Албасты

Эпиграф

Миллионы лет за развитием жизни на Земле наблюдали те, для кого она была создана. Появление человека не казалось чем-то особенным, пока разум и воображение не увели его с пути, которым следовала вся остальная жизнь. Ныне он — единственный выживший представитель своего вида и абсолютный повелитель Земли. А его разум и воображение, некогда необходимые для выживания, стали приглашением для Хаоса и угрозой для всего мира.

Нам же пришлось стать и ключом, и дверью, и домом для тьмы…

Пролог

Сары-Шамал, как и множество других таких же айылов, тянется вдоль дороги, уходящей к остроконечным холмам, уже выгоревшим под июльским пеклом. Небо ясное — синее-синее. В арыках журчит вода, в траве стрекочут кузнечики. Вдалеке слышится свист камчы, мычание коров и окрики пастуха. Горячий ветерок гоняет по дороге желтоватую пыль и босоногих ребятишек. Где-то у окраины на многолетней стройке нового дома громыхает арматура и шелестит гравий.

Весной айыл зелен и усеян кудрявыми шапками цветущих слив и абрикосов, наполнен гулом пчел, запахами цветов и молодой травы. Порывы ветра разносят по всей округе легкий розовый снег и звуки полевых работ. Школьники бегут гурьбой по дороге в соседнее село, размахивая портфелями и обгоняя друг друга. Смешавшись с ними, на выпас идут овцы и козы, подгоняемые чабаном. По улице тянется теплый запах сена и навоза.

Мужчины чинят заборы и рабочий инструмент. Женщины метут дворы, выносят на солнце төшөки, выбивают пыль из шырдаков. Апашки одним глазом присматривают за непоседливыми детишками, а другим — за лепешками, что поспевают в круглом тандыре. Аромат горячего хлеба растекается по округе, щекоча ноздри и пробуждая аппетит.

Летом же айыл, разомлев на солнце, тих и пахнет сухой травой и сладким абрикосом. В каждом дворе сушат курагу. Брезенты, расстеленные на длинных столах или прямо на земле среди деревьев, с ровными рядами янтарных плодов, привлекают пчел, что монотонно жужжат и садятся на сладкое. Дети бегают между брезентами и иногда, стащив сладкий подвяленный абрикос, тут же прячут его в карман, чтобы съесть, отбежав подальше. Под навесами, крытыми где сухой травой, а где и шифером, с необработанных балок свисают широкие тростниковые корзины с белоснежными шариками курута. Хозяйки перемешивают уже окрепшее подсушенное лакомство, довольно улыбаясь.

Возле маленькой побеленной мечети гудят голоса — кто-то обсуждает урожай, кто-то ждет полуденной молитвы. После намаза жители ненадолго затихают, отдыхая от утренних трудов, и поселок будто засыпает. Но во дворах не останавливается движение. В одном куры в поисках червей разгребли землю под окном, где хозяйка высадила розы. Она гонит квохчачих птиц прочь, замахиваясь метлой. В другом встречают гостей. Разливая чай по цветастым пиалам, хвалят так быстро подрастающих детей. Из сарая доносится нетерпеливое мычание теленка и ритмичный звон молочных струй о металлическое дно ведра.

Когда солнце клонится за гору, жара отступает и голос айыла становится громче. По арыкам пускают воду. Взрослые перегоняют ее по грядкам и из одного двора в другой, поглядывая на заходящее солнце. Вдоль арыков играет детвора. Пока воду не перекрыли, дети плещутся в ней, пускают по течению палочки и листья. Звонко смеются, а иногда и громко ссорятся, не поделив удачное место. Соседи переговариваются через заборы, обсуждая новости, а из открытых окон слышен стук ножа о разделочную доску.

Над крышами тянется протяжный азан и мужчины отправляются на вечернюю молитву. После намаза улица заполняется запахами ужина, звяканьем посуды и негромкими разговорами.

Люди в Шамале, как и во множестве других таких же айылов, живут неспешно, занятые своим хозяйством, разговорами о ценах на муку, о том, как в этом году родятся помидоры. На окраине строятся новые дома и шумят тои. А иногда в одном из дворов ставят юрту и провожают в последний путь.

— Тревожные вести приходят со всей округи, — задумчиво говорит аксакал, качая головой и поглаживая седую жидкую бороду. — Чует мое сердце, не к добру торговать с чужаками.

— Свои, чужие, — раздраженно поправив воротник голубой рубашки, отвечает молодой милиционер и встает со скамейки. — Деньги не пахнут, абаке. Да и кто ж откажется от долларов, когда покупатель даже не торгуется?

Ничто в то лето не предвещало беды, но вот появились в соседнем селе посторонние. Были они вежливы, покоя жителей не нарушали, восхваляли Всевышнего и щедро платили за товары. Слухи о них передавали шепотом, чтобы не сглазить…

Глава 1. Тревожные вести

Пустующий дом на окраине будто ожил. Сначала в его окнах появились темные силуэты, позже во двор время от времени начал заезжать груженый мешками и ящиками грузовичок. Дверь почти не закрывалась — то и дело входили и выходили мужчины, коротко переговариваясь между собой.

Через несколько дней к дому подогнали два ЗиЛа. Двигатели не глушили и они подолгу нетерпеливо урчали. Мешки швыряли в кузов без лишних слов. Баранов тянули за веревки — те упирались, косили глазами и возмущенно блеяли на всю округу. Большие деревянные ящики носили аккуратнее и ставили отдельно. Никто из сельчан так и не понял, что в них — гвозди, лекарства или, может, консервы? Было любопытно, но зайти спросить здоровых угрюмых мужчин о их делах не решался никто. А старший лейтенант милиции не особо болтал. Ему уже показали — в ящиках были какие-то особые консервы для японских геологов, что работали на руднике в горах. Мужчины объяснили, что едут с припасами для экспедиции неподалеку и их попросили доставить соседям гостинец с родины.

— Кетип жатышат! Кетип жатышат! — кричали наперебой чумазые мальчишки, пестрой шайкой бежавшие по дороге.

Встревоженные матери шикали на детей и загоняли домой, выглядывая через заборы.

Когда машины, груженые припасами и людьми, выехали из села, пыль еще долго висела в вечернем мареве, подсвеченная алым закатом. Чужаки уехали и, будто не бывало их вовсе, растворились в складках хребта.

Еще неделю от села к селу ползли разговоры. Кто-то чуял недоброе, кто-то отмахивался от «бабских сплетен», кто-то предполагал самое страшное — войну. Средь бела дня в горах изредка раздавались хлопки и пастухи предпочитали не водить скот в ту сторону. Собаки выли по ночам, пугая суеверных.

Первые вести пришли на ослабших ногах неизвестно откуда. Мужчина с серо-синим опухшим лицом сбивчиво просил воды, пощады и что-то еще — бормотание становилось похожим на бульканье и было не разобрать. Дерганного бедолагу положили на топчан в одном из дворов и долго отпаивали сладким чаем.

— Кандайсын? — тихо спросил милиционер, стоявший в полумраке у забора.

Хозяйка встрепенулась, а ее муж подошел и кивнул стражу порядка на другую сторону дороги. Оглядываясь, они отошли.

— Недоброе случилось, Алмаз-байке. Чую, что это все те бородачи, — понизив голос, сказал мужчина средних лет и встревоженно посмотрел по сторонам.

— Придет в себя и узнаем. Может, он спьяну подрался с собутыльниками, — покосившись на удивленного соседа, ответил милиционер, и строго добавил: — Суутпай эле коюңуз!

— Да трезв он! — вспылил сосед, но под строгим взглядом стража ссутулился и добавил уже тише: — Что-то про плен бормотал…

Алмазбек нахмурился и посмотрел через дорогу — туда, где за забором на топчане метался в бреду непонятно какого возраста мужчина. Был он невысокого роста, широкоплеч, но больше ничего по нему и нельзя было сказать. Никто из приходивших соседей не узнал его. Да и как тут узнаешь — лицо, что твоя слива, посиневшее, глаза заплыли, губы потрескались, одежда вся рваная и грязная.

— Как оклемается, позовите, — скомандовал милиционер и ушел.

Утром весь айыл гудел, как рой. В одном из поселений взяли в плен и пытали нескольких мужчин, в том числе участкового. Сказали — будут говорить с властями. Требовали денег и свободную дорогу до Ферганы.

В айыле стало слышно каждую калитку. Кто-то собрал вещи еще до рассвета, на всякий случай, и теперь уверенно грузил в машины, покрикивая на жен. В других дворах торопливо связывали узлы, снимали с веревок недосушенное белье, запирали сараи. Кто-то срочно отправлял стариков с внуками к родственникам, поближе к Ошу — «погостить». Машины уезжали нагруженными, и даже дети в них сидели молча.

Те, кто остался, выходили из домов только по необходимости, говорили вполголоса. На дороге стали появляться люди — пешие, на ослах и на лошадях, ведущие в поводу коров и коз. Угрюмые женщины несли на спинах младенцев, а стайки детей, крича, бегали вокруг. Мужчины с рюкзаками и тюками здоровались с жителями, просили воды, говорили об обстрелах.

— До нас-то не дошло, но родственники рассказали. Детей, женщин и стариков не трогают, а молодых мужчин уводят в горы. Стреляют в основном в воздух, чтобы панику создать.

— Сними-ка ты форму, Алмаз, — пробормотал старый Төлөгөн, поглядывая на беженцев, тянувшихся вдоль дворов и уходивших из села.

Через несколько дней по дороге в другую сторону проехали солдаты. Молодые, но с непривычно серьезными лицами. Форма висела на многих мешком, и, казалось, они едва удерживали тяжелые автоматы.

Иногда в горах грохотало так, что в домах дребезжали окна. Все еще бегущие из соседних сел жители говорили, что военные стреляют в сторону гор, даже не видя цели. Причитали, что помощи ждать неоткуда, раз до сих пор не подключили ни авиацию, ни спецназ.

Время от времени в опустевшем селе раздавался женский плач и Алмазбек бежал узнать что случилось. То не выдерживали женщины, чьи родственники оказались заперты в оккупированном поселке по ту сторону хребта. Через несколько дней поток беженцев иссяк, а вместе с ним и истории о террористах и их зверствах. Несколько человек, оставшихся охранять свои дворы, подбадривали друг друга. Это были пожилые, но еще здоровые люди.

— Уходил бы ты, Алмаз, — причитал один из аксакалов. — Сказано же, что шакалы эти молодых пленят. Чтобы некому было встать на защиту. Чтобы беззаконие свое творить!

— А кто ж тогда, если не я, защитит вас, абаке? — весело отвечал молодой мужчина, поправляя табельный пистолет на поясе.

Был Алмазбек высок и крепко сложен, черноволос и усат. Сменив милицейскую форму на гражданскую, не стал он выглядеть менее статно — выправку его даже старым глазам было видать издалека. Соседи любовались краснощеким парнем и, даже в такое неспокойное время, то и дело поминали о своих подрастающих внучках и свадьбе.

Утром на десятый день в небе пронесся самолет и через время загромыхало так, что земля ходуном пошла, будто пытаясь убежать вслед за перепуганными людьми. Собравшиеся в одном доме жители, во главе с милиционером в гражданском, спустились в самый надежный погреб — тот был выкопан снаружи и укреплен железом и бетоном на случай землетрясения. Сидя при керосиновой лампе, семь пожилых мужчин и одна женщина, две собаки и молодой парень, молча прислушивались. Взрывов больше не было. Через пару часов милиционер выглянул из-за железной двери и осмотрелся. В знойном воздухе висела тишина — ни птицы, ни собаки не издавали ни звука. Вдалеке под горами были видны столбы черного дыма — будто горели покрышки.

— Кажись Жоогазын горит, — констатировал Төлөгөн, встав рядом и уставившись вдаль. — Слава богу, там никого не осталось.

— Вы откуда знаете, абаке? — нахмурившись, спросил Алмазбек и тоже всмотрелся в дымные столбы, будто силясь разглядеть не остался ли кто в том айыле.

— Третьего дня проходила мимо семья. Сказали, все ушли в горы.

— Схожу проверю, — отозвался парень.

— Да куда ж ты пойдешь! — всполошился дед. — А вдруг там…

— Ступай, сынок, — погладив парня по плечу, скрипучим голосом сказала горбатая Топчүгүл, зная, что не остановят они бравого парня. — Да Өрүка с собой возьми!

Закинув в рюкзак две бутылки с водой и вывалив сверху лекарства из коробки от кроссовок, Алмазбек отправился в соседнее село. Пробираясь пастушьими тропами, он то и дело оглядывался и прислушивался к непривычной тишине. Рядом семенил большой рыжий пес с густой волнистой шерстью. Потрепав собаку по загривку, парень спросил:

— Өрүк, ты ведь предупредишь, если что?

Пес молча ткнулся мокрым носом в ладонь парня и, виляя пушистым хвостом, закрыл глаза.

— Жакшы бала.

Взобравшись на склон холма, под которым раскинулся айыл с красивым названием Кызыл-Жоогазын, милиционер осмотрелся. Только красивое название от того айыла и осталось. Кое-где все еще дымились деревья и остатки деревянных построек. От иных домов не осталось и камня на камне. Саманные жилища разметало вперемежку с булыжниками, балками и шифером. В воздухе пахло гарью, пылью и подгоревшим вареньем. Переждав полчаса, Алмазбек увидел, как из ущелья крадутся несколько фигур. Спрятавшись за камнем, он едва разглядел в дыму и пыли четверых мужчин, озиравшихся по сторонам. На бандитов они не были похожи. Осторожно прокравшись ближе, он услышал встревоженные голоса.

— Кыяз с семьей остался. Сказал, что спрячет овец и выйдет следом.

— Тут бы свою шкуру спасти. Какие овцы! Успел ли?

— До сих пор перед глазами бегущий Садыр и его ребятишки, — всхлипнув, раздался явно пожилой голос. — Полегли прямо на дороге. Закрыл собой сынков, да не уберег все равно. Насквозь, до самой земли прошило.

