочь вместе со своим подельником, перепрыгивая через скамейки, продираясь сквозь кусты.

Алекс попытался подняться, но мир качался и двоился.

Он слышал чьи-то шаги, видел расплывчатые силуэты людей в форме — стражники?

Феллюс? Неважно. Он искал глазами Веру.

Она сидела под деревом, прижимая к груди разорванную кофточку, и горько плакала.

Живая. Целая. Не тронутая, кроме царапин на трясущихся руках.

— Вера, — позвал он, и голос его прозвучал хрипло, чуждо.

Голос человека, пережившего потрясение и вернувшегося из дальнего пути благополучным. Почти целым, но это было всё неважно. Сейчас самое важное — её благополучие.

— Вы в порядке?

Глупый вопрос, он сразу обругал себя за него, но этот вопрос был так естественен, что на ум пришёл только он.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Подоспевшие стражники помогли им подняться.

Кто-то нашёл очки Алекса — одно стекло треснуло, опора погнулась, но их можно было починить. Кто-то накинул на плечи Веры форменный плащ.

Кто-то задавал вопросы, но Алекс почти не слышал.

Он смотрел на то место, где лежал камень, которым его ударили, и думал: «Они знали, где она будет. Знали, когда. Это неслучайное нападение. Это засада».

Дневник несчастной Элизабет смешивался с реальностью, становился не фантазией, но частью обыденной жизни, пусть и теневой.

Когда стражники отошли оформлять протокол, Вера подошла к нему. Её лицо было бледным, губы тряслись.

— Вы спасли меня, Алекс, — сказала она, и её голос дрогнул, когда она произносила его имя. — Если бы не вы…

— Если бы я пришёл раньше, — ответил Алекс, — вы бы не оказались в такой ситуации. Простите. Я опоздал.

— Вы не опоздали, — Вера взяла его за руку и легонько пожала её. Потом, устыдившись своих действий, вдруг покраснела.. — Вы пришли вовремя.

Она замолчала, потом добавила:

— Они что-то искали. Обыскивали меня. Не насиловали, слава Господу, — искали. Рвали карманы, заглядывали в сумочку. Они хотели забрать то, что, как им казалось, я ношу с собой.

— Дневник кузины, быть может? — спросил Алекс.

— Я не брала его сегодня, — с готовностью человека, ожидавшего этого вопроса, ответила Вера. — Но они не знали. Или знали, но решили проверить.

Алекс поморгал.

Очки с треснувшим стеклом искажали мир, но он видел главное: на шее Веры, на цепочке, висел маленький ключ. Такой же, как на застёжках той, четвёртой книги.

Нет. Это просто совпадение. Мир не состоит из идеально подходящих друг к другу пазлов.

Или похожий. Очки искажали мир или выставляли отдельные его детали напоказ.

— Это ключ от моего личного дневника, ношу с собой, боюсь, что кто-то прочтёт, пока меня нет. Ничего секретного там, конечно, нет, и всё же мне будет неприятно, — так запросто пояснила Вера, дотрагиваясь до цепочки на шее.

И Алексу стало не по себе за то, что он в ней усомнился.

— Вы знаете, что они искали? — спросила Вера, глядя ему в глаза. Она была очень чуткой, заметила его смятение.

Решила увести разговор с сторону.

И Алексу стало горько вдвойне: это он должен быть сильным.

Алекс знал. Они искали карту. Или сам браслет.

Или любой след, который вёл к нему. Они искали ключ к тайне.

Но он не ответил. Вместо этого сказал:

— Вам нельзя оставаться одной. Они вернутся.

— Я знаю, — прошептала Вера. — Но куда мне идти? Ко мне? Они знают, где я живу.

— Тогда оставайтесь у меня, — сказал Алекс.

И сам удивился своим словам. Но отступать было поздно.

— В лавке есть комната на втором этаже. Я… я могу спать в подсобке. Или на стульях. Вам будет безопаснее.

Вера посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались страх, усталость и ещё что-то — то, чему Алекс боялся дать имя.

— Хорошо, — сказала она. — Спасибо. Придётся отменить уроки. На неделю.

Стражник принёс протокол. Алекс расписался не читая. Вера тоже.

Их предупредили, что завтра необходимо явиться в участок, дать показания.

Алекс пообещал за них обоих.

Потом он подхватил её под локоть — она всё ещё шаталась от пережитого — и они медленно пошли к выходу из сада.

— Завтра, — сказал Алекс, когда они вышли на освещённую улицу, — я расскажу вам всё. О книгах, о браслете, о вашей кузине. Всё, что узнал. Хватит лжи.

Вера прижалась к его плечу, и он почувствовал, как она дрожит.

— Сегодня, — поправила она. — Расскажите сегодня. Потому что завтра может быть поздно.

Алекс кивнул, сжимая её руку.

В груди пульсировало предчувствие, предупреждая: они ещё вернутся. И в следующий раз свистка может не хватить.

Но сейчас, в этот момент, рядом с Верой, которая доверилась ему, Алекс чувствовал, что сделал правильный выбор.

Даже если этот выбор стоил ему разбитых очков, шишки на затылке и места в лавке, где теперь придётся жить вдвоём.

Вера не побоялась рискнуть репутацией, видимо, была напугана. Завтра она передумает и уйдёт, но сегодня он предоставит ей защиту. И расскажет всё.

Она заслужила знать правду. Выстрадала это право.

И Алекс меньше всего желал бы видеть расползающуюся черноту в её глазах. Мёртвую, пустую, окончательную.

Нет, он этого не допустит! Даже если придётся заплатить высокую цену.

Глава 15

Они дошли до лавки молча.

Вера держалась за его локоть, но не потому, что была слаба, — скорее потому, что ей нужно было чувствовать опору.

Алекс чувствовал, как её пальцы дрожат даже сквозь ткань сюртука.

Он отпер дверь, впустил её внутрь и запер засов. Зажёг магический шар под потолком — тот самый, что заказал в первые дни. Свет залил комнату, и в этом резком, белом сиянии Вера выглядела бледной, испуганной, но решительной.

Красивой в своей растерянности и решимости дойти до сути.

— Где они? — спросила она без предисловий. — Книги, о которых вы говорили. Покажите.

Алекс кивнул.

Он уже не сомневался — пора скинуть этот груз.