От слов старика по спине Алмазбека пробежал холодок. Явно не террористы здесь бомбили! Бестолку выкашивать целое село, не получив ничего взамен. Неужто свои зачищали?

Выйдя из-за полуразрушенной стены, он спокойно, но громко сказал:

— Милиция.

Өрүк тоже подал голос и мужчины, подскочив на месте, обернулись и замерли. Один из них осел на землю. Двое подхватили его под руки. Все четверо уставились на парня в синем спортивном костюме с лампасами, окутанного легкой дымкой.

— Не бойтесь. Я пришел проверить не остался ли кто в селе.

— Алмаз, ты что ли? — воскликнул самый молодой из мужчин и выступил вперед. — Ваших-то не зацепило? Мы едва ноги унесли. Идем проверить вот.

— Саламатсызбы, Адыл-байке, — хмуро поздоровался Алмазбек со старым знакомым и кивнул остальным. — В Шамале все тихо. Большинство жителей еще в первые дни ушли. Нас несколько осталось, кто не захотел бросать свои дворы.

Неловко переглядываясь, мужчины постояли на перекрестке и двинулись дальше, так же озираясь по сторонам. Солнце уже клонилось к горам, но все еще безжалостно пекло. Мужчины двигались быстро и молча — каждая минута казалась украденной у возможного повторного обстрела или вторжения неизвестных.

На пути то и дело встречались растерзанные артиллерией овцы и коровы. Пес Алмазбека шнырял среди развалин и что-то вынюхивал. Никто его не обучал поиску людей и все решили, что тот охотится на крыс.

Выйдя к очередному перекрестку, мужчины вдруг замерли. Алмазбек сделал несколько шагов вперед и обернулся на застывших спутников. Они в ужасе таращились на темную массу, лежащую посреди дороги. Подойдя ближе, молодой парень понял, что это, и в тот же миг изверг остатки лепешки с помидором, что были его обедом накануне. Согнувшись и пытаясь отдышаться, он посмотрел на подошедших к нему мужчин. Старший из них похлопал парня по спине.

— Садыр, — скорбно произнес он и шмыгнул носом. — Кудай сактасын…

Оттащив развороченные останки молодого мужчины и двух семилетних мальчиков, которых он пытался закрыть от пуль своим телом, в один из дворов, они положили тела на земле рядком. Мужчины молча встали у ног мертвых и один забормотал молитву. Никто не плакал — слезы оставили на потом. Закончив, старший приказал остальным копать могилы и тяжело рухнул на пень у покосившегося забора. Было видно, как тяжело ему дался этот поход.

Алмазбек двинулся дальше. Поразительная тишина давила на уши, в носу свербило то ли от пыли, то ли от скорби. Осматривая завалившиеся ворота в одном из дворов, он сделал вывод, что стреляли не из каких-то автоматов, а из крупного калибра. Посеченный металл был в дырах радиусом в три сантиметра, не меньше.

Двое спутников догнали милиционера, сообщив, что Адыл сам справится с рытьем могил. До темна нужно было осмотреть как можно больше домов. Они молча шли по айылу, заглядывали в уцелевшие дома и изредка вполголоса звали возможных пострадавших. Никто не отзывался. Иногда слышалось тяжелое дыхание коровы или лошади, которых закрыли в сараях, чтобы вернуться за ними позже. Многие животные серьезно пострадали, но были и те кто отделался лишь испугом. Мужчины поили их из ведер, давали сена, снова закрывали, чтобы те не разбрелись, и шли дальше.

Зайдя во двор одного из разрушенных домов, мужчины запричитали — от дома не осталось ничего, кроме кучи самана у куска почерневшей стены. Помятые ошметки синей металлочерепицы разлетелись по всему участку. В них тоже виднелись дыры. Алмазбек с собакой прошлись вокруг развалин, осмотрели сад. Несколько деревьев были смолоты в щепу, на земле лежали смятые серые брезенты и плоды уже подвяленного абрикоса.

Внезапно Өрүк бросился к огромному перевернутому казану под уцелевшей стеной и, скуля, начал рыть землю рядом с ним. В стороны полетели комья глины, щепки. О ботинок милиционера ударилась пластиковая фигурка солдатика. Алмазбек вздрогнул и бросился помогать псу. Разбросав наваленные саманные блоки и балки, он откинул казан. Тот гулко зазвенел, упав и закачавшись на круглом закопченном боку. На земле, съежившись, лежал мальчик лет шести. Он был жив, но выпученные черные глазенки блуждали, а на виске и щеке темнела уже запекшаяся кровь. Пес лизнул мальчика в ухо и заскулил.

Алмазбек едва опомнился и, бросившись на колени, поспешил осмотреть мальчишку. Тот был явно оглушен. Казан спас ему жизнь, но, видимо, знатно зашиб, когда падал сверху. Достав из рюкзака воду и бинты, мужчина приподнял голову мальчика и приложил бутылку к его губам. Тот сделал глоток и бессильно отвернулся. Милиционер взял его на руки и медленно поднялся.

— Ты меня слышишь, балам, — раздался собственный голос как издалека, будто это не мальчишку, а его оглушило казаном.

Алмазбек понес мальчика к остальным. Один из мужчин бросился к ним с воплем.

— Кану! Хвала Аллаху, жив!

Мужчины обеспокоенно переглянулись и бросились разгребать завалы. Оказалось, что это дом того самого Кыяза и его семьи, что последними уходили из айыла. А мальчишка — его младший сын Каныбек.

У почерневшей стены, в которую когда-то был встроен шкаф для төшөков и сандыка с приданым, нашли двух девочек-подростков. Под обломками рядом обнаружили посеченный газовый баллон, который судя по всему взорвался. Там, где когда-то была кухня, нашли мужчину и женщину. Все четверо были изрезаны стеклом, местами виднелись открытые переломы и сквозные раны. Тела по очереди осторожно вытащили из-под обломков самана и, уложив на землю посреди двора, прикрыли пыльными дырявыми простынями, снятыми с веревок здесь же. Из-под одной простыни торчали окровавленные ноги, из-под другой — спутанные волосы, прилипшие к рассеченному плечу. Запах крови, сперва едва заметный, быстро стал тяжелым, сладковатым, разлагаясь в июльской духоте. Нужно было срочно их похоронить.

— До темноты не успеем, — констатировал подошедший Адыл и старший мужчина, плетущийся за ним, покачнувшись, ухватился за его плечо.

Мальчик с перевязанной наспех головой, все это время сидел на покосившемся крыльце, привалившись к боку Алмазбека, и молча смотрел на накрытые простынями тела. Понимал ли он кто это? Над завернутыми в ткань телами прочли молитву и перенесли в уцелевший дом напротив. До утра…

Лишь в сумерках пятеро мужчин, мальчик и собака покинули айыл. За селом жители свернули к ущелью и понуро направились к своим родным, что прятались где-то в горах. А милиционер с мальчиком на руках и рыжий пес пошли дальше. Мальчику нужна была помощь медсестры, а к Топчүгүл как раз вернулась младшая дочь, провожавшая беженцев к своей тетке в Ош.

Уже по темноте, добравшись до дома с надежным подвалом, Алмазбек передал ребенка соседям и поплелся к себе. У него не нашлось сил даже чтобы скинуть пыльную одежду и умыться, не то что рассказать остальным о случившемся. Закрывшись в доме, он рухнул на пол. Увиденное днем всплывало перед глазами, накатывая волнами липкого страха и беспомощности. Никогда до этого дня не приходилось ему видеть подобные ужасы.

После потрясшей парня находки Садыра и его детей, отправившись дальше вместе с Өрүком, милиционер зашел в один из дворов, где у обрушенной стены лежала придавленная балкой маленькая белая собака. Ее не спустили с цепи и бедняга не смогла ни убежать, ни спрятаться. Она жалобно смотрела в глаза парню, но не издавала ни звука. Рыжий Өрүк заскулил и лизнул ее в острую мордочку. Когда Алмазбек поднял балку и освободил ее, собака закрыла блестящие черные глаза и перестала дышать. У нее не было задних ног и крупа.

Алмазбек лежал на жестком деревянном полу. Казалось, что тело, наливаясь свинцом, погружается в густую холодную кровь, заливает нос, рот и глаза. Смердит пригоревшим абрикосовым вареньем. Звенит в ушах перевернутым казаном и смотрит блестящими черными глазами с лица сироты…

Глава 2. Красные маки, белые крылья

Каныбек молча сидел на топчане, свесив грязные босые ноги, и косился по сторонам. На фанерном потолке, выкрашенном голубой краской, покачивалась лампочка на погнутом проводе. На дощатых стенах висели цветастые шырдаки. Слева, в побеленой стене была синяя дверь, ведущая, видимо, в дом, а перед ней стоял большой ящик, служивший ступенькой. Непривычно большая комната со скрипучим топчаном, земляным полом и резными решетками у входа будто давила на мальчика.

На маленьком столике покрытом клеенкой с красными цветами, были разложены бинты и темные пузырьки. Такие же красные цветы цвели весной вокруг айыла, в котором он жил. А еще там цвели другие красные цветы. Сестрица Айгүл учила его различать мак и тюльпан, но он все равно часто путал их. Приглядевшись, мальчик решил, что это все-таки маки.

— Кану, балам, что-то болит? — ласково спросила Назик-эже — дочь страшной старухи, что приютила его.

— Мң… — лишь промычал Каныбек в ответ и потупился в земляной пол.

— У него, должно быть, шок еще не прошел, — озабоченно сказала девушка и посмотрела на мать. — Ночью, может, хуже станет. Его бы к врачу…

— Мңы… — снова подал голос Каныбек, но звуки не собирались в слова, будто язык пришили к нёбу.

— Пфу, акмак! — плюнула Топчүгүл и вышла на улицу.

— Не слушай ее, балам, — сказала Назик, ласково погладила мальчика по чумазой ручонке и шепотом добавила, озираясь на дверь: — Хоть и плохо говорить так о родителях, но эта старуха самая ужасная ведьма в Шамале. Только ты ее не бойся! Если не обращать на нее внимание, желмогуз кемпир сама отстанет.

Девушка промыла рану на виске мальчика и туго перебинтовала ему голову. Подлив в таз с водой кипятка из чайника, она аккуратно обтерла тряпкой его руки и ноги.

— Алмаз-байке нашел тебя, но считает, что с ним тебе будет опасно, поэтому пока у нас поживешь. Оказывается ваши соседи дали ему номер телефона твоей тетки. Она скоро приедет за тобой.

Каныбеку нестерпимо захотелось домой. Посмотрев на клеенку с красными цветами, он вспомнил, что от его дома осталась лишь куча самана вперемежку со стеклом и деревом.

— Жилище, построенное на славу — непогода его стенам нипочем, землетрясения тоже! — всего год назад говорил уже лежачий атаке, построивший тот дом еще до рождения старшей внучки.

Жилище это рассыпалось, как песочное тесто под сильным кулаком. Как печенье, что Айгүл привозила ему с базарчика по воскресеньям. А начинкой этого горького курабье стали родители и старшие сестры Каныбека…

Перед глазами стояла почерневшая стена с сандыком, растерзанные жуурканы и окровавленные простыни, которые колыхались от ветра, и мальчику чудилось, что тела под ними шевелятся. На торчащей из-под ткани ноге поблескивал в закатном свете браслетик из оранжевого бисера. Это он нанизал на тонкую проволоку мелкие бусинки и подарил сестре. Старшие сестры тогда тайком от отца позволили ему побаловаться, пока сами плели красивые и сложные украшения с узорами. Он выбрал оранжевый бисер потому что Айгүл напоминала ему цветок, что распускается на склонах в середине весны. Отец назвал старшую в честь того цветка — самого редкого в стране. И самого красивого…

Убрав медикаменты в коробку, Назик подхватила мальчика и отнесла в комнату с деревянным полом. Уложила на төшөк и накрыла чем-то тяжелым. В комнате пахло известью и сырой глиной. В окно заглядывали звезды. Ни один фонарь не был зажжен на улице. За дверью тихо переговаривались взрослые.

Каныбек закрыл глаза и сквозь темноту на него поползли огромные красные маки. Они сползали с гор, клубились багряной пылью на дороге, заползали в дома. Открыв глаза, он сел, в ужасе скинув с себя то ли одеяло, то ли шкуру. Во мраке было не разглядеть — лишь слабые очертания темной кучи посреди комнатки.

Забившись в угол и поджав ноги, мальчик потирал немеющие колени. Он то и дело засыпал, бессильно валясь на бок, но каждый раз вскакивал, чувствуя как красные маки ползут по его ногам. До рассвета он просидел с открытыми глазами, но боялся посмотреть в окно, чтобы случайно не увидеть, как самая ужасная ведьма в Шамале заглянет в него и скрипучим голосом воскликнет:

— Ий, акмак!

Солнце еще не встало, но как только небо посветлело, мальчик открыл окно и вылез наружу. Прохладная сухая земля покалывала босые ступни, но это было приятнее той шкуры, которая под утро оказалась потертым чапаном. Алые цветы отступили, впустив реальность, в которой на улице стояло лето и никаких маков в помине уже не было.

Большой рыжий пес, лежавший у калитки, поднял голову, но лаять не стал — только удивленно проследил за мальчиком янтарными глазами. Каныбек осторожно проскользнул в щель между заборами, осмотрелся на улице и побежал по дороге к ущелью.

Выжженные солнцем склоны золотились в первых лучах. Лишь редкие кустики шиповника зеленели местами. А лопухи ышкына с рябыми метелками громоздились под склоном у арыка. Весной Каныбек ходил сюда за кислыми стеблями вместе Уулжан. Насыпав соли прямо в карманы, они на ходу довольно хрустели лакомством, макая в специю. Теперь ревень несъедобен, но от одного воспоминания свело скулы и рот наполнился слюной. Сплюнув ее на тропинку, мальчик прибавил шагу.

Пугающая тишина, что сопровождала милиционера с Каныбеком на руках, идущих этой дорогой еще вчера, растворилась вместе с темнотой. Птицы перекликались, то и дело вспархивали ввысь и, пронзительно щебеча, снова опускались в траву. Сверчки трещали тихо и нестройно, будто разогревали свои колючие лапки к вечеру, чтобы устроить концерт на всю округу. Казалось, там впереди его встретят соседские собаки и, гуляющие за дворами пестрые куры, а пастух, щелкнув камчой, прикрикнет будто бы на Каныбека, но на самом деле на свою лошадь. И придется ускорить шаг, чтобы не опоздать на выпас овец вместе с отцом.

Голова немного кружилась, будто он поспал днем на солнцепеке. В такие моменты хотелось упасть в арык с ледяной водой или поспать еще немного. Только дневная жара еще не началась, а арыки уже пересохли. Нестерпимо захотелось пить и Каныбек ускорился. Подойдя к кошаре, он не услышал утренних окриков чабанов и блеяния овец. Но здесь стоял запах дыма и сухой глины. Выглянув из-за стены, он увидел, что от кошары только эта стена и осталась. Вид разбитых черепков кровли и кусков саманных кирпичей вперемежку с соломой вызвал звон в ушах, и нестерпимое желание бежать домой со всех ног.

Мальчик ломанулся вперед, зажав уши руками и время от времени закрывая глаза, чтобы не видеть развалины родного села. Добежав до своего дома, он остановился, тяжело дыша и не решаясь посмотреть сквозь покосившуюся сетку. Вчера там во дворе лежало четыре укрытых тела. Было или не было? Зажмурившись, мальчик пролез под вздыбившейся калиткой, но глаза разлепить был не в силах. Постояв так, он все же открыл их и долго смотрел на свои поцарапанные босые ноги.

— Айглже, — жалко выдавил из себя Каныбек, но смело посмотрел вперед.

Во дворе было пусто. От дома осталось лишь покосившееся деревянное крыльцо да черная стена у сарая. В голове всплыли вчерашние события. Он играл у той стены в солдатиков, наслаждаясь теньком и прохладой летнего утра. Родители и сестры собирали вещи, чтобы в случае чего спрятать или нанять машину и увезти все в безопасное место. Соседи давно ушли из своих домов, побросав вещи и животных, но Кыяз до последнего не верил в опасность и не желал оставлять свое добро. Он наказал сыну ждать неподалеку, чтобы вместе отправиться к кошаре и позаботиться о баранах.

От игры мальчика отвлек незнакомый гул, приближающийся с конца села. Он разносился в воздухе тревожным ураганом. Вдруг раздался звук как от града, бьющего по железным крышам, и оглушительный грохот ударил в уши, а после и по голове. Звенящую тишину развеял скребущий звук, а темнота рассеялась, и в ярком свете показалась морда огромного рыжего пса. Милиционер с собакой нашли и вытащили Каныбека из-под большого казана, у которого тот играл. Вот он, лежит перевернутый, с царапинами от собачьих когтей. Приготовят ли в нем еще куурдак или плов?

Побродив вокруг развалин, Каныбек остановился у старого абрикоса, что сломался пополам, будто от сильного ветра. Теперь дерево щерилось яркой желтоватой сердцевиной. Мальчик сел в траву и вздохнул. Слезы защипали глаза, а в груди противно защекотало.

— Каныбек! — вдруг раздалось откуда-то издалека и мальчик вскочил на ноги.

Он вдруг вспомнил, что родителей и сестер отнесли в уцелевший соседский дом. Бросившись к дому через дорогу, он остановился посреди улицы, будто ударился о стену. Перед домом стояло нечто темное — высокая тень, будто колышущаяся на ветру, но настолько черная, что сквозь нее ничего не было видно. Боковым зрением мальчик увидел движение справа, потом слева. Тени медленно двигались к нему. В ушах снова зазвенело и конечности онемели. Каныбек сделал шаг назад. Вдруг все вокруг вздрогнуло и синее небо оказалось перед глазами. Он почувствовал боль в спине и локтях.

— Каныбек! — раздался глухой голос сестры, будто из-под толщи воды.

Мальчик услышал шаги, сотрясающие землю и в тот же миг мягкие руки подхватили его, развернули и прижали к груди. Она пахла сеном, яблоками и жженым сахаром. Айгүл, его милая эжеке…

— Кану, зачем же ты убежал? — плаксиво тянул девичий голос. — А если снова эти налетят? Жүр-жүр!

Каныбек отстранился и увидел заплаканную и растрепанную Назик. Из-за ее плеча выглядывала рыжая собачья морда с янтарными глазами. Обернувшись на соседский дом, мальчик громко выдохнул. Тени исчезли. Позади послышались шаги и негромкие мужские голоса. Подошли четверо мужчин.

— Ты Назик, да? — грозно спросил старший. — Забирай пацана и уходите!

Назик только кивнула и, поднявшись, потянула мальчика за руку. Он было заупрямился, но посмотрев еще раз на дом, где оставили его семью, опустил голову и пошел. Он достаточно увидел вчера. Родные лежали там вчетвером под рваными простынями и ветерок приподнимал край одной из них. Не хотелось снова смотреть на это. Коса Айгүл растрепалась, половины лица не было, на ногах и руках из красных отметил торчали острые белые сучья. Однажды он уже видел подобное в ущелье, куда ходил с отцом искать сбежавшую овцу. Та упала со скалы и переломала ноги. Они нашли ее на острых камнях, облепленную мухами. Такие же желтоватые отростки торчали из ее короткой шерсти на ногах. Отец тогда сказал, что по скалам лазить опасно. Но оказалось, что даже жить в своем доме опасно не меньше…

Назик приобняла его и погладила по перевязанной голове.

— Кану, представь огромное синее жайлоо, по которому гуляют сотни белоснежных лошадей, — загадочным голосом заговорила девушка. — Спросишь почему синее? Думаешь, не бывает синих жайлоо? Так то небесное пастбище, глупенький! А на окраине его стоит большущая белая юрта, расшитая серебром. И живет в той юрте великий хан Теңир. Хорошо у него дома! Потому добрая Умай Эне отправляет к нему в гости самых хороших людей, чтобы погостили они у небесного хана, отдохнули. Твои родители и сестры отправились в гости…

Мальчик громко шмыгнул и девушка осеклась.

— Но ты не думай, они тебя не бросили и не забыли! Просто хан Теңир не любит, когда в его юрте шумят мальчишки…

Каныбек посмотрел на нее черными глазами, блестящими от тяжелых слез, и поняла Назик, что никакие сказки тут не помогут. Мальчик прекрасно знал что произошло.

Девушка вдруг упала перед ним на колени, и уткнувшись в худую мальчишечью грудь лбом, громко забубнила:

— Кану, балам, у тебя осталась тетя. Она скоро приедет за тобой и отвезет к большому соленому озеру. Может, вы с ней даже в Бишкек попадете! Я была там однажды — это очень красивый большущий айыл. Там такие здания стоят, знаешь, больше этой горы!

Они оба еще несколько минут пялились на серо-рыжий склон, что возвышался над селом, а потом медленно пошли по дороге, взявшись за руки. Все мысли вылетели из головы Каныбека. Он шел не чувствуя ни ног, ни рук, в ушах шумело, а порой перед глазами все расплывалось, как акварельный рисунок под дождем.

Когда солнце поднялось и начало припекать, Назик села перед мальчиком на корточки и скомандовала:

— Забирайся, балам!

Каныбек обхватил ее за шею и прижал колени к ее бокам. Назик сцепила руки за спиной, пошатнулась, но встала. Чуть согнувшись, она пошла по каменистой тропинке. Птицы и сверчки все так же шумели, а солнце нещадно пекло. Ужасно хотелось спать.

У входа в Шамал их встретила старая Топчүгүл. С тонкой веткой тополя в руке она налетела, как вихрь, и начала стегать их почем зря. Назик ойкнула и спустила со спины испуганного мальчика. Закрыв его собой, она получила веткой по лицу. Топчүгүл вдруг замерла, выронила ветку, осела в пыль и запричитала на весь айыл:

— Что за непутевая дочь мне досталась на старости лет! Где тебя шайтан носил, мерзавка? Мать в могилу свести хочешь? Ой-ой-ой!

Назик лишь вздохнула и посмотрела на Каныбека. Тот двумя руками вцепился в ее подол и во все глаза смотрел на истерику пожилой женщины, распластанной в пыли.

— Будет вам, эне, — раздраженно проворчала Назик. — Пойдемте домой. Мальчик еле на ногах держится.

Топчүгүл вскинула злобный взгляд на Каныбека, будто прибить его хотела одними глазами. Кое-как поднявшись, она отряхнулась и пошла вперед, показательно припадая на левую ногу. Седая тонкая коса, свисающая, как дохлая змея, из-под уголка цветастого платка, добавляла ей жути.

— Видишь, если не спорить с ней, она сама уйдет, — назидательно напомнила Назик и подмигнула Каныбеку.

Мальчик посмотрел на розовую полосу на щеке девушки, потом вслед горбатой старухе и тяжело выдохнув, привалился к боку Назик. Прижав его к себе, она потихоньку повела его домой.

Во дворе было шумно. Мужчины сидели на топчане и громко обсуждали что-то, а Топчүгүл подавала им чай. Злобно зыркнув на дочь, она только отвернулась и села рядом с худым дедом, что, внимательно глядя на Каныбека, поглаживал жидкую седую бороденку.

— Давай мальца сюда, — сказал старик по-отечески и протянул руку. — Совсем силенки оставили.

— Я его в доме покормлю, абаке, — коротко сказала Назик, опустив глаза.

— Иииий, — возмущенно затянула Топчүгүл, но мальчик, пошатнувшись, шагнул к деду.

Все удивленно покосились на чумазого мальца, но усадили за низенький столик и, налив в пиалку чаю, поставили перед ним сахар и каймак, дали кусок лепешки. Сглотнув кислую слюну, Каныбек отпил горькой янтарной жидкости и покосился на лепешку. Атаке говорил, что отказываются от угощения только неблагодарные манкурты. Тяжело вздохнув, мальчик оторвал кусочек хлеба и макнул в сливки. Взрослые продолжили свой разговор.

— Алмаз отправился на разведку. Храни его Аллах! Молитесь, чтобы не попался этим шакалам. Они милицию на дух не переносят!

— Касым тут недавно проходил, говорил, мол, звери эти запугивают только. Слышал, коридор до Ферганы требуют у властей да выпустить из тюрем их собратьев. Тьфу!

— Аи, с нашими властями да жидкой армией, и без требований могли пролезть.

Назик тронула плечо Каныбека и он вздрогнул. Поманив к себе, она подняла его на руки и понесла в дом. До вечера девушка оставалась с ним в той комнатушке, где мальчик ночевал. Они сидели у стены напротив окна. Назик пристально смотрела в окно, а Каныбек — то себе под ноги, то на нее. Назик была совсем не похожа на Айгүл. Ее круглое загорелое и рябое лицо озаряла лишь печальная улыбка. Она была похожа на грустную собаку. В ореховых же глазах Айгүл, что горели искорками на светлом личике, всегда читалась радость и любопытство. Впрочем косы Назик не уступали сестриным — такие же длинные и черные с едва заметной золотинкой.

Каныбека клонило в сон, но он упрямо держал глаза открытыми. Вспоминая сказку Назик о небесном хане, он хотел представить синее жайлоо и белоснежную юрту, но как только закрывал глаза, на него снова наползали красные маки. Однако теперь они перемешивались с черными тенями, в верхней части которых сверкали красные и белые огоньки.

— Поспи, балам, — тихо повторяла Назик, но мальчик только качал головой, отгоняя страшные видения.

Голова кружилась, но если не шевелиться, то было терпимо. Назик приносила ему на обед картошку с мясом и капустой, но от одного только запаха его вырвало прямо на шырдак. Было ужасно стыдно, но отказаться еще и от ужина было бы некрасиво. Снова поужинав лепешкой и сладким чаем, Каныбек изо всех сил старался удержать их в себе. Он сидел с прямой спиной и едва дышал.

Вдруг Назик встрепенулась, подавшись к окну, и, изменившись в лице, радостно прошептала:

— Алмаз вернулся!

Мальчик тоже посмотрел в окно. Там никого не было. Назик метнулась из комнаты и почти бесшумно прикрыла за собой дверь. Собрав все силы, Каныбек на четвереньках подполз к окну и сел под подоконником. Уже почти стемнело. За дверью раздавались голоса мужчин и визгливые возгласы старой ведьмы, от которых Каныбек то и дело вздрагивал.

Когда голоса стихли, мальчик встревоженно прислушался и испугался, что остался в доме один. Мгновенно взмокнув, он почувствовал, как холодеет в груди. По ногам от пальцев к коленям поползли холодные мурашки, а тьма вокруг начала сгущаться, расплескиваясь по стенам и звеня в голове. Но вдруг за окном раздался голос Назик и тьма сразу отступила. Голос стал громче, будто разговаривали у самого окна.

— Зашли бы, Алмаз-байке. Поели бы нормально, — обеспокоенно причитала девушка. — Разве ж это еда — хлеб и вода?

— Рахмат, алтыным, но мне лучше уйти. Если нагрянут да узнают, что в вашем доме мент гостил, кто знает что сотворят. За перевалом, говорят, ребят пытали. Прямо в мечети засели, мрази.

Назик вскрикнула, но мужской голос продолжал:

— Не трогают женщин и детей, не бойся. И у таких собак честь есть.

— Да какая же это честь, байке? Разве можно людей… — девушка всхлипнула и замолчала.

Каныбек еще долго вслушивался, но за окном лишь стрекотали сверчки, да обездоленная курица квохтала где-то вдалеке.

— Останьтесь, байке, — вдруг едва слышно пролепетала Назик.