Он провёл её в подсобку, отодвинул кирпичи, вытащил свёрток. Вера смотрела на него широко раскрытыми глазами, когда он развернул плед и достал четыре книги.

— Вот, — сказал он. — Та, в зелёном сафьяне, — это карта и описание Браслета Изумрудного Змея. Чёрный фолиант — дневник моего… дяди. Он был членом Ордена Хранителей. Третий — сборник проклятий, и там написано, что кровь Эштонов не может прикоснуться к браслету без риска смерти. Четвёртый — я ещё не открывал. Он заперт.

Вера села на сундук, взяла в руки зелёный том, провела пальцами по змее на обложке. Её лицо было непроницаемо, но Алекс видел: она понимает. Она чувствует.

И боится, но страх ведёт её, подстёгивает вперёд, докопаться до сути.

До тайны смерти последней представительницы своего рода. Теперь осталась только Вера.

— Моя кузина, — тихо сказала Вера, — была пешкой. Её использовали. И она позволила, потому что… потому что хотела свободы. Или думала, что хочет. Любви…

— Она не виновата, — сказал Алекс. — Её разум подавили «Приказом». Она не могла сопротивляться.

Вера долго молчала, перелистывая страницы, вглядываясь в зашифрованную карту. Потом подняла голову.

— Вы откроете для меня четвёртую книгу? Ту, что с застёжками?

Алекс покачал головой.

— Я не могу. Она заперта, а ключа у меня нет. — Он посмотрел на цепочку у неё на шее. — Но, возможно, он есть у вас.

Вера вздрогнула, инстинктивно прижав ладонь к ключу.

— Это не от той книги. Это от моего дневника. Я уже говорила вам, но вы всё равно считаете, что я что-то скрываю. Как и инспектор Феллюс.

— Я верю вам, — сказал Алекс, хотя в глубине души сомневался. Слишком уж много совпадений, но он гнал от себя эти сомнения. — Но посмотрите на застёжки — они такие же, как ваш ключ.

Вера поднесла ключ к четвёртой книге. Он не подошёл к замку.

— Видите? Это другой ключ.

Они переглянулись, и Алексу захотелось сказать или сделать что-то такое, чтобы Вера забыла о его подозрении.

— Внутри могут оказаться не записи, а карта — другая, например, с пометками на латыни. И в центре — старинный монастырь какой-нибудь святой, где спрятан браслет.

Алекс делал вид, что рассуждает, но сам говорил, исходя из данных, почерпнутых из трёх других книг.

— Это будет ключ к браслету, — прошептала Вера. — Точнее, к его местонахождению. Он там. В подвалах какого-нибудь святилища. Вы правы, Алекс, монастырь, приход наиболее подходит. Там не станут искать, там непросто украсть.

— Или то, что к нему ведёт, — поправил Алекс.

Они сидели в подсобке до глубокой ночи, разбирая книги, делая пометки.

Вера быстро устала — сказался шок, — и Алекс уложил её в свою кровать на втором этаже, а сам остался в кресле у камина с книгой в руках.

Он позже, хотел справиться, не надо ли ей чего, но не заметил, как уснул.

Утро пришло с серым, промозглым светом, пробивающимся сквозь шторы.

Алекс открыл глаза — голова болела, затылок ныл от вчерашнего удара. Он сел, потёр лицо, поправил очки — те самые, треснутые, которые он кое-как скрепил проволокой.

— Вера? — позвал он.

Тишина. Ни шагов, ни скрипа половиц.

Ещё спит? Немудрено после вчерашнего.

Он поднялся на второй этаж.

Дверь в его комнату была открыта. Кровать пуста — одеяло аккуратно заправлено, подушка смята. На тумбочке лежала записка, нацарапанная карандашом:

«Простите, Алекс. Я должна была уйти. Я не хочу подвергать вас опасности. Я сама найду ответы. Спасибо за всё. Вера».

Алекс сжал бумажку в кулак. Его сердце колотилось где-то в горле. Он бросился вниз, в подсобку — отодвинул кирпичи, заглянул в тайник.

Пусто.

Все четыре книги исчезли. Вместе с Верой.

— Она взяла их, — прошептал он. — Всё взяла. И ушла.

Он заметался по лавке, не зная, что делать: бежать за ней, искать её, звать полицию.

Конечно, она в опасности. Алекс гнал от себя мысль, что Вера просто получила то, за чем свела с ним знакомство. Теперь она богата. Теперь она сможет нанять кого-то порасторопнее и смышлёнее в помощники.

Но в тот момент, когда он уже надевал пальто, колокольчик над дверью звякнул.

На пороге стоял невысокий сутулый мужчина лет пятидесяти, в поношенном, но приличном сюртуке, с сединой в висках и цепким, бегающим взглядом.

— Мистер Смергюсон? — спросил он, и голос его был вкрадчивым, маслянистым. — Меня зовут Бенджамин Траск. Я был старым другом семьи Эштон, много лет прослужил у них дворецким., а потом был завербован Инспекцией по Особым делам. Это неважно сейчас. Я здесь по поручению. И я знаю, где сейчас ваша гостья.

Алекс напрягся.

— Откуда вы знаете, что она была здесь?

— Я видел её сегодня ночью, — сказал Траск, поправляя воротник. — Примерно в час пополуночи. Она вышла из вашей лавки с небольшим саквояжем. Села в наёмную карету на углу. Я проследил за ней.

— Зачем вам следить за Верой?

Траск усмехнулся — недобро, скользко. В нём не было ничего от вышколенного служаки, жившего в одной семье много десятков лет.

Дворецких в аристократические семьи не нанимают с улицы, обычно они служат семье в течение нескольких поколений.

— Прежде всего я служу правде и закону, мистер Смергюсон. И я считаю, что вы заслуживаете знать, кто вам лгал, — добавил Траск, будто подслушал мысли Алекса.

Он назвал адрес — ту самую меблированную комнату в «Парчовой бабочке», где жила Вера.

— Если вы поторопитесь, то застанете её там. Хотя, боюсь, не одну.

Алекс не стал слушать дальше. Он схватил пальто, нахлобучил шляпу и выбежал на улицу, даже не заперев лавку.

«Парчовая бабочка» оказалась обшарпанным трёхэтажным домом на одной из кривых улочек Нижнего квартала.