— Я не знаю ничего о войне, но такому как я больше некуда идти, — мягко сказал мужчина. — Наши парни там, понимаешь? Я должен.

— А как же… как же… — начала Назик, но осеклась.

— Ну, я пойду, сестренка, — вдруг произнес голос и Каныбеку ужасно захотелось посмотреть на говорящего так уверенно при плачущей девушке.

Выглянув в окно, он увидел двоих, стоявших чуть в стороне, в тени сирени. Густая тень скрывала их лица, но было то, чего, казалось, не смогла бы скрыть даже самая темная ночь. Над головой высокого мужчины мерцала голубоватая звезда. Не поверив своим глазам, Каныбек проморгался, но звездочка не исчезла. Обняв сжавшуюся девушку и поцеловав в лоб, мужчина повернулся и быстро зашагал со двора, держа в руке сумку. Каныбек тихо ахнул. За спиной парня была пара больших белоснежных крыльев! Одно криво свисало, будто у подбитого голубя.

Назик села на корточки, тихо подвывая:

— Айланайын!

Звездочка проследовала за ворота, потом вдоль забора и исчезла из виду. Каныбек снова сел на пол и уставился в темноту комнаты. Неужели ангел, что спас его, был другом доброй Назик? Она точно заслуживала такого друга. Старшая сестра рассказывала, что оруский бог имел целую армию ангелов и даже показывала картинки из какого-то журнала, на которых были нарисованы мужчины с крыльями. Только они были почти без одежды. Были среди них и ангелы, что стояли за спинами у людей и оберегали от зла. Вот бы и Каныбеку заиметь такого ангела!

В виске разболелось от этих рассуждений и воспоминаний. Мальчик отполз на другую сторону комнаты, потянув за собой чапан, и лег. Голова закружилась, когда он закрыл глаза. Стало холодно. Каныбек укрылся до самого подбородка. Шея чесалась от прикосновения к ней облезлого меха с воротника. Но мальчик не двигался и шептал себе под нос. Ковырнул пальцем давно не беленую стену и старая глина посыпалась за рассохшийся плинтус, тихо шурша. Спать было страшно.

— Бир… эки… үч… төрт… беш… — шептал он.

Огромная светлая фигура появилась в крошечной комнатушке после полуночи. Подпирая головой деревянный потолок, она стояла в углу у двери. Только длинные черные волосы развевались вокруг белого неподвижного изваяния, будто трава в воде. А в больших черных глазах на бледном вытянутом лице светились золотые огоньки.

Мальчик смотрел на высокую фигуру, но в нем не было ни страха, ни удивления. Только усталость наваливалась на глаза пеленой и звенела в ушах чугунным казаном.

— Апа, — прошептал он тихо и отвернулся к стене.

Зашептал уже громче, считая от одного до десяти, как учила сестра. За стеной послышался храп. Мальчик замер на секунду и тут же спрятался с головой под чапан, поджав ноги.

Фигура в белом платье так и стояла в углу у двери, немного наклонив косматую голову влево. Время от времени засыпая и просыпаясь, Каныбек поглядывал на нее. В груди что-то сжималось, но он тут же проваливался в сон. Утром она исчезла, оставив ощущения, как после тревожного сна.

Мальчик лежал и смотрел туда, где ночью стояла светлая фигура, пока дверь не открылась. Назик пришла его будить и перевязывать.

— Поспал, балам? — сонно спросила девушка.

Каныбек увидел, как опухли и покраснели ее глаза. Он вспомнил события вчерашней ночи и вздрогнул. Назик промыла рану на его виске и туго перевязала голову. Руки ее были по-прежнему нежны и легки, но задумчивое выражение лица и припухлые веки тревожили мальчика.

— Эже, — тихо произнес Каныбек и девушка замерла. — У Алмаза-байке крылья?

— Ой, балам, если б были у него большие крылья, то он бы смог улететь от любой беды, — печально ответила Назик и тихо шмыгнула носом. — Вот бы и вправду…

Мальчик посмотрел на ее дрожащие руки, перебирающие влажную тряпицу. Неужели она не видела тех белых крыльев за спиной Алмазбека?

— Опять с мальчишкой возишься? — ворвался в комнатку скрипучий голос Топчүгүл. — На стол кто накрывать будет?

— Иду, эне, — покорно ответила Назик, взяла розовый тазик с водой и бинтами, и вышла из комнаты, оставив дверь открытой.

Во дворе загремела посуда и старуха зацокала, но не пошла проверять. Мальчик замер, стараясь не смотреть на грозную энешку. По спине то и дело пробегал холодок. Она не входила в комнату, но и дверь не закрывала. Стояла на земляном полу снаружи, сцепив на пояснице сухие пятнистые руки. Ее острый нос и огромная коричневая бородавка меж кустистых бровей пугали мальчика.

— Бог милостив, на все его воля! — пробурчала карга, не глядя на мальчика.

Тогда почему же он не защитил наш дом? Бог что, хотел, чтобы Айгүл умерла? Каныбек хотел спросить, но, шмыгнув носом и зажмурившись, еле выдавил из себя:

— Айглже…

— И-ий, акмак! — воскликнула бабка, выпучив глаза, и, подойдя ближе, зловеще заговорила: — Когда человек выпивает сок сомнений, на его губах расцветают ядовитые цветы вопросов, а в душу пробираются черным-черные прихвостни шайтана! Поэтому, дитя, лучше смирись с волей бога. Кудай сактасын!

Каныбек нахмурился, пытаясь осмыслить слова старухи. Хотел спросить, что еще за ядовитые цветы и прихвостни. Но бабка недобро зыркнула на него, а бородавка ее побагровела, как сушеная вишня. Не успев отвести глаза, мальчик увидел как за спиной старой ведьмы начала медленно расти огромная тень с красными глазами и козлиными рогами. Такая же, какую Каныбек видел у дома, где оставили его семью. Тень проступила в воздухе, как след от мокрой ступни на сухом бетоне.

«Капкара!» — пронеслось в голове, и ладони мальчика мгновенно вспотели. В горле встал холодный ком, а в ушах загудело. Он оглянулся на окно, будто в поисках поддержки, и встретился со взглядом золотых огоньков в черных провалах на бледном лице. Высокая белая фигура, что приходила к нему ночью, шагнула вперед и встала посреди комнаты перед Каныбеком. Черные волосы колыхались, будто на ветру, а сквозь белую ткань ее платья, было видно бабку и страшилище у той за спиной.

— Эжеке, успокойтесь! — раздался нетерпеливый голос Назик со двора и все существа, включая старую ведьму, исчезли. Только дверь в комнату жалобно скрипнула от сквозняка.

— Кто там еще беспорядки устраивает! — орала старуха уже за окном.

— Где он? — грозно спрашивал незнакомый женский голос. — Где мой племянник?

Глава 3. Кыял

Возмущенные голоса во дворе не стихали, а Каныбек все смотрел в дверной проем, сжимая потными ладошками край своих растянутых шорт. Смелая попытка пререкаться со старой ведьмой бухала об ребра и шумела в ушах, как кипяток шумит под крышкой в кастрюле.

Мальчик с трудом сглотнул комок в горле и наконец оторвал глаза от места, где стоял страшный капкара. Покосившись на окно с открытой форточкой, он осторожно подкрался и выглянул во двор. У ворот целая толпа скандалила с какой-то женщиной, но отчетливо слышно было только один голос.

— Если б не плясал под дудку таких, как вы, может, и жив остался бы! — громко говорила женщина. — И себя угробил, и семью! Думаете я не знаю как он жил?

Что-то в этой женщине насторожило мальчика. Белолицая, с короткой стрижкой, без платка, в красных штанах и кедах, она стояла, широко расставив ноги, как мужчина, и без стеснения что-то выговаривала старшим, глядя на них сверху вниз.

— Манкуртка! — раздался грозный голос старой Топчүгүл и остальные четверо зашумели, вторя ей: — Как смеешь! Кыяз святым человеком был. Неверная!

— Еще как смею, — насмешливо продолжила женщина. — Такие же святые люди его и сгубили! Лучше бы думал о будущем своих детей, а не том, что скажут такие вот дряхлые старики… Ох…

Встретившись взглядом с мальчиком за пыльным окном, она сначала замерла и побледнела еще больше. Но тут же оттолкнув в сторону Назик, что едва удерживала всех от драки, устремилась к дому. Старики повалили за ней, причитая.

— Говорили старому Камчы, что не к добру девчонку называть Кыял! — орала старая ведьма. — У девочки глаза в пол должны смотреть, а не по сторонам! Кудай жалгады! Миловал от такой келин.

Женщина в красных штанах подбежала к окну, нервно отмахнулась от старухи, отчего та пугающе широко раскрыла рот, но только хватала воздух. Все вокруг зацокали, а незнакомка улыбнулась мальчику.

— Кану, балам, я твоя эжеке, — раздался неожиданно ласковый голос. — Выходи, поедем домой.

Толпа позади нее замолкла и мальчик вдруг осознал, что нет у него больше родных, кроме этой странной женщины в мужском наряде. Даже добрая Назик была его временной сестрой. Тяжело вздохнув, Каныбек открыл окно и полез прямо через подоконник. Старая ведьма начала было возмущаться, но женщина подхватила его и крепко прижала к себе.

— Вот так, мой хороший, — вполголоса говорила она, шагая к воротам, и гладила перевязанную голову мальчика. — Будем вместе жить. У тебя еще дядя есть, познакомлю вас скоро. Он хороший человек.

Через плечо тетки Каныбек посмотрел на стариков и Назик, что остались стоять с открытыми ртами у дома. Они позаботились о нем, как могли, и он успел привыкнуть к ним за эти дни, но все равно были чужими. Скорее всего ему не позволили бы остаться.

На улице стояла желтая машина. С тех пор как Каныбека принесли в Шамал, он не видел здесь ни одной. Неужели тетина? Будто отвечая на его вопрос, Кыял ловко открыла дверь и усадила мальчика на заднее сиденье. Дерзко помахав старикам, она обошла машину, сама уселась за руль и громко рассмеялась:

— Ну и рожи у них! — Отсмеявшись, она посмотрела на племянника через зеркало заднего вида и спросила: — Ну что, поехали домой?

Каныбек ничего не ответил и только посмотрел в окно. У калитки стояла Назик. Криво улыбнувшись, она опустила голову и скрылась во дворе. Мальчик опустил глаза и, пошевелив босыми ногами, грустно подумал, что его не пустят в Бишкек без обуви.

Машина громко затарахтела и тронулась. Быстро удаляясь от дома желмогуз кемпир, Каныбек чувствовал легкую грусть. Вот уже проехали белую вывеску — наверное, на ней написано Сары-Шамал — в их айыле такая же была. Он посмотрел на сосредоточенный профиль Кыял эже и позавидовал тому, как легко она покидает родные места, даже не проверив как похоронили ее брата. А сам он был слишком мал, чтобы поставить юрту, зарезать барана, позвать родных и соседей…

Пыль клубилась вокруг и оседала через открытые окна на черные сиденья. Духота усиливалась. Каныбек то и дело прилипал вспотевшими локтями и шеей к кожаной спинке. Иногда в окно влетал прохладный ветерок и становилось полегче. Его все еще немного подташнивало, но так как позавтракать он не успел, было терпимо.

— Балам, если укачивает, сядь посередке и смотри вперед, — посоветовала тетя, но мальчик хотел смотреть не на пыльную дорогу, а на пейзаж вдоль нее.

Поля сменялись зарослями тростника, а вдалеке высились горы и облака над ними — легкие и белые, не дождевые.

Доехав до военного поста, Кыял достала из-под сиденья и отдала парню с автоматом целый блок сигарет. Тот пропустил машину, приложив руку ребром ко лбу и подмигнув мальчику.

Дорога предстояла долгая. Болтовня тетки не давала мальчику думать о погибших родных, о Назик и Алмазбеке. Ему было немного стыдно за то что ни разу не заплакал. Если все будет хорошо, нужно пролить хоть немного слез. Все же не подобает жить и веселиться, как тетка, пока родные в земле лежат. У нее свои причины на это, а у него таких нет.

Кыял рассказала, что будучи шестнадцатилетней девушкой сбежала из дома в столицу. Ее хотели выдать замуж за парня из соседнего села. Это был младший сын Топчүгүл. Жить в доме свекрови, пресмыкаться перед мужем, гнуть спину, рожать детей — это было не про нее. Она мечтала работать на машиностроительном заводе — хотя бы счетоводом. С заводом не срослось, но в столице нашлись добрые люди, что приютили ее и помогли получить специальность. Став независимой, она попыталась вернуться в родной айыл и уговорить брата последовать за ней, но тот отказался. Как отказались от нее и родители, и все родственники.

— Топчүха и вовсе, кажись, прокляла меня на бесплодие и нищету, — смеясь, констатировала женщина, но Каныбек не понимал над чем тут смеяться, ведь эта старуха и правда ведьма. — Но на самом деле мы с Витей сами решили не заводить детей. У него уже есть сын от первого брака, а мне как-то не особо нравится подмывать маленькие задницы.

Кыял то и дело говорила неизвестные Каныбеку слова и он решил, что это русский язык, который тетка знала явно получше родного. Неудивительно! Сестра рассказывала, что в Бишкеке все знают русский язык и говорят только на нем. А тайэне говорила, что такие люди предатели и позор кыргызского народа, потому что забросили свои корни.

Однажды к отцу приходили двое мужчин с мальчиком немного старше Каныбека и просили показать округу. У них была большая машина и целая гора сладостей. Отец взял и его в ту поездку. Между собой мужчины разговаривали на незнакомом языке, а отец неуверенно отвечал им. Он когда-то учился в школе, где преподавали русский язык.

Гости угощали конфетами и подарили Каныбеку бутылочку оранжевой газировки, которая смешно щипалась в носу, хотя пил он ртом. А голубоглазый мальчик, что был с ними, даже не глядел на него и только повторял: фу, баранами воняет. За что через раз получал подзатыльник от своих. Каныбек запомнил эту фразу хорошо, а вечером спросил у сестры, что это значит. Айгүл вспыхнула и зачем-то понюхала его голову, но так и не объяснила. Наверное, что-то плохое было в тех словах.

— Знаешь, Кану, я ведь предлагала брату отправить ко мне Айгүл, чтобы та получила образование, — прерывая размышления мальчика, задумчиво произнесла Кыял. — Не отпустил, да еще и запретил мне приближаться к детям. Прости, братец, но не все по-твоему стало…

Старшая Айгүл действительно была самой умной в семье и самой талантливой. Ей бы и вправду уехать в столицу, поступить в институт и стать ученой. Она исполнила мечту необразованной матери и училась в школе лучше всех. А когда-то заброшенный отцом комуз ожил под ее ловкими пальцами, отчего сердце и глаза сурового мужчины наполнялись гордостью. Айгүл была старше Каныбека на десять лет. Если со средней Уулжан она лишь помогала матери, то когда родился младший брат, ей самой пришлось стать ему матерью. Кроме того помощь по дому и в кошаре тоже лежала на ней, пока младшие не подросли. Иногда Каныбек замечал как сестра, улучив минутку, мечтательно смотрела в небо. Увидела ли она в нем свое будущее, раз так и осталась с дома?

Сколько себя помнил, он никогда не видел, чтобы старшую сестру обижали родители — она была любимой дочерью. В других дворах то и дело слышалась ругань, дочек обзывали криворукими и безответственными, хоть те и старались не меньше. Не раз он видел как соседская Арууке плакала за сеновалом и вполголоса проклинала свою мать. Нет-нет и Уулжан в сердцах кричала отцу обидные слова, когда он поучал ее вести себя как подобает девочке. Средняя была, что называется, «жулунган кыз».

— Эжеңди кара! — строго говорил отец. — Кыз деген ошондой болот!

Айгүл была примером не только для сестры, но и для всех в округе. Бойкая Уулжан любила старшую— ластилась только к ней, ворчала, но всегда помогала, если та просила. Родители часто говорили, что средняя дочь пошла в свою неверную тетку. Жаль, что только Каныбеку довелось таки познакомиться с той самой непутевой тетей Кыял. Девочкам бы она понравилась.

Всю дорогу тетка что-то рассказывала мальчику, поглядывая в зеркало заднего вида. Оказалось, те игрушки и книги, что приносил почтальон, были от нее. Два раза в год — зимой и летом — они с сестрами получали небольшие свертки. Старшим доставались школьные принадлежности и одежда, а Каныбеку — игрушки. Нередко на дни рождения родители дарили девочкам золотые украшения, которые тут же прятались в сандыки — на будущее — и сразу забывались. В то время как те загадочные свертки приносили настоящую радость. Игрушечные солдатики и машинки Каныбеку тоже нравились больше.

— Это поло я тебе отправляла два года назад, — пояснила Кыял, глядя на грязную полинявшую футболку мальчика. — Специально купила на три размера больше и серого цвета. Надеюсь, остальное они не сжигали?

Не сжигали. Он и сестры были уверены, что все это покупали мама и папа, а те не переубеждали их. Может, боялись, что детям понравится такая тетя?

В конце концов новые откровения, покачивание машины и духота сморили Каныбека, и он уснул — сначала сидя, но больно стукнувшись головой об полуопущенное стекло, улегся поудобнее на сиденье. Проваливаясь в сон, он больше не видел красные маки и черные тени с горящими глазами. Чувствовал лишь прохладу под щекой и запах приближающейся грозы. Будто лежал, устроившись головой на коленях Айгүл, в тени абрикосового дерева, прислушиваясь к далеким раскатам грома. То было их место. В самом конце сада, за кустом смородины их не было видно ни из окна, ни с дороги. Сестра читала ему книги или тихонько пела песню про рыжего кота, покинутого людьми из-за войны. Вот и в их дом пришла война, не оставив от него ничего, забрала все до крошки…

Кыял старалась объезжать ямы на дороге, чтобы мальчик нормально поспал. Звонивший ей милиционер Алмазбек сказал, что мальчишка почти не спал — наверняка ему кошмары снились. Разбитая голова племянника тоже ее беспокоила. Помнил ли он как получил эту рану? Не кружится ли? Милиционер объяснил, что у мальчишки был шок и он не разговаривал, но сейчас не выглядел сильно напуганным или шокированным. Может, просто стесняется?

Каныбек проснулся от того, что хлопнула передняя дверь машины. Сев на сиденье, он увидел за окном огромный белый дом с красной вывеской и каменным крыльцом. Кыял было зашла в него сама, но обернувшись, увидела, что мальчик проснулся, и вернулась к нему. Открыв дверь, она молча кивнула ему на вход под вывеской. Каныбек вылез из машины и они зашли вместе. Это был большущий магазин!

Такого магазина он еще ни разу не видал. В их айыле был один маленький дүкөн Сезим-эже, в котором та продавала лишь сигареты да муку и масло. На маленьком прилавке еще были разложены яркие пакетики с китайскими сладостями, но родители запрещали такое покупать. Да и денег ему никогда не давали — говорили, мал еще. Соседские ребята постарше покупали и сладости, и карточки с яркими картинками. Играли в «сотку», но Каныбек только смотрел. Прихлопывая ладошкой стопку карточек и забирая себе все, что перевернется, мальчишки громко вскрикивали. Нередко и обзывали друг друга плохими словами, если проигрывали. А Каныбека могли и просто так обозвать. Почему-то дети недолюбливали его и частенько гнали от себя.

К семи годам он уже привык играть один или с сестрами. Старшая была не против, если братик просился посмотреть, как она делает уроки или занимается шитьем. А средняя Уулжан хоть на улице и делала вид, что не знает его, но дома всегда была приветлива и нередко играла с ним в солдатиков. А еще она научила его играть в морской бой. Это было даже интереснее мальчишеских игр в карточки!

Рассматривая стеклянные витрины с разнообразием непонятных ему коробочек и пакетиков, он увидел карточку с заветной желтой белкой с черными полосочками. Эта карточка была самой ценной у ребят и стоила еще нескольких других. А Уулжан все тетради и заборы изрисовала этой белкой, мечтая, что отец поймает ей такую же, но живую. Глупая, разве белки не в лесу живут?

Кыял купила две большие бутыли с водой, пару лепешек, майонез и салат из моркови. Посмотрев на мальчика с жалостью, продавщица наклонилась к нему и ласково сказала:

— Выбирай, что хочешь, милый.

Каныбек уставился сначала на круглолицую женщину с голубыми глазами и желтыми волосами, а потом посмотрел на Кыял. Та улыбнулась и кивнула, складывая покупки в красный тканевый мешок. Мальчик снова посмотрел на продавщицу, не понимая, что они хотят от него. Тогда желтоволосая женщина открыла витрину и начала вытаскивать пакетики один за другим, складывая перед ним.

— Акчам жок, — пробубнил мальчик и снова посмотрел на Кыял.

— Балам, тетенька-продавец хочет тебя угостить. Не отказывайся, а то некрасиво будет, — пояснила она с улыбкой.

Каныбек почувствовал, как щеки вспыхнули огнем. Долго разглядывая предложенные угощения, он остановился на ярком желтом пакетике с нарисованными желтым и красным шариками, у которых были глаза и рот. Указав пальцем, он опять посмотрел на тетю. Она кивнула и мальчик спрятал руки за спину. Продавщица с улыбкой протянула ему желтый пакетик, в котором что-то весело перекатывалось.

— Чоң рахмат, эже! — выкрикнул мальчик, склонив голову, не глядя схватил угощение и бросился из магазина.

Когда Кыял вышла, он стоял у машины, выковыривая босой ногой камешки из земли. Женщина перекинулась парой слов с хозяйкой магазина и та, ужаснувшись историей о сироте, собрала ему целый пакет разных сладостей. Тетя протянула этот пакет мальчику.

— Далеко пойдешь, сердцеед, — сказала Кыял и, хихикая, открыла заднюю дверь. — Отурчу эми.

Каныбек залез в машину. Они снова тронулись в путь и он еще какое-то время оглядывался, мысленно прощаясь с доброй эжешкой из большого магазина.

Поселок, по которому они ехали был оживленным. Через дорогу то и дело перебегали куры, на обочинах паслись серые ослы, а у дворов сидели старики и каждый провожал взглядом желтую машину.

Когда большой айыл остался позади, Каныбек устроился поудобнее и надорвал желтый пакетик. В нем больше не перекатывалось нечто загадочное — расплавившись от жары, разноцветные шарики слиплись в один мягкий комок. Но пахло приятно — шоколадом и орехами.

— Что, растаяло? — спросила Кыял и племянник впервые ответил ей, пусть лишь кивком головы. — Сейчас, погоди.

Она достала из бардачка маленькую пластиковую ложку и предложила мальчику. Зачерпнув из пакетика, он сначала протянул ложку тетке, но она с улыбкой покачала головой. Вкуснее сладости Каныбек еще не пробовал. Даже мед с пасеки старого Сатылгана был не таким ароматным и сладким! А саркыт, что мать приносила с тоев вечно пах то мясом, то луком.

Дорога до Бишкека казалась нескончаемой, но Кыял решила преодолеть этот двенадцатичасовой путь разом. Добираться сюда из Кажы-Сая было тем еще испытанием. Пришлось ехать ночью через Бишкек, чтобы запомнить дорогу и побыстрее вернуться уже с мальчиком. Женщина ни часа не хотела оставаться в родных краях, поэтому первые четыре часа они ехали без остановки. После совместного похода в магазин, женщина заметно успокоилась и разрешила себе поменьше болтать. Наверняка малец и половины не понимал, думая о своем!

Старенький жигуль два раза перегревался и приходилось останавливаться. Но путникам везло — каждый раз это было в городе или в селе. Оставив машину, Кыял с племянником оба раза отправлялись в чайкану — отдохнуть и поесть. Аппетита у мальчика не было, но от угощения он не отказывался, хоть немного шорпо и салата да съедал. Женщина была обеспокоена бледностью Каныбека и темными кругами под глазами. Но его не рвало и вроде даже не укачивало в машине. В столице их ждал знакомый врач, принимающий пациентов в Национальном госпитале. Кыял хотела перестраховаться и обследовать мальчика.

Каныбек всю дорогу смотрел в окно. Пару раз он снова пытался поспать, но с закрытыми глазами голова кружилась сильнее и приходилось терпеть. Он считал до десяти, потом в обратную сторону, разглядывал облака и горы. Время от времени все же отключался, но, ударившись головой об стекло, просыпался и снова смотрел в окно.

Через несколько часов пути Кыял перестала что-то рассказывать и только поглядывала на него в зеркало или через плечо. Время от времени они останавливались и выходили из машины.

— Девочки направо, мальчики налево! — весело говорила тетя. — Сам справишься?

Мальчик отчаянно краснел. Неужели он похож на младенца, которому требуется помощь женщины, чтобы спустить штаны? И зачем она каждый раз одно и то же спрашивает?

Правда спрашивала Кыял не только об этом. Она была очень заботливой. Еще никто так часто не интересовался как он себя чувствует. Даже когда в прошлом году сильно простудился и несколько дней лежал с жаром, к нему подходили только чтобы накормить кашей, напоить противным отваром из трав да натереть грудь бараньим жиром. Ни мать, ни сестры не спрашивали как он себя чувствует. Правда Айгүл вечерами сидела рядом и читала вслух то сказку про хитрого Апенди, то какую-то свою мудреную школьную книгу. Уулжан подсаживалась к ним и тоже тихонько слушала, но как только Каныбек засыпал, больно щипала его и злобно шептала:

— Не спи, дурак! Я еще хочу послушать!

Каныбеку тоже нравилось слушать старшую сестру и он изо всех сил старался не спать, пока мать или отец не погасят свет. Но даже в темноте Айгүл порой продолжала нашептывать младшим.

От этих воспоминаний в горле вставал холодный ком, а на глаза набегала пелена. Каныбек быстро-быстро моргал и снова шепотом считал до десяти и обратно.

— Бир… эки… үч… төрт… беш…

Когда заезжали в очередное село, Каныбек вдруг увидел как блестят в закатных лучах золотые шапки на белоснежном здании поодаль от дороги. От удивления он так и забыл дышать. Кыял притормозила и сдала назад.

— Это церковь, — пояснила она, пригнувшись и бросая взгляд то на племянника, прилипшего к стеклу, то на белый дворец, утопающий в зелени. — Честно говоря я не понимаю зачем молиться на того, кого сами же и прибили. Но там есть своя символика. Если захочешь, Витя тебе объяснит. Я плохо разбираюсь в таких вещах. Хочешь выйти посмотреть поближе?

Мальчик кивнул и поспешно открыл дверь. Подойдя к решетчатой калитке, они постояли, разглядывая здание православного храма. Каныбек, схватившись за железные прутья, разглядывал побеленное здание и двор, усаженный березами. Там было так тихо и спокойно. Кыял подергала за ручку, но решетка не поддалась.

— Закрыто. Видимо, у их бога тоже есть режим работы, — констатировала женщина и потянула Каныбека за плечо. — Пойдем, балам, мы и так задержались.

Сев в машину, мальчик не мог оторвать взгляда от огромного перекрестья деревянных балок, на котором висел полуголый мужчина. Он был похож на тех ангелов с картинок. И на Алмаза. Только без крыльев. Это было одновременно и красиво, и жутко. Когда машина тронулась, мальчик снова посмотрел на храм и увидел у калитки высокую черную тень с огоньками вместо глаз. Вздрогнув, он быстро отвернулся. Неужели тень его преследует?

Мальчик вспомнил и о белой фигуре, что приходила к нему ночью и утром. Кем она была? Призраком? От мальчишек постарше он слышал, что злые люди, над которыми не прочли Жаназа-намаз, становятся неприкаянными душами и бродят по округе, пугая собак и коров.