Дверь была не заперта — видно, постояльцы не боялись воров, потому что взять здесь было нечего, а если уж захотят, возьмут всё равно.

Алекс взбежал на второй этаж, нашёл дверь с номером «7» и постучал.

Тихо, никто не ответил. Потрогал ручку, осторожно, будто мог обжечься, но дверь оказалась незаперта.

Алекс позвал Веру, остановившись на пороге. Никого.

Комната выглядела опрятной, жилой.

Алекс осторожно сел на край Вериной кровати, снял очки, потёр переносицу.

Он смотрел на ноты на пюпитре — «Этюды для скрипки» Шопена, листы пожелтевшие, истрёпанные. Вера играла здесь. Здесь она жила. Здесь она пряталась от мира.

И здесь, в этой пустой комнате, пахнущей дешёвым мылом и её духами — ванилью и чем-то горьковатым, как полынь, — Алекс вдруг осознал, насколько ему не хватает её присутствия.

Её простых объяснений, которые, конечно, всё расставят по местам.

Он закрыл глаза, и перед ним встало её лицо.

Смеющееся, когда они сидели в кондитерской. Испуганное, когда он отбивал её от нападающих. И серьёзное, почти суровое, когда она говорила о правде. О книгах, которые он от неё прятал.

«Что со мной происходит?» — подумал Алекс.

Он знал, что такое голод. Знал, что такое страх. Знал, что такое одиночество.

Но это чувство, которое разрасталось в груди, было другим. Оно было тёплым, несмотря на холод комнаты. Оно было светлым, несмотря на тьму, сгущающуюся вокруг. И жгучим, как маленький огонь.

И оно пугало его сильнее, чем Феллюс, сильнее, чем бандиты с ножами, сильнее, чем чёрные глаза мёртвой Элизабет.

«Только не влюбляйся», — твердил он себе уже который раз. Но это было похоже на то, как если бы он пытался запретить себе дышать.

В приюте он никогда не знал любви.

Ни материнской, ни отцовской, ни братской. Была только дружба с такими же обездоленными — Карина, которая улыбалась ему, даже когда её били; мальчишки, с которыми они делили хлеб и секреты.

Раньше ему казалось — он бы мог полюбить Карину. Когда вырастет. Ведь когда пытаешься защитить человека, то любишь его?

Но чтобы так — чтобы сердце замирало при одном взгляде, чтобы ладони потели, а слова застревали в горле — такого не было.

Вера сделала с ним то, чего не делал никто: она увидела в нём человека.

Не сироту, не наследника, не носителя проклятого дара. Просто Алекса.

Того, кто боится, но идёт вперёд. Того, кто лжёт, но пытается быть честным. Увидела того, с кем интересно быть рядом.

И теперь она была там, в руках Феллюса? Или кого похуже. И он должен был её спасти.

Но мог ли он? Кто он — близорукий букинист с даром, который сам же ненавидит? Что он может противопоставить Святому Ордену, всей машине инквизиции? Или лорду Мортимеру, на чьей стороне деньги и власть?

Он сжал руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Я слабый, — прошептал он в тишину. — Я всегда был слабым. Карина умерла, потому что я не смог её защитить. А теперь Вера...

Он встал и заметался по комнате, не в силах усидеть на месте.

«Если я ничего не сделаю, — думал он, — Феллюс её закроет. Или того хуже — обвинит, и она пропадёт. Если я сделаю — я могу погубить её ещё быстрее. Я могу ошибиться. Я не знаю магии, не знаю артефактов, я даже не знаю, как управлять своим даром!»

Он остановился у окна, глядя на мокрую улицу. В тусклом свете газового фонаря метались тени. Где-то там, в ночи, брёл лорд Мортимер или таинственный Он: искали магический браслет.

Где-то там инквизиторы допрашивали Веру.

А он стоял здесь и боялся, что не сможет помочь. Всё равно будет пытаться, но не сможет. И она умрёт на его глазах.

«Бояться — нормально, — услышал он в голове старый голос миссис Викард, той самой женщины, что замечала за ним странности. — Бояться не стыдно. Стыдно — позволить страху управлять собой».

Алекс прижался лбом к холодному стеклу.

— Только не влюбляйся, — повторил он себе, но теперь это звучало смешно, жалко, потому что он уже влюбился. По уши. Без надежды на взаимность.

Он вспомнил её смех в кондитерской. Как она смущалась, теребя локон. Как её глаза загорались, когда она говорила о музыке. Как она взяла его за руку на набережной, и у него перехватило дыхание.

Глупо и по-детски всё.

И самое страшное было даже не в этом. Самое страшное — он не знал, верить ли ей до конца.

Феллюс сказал, что она могла быть соучастницей. Что она знала о Браслете. Что она хотела его продать или использовать.

Алекс хотел не верить. Всей душой хотел.

Осмотрел комнату — ни зацепки. Обычное бедное и чистое пристанище учительницы музыки.

Но что, если? Что, если она действительно была частью плана? Что, если её интерес к нему был всего лишь способом получить книги?

Он покачал головой, отгоняя эту мысль.

Для того чтобы это узнать, надо сначала найти её. Не терять времени.

Он сунул руки в карманы и наткнулся на смятую записку, которую она оставила на тумбочке: «Простите, Алекс. Я должна была уйти. Я не хочу подвергать вас опасности».

Эти слова царапали сердце.

— Она думала обо мне, — прошептал он. — Она ушла, чтобы защитить меня. Если бы она была заодно с ними — разве она стала бы это делать? Впрочем, возможно, ловушка, идиот!

Он снова сел на кровать, чувствуя себя опустошённым и напуганным. Он хотел плакать — по-детски, по-приютски, как тогда, когда умерла Карина.

Но слёз не было. Только глухая, тягучая боль.

И решимость. Решимость узнать правду.

Он поднялся, застегнул сюртук. Взял с комода её ноты — простые листы, но в них была частица её души. Сунул в карман — как талисман.

Пора двигаться, а не сидеть истуканом.

Подошёл к двери, но она открылась прежде, чем он успел протянуть руку, чтобы взяться за ручку.

Глава 16

На пороге стоял инспектор Феллюс в идеально выглаженном мундире, с той же насмешливой улыбкой на крысином лице. Лишь глаза оставались холодными, а взгляд царапающим, колким, хотелось сгорбиться и опустить голову, лишь бы прошёл этот взгляд мимо.