Когда солнце совсем село, Кыял включила радио. Подпевая песням на неизвестном языке, она покачивала головой в такт музыке и то и дело повышала голос, глядя на племянника. Голос у нее был не очень. Каныбеку вспомнилось как Айгүл пела под абрикосовым деревом. Расстелив төшөк среди зелени, они втроем занимались кто чем: Уулжан плела браслетики, Айгүл вышивала платок на продажу, а Каныбек раскрашивал раскраску с танками и солдатами. Старшая тогда сказала ему, что мальчиков зря приучают к войне. Если б была на то ее воля, ни один мужчина не ходил бы воевать и тогда во всем мире был бы мир! Тогда она спела им песню про рыжего кота, которого люди оставили дома, убегая от войны.

Эли кетти ошол үйдөн, ай, Заман катаал болуптур, ай. «Эмне үчүн мышык калтырды?», Деп сурайсың акырын.

Жооп айтар эле адамдар, ай: «Жан сактоо оор болгон, ай, Убакыт тар, жол алыс, ай, Мышык көтөрөр кол жок, ай».

В доме старой ведьмы Каныбек чувствовал себя этим рыжим котенком — брошенным и ненужным. Теперь же его забрали и есть кому унести котенка от войны.

Редкие фонари вдоль дороги и фары машин освещали путь, в домах загорался теплый свет и от них веяло уютом. Мальчик представлял, как семьи собираются ужинать, обсуждают вполголоса дела, переделанные за день. А порой за обочиной уже было не разобрать — есть ли мир в той непроглядной темноте, не осталась ли в нем лишь эта дорога, которая вела их по бесконечному кругу среди черных теней. Что если машина опять заглохнет и тени схватят их? От таких мыслей мальчику становилось жутко.

— Почти приехали, балам, — повторяла тетя, возвращая мальчика в реальность.

Когда фонари и свет в окнах снова появились вдоль дороги, Каныбеку стало спокойнее и он уснул. На этот раз ему снился оруский бог, висящий на деревянных балках. Руки его стали крыльями, но он все равно не мог улететь, потому что люди прибили их к дереву большими гвоздями.

Кыял разбудила мальчика, открыв дверь. Он лежал на сиденье, свернувшись калачиком. Выйдя из машины, мальчик посмотрел по сторонам и вдруг упал на колени. Желудок будто сжали огромным кулаком и тотчас горло обожгло кислой горечью — на землю выплеснулась темная жидкость.

— Кану, балам, что такое? — кинулась к нему Кыял, бросив сумку обратно в багажник. — Голова кружится, тошнит?

Мальчик только кивнул и завалился на бок. Все вокруг заполнила сияющая пустота, а сквозь нее проступила синяя-синяя бесконечность. Неужели это великий хан из сказки Назик решил впустить его к себе? Каныбеку казалось, что он лежит на облаке и смотрит в небо. Хотелось полежать так еще немного, а потом отправиться к родителям и сестрам в большую белую юрту, на ходу разгоняя сотни белых тулпаров.

— Мальчик отошел от шока, — прорывался сквозь синеву чей-то мягкий голос. — Прокапаем его, отоспится и будет как новенький. Утром на рентген сходите, на всякий случай, но травма не выглядит тяжелой. Максимум легкое сотрясение.

Каныбек приоткрыл глаза и увидел прозрачную трубочку в запястье оттопыренной в сторону правой руки. Голова все еще кружилась, но уже не тошнило. Тело казалось легким, как перышко, клонило в сон. Рядом сидела тетя, позади нее стоял мужчина. А за его широкими плечами легонько шевелились белоснежные крылья. Мальчику ужасно хотелось спросить как он вырвал большие гвозди из своих крыльев, но язык не слушался. Глаза сами собой сомкнулись.

Глава 4. Нить судьбы

Щебетанье птиц разбудило Каныбека на рассвете. Большая комната с белыми стенами и очень высоким потолком была залита золотистым светом, рвавшимся из огромного окна. Приподнявшись на локте, Каныбек увидел несколько железных кроватей вдоль стен. На них лежали другие дети. Один с перевязанной головой, у другого поверх одеяла лежала забинтованная рука, у третьего из-под одеяла торчала очень толстая нога, обмотанная марлей. Все спали. Скрипнув своей постелью, он спустил ноги вниз, но они не достали пола. На столике у изголовья стояла бутылка с водой. Схватив ее, мальчик жадно припал к горлышку. Напившись и с трудом отдышавшись, он почувствовал голод. В комнату вошла Кыял и бросилась к нему.

— Балам, ты как? — обеспокоенно спросила она, взбивая большую подушку. — Нормально уже? Ты ложись, а я доктора позову, сейчас.

В палату вошел тот же высокий мужчина, что стоял рядом накануне. Его большие крылья сливались с белым халатом, а над головой мерцала голубоватая звезда. Точь-в-точь как у Алмаза-байке! Каныбек лежал на кровати и не мог отвести глаз. Врач подошел, наклонился к нему и посветил фонариком в глаза, поводил им вправо-влево, вверх-вниз, и довольно констатировал:

— Нормально все, мамаша! Жить будет! Только вот отмыть бы его.

— Да, сегодня этим и займусь, — с улыбкой ответила Кыял, глядя на племянника. — А на выписку когда?

— Сегодня пусть еще отлежится, а завтра утром свободен.

Мужчина потрепал Каныбека по макушке и полез в карманы халата. Порывшись в них с задумчивым видом, он извлек желтый пакетик и протянул мальчику. Маленький пациент смотрел перед собой с широко открытыми глазами.

— Кану, это такие же конфеты, что тебе давала тетя-сарышка, помнишь? Тогда они растаяли, пришлось ложкой есть.

Но вовсе не знакомая упаковка с красным шариком со смешной рожицей поразила мальчика. Когда доктор подошел ближе, чтобы вручить гостинец, Каныбек притронулся оттопыренной рукой к его крылу. Ему вовсе не привиделось! На ощупь крупные перья были как обычные гусиные — жесткие и гладкие. Мужчина даже не заметил, как мальчик их погладил.

Взрослые переглянулись и глупо заулыбались. Каныбек опомнился и машинально схватил угощение с большой ладони. Врач рассмеялся и снова потрепал мальчика по голове. Тот посмотрел на тетку, пытаясь уловить на ее лице удивление, но она как ни в чем не бывало последовала за мужчиной к двери. Каныбек внимательно следил за ее взглядом, но женщина не смотрела ни на удивительные крылья, ни на звездочку над головой доктора. Они еще о чем-то переговорили и Кыял вернулась к постели племянника.

— Скоро завтрак принесут, а как поешь, нужно сходить помыться.

Каныбек так и вспыхнул. Неужели она опять будет предлагать ему свою помощь? С шести лет он мылся сам, даже без подмоги отца. Мать тщательно наставляла его быть осторожным с кипятком в тазу и не забывать проверять температуру воды. Она рассказывала, что соседский мальчик однажды задумался и не разбавил кипяток холодной водой. Опрокинул на себя ведро и весь пошел волдырями, которые потом срезали наживую, чтобы шрамов не осталось! Каныбек был очень осторожен.

— Мен мончого өзүм барам! — воскликнул он слишком громко и стыдливо потупился.

— Ладно, ладно! — засмеялась Кыял. — Сам так сам. Только здесь бани нет. Душ.

Каныбек растерялся. А вдруг он не поймет как пользоваться больничным душем? Это придется тетю просить помочь? Что же делать?

— Я могу с ним сходить, эже, — предложил мальчик лет десяти с соседней кровати. — Там, как мой батя говорит, без ста грамм не разберешься!

Другие пациенты просыпались один за другим, ворчали, ворочались, скрипя кроватями. В палату начали входить другие взрослые. Все шли с пакетами, из которых извлекали яблоки и кефир, литровые банки с куриным супом. Каныбек нащупал под подушкой свой пакетик с конфетами. Нужно будет со всеми поделиться при взрослых, пока мальчишки сами не отобрали!

На завтрак была рисовая каша с маслом, кусочек хлеба и отвар из сухофруктов. С удовольствием проглотив все предложенное, Каныбек откинулся на подушку и блаженно вздохнул.

— Новенький, тут тебе не курорт! — раздался строгий голос мальчика с огромной ногой, торчащей из-под одеяла. — Ходячие сами убирают и другим помогают!

Каныбек посмотрел на остальных ребят. Они молча потупились. Что сказал мальчик с толстой ногой он не понял, но по голосу догадался, что среди всех пациентов оказался самым младшим и от него что-то требуют.

— Говорит, что младшие должны помогать старшим, — не поднимая взгляда, на ломаном кыргызском объяснил десятилетний мальчик, который до этого предлагал помочь с душем. — Ты вроде не сильно ранен. Давай вместе посуду отнесем? Эжешкам поможем.

Каныбек кивнул, но что-то подсказывало, что вовсе не это сказал старший в палате таким грозным тоном. Наверняка он обижал остальных.

Собрав тарелки и пластиковые стаканы, дети отправились в столовую. За помощь кухонные работницы угостили их горячими булочками с яблочным повидлом, которые мальчишки, молча переглядываясь, спешно съели в коридоре.

В палате уже ждала Кыял. Она сменила постель на кровати Каныбека и с широкой улыбкой протянула голубое полотенце и пакет, в котором было мыло и новая одежда.

— Рассчитываю на тебя, Кайратик! — с широкой улыбкой воскликнула тетя, глядя на мальчика рядом с племянником.

— Хорошо, эжеке, — серьезно ответил Кайрат и взял за руку Каныбека, а другой прижал к себе пакет и полотенце.

Кайрат показал как пользоваться душем. Система была простой. Нужно лишь набрать в ведро горячей и холодной воды из разных кранов, и поливаться ею из ковша. Это Каныбеку было под силу и даже привычно. В своей домашней бане они с семьей так и делали. Ведрами таскали в большие баки воду из колонки, что была посреди двора, потом растапливали печку, от которой грелся один бак, смешивали воду в тазу и поливались кружкой. Только в бане было тепло, а здесь прохладно. Быстро управившись, Каныбек оделся и выскочил из душа, пока никто не ворвался ему помогать. Новая футболка и шорты прилипли к влажной коже, которую он наспех кое-как вытер.

Проходя мимо стеклянной двери, Каныбек посмотрел на себя в отражении. Умытый, одетый в чистую одежду и без повязки на голове, он выглядел вполне прилично. Тетка купила ему не только резиновые тапочки — в палате остались еще и кроссовки. Белые, почти сияющие, они стояли под кроватью, дожидаясь похода на улицу. Раньше у него были только ботинки для зимы да резиновые сапожки на весну и осень. Летом он бегал босиком.

Как только голова племянника высохла, Кыял отвела его на рентген. Переломов или серьезных ушибов не выявили, а на виске даже швы накладывать не пришлось. Врач пообещал выписать его завтра.

На обед давали картофельное пюре, котлету, булочку и чай. В этот раз родители сами убрали и унесли посуду. Каныбек сидел на кровати и обдумывал как лучше угостить ребят конфетами. Что, если все решат, будто он прячет их и не хочет делиться? А хватит ли на всех? Может, стоит сначала пересчитать?

Дети в палате были на удивление спокойными и даже не разговаривали, не то что играть и веселиться. Каныбек решил, что у них болят их травмы. Ему было до жути интересно откуда они все и в каком бою им достались эти раны. Но молчал и только поглядывал украдкой.

Видели ли эти дети крылья доктора? Тот заходил еще раз после обеда, подошел к каждому, осмотрел, а Каныбеку лишь подмигнул и вышел из палаты.

За раздумьями наступило время ужина, а после мальчик лег спать. Кыял не появлялась с полудня, но он решил, что у тети есть дела поважнее. Засыпая под сопение других детей, Каныбек чувствовал, как его покачивает, будто он снова едет на машине, а под головой у него чьи-то мягкие прохладные колени, пахнущие грозой. Ночью он проснулся от пронзительного визга.

Мальчик чуть старше Каныбека, что спал у самой двери, забившись в угол, стоял на кровати и прижимал к груди подушку. Широко открытый рот и глаза, полные ужаса, чернели на бледном лице.

Соседи по палате просыпались и ворчали, но никто не пытался выяснить что случилось. Как только мальчик перестал вопить, все успокоились. В плохо освещенной палате, куда через окно над дверью едва пробивался свет из коридора, можно было разглядеть как этот мальчик был напуган. Он стоял, открывая рот, как рыба, и издавая свистящие звуки, как прирезанный баран.

В палату ворвалась медсестра, и, глядя то на сидящего на постели Каныбека, то на перепуганного мальчика с подушкой, вполголоса, но очень грозно, спросила:

— Кто орал?

Каныбек перевел взгляд с ее пухлого лица на бледного мальчишку в углу. Тот не шелохнулся. Женщина схватила его за руку и потащила из палаты. Спотыкаясь, он последовал за ней, прижимая к себе подушку другой рукой. Даже тапочки не надел.

Сонное ворчание соседей стихло, а Каныбек все смотрел на полосу яркого света, расчертившую пол наискосок от двери к его кровати. Куда же эжешка повела этого мальчика? Неужели отругает за то что шумел посреди ночи? Его самого клонило в сон, поэтому Каныбек развернулся на постели и лег. Натягивая на себя одеяло, он вдруг оцепенел.

У окна стояла огромная белая фигура. Она была неподвижной и только черные космы развевались вокруг нее, будто трава под водой. Так вот чего испугался тот мальчик, а медсестра и остальные даже не заметили. Сглотнув холодный ком, Каныбек отвернулся к стене и укрылся с головой.

— Бир… эки… үч… төрт… беш…

Утром его разбудила Кыял и он сразу посмотрел туда, где ночью стояла белая фигура. За большим окном светило солнце, шелестела листва и чирикали воробьи. Каныбек глянул на пустую постель у двери.