Не зацепился. Но Алекс выдержал. Не опустил.

— А, мистер Смергюсон, — сказал он. — Я знал, что вы придёте. Вижу, вошли не стесняясь. Были здесь?

Покачал головой.

Феллюс шагнул внутрь, быстро осмотрел комнату

Никаких книг. Никакой Веры.

— Где она, вы знаете? — спросил Алекс, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— У нас, — спокойно ответил Феллюс, закрывая за собой дверь. — Под надёжной охраной. Не волнуйтесь — с ней всё в порядке. Пока.

— Что вы хотите сказать?

Феллюс прошёлся по комнате, провёл пальцем по пыльному комоду, критически осмотрел след.

— Вера Стенсон — не та простая жертва, за которую она себя выдаёт, я понял это с самого начала, — сказал он. — Она была в курсе планов «поклонника» своей высокородной, более удачливой кузины. И не простила ей её богатство. Может быть, даже помогала убийце, я пока не определился. Мы допросили её сегодня утром, сразу после того, как она покинула вашу лавку.

— Она ничего не могла сделать! — выпалил Алекс. — Она же сирота, она сбежала из семьи… чтобы не выходить замуж по указке!

— Да, сбежала, это она вам верно сказала. Знаете, мистер Смергюсон, есть такая презабавная практика: хочешь завоевать доверие человека — говори ему правду. Но не всю, ту, которая тебе выгодна, — перебил Феллюс.

Он принялся ходить по комнате кругами, будто тигр, которого однажды Алекс видел в местном зоопарке.

Тигр был большим и сильным, но запертым в клетке и оттого вызывал не только страх, но и жалость.

Так и инспектор был связан по рукам и ногам правилами своего Особого отдела. И они его тоже бесили, как прутья клетки тигра.

— Не от безбрачия сбежала ваша Вера, а от обязанности быть хранительницей артефакта. Род Эштон веками оберегал Браслет Изумрудного Змея. И именно Вера должна была стать его следующей хранительницей. Но она отказалась. Сбежала. А когда Элизабет заняла её место и погибла, Вера решила: теперь она может вернуться и забрать артефакт себе.

— Это ложь! — Алекс чувствовал, как внутри закипает ярость. — И глупость. Зачем ей убивать кузину, когда она не хочет хранительницей артефакта. Она искала правду, она хотела узнать…

— Правду? — усмехнулся Феллюс. — Может быть. Но, правда, также и в том, что артефакты такого уровня слишком опасны для аристократических семей, даже обедневших. Инквизиция считает, что Браслет должен храниться в специальных хранилищах Империи. На благо всех подданных. Уже случилось несчастье с Элизабет Эштон, так пусть больше никто не пострадает.

Он остановился прямо перед Алексом и посмотрел на него в упор.

— Вера призналась, что взяла книги из вашей лавки. Она хотела найти браслет. Использовать его, чтобы вернуть себе положение. Или продать тому же человеку, которому хотела преподнести браслет леди Элизабет. Не знаю. Это уже не важно. Важно то, что она — не жертва, а соучастница. И она будет отвечать по закону, который, к счастью, в делах Особого отдела распространяется даже на аристократов. И на богатых наследниц.

— Вы лжёте, — прошептал Алекс. — Я не верю ни единому вашему слову. Вы хотите присвоить браслет, вот и вся ваша правда.

Раньше бы Алекс ни за что не позволил себе разговаривать в подобном тоне со всемогущим инквизиторским отделом!

Но теперь, дело было не только в Вере, он чувствовал себя кроликом перед удавом, кроликом, кто всё равно обречён, а раз так, попытается побольнее ударить удава.

Насколько это вообще возможно для кролика.

— Можете не верить, — пожал плечами Феллюс, и его крысиное лицо подёрнулось. — Но завтра в девять утра вы будете в участке давать показания против неё. Заодно расскажете о своих тайных книгах, о неучтённом даре. И о том, что знаете про Браслет. Будете каяться, как грешник в аду на сковородке.

Он сунул руку в карман и достал лист бумаги — ордер на арест. С печатью Святого Ордена.

— Вы арестованы, мистер Смергюсон. За укрывательство магических артефактов и пособничество в их хищении. Но я, так быть, из уважения к полезности вашего дара, предлагаю вам сделку — сотрудничество, как и раньше. Расскажете всё, что знаете, — и я замолвлю словечко перед Главным.

Алекс смотрел на него, и в груди разрасталась холодная, спокойная злоба.

Сделка. Сделка с Дьяволом никогда не проводит к спасению души. Сделка с Особым отделом — к спасению тела и жизни.

— Я ничего не скажу, — ответил он. — Ни вам, ни вашему Ордену. Потому что Вера не виновата. И вы это знаете. И я невиновен. Пусть наши жизни отяготят вашу совесть. Уверен, на ней достаточно подобных грехов.

Жалкая попытка, но Алекс чуял, как чует загнанное в агонию животное, что инспектор не просто так ведёт с ним беседу. Может, шанс есть.

Того, кто полезен, Орден не спешит пускать в расход.

Феллюс ухмыльнулся.

— Упрямство — не лучшая черта для человека в вашем положении. Подумайте до завтра. Погуляйте на свободе последнюю ночь. Посмотрите, что теряете. Взвесьте всё, вижу, вы неглупый, хоть и молодой человек, мистер Смергюсон, тогда вы сами поймёте: я предлагаю выход для такого, как вы. Пока предлагаю, а больше никто вам не протянет руки.

Он вышел из комнаты, оставив Алекса одного. В коридоре послышались голоса — стражники у двери уходили. Ему действительно дали свободу.

На одну ночь. Слишком мало, чтобы найти браслет.

Или Веру.

— Я не предам тебя, — прошептал он. — Я вытащу тебя. Даже если придётся сжечь этот чёртов браслет и разорить весь Орден.

Он поднялся, поправил очки, вышел в коридор, снова подивившись, что пусто.

— Я сам приду завтра, — бросил он, будто Феллюс мог его слышать. — Но сначала мне нужно кое-что сделать.

Он шёл по мокрым улицам Лазарита, чувствуя, что поиск надо найти с лорда Мортимера. Делать нечего — придётся сунуться в пасть зверя.

Глава 17

Алекс вышел из «Парчовой бабочки» в сырую лондонскую ночь.

Туман сгущался, окутывая фонари мутными ореолами, и город казался призрачным, ненастоящим — как сон, из которого он никак не мог проснуться.

Он стоял на тротуаре, сжимая в кармане смятую записку Веры, и пытался понять, что делать дальше. Лорд Мортимер Грей.

Единственная ниточка, которая могла привести к браслету. И к правде.

Но идти к коллекционеру с пустыми руками было бы глупостью, тот может попросту прогнать визитёра.

Алекс знал: такие люди, как Мортимер, ценят только то, что можно потрогать, взвесить, оценить. Слова для них — пустой звук.

«Нужна книга, — подумал он. — Что-то редкое, ценное, что могло бы его заинтересовать. Что-то, что сделает его сговорчивым».

Он свернул к лавке.

Решение было рискованным — Феллюс мог оставить там своих людей, проследить за своим подопечным, но Алекс понимал:и останавливать не станет.

Напротив, с удовольствием выяснит, кто его предполагаемый сообщник. Феллюс не был уверен, что Алекс не знает о тайнике. Что браслет не лежит у него среди книг. Или бог знает где ещё!

В лавке дяди Алекса была одна секция в подсобке, книги ветхие, нереставрированные, можно посмотреть каталог, который дядя вёл исправно — вдруг что отыщется по поводу артефактов.

Ещё следовало не терять время и посмотреть все книги на стеллаже, у которого упала Элизабет. Магический приказ, что её вёл, не мог ошибаться, значит, там нужное знание. И не только на той полке.

Времени было мало. Сначала — лорд Мортимер. Пусть выручит Веру. Она же подошла близко к разгадке тайны браслета, она носитель той же крови Эштонов, если дневник Веры правдив, то коллекционер хранит в подвалах редкие сокровища. Возможно, и браслет тоже?

Тишина на Грейвз-Элли в его закутке была неестественной для утра.

Даже бродячие кошки, обычно шныряющие в подворотнях, куда-то исчезли.

Алекс подошёл к двери лавки, достал ключ, и в тот момент, когда он уже вставлял его в замок, понял: дверь не заперта.

Он толкнул её, пошумев для острастки, крикнув в пустое нутро лавки, как если бы был уверен в своей силе, и дверь открылась с тихим, протяжным скрипом, не сулившим ничего доброго.

Внутри горела масляная лампа — та, что он всегда оставлял на столе, но которую никогда не зажигал, когда уходил.

От пожаров среди старых пыльных страниц никакое заклинание не спасёт. Алекс оставлял магический шар и то не всегда. Дорого.

Тот, кто зажёг лампу в лавке, о последней совсем не беспокоился.

Свет выхватывал из темноты стеллажи, прилавок, книги. И — тело.

Алекс замер. Сердце на мгновение остановилось, а потом забилось где-то в горле, глухо и больно.

На полу, у самого прилавка, лежал человек в строгом чёрном костюме — модный сюртук, накрахмаленный воротничок, аккуратно зачёсанные тёмные волосы с сединой на висках.

Он был мёртв.

Это было видно сразу — по неестественной позе, по неподвижности, по тому, как его руки сжимали книгу, прижатую к груди.

Но самое страшное было в его лице.

Он улыбался. Широко, почти радостно, будто в последний миг увидел что-то прекрасное. Улыбка была застывшей, неестественной, словно кто-то нарисовал её поверх живого лица, скупого на радость.

Алекс подошёл ближе, стараясь не дышать. Опустился на корточки, пытаясь разглядеть черты. И узнал его.

Дворецкий Эштонов. Бенжамин Траск.

Тот самый, что открывал дверь, когда леди Элизабет в последний раз выходила из дома. Он мелькал в дневнике — на полях, в записях, как «верный старый слуга, который всё знает, но молчит».

Верный слуга, который предаёт и служит Ордену.

— Что вы здесь делаете? — прошептал Алекс, обращаясь к мёртвому.

Ответа ожидаемо не было, мёртвые иначе раскрывают свои секреты внимательному взгляду.

Он перевёл взгляд на книгу, которую сжимал дворецкий. Это была та самая, с медными застёжками — четвёртая, которую он не смог открыть.

Но дворецкий держал её в руках. Значит, он хотел. Чтобы Алекс её прочёл, угадал своим даром, о чём думал написавший её. Или кто-то знал о его даре и привёл Траска сюда.

Книга была не заперта. Замок не взломан, а открыт.

Алекс протянул руку, чтобы коснуться книги, аккуратно и в этот момент дар внутри взвыл — громко, отчаянно, так, как не выл никогда.

Он не мог сопротивляться. Пальцы сами легли на потёртый переплёт, на первую страницу, украшенную завитками заглавных букв, и мир вокруг него исчез.

Картинки хлынули потоком — быстрые, рваные, почти болезненные.

Книга была новоделом, подделкой под старинный фолиант о тайных орденах и несметных кладах, что дарят богатства. Приманкой для юных впечатлительных особ, желающих почувствовать себя особенными.

Романтическими героинями.

Но тот, кто написал сей труд, очень постарался придать ей правдоподобности. Алекс увидел ухмылку автора. Недобрую, сулящую неприятности тому, кто поверит бредням.

Автор не сам их придумал, он переписал чужую задумку, в которую ни секунды не поверил. Почему? Чувства этого человека, который сам по себе был Алексу неважен, как неважна картонная фигура, отбрасывающая страшные тени на стену, были смешанными.

С одной стороны, он восхищался задумкой, с другой, презирал своего наймодателя. Да, Алекс был уверен: писавший получил плату. Каллиграфический почерк, немного эликсира, состарившего бумагу — дело готово.

Писавший был образованным аристократом, несомненно достаточно молодым, чтобы быстро и точно выполнить работу по переписыванию.

И на этом всё. Картинки померкли.

Алекс отдёрнул руку, будто обжёгся. Мир вернулся — пыльный, тёмный, с мёртвым дворецким у ног.

Его трясло.

— Они хотели подставить меня, — прошептал он. — Убить его здесь, оставить книгу, чтобы все подумали, что это я. Чтобы вывести из игры.

И у них, кто бы ни были неизвестные враги, получилось. Он им был больше не нужен, выполнил свою работу: привёл Веру к книгам.

Значит, им нужна Вера? Связано ли это с её даром — чувствовать музыку, настроение игравшего на инструменте? Нет, разумеется, это тут ни при чём.