— А, говорят, ночью мальчику приснилось, что в палате стоит черное рогатое чудовище с клыками и красными глазами, — невозмутимо объяснила тетя. — Страшилок наслушаются, а потом спать нормально не могут!

— Бирок… — хотел было возразить племянник, но не стал продолжать.

— Что, голосок снова прорезался? — с улыбкой сказала Кыял и потрепала его по торчащим волосам. — Надо это дело отметить. Сегодня выписка!

Каныбек снова посмотрел на большое окно. Косматая гостья почти полностью закрывала его собой, когда стояла там ночью. Мальчик хорошо рассмотрел ее. Фигура точно была белой — той самой, что приходила к нему в Шамале. Она не была рогатой, глаза ее сверкали желтым, а рта и вовсе не было. Ему ужасно захотелось расспросить перепуганного мальчика, но тот так и не вернулся в палату.

Когда Кыял снова скрылась, унося тарелки после завтрака, Каныбек тихонечко выскользнул за дверь и, озираясь, пошел по коридору. Заглядывая в открытые двери других палат, он видел только взрослых. Кто-то сидел на постели, разглядывая свои ноги, кто-то переговаривался с соседом, кто-то перекусывал, задумчиво глядя в окно.

Из-за угла появилась сутулая апашка в бордовом чыптама. Каныбек уступил ей дорогу, но тотчас отскочил и, ухнувшись спиной о стену, осел на пол. За старухой шло высокое сутулое существо — костлявое, обтянутое зеленоватой кожей, с серыми космами и длинными когтистыми руками, что безвольно свисали ниже колен. Подобие черной юбки развевалось на нем, как связка широких лент на ветру, оголяя полусогнутые ноги. Уши чудовища были острыми, а из большого рта торчали загнутые кверху желтые клыки. Оно повернуло голову к Каныбеку. В черных провалах глазниц светились зеленые огоньки. Чудовище остановилось на мгновение, будто задумавшись, но посмотрело вслед хромой апашке и снова двинулось за ней.

Сердце мальчика было готово выпрыгнуть из груди. Ни белая фигура, ни черная тень не выглядели так устрашающе. «Капкара» пронеслось в голове. «Черным черные прихвостни шайтана». Отдышавшись, Каныбек поднялся и поспешил обратно в свою палату.

Подойдя к своей койке, он увидел на белой простыне желтый пакетик от конфет, что дал ему доктор. Он был смят и, очевидно, уже пуст. Оглядев других пациентов, Каныбек встретился со взглядом парнишки с толстой ногой. Тот ухмылялся. Каныбеку было прекрасно известно это выражение лица. Оно будто говорило: и что ты теперь сделаешь? Посмотрев исподлобья, Каныбек взял пакетик и покорно сунул в мусорный пакет, подвязанный к дверце тумбочки. Толстоногий только хмыкнул, а Каныбек сел на кровать и поджал губы.

Вспомнилось, как его шпыняли соседские мальчишки — и ровесники, и постарше. Вторым так и повода не надо было. Только завидят его у ворот, так сразу спешили угостить то пинком, то щелбаном. И обязательно обидно обзывали. А Уулжан, что с этими хулиганами дружбу водила, молча смотрела. Хоть бы разок заступилась за младшего братишку! Для нее поколотить даже старшего Арсена было раз плюнуть, но она своих не обижала. На улице ее братьями были эти мальчишки, а не Каныбек…

В носу противно засвербило, а на глаза набежали слезы. Он встал и подошел к окну. За спиной громко ойкнули. Каныбек обернулся и услышал хруст. Толстая нога воришки неестественно торчала вверх и тот в ужасе таращился на нее. Каныбек готов был поклясться, что видел на той ноге знакомую когтистую руку!

Вошла Кыял и толстая нога тяжело упала на кровать, отчего вор коротко, но громко вскрикнул.

— Ты чего голосишь? — строго спросила вошедшая и посмотрела на племянника, что стоял у окна, сжимая кулаки и вытянув шею вперед. — Кану, балам, нас выписали, обувайся.

Не сводя глаз с перепуганного парнишки, Каныбек достал новые кроссовки из-под кровати, сунул в них ноги. Кыял присела перед ним и наскоро завязала шнурки. Подтолкнула племянника к двери и сама поспешила вперед. Он покорно последовал за ней, но в последний момент обернулся и, показав воришке язык, юркнул за дверь. Уж тетя его в обиду теперь не даст!

Выйдя на улицу, Каныбек остановился, чтобы еще раз взглянуть на больницу. Здание было огромным, как и говорила Назик. Может, даже больше горы! Окрашенное бледно желтой краской, оно возвышалось над широкими ступенями, и белые колонны добавляли ему еще больше величия.

— Балам, садись. Нам еще часов шесть ехать, — копошась в багажнике, сказала Кыял и, выглянув из-за машины, хитро добавила. — Но доктор сказал, что можно на полчасика заглянуть кое-куда, чтобы немного тебя порадовать.

Забравшись на заднее сиденье, мальчик снова уставился в окно. Проезжая по улицам днем, он заметил, что в городе все непривычно большое. Дома, деревья, дороги. На одной из улиц он увидел за ажурной оградой здание еще больше той больницы и уж точно не меньше горы. Белое, со множеством окон и с большим двором усаженным высокими елками. Проехав еще дальше, Каныбек и вовсе открыл рот — вдоль дороги высились колонны, а на огромном пространстве из камня и бетона посреди площади возвышалась женщина, стоявшая будто бы на большой красной скале, с солнцем в руках. Рядом с ней стояли солдаты и над ними величественно развевался красный флаг с желтым түндүком. Позади стояло еще одно здоровенное белое здание, к которому вело множество ступеней.

— Это самая главная площадь страны, — пояснила Кыял, глядя на племянника, что метался от одного окна к другому. — Как-нибудь погуляем здесь в праздник. Тогда и фонтаны включат!

Объехав площадь, они оказались на широкой улице с большими деревьями. Каныбеку вспомнились рассказы старшей сестры о том, что на земле есть места, где растет много деревьев и такие места называются лесом. Остановив машину под деревьями, Кыял скомандовала выходить. Она взяла племянника за руку и повела по дорожке. Вдруг среди зеленой листвы мальчик увидел движение разноцветных шаров. Будто гигантские цветы, еще выше деревьев, колыхались под самым небом. Подойдя ближе, он понял, что это были не цветы, а колесо невиданных размеров, похожее на велосипедное!

Зайдя в одну из маленьких беседок, висящих по краю этого колеса, они сели на сиденья все так же держась за руки. Беседка качнулась и медленно понесла их вверх. Ладони мгновенно вспотели, а в ногах появилась слабость. Что-то похожее он испытывал скатываясь по заснеженному склону горы на мешке, набитом шерстью. Это было волнующее и приятное чувство.

Кыял молча наблюдала за племянником и он ловил ее легкую улыбку, не в силах не улыбнуться в ответ. Кабинка поднималась выше и выше, и вот они уже оказались над деревьями. А потом еще выше и выше! На самой верхней точке кабинка качнулась и также медленно поползла вниз. Высота не впечатляла Каныбека, живущего в горах, но вид был другим. Красота города с такой высоты завораживала больше, чем вид с горы на родной айыл. Город утопал в деревьях и от этого казался зеленым-зеленым. Огромные здания, что так впечатлили мальчика на земле, теперь казались маленькими, как сельские домики, но все еще внушали трепет. Под колесом же, среди деревьев, виднелись и другие разноцветные строения. Захотелось рассмотреть их все поближе.

Выйдя из кабинки, Каныбек почувствовал легкость во всем теле и прилив сил. Хотелось бегать и дурачиться, как это делали новорожденные жеребята, радуясь солнцу и траве.

— Понравилось, балам, — потрепав мальчика по голове, спросила Кыял.

Каныбек восторженно кивнул и снова взял тетю за руку, будто в предвкушении грандиозного приключения. Сердце Кыял сжалось от невыносимой нежности, под которой, как под бликующей водой, пряталась глубина тревоги. Она никогда не имела дел с детьми, не хотела заводить своих, а теперь ей предстояло взять на себя эту ответственность. У ее мужа был сын от первого брака, но тот жил с матерью за границей и ни разу не приезжал к ним. С детьми брата она не общалась по известным причинам. Выйдет ли у нее стать хорошим опекуном для племянника? Не потребуют ли другие родственники отдать им мальчика, чтобы прибрать к рукам имущество Кыяза?

Только в дороге Кыял поняла, что слишком уж поторопилась, увозя Каныбека. Она даже не взглянула на дом брата. Похоронить его и его семью есть кому, а вот у выжившего мальчика наверняка остались вещи, которые могли бы напоминать ему о родных. Нужно будет попросить Алмазбека порыться в руинах и найти хотя бы документы, чтобы не восстанавливать их — из Бишкека это будет сложно, а из Кажы-Сая и подавно.

Глядя на мальчишку, что блестящими глазенками засматривался то на одну, то на другую карусель, Кыял испытывала давно утраченное ощущение того детского восторга, которое познала впервые оказавшись в столице. Она тогда была почти в три раза старше Каныбека, но тоже с восхищением смотрела на такой диковинный город. Южные поселки и городки были неспешными, время в них было тягучим, а воздух пьянящим. В Бишкеке же время неслось оголтело, как жеребец, учуявший простор. Люди здесь были собранными и стремительными. Первое время молодая девушка ловила себя на том, что пугалась каждого звука, замирала посреди дороги, если нетерпеливый водитель сигналил ей на пешеходном переходе. Со временем она привыкла и тоже начала торопиться. Утром — на работу, вечером — в техникум, ночью — домой. Здесь у нее появились друзья и возможность гулять сколько захочется. Здесь она встретила Виктора — красивого и обходительного туристического гида.

Прокатившись еще на нескольких не слишком быстрых каруселях, Кыял предложила племяннику перекусить, но тот тянул ее дальше. Она сумела объяснить мальчику, что после сотрясения нельзя на аттракционы типа цепей или лодочки. Но пообещала привезти его сюда еще раз, чтобы прокатиться на каждом. Каныбек отвлекся на огромный шар сахарной ваты и послушно пошел за тетей к машине. Увлеченно отщипывая кусочки розового облака, он то и дело предлагал их тетке. Покончив со сладостью, они устроились на заднем сиденье машины, перекусили самсами с курицей и запили все сладкой газировкой. Вытерев смоченным водой платочком чумазое лицо племянника, Кыял вдруг обняла его и громко зашептала:

— Кану, балам, я никогда тебя никому не отдам, слышишь? Мамой называть не попрошу, но, пожалуйста, будь моим сыном.

Приключения этого насыщенного утра, сладости, сытный перекус и такие теплые руки тети сморили мальчика. Он уснул прямо в объятиях Кыял. Она уложила его, подложив под голову свою свернутую кофту, села за руль и вдруг расплакалась. Только после испытанной радости и легкости этого дня она поняла, что Каныбек — это ее навсегда потерянный брат и племянницы. Навсегда потерянная семья, от которой остался лишь этот несчастный сирота. Она не посмотрела в последний раз на своего близнеца, не похоронила его достойно. Да что уж там, 20 лет назад не утянула его за собой из тех проклятых мест, где он нашел свою смерть. Сбежала, не обернувшись, собственноручно разорвала нить, что связала их с братом еще в утробе матери.

Кыял обернулась на мальчика, что спал, подвернув худые ручонки к подбородку. В детстве Кыяз спал так же, а она могла часами смотреть на него. Женщина утерла слезы. Сожаления ничего не изменят. Мертвым уже все равно, но о живых позаботиться еще не поздно!

Глава 5. Путь домой

Запах скорой грозы щекотал в носу, отдавался приятным холодком в районе лба и трепетом в груди. Каныбек любил грозу. Взрослые пугались грома, суетились, убирая под навес урюк и сено, загоняли ребятишек под крышу. А он с удовольствием вдыхал этот дикий аромат и предчувствие ливня, подставлял лицо порывистому ветру с первыми каплями, сорвавшимися из грозовых туч. Впрочем, и бегать под проливным дождем он любил. Мать ругалась, но если сестры тоже выбегали вместе с ним во двор, прыгая по лужам, то никого не наказывали.

Однажды Каныбек с отцом встретили грозу в горах. Это было захватывающе! Лиловые тучи казались гуще и ниже, чем в ущелье, а ветер пронизывал насквозь, сменяясь то холодными, то теплыми потоками. От раскатов грома душа мальчика то уходила в пятки, то взлетала к макушке. Молнии, что сверкали вдалеке, казались живыми воплощениями электричества. Стихия заставляла чувствовать себя живым и сильным. Переходя через поле, они с отцом видели светящийся шар, висящий не высоко над землей, как маленькое рыжее солнце. Отец приказал замереть и не дышать. Шар повисел и уплыл вдаль, скрывшись за кустами. Тогда, перегоняя овец, они задержались и вымокли до нитки, но Каныбек был в восторге…

Открыв глаза, мальчик понял, что лежит в машине. Когда он успел уснуть и долго ли они едут? В салоне тихонько играла веселая песня и тетка невпопад подпевала вполголоса, иногда срываясь на тихий хрип и комично размахивая рукой. Они с отцом были такими разными.

Вспоминая утро, мальчик улыбнулся. Нужно поблагодарить Кыял за это приключение. И за сладкую вату! Перебирая в голове аттракционы, на которых он прокатился, Каныбек блаженно перевернулся на спину. Сердце ухнуло будто в бездонную пропасть, а тело окаменело. Над ним нависало бледно-серое лицо, обрамленное черными развевающимися, как дым, волосами. В провалах глазниц светились золотые огоньки, устрашая и завораживая одновременно. Жесткие бедра холодили затылок и шею.

Противные мурашки пробежали по позвоночнику. Каныбек запоздало вскрикнул, вскочил и прижался к двери напротив. Уставившись на белую фигуру с черными волосами, будто заполнившими собой половину машины, мальчик лишь открывал рот, как рыбешка. Кыял обернулась.

— Проснулся, балам? Что-то снилось? — спросила она и, глядя то на дорогу, то на побледневшее лицо мальчика, обеспокоенно добавила: — Где-то болит?

Сглотнув комок в горле, Каныбек глубоко вдохнул, посмотрел на тетю и покачал головой. Сидя с прямой спиной, он изо всех сил старался не смотреть, но то и дело скашивал глаза. Чудовище сидело рядом, ссутулившись и уперев костлявые колени в сиденье водителя. На коленях, обтянутых белой тканью, лежали огромные руки с черными когтями. Косматая голова, чуть склонившись вперед, упиралась в потолок. И как такая громадина пролезла в машину?

Чудовище смотрело на свои колени, но время от времени слегка поворачивало лицо к мальчику, отчего он то и дело задерживал дыхание. Рта на бледном вытянутом лице не было, а вместо носа — две вертикальные щелочки. Кожа казалась бумажной, гладкой. Вся фигура немного просвечивала в отличие от зеленого чудища из больницы и той черной тени с рогами, которую Каныбек видел в доме у старой ведьмы. Эта была жуткой, но в то же время не выглядела угрожающей. Из-за длинных волос и белого платья Каныбек решил, что она все-таки женщина.

Машина въехала в ущелье, в котором прямо над дорогой возвышались отвесные скалы. Казалось еще чуть-чуть и они сомкнутся, раздавят машину. Трава на склонах была уже выгоревшей, но вдоль голубоватой реки, что бурлила слева от дороги, встречались редкие корявые деревца абрикоса и кусты облепихи. Проносящиеся встречные машины обдавали целыми облаками серой пыли, что смешивались с запахом сухой полыни и спекшегося мазута. Каныбек то и дело чихал.

— Ой, балам, если окна закроем, еще хуже будет, — сопереживала Кыял. — Потерпи еще немного.

Старый жигуль, тоже изнывая от жары, пыхтел все громче и в конце концов под капотом снова что-то задымилось. Кыял остановила машину на обочине и, громко причитая на русском языке, вылезла из машины. Скрывшись за открытым капотом, она то и дело чем-то лязгала и громко ругалась. Каныбек огляделся и понял, что фигура в белом исчезла из салона. Осторожно пересев на ее место, он открыл дверь и вылез. Порывы горного ветра с ароматами трав бросались в лицо, трепали волосы. Глубоко вдохнув, Каныбек подошел ближе к обрыву, на дне которого гремел горный поток. Такое тесное ущелье с отвесными скалами вызывало ощущение полета, когда он смотрел вниз или вверх.

Вдруг на противоположном берегу речки что-то зашевелилось. Неровно закачались кусты, будто их раздвигали и трясли. Каныбек пригляделся и увидел, как на каменистый берег вывалилось нечто черное, похожее на обожженную корягу. Присев на корточки, он щурился, пытаясь различить движение, но коряга больше не двигалась. Пройдя вдоль пыльной обочины, мальчик поднял с земли камень и бросил вниз. Камень не долетел до воды и с тихим стуком несколько раз отскочил от прибрежных камней. Послышался треск веток и Каныбек увидел, что черная коряга ползет по склону в его сторону, загребая длинными лапами камни и кусты.

Мальчик замер, не в силах сдвинуться с места. Сейчас бы закричать, убежать в поисках защиты! Но тело не слушалось, будто обратившись в камень. Чудище приближалось, все лучше открывая очертания своего тела. Теперь оно было меньше похоже на корягу. По заросшему склону, пластаясь лезло на четвереньках такое же чудовище, что мальчик встретил в больнице. Только тело его было будто сгоревшим до углей. А рогатая голова сверкала красными огоньками. Когда между ними осталось не больше десяти шагов, чудище вдруг изогнулось и стремительно прыгнуло.

Прыжок внезапно замедлился и Каныбек ощутил волну холода, ползущего по спине к ушам. Звуки стихли, жаркое солнце и прохладный ветер больше не ощущались на коже. Черное тело с непропорционально длинными конечностями неумолимо приближалось в воздухе. Время будто остановилось.

Со стороны дороги метнулась тень и время опять ускорилось. Звук бурлящей реки снова ворвался в уши. Белая фигура с развевающимися космами перехватила черное существо прямо в прыжке и оба покатились по обочине, вздымая клубы пыли и ломая кусты. Каныбек стоял у края и наблюдал с широко открытыми глазами, преодолевая желание хотя бы зажмуриться.

Сожженный встал на дыбы и снова рванулся вперед, но не на белую женщину, а на Каныбека. Она поймала его в прыжке, подняла над собой и ухнула об землю. Глухой звук, будто на землю уронили мешок с песком, не сопроводил ни визг, ни вздох. Они оба молчали. Сожженный ударил белую женщину ногой в бок, вывернулся, с силой полоснул когтями по безротому лицу и отскочил. Бросился снова, но белое тело вдруг исчезло в момент столкновения, и он рухнул в заросли полыни. Она вновь появилась рядом и попыталась схватить его длинную ногу. Он кувыркнулся назад, бросился вперед и вцепился зубами ей в плечо. Оторвав его от себя одной рукой, схватив за рог, она сдавила его горло другой рукой и потащила к обрыву.

Они боролись на краю дороги, в клубах пыли и клочков сухой травы, но слышно было лишь возню по гальке и глухие удары. Она скручивала его, как сорвавшуюся с цепи собаку. Он царапал ее грудь, кусал клыкастой пастью. Она не издавала ни звука. И наконец ударом колена отбросила его к самому краю.

Сожженный неловко пошатнулся, камень под ногой ушел вниз и склон посыпался. Он завалился, соскользнул и, хватаясь когтями за кусты, сорвался. Женщина в белом не пошла за ним. Только посмотрела, как он катится, раздирая землю. Внизу его подхватила река. Сожженный пытался выбраться, но не дотягивался длинными лапами до прибрежных кустов. Бурлящий поток неумолимо нес его прочь.

Каныбек только теперь резко втянул воздух. Белая фигура медленно повернулась к нему. Мальчик сделал шаг назад и, плюхнувшись в пыль, скосил глаза с нее на реку. Среди порогов и валунов сожженный еще боролся с течением, но вскоре вылез на берег, оглянулся и долго смотрел в сторону мальчика и его странной защитницы.

Каныбек вдруг понял, что у этих двоих было что-то общее. Крючковатые пальцы, длинные руки и рост с три каныбековых. Только женщина была в тунике, а сожженный будто закован в закопченную кору дерева. Еще она была светлой и ровной, как тополь, а он — как коряга, кривым и черным. Как кудургу, о котором рассказывали соседские мальчишки постарше. Говорили, что этот злой дух любит лакомиться маленькими детьми.

Опомнившись, Каныбек вскочил и, огибая фигуру в белом по широкой дуге, поспешил к тете. Та ковырялась в машине, заливала в нее ярко-зеленую жидкость и что-то бубнила себе под нос. Все это время она была так занята, что даже не слышала звуков сражения двух громадных чудовищ. Каныбек встал рядом с ней, не упуская из виду фигуру в белом.

Наконец захлопнув капот своего жигуля, Кыял посмотрела на племянника и ахнула. Черные штаны были в пыли. Она присела перед ним, и отряхивая одежду, запричитала:

— Упал что ли? Ну что же ты. Аккуратнее надо. Голова не кружится? Покажи-ка руки…

Осматривая племянника, Кыял говорила еще что-то про осторожность, обеденное время и свой проклятый жигуль, но мальчик не слушал, пристально глядя через ее плечо.

Высокая фигура в белом с развевающимися черными волосами стояла у обрыва, глядя вслед сожженному кудургу. Когда она обернулась, Каныбек вздрогнул, но вдруг почувствовал, как невидимый кулак разжал его сердце.

Забравшись в машину, путники снова тронулись в путь. Кыял пообещала остановиться на обед у юрты с жареной рыбой. А еще пообещала купить мед в сотах!

Каныбек все еще чувствовал легкую слабость в коленях, но уже не замирал, глядя на скрючившуюся белую женщину на сиденье рядом. Уснуть в ее присутствии он все же не рисковал, чтобы снова не оказаться лежащим головой на этой жуткой подушке. Однако, уже с интересом разглядывал ее чудовищные руки с кистями, будто посеревшими от золы, и удивлялся тому, что даже с закрытыми окнами ее длинные волосы развевались, колыхаясь вокруг нее черным облаком.

Лихо свернув с дороги у синей вывески, Кыял заголосила то ли песню, то ли считалочку. Мальчик с недоверием поглядывал на нее в такие моменты. Казалось, что эта маска должна вот-вот упасть, обнажив боль — и его, и ее. Что будет, когда они приедут домой?

Проехав еще немного, они остановились у самой речки. Выйдя из машины, Каныбек попытался понять, как река оказалась с другой стороны дороги. Неужели их две? Эта, разливаясь ровной гладью среди зеленых берегов, не грохотала, а в прибрежных ивах пели птицы. Ветер здесь не бился из стороны в сторону, не бросал в лицо клубы пахучей пыли. Изредка со стороны дороги доносились звуки проносившихся по грунтовке машин. Вверх по течению стояла белая юрта с большой желтой растяжкой, на которой была изображена рыба. Тут же в нос ударил аромат чего-то жареного и в животе заурчало.

— Пойдем, балам, отведаем форели, — запела Кыял, растянув рот в улыбке. — Ашлямфу будешь?

Каныбек, оглядевшись по сторонам, только кивнул и пошел следом за тетей. За юртой стояли три топчана, на одном из которых расположилась семья с двумя младенцами. За грубо сколоченным столом хлопотала полная женщина в белом платке и красном фартуке. Кивнув мальчику на пустой топчан у самой речки, Кыял подошла к хозяйке.

Запахи жареного мяса и лука щекотали в носу, а во рту скапливалась слюна. Мальчик то и дело глотал ее и старался не смотреть на соседей, которые уплетали что-то явно очень вкусное. Тетка подошла с тарелкой шакарапа и, поставив ее на стол, кивнула соседскому.

— Эй, чон кыз, подойди! — воскликнул пожилой мужчина. — Отдыхать едете?

— Аш болсун! — ответила Кыял, подходя ближе. — Домой, абаке. В Кажы-Сай едем. Из Баткена…

— Ой-ой! — заохал мужчина, качая головой. — Слышал обстановка там тревожная да подробностей никто не знает. Пострадал кто из ваших?

— Брат мой с семьей, — спокойно ответила Кыял и, кивнув в сторону Каныбека, добавила: — Один мальчонка остался.

— Кудай сактасын! — воскликнул мужчина. — Помощь нужна? У тебя в Кажы-Сае есть кто?

— Рахмат, абаке, — с улыбкой сказала Кыял. — С мужем живу там. Решили усыновить мальчика.

— Хорошее это дело, дочка! Пусть Аллах поможет вам.

Вернувшись к своему топчану, Кыял села рядом с Каныбеком, который, положив подбородок на перила, внимательно смотрел на реку. По немного осунувшемуся лицу было не понять, что за мысли вертелись в его лохматой голове.

— Как ты, балам? — с нежностью спросила тетя, приглаживая торчащие волосы.

Он ничего не ответил, не кивнул привычно. Только вздохнул и спрятал лицо в предплечье. Жалеть его в дороге не хотелось, но Кыял чувствовала нарастающую тревогу. Такие события даром не проходят.

Хозяйка поставила на стол большое блюдо с жареной рыбиной под россыпью зеленого лука и положила рядом две кривые вилки. Аромат от блюда заставил Каныбека развернуться. Хозяйка вернулась с половинкой лепешки и железным чайником с пиалками. Рыба приготовленная на углях заворожила мальчика своей золотистой масляной корочкой. Пока были в дороге он не чувствовал голода, но в этом месте, окутанном запахами еды, есть хотелось со страшной силой. Указав на алюминиевый умывальник у юрты, Кыял встала. Каныбек посмотрел на рыбу, проглотил слюну и поспешил за тетей, чтобы помыть руки.

— Налетай! — воскликнула Кыял, когда они уселись. — Только аккуратно, косточки могут быть. Сейчас еще ашлямфу принесут.

Уплетая рыбку с помидорами и луком, Каныбек почувствовал, как в голове пустеет, а плечи расслабляются. Тетка что-то весело рассказывала, но он совсем не слушал. Откинувшись на төшөк, мальчик блаженно прикрыл глаза. Где-то под ним грохотала река и тело покачивало, но посмотреть вниз не получалось. Он сидел на пыльной обочине, а в нескольких шагах от него лежала огромная горелая коряга. Вывихнутые ветви ее торчали в разные стороны, а кора облупилась черными хлопьями. Вдруг она зашевелилась и поднялась на дыбы. Красные огоньки вспыхнули на ее стволе. Коряга заскрипела и, медленно приблизившись вплотную, заглянула Каныбеку в глаза, растворяясь в красном свете. Вдруг из красноватой пелены поплыли белоснежные облака и небо засияло синим. В воздухе запахло влажной пылью и горьковатой полынью. Облака набегали, пока не осталось и клочка синевы, темнели и громоздились огромными кучами. Гроза!

Открыв глаза, Каныбек снова увидел прямо над собой косматую фигуру в белом и вздрогнул. Из провалов глазниц сверкали золотые огоньки и волосы развевались черным знаменем. Перегнувшись через перила топчана, она нависала неподвижной великаншей. Сам не понимая зачем, мальчик вдруг протянул руку к безротому лицу и оно в тот же миг сделалось полупрозрачным, а еще через секунду и вовсе растворилось в воздухе. Вскочив, Каныбек встретился взглядом с Кыял, которая задумчиво ковыряла в зубах маленькой соломинкой.

— Сморило, балам? Пора ехать.

Каныбек огляделся. Соседний топчан уже был пуст, хозяйка убирала со стола, тихонько напевая себе под нос. Поднявшись, он слез и подошел к речке. Зачерпнул ладошками ледяную воду, но не умылся, а