Леди Элизабет по какой-то причине оказалась неспособной стать хранительницей браслета, передать его Господину, и тот решил заменить хранителя.

Были ли у них ещё родственники?

Алекс поднялся на ноги, вытер вспотевший лоб. Времени мало: скоро полиция прибудет сюда, те, кто его подставил, уже известили их.

Значит, надо спешить.

Взгляд упал на стопку книг на прилавке, на верхний том — регистр покупок, тот самый, который он вёл для учёта редких изданий. Он открыл его на последних страницах, просматривая записи, сделанные дядей.

И нашёл то, что искал.

Запись от первого апреля, за месяца два до смерти дяди: «Книга «О тайных искусствах управления волей», редкое издание, приобретена на аукционе у мистера Филиппа Стенсона. Сумма: 500 гиней».

Алекс перечитал имя. Стенсон. Филипп Стенсон.

Эта фамилия не может быть совпадением.

Сразу метнулся к стеллажу, где хранились «родовые книги» Записи обо всех знатных фамилиях и обо всех бастардов этих фамилий.

Вот он, заветное имя!

Так и думал.

Двоюродный брат Веры, сын дяди по отцовской линии. В его крови примесь неблагородной крови, вот в чём дело, почему его нет в основном перечне.

Вот почему он не мог стать наследником Элизабет. Он привенчан, то есть рождён во грехе, а потом усыновлён отцом после женитьбы на его матери.

Тот самый, о котором упоминалось в дневнике — как о том, кто промотал состояние на карточных долгах и исчез из виду.

Он знал о книге. И он продал её дяде. А дядя, вероятно, купил её, чтобы изъять из обращения, чтобы она не попала в чужие руки.

Чтобы никто не смог неправильно или, наоборот, правильно использовать ритуалы.

Но кто-то всё равно достал её. И использовал.

Алекс провёл пальцем по странице, и дар снова откликнулся — но не так ярко.

Только тень, намёк: Филипп Стенсон был поставщиком сведений для инквизиции. Ничего необычного: у Ордена много добровольных помощников, которым очень нужны деньги.

Он продал книгу, чтобы погасить карточные долги. Но он же и сообщил, у кого она находится. Предал и дядю, и кузин.

— Сволочь, — прошептал Алекс.

И всё же здравый смысл, этот безжалостный разрушитель романтического флёра, подсказывал не спешить с выводами.

Он захлопнул регистр, достал из кармана блокнот, записал имя и адрес, который нашёл в тех же записях: «Квартира 3, дом 12 по Тёрн-стрит, Нижний квартал».

И тут же почувствовал — сзади кто-то стоит.

Алекс резко обернулся

Глава 18

На пороге подсобки стоял человек в полицейской форме. Молодой, с усами, с испуганными глазами, которые смотрели не на Алекса, а на тело у его ног.

— Господи, — выдохнул полицейский. — Вы убили его? Кто вы?

И потянулся к кобуре на поясе.

— Нет, — быстро сказал Алекс, поднимая руки. — Я нашёл его таким. Я только что пришёл. Вызовите начальство, быстро! Я не убивал!

Полицейский молчал, переводил взгляд с тела на Алекса, с Алекса на книгу в руках мертвеца.

— Я верю вам, — сказал он наконец. — Вы не похожи на убийцу или хорошо притворяетесь. Но мне нужно доложить. Оставайтесь здесь.

Полицейский наложил на дверь простенькое, но оттого не менее эффективное заклятье: никто не войдёт без позволения, и никто не выйдет. Всё, что здесь находится и кто находятся, заперты до особого распоряжения.

Но Алекса в приюте научили взламывать подобные заклинания.

Он дождался, пока полицейский выбежал на улицу, и услышал, как в туманном воздухе разносится свисток — пронзительный, требовательный.

Те, кто это устроили, хотели вывести Алекса из игры. У них не получилось.

Алекс остался один с телом дворецкого и с книгой, которую тот держал.

Он нагнулся, осторожно вытащил её из мёртвых пальцев — холодных, уже начинающих коченеть

Положил на прилавок, открыл. Пусть полиция пойдёт по ложному следу. Пусть думает, что ради этой книги Алекс убил дворецкого, пусть Феллюс так думает, а пока думает, Алекс займёт другим.

Погоней за правдой.

Он открыл гроссбух дяди, где тот делал пометки о купленных и достойных упоминания книгах. Закладка. Вот тут.

И на одной из последних страниц — запись, сделанная рукой дяди о книге Магических приказов:

«Тот, кто использует Приказ, платит цену. Частица его собственной души остаётся в том, кого он с помощью Приказа убил. Если собрать все частицы, если быть рядом со всеми убиенными, можно узнать, кто стоял за заклинанием. Кто был главным».

— Я видел смерть Элизабет, я был рядом с Верой, но не видел её смерти, возможно, жива, я был здесь сразу после, как Траска убили, — прошептал он, — я смогу найти виновного. Только я.

За окнами лавки завывала полицейская сирена приближаясь.

Алекс сделал единственное, что мог: выдрал страницу, сунул её под пальто, развернулся и выскользнул через заднюю дверь во двор, туда, где ещё не было слышно шагов и криков.

Он шёл по тёмным переулкам Лазарета, сжимая под пальто тёплые от его тела страницы, и думал о том, что у него есть одна ночь.

Одна ночь, чтобы найти Филиппа Стенсона. Одна ночь, чтобы доказать невиновность Веры. Одна ночь, чтобы спасти их обоих.

И — возможно — чтобы узнать, кто на самом деле стоял за смертью Элизабет и кто искал Браслет Изумрудного Змея.

Он вышел на Тёрн-стрит, нашёл дом 12, поднялся на третий этаж доходного дома для тех, у кого есть деньги, но уже нет достойного имени.

И постучал в дверь. Дверь Филиппа Стенсона.

Дверь открылась не сразу. За ней слышалось шарканье, грохот упавшей бутылки, пьяное бормотание. Потом щёлкнул замок, и на пороге возник человек.

Филипп Стенсон оказался молодым — лет двадцати пяти, не больше, — но выглядел на все сорок.

Глаза красные, воспалённые, щёки ввалились, на подбородке щетина. Сюртук расстёгнут, рубашка мятая, пятна от вина на манжетах. Он покачнулся, опираясь о косяк, и уставился на Алекса мутным взглядом.

— Ещё вина принесли? — просипел он. — Нет? А, так вы, крысы, за деньгами! Я же сказал, принесите счета. Не мешайте мне!

— Я не слуга, — ответил Алекс, стараясь говорить спокойно и твёрдо. И добавил по наитию: — Я от Веры.

Имя подействовало как ключ.

Филипп моргнул, сфокусировался на лице Алекса, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на трезвость.

— От Верки? Чтоб её, — переспросил он. — А она где? Почему не сама пришла? Она должна была принести деньги.

У Алекса перехватило горло. Значит, верно всё? Замешана?

— Я её помощник, — соврал он. — Она просила меня кое-что проверить. Насчёт книги, где искать браслет. Тот самый.

Филипп замер, потом расплылся в пьяной улыбке, обнажив жёлтые зубы.

— А-а, вот оно что. Значит, она всё-таки решилась. — Он отступил, впуская Алекса внутрь. — Ну, заходи, помощник. Только учти: я ничего не отдам, пока не получу свои гинеи. Она обещала триста. Триста, слышишь?

Алекс переступил порог и огляделся.

Комнатка была маленькой, захламлённой: на столе — пустые бутылки, окурки, карты, мятые бумаги. В углу дремал старый слуга в поношенной ливрее, но он даже не шевельнулся при их появлении. Остальные слуги, видно, давно разбежались.

— Вера говорила, что браслет и прочие магические штучки лежит в нише в стене в подвале, — сказал Алекс, делая вид, что знает детали. — В родительском поместье.

Филипп рассмеялся — хрипло, с присвистом.

— Поместье её давно продано за долги, дурак. И моё тоже. Я вывез всё, что мог, ещё до того, как приставы нагрянули. Карта эта, где это всё добро искать, здесь. У меня. — Он похлопал себя по груди. — И я её никому не отдам, пока не увижу монеты. Вера знает. Она обещала принести их сегодня. Почему не пришла?

— Ей помешали, — уклончиво ответил Алекс. — Инквизиция.

Филипп побледнел. Его пьяная бравада дала трещину.

— Инквизиция? Она же маг… они её взяли? Но что ей предъявили? Что эта шлюха Лиззи сдохла? А мы тут при чём? Возомнила себя романтической героиней, так пусть этот пройдоха Мортимер за ней и смотрел бы! Опекун чёртов! Или он её и убил!

Пьяный страх, прикрытый бравадой, выдавал вполне разумные вещи. Алекс и сам подозревал коллекционера.

— Так принесла денежки-то Верка? Тебе передала?

Филипп икнул.

-— Пока нет, — соврал Алекс. — Но она просила торопиться. Покажи карту, или мы не успеем найти сокровища. Тебе ведь долю обещали?

«Пусть скажет, что нет», — подумал Алекс. В виновность Веры он до сих пор не верил, и дело не в личных симпатиях.

Если виновна, почему сбежала? Почему не пришла к Филиппу сама?

Тут братец заколебался, переминаясь с ноги на ногу. Потом его лицо снова исказила пьяная наглость.

— А ты вообще кто такой? — спросил он, сузив глаза. — Ты не похож на слугу. Ты… ты похож на полицейского шпика.

И попытался ткнуть Алекса в грудь, но тот ловко отступил.

— Я книготорговец, — ответил Алекс. — И я знаю, что ты продал книгу о Приказе дяде Смергюсону. И что ты должен инквизиции. Если ты не поможешь мне сейчас, они придут за тобой сразу после меня.

Филипп побледнел ещё сильнее. Принялся озираться по сторонам, сощурив воспалённые глаза, будто из тёмного угла сейчас выступит инквизитор.

Но раздалось лишь похрапывание слуги.

— Ты… ты шантажируешь меня?

— Я предлагаю тебе сделку, — сказал Алекс, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Ты даёшь мне карту, и я говорю инквизиции, что ты непричастен. Ты уходишь от ответственности. Они послушают меня, я у них на службе. Неофициальной. В противном случае…

Он сделал шаг к столу, на котором лежал старый пистолет. Схватил его, направил на Филиппа. Оружие было тяжёлым, холодным, и Алекс понятия не имел, заряжено ли оно.

В приюте, конечно, не учат обращаться с оружием, но шпана местная — иное дело. Мальчишки постарше выбегали через лаз в стене, а потом кустами и до калитки, от которой давно купили ключ у привратника.

Каждый приютский проходил крещение наганом, пусть и заржавевшим. Держал в руках, знал, как взводить курок. Не стрелял, конечно: патроны дороги, как и оружейная смазка.

Филипп посмотрел на пистолет — и засмеялся. Громко, истерично, срываясь на кашель.

— Не заряжен! — выкрикнул он. — Это всё, на что ты способен, книжный червь? Хватать то, в чём не смыслишь?! Руки-то не дрожат?

Алекс опустил пистолет. Он знал, что Филипп прав. Но знал и другое: у него есть иное оружие.

Он вытащил из-под пальто вырванную страницу из дневника дяди — ту, где было написано о Приказе. Поднёс её к глазам и начал читать вслух, не глядя на текст:

— Sic transit gloria mundi. In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Te absolvo. Mors vincit omnia…

Это была бессвязная смесь латыни из приютского учебника по богословию — имена, цитаты, обрывки молитв. Но он произносил их с такой сосредоточенностью, с такой уверенностью, что Филипп перестал смеяться.

Просто чтобы напугать врага.

Глаза Филиппа расширились. Он отступил к стене, прижимая к груди руки, будто защищаясь от невидимого удара.

— Что ты делаешь? — прошептал он. — Остановись!

— Я читаю Приказ, — ответил Алекс холодно. — Ты знаешь, что это такое. Ты продал книгу. Ты знаешь, как он работает. Хочешь узнать, как он действует на тебя?

— Нет! — выкрикнул Филипп. — Не надо! Я всё скажу, всё покажу! Карта там, в нише! — Он указал на стену за пыльной картиной. — За ней! Там тайник! Только не надо Приказа!

Алекс подошёл к стене, отодвинул картину. За ней действительно была ниша, и в ней — кожаный футляр, перевязанный ремешком.

— Отойди, — сказал он Филиппу повелительным тоном, и тот повиновался, прижимаясь к противоположной стене.

Алекс взял карту. Она была старой, пахнущей плесенью и временем. Бумага пожелтела, на некоторых квадратиках и на сгибах виднелись пятна крови или чего-то подобного.

Карта походила на настоящую, но Алекс слишком хорошо знал, как порой новодел выдают за старину.

В этот момент Филипп метнулся к двери, распахнул её и выбежал в коридор, крича что-то о бесах и колдунах. Его шаги быстро стихли вниз по лестнице.

Слуга, очнувшийся наконец от пьяного сна, кряхтя и чертыхаясь, одарил Алекса осуждающим взглядом и поплёлся следом за хозяином.

Филипп не станет звать полицию, в том Алекс был уверен, а вот в том, что инквизиторы не идут по го следу, совсем нет. Феллюс дал ему последнюю ночь, но кто сказал, что не приставит к нему соглядатая.

Алекс не имел права тратить время. Он должен был убедиться, что карта настоящая, тогда можно если не докопаться до сути, то принесли её Феллюсу, чтобы выторговать свободу себе или Вере. Или им обоим.

Он сел на край продавленного дивана, положил на колени, разгладил карту. Лицевая сторона — схема какого-то полуподвального помещения.

На её обратной стороне были строки, исписанные мелким, витиеватым почерком на древнем наречии Алекс не мог прочитать ни слова.

Но у него был дар.

Он провёл пальцем по первой строчке, закрыл глаза и позволил теням заполнить его сознание.

Это было не похоже на то, что он чувствовал раньше. Вместо образов и голосов перед ним возникла картина — яркая, живая, словно он стоял там, тысячи лет назад.

Древний мастер.

Худой, седой, в чёрном балахоне, с руками, покрытыми татуировками. Он сидел у горна, где раскалённый металл светился оранжевым. Рядом лежали изумруды, рубины, куски чёрного обсидиана. Он брал их по очереди, вкладывал в металл, шептал слова, которые Алекс не слышал — только чувствовал их вибрацию.

Это не было наитием или видением того, что происходило на самом деле, это было всего лишь оттиском впечатлений пишущего.

Как автор представлял себе весь процесс создания камней и драгоценностей Приказа.

Но ясно одно: карта подлинная!

Сейчас бы оторваться, уйти, заняться этим потом или просто отдать от греха подальше Феллюсу, но Алекс не мог оторваться. Его затягивало в огромную воронку из написанных букв, и он не нашёл в себе сил сопротивляться зову, хлеставшему по телу. И не захотел.

Браслет, он увидел браслет с изумрудной змейкой, как и книга в тайнике, он создавался не для власти. Не для богатства.

Он создавался для того, чтобы видеть кровь земли. Чтобы указывать на места, где магия пробивалась наружу, чтобы усиливать тот дар, что уже вложил Создатель. Но его активация требовала не крови, не жертвы, не магии.

Она требовала отказа.

«Искренняя жертва, — понял Алекс. — Не жизнь, не боль. А отказ от собственного счастья. От того, что дороже всего. Во имя долга, во имя цели надо отдать что-то ценное лично для тебя».

Он видел, как мастер кладёт готовый браслет на каменный алтарь и говорит: «Тот, кто откажется от своей мечты ради истины, ради блага, — сможет надеть его. Тот, кто ищет только власти, — умрёт».

Алекс хотел увидеть больше. Он прикоснулся к следующему абзацу — и в этот момент мир вокруг него погас.

Всё исчезло. Темнота. Абсолютная, беспросветная, пустая и холодная. Он не видел ни стен, ни света, ни собственных рук.

Ни иных демонов, которых человек с его даром может принять за настоящих людей. Все ушли, все его оставили.

— Я… я ослеп? — прошептал он и поднёс руки к лицу. И не увидел их.

Всё та же беспросветная тьма пеленой окутала глаза.

Паника захлестнула его, но он заставил себя дышать. Дар — он использовал его слишком долго, слишком глубоко. Древний манускрипт выжег его зрение, как слишком яркий свет выжигает сетчатку.

Но он чувствовал карту в руках. Чувствовал шершавый пергамент, холод давно высохших, полуистёртых чернил.

— Значит, я ещё жив, — сказал он в темноту. — И я узнал главное.

Ключ к браслету — жертва. Отказ от личного счастья.

Он закрыл глаза — хотя это ничего не меняло — и подумал о Вере.

Её лицо, её голос, её смех, её рука в его руке. Всё, чего он хотел, — быть рядом с ней. Защищать её. Может быть, однажды… заслужить её любовь.

И обязательно обелить её имя. Если это будет возможным и правильным.

Алекс задавал себе вопрос, как бы исподволь, опасаясь ответа: а что, если Вера виновна сильнее, чем просто находясь в сговоре с Филиппом, чтобы узнать правду о кузине или отомстить за её смерть?

Тогда он сдаст её Святому ордену и Феллюсу лично. Но он в это не верил.

Однако, прежде чем выяснять правду, надо найти её.

Но чтобы спасти, он должен был отказаться от этой мечты. Отдать карту браслета тем, кто использует его во благо. Или уничтожить.

Алекс свернул и убрал её в футляр, спрятал под пальто. Поднялся, нащупывая стену рукой, и медленно, шаг за шагом, двинулся к выходу.

Он был слеп. Но он знал, что должен идти. К Вере. К браслету. К правде.

И он пошёл, чувствуя, как пустота перед глазами становится не врагом, а союзником — она заставляла его сосредоточиться на главном.

Впервые в жизни Алекс Смергюсон знал, что должен делать. Даже если он никогда больше не увидит света, он спасёт Веру. И он спасёт Лазарит от тех, кто хотел использовать Браслет Изумрудного Змея ради власти.

Спасёт? Слепой?

Впрочем, так ли важно, если Феллюс дал ему последнюю ночь, и она истекает.

Он вышел на улицу — слепой, почти слепой, очертания предметов появлялись перед глазами, когда он прищуривался.

Алекс шагнул в туман ночи, который теперь был не темнее его собственной реальности.

Он не знал, куда идти, но понимал: тот, кто следит за ним, убийца Элизабет найдёт его сам. Что Алекс станет делать?

Он не знал. Ко всему в мире не приготовишься. Будет действовать по обстоятельствам.

Оставалось надеяться на расторопность инквизитора. Тот, кто ему мешал, должен теперь помочь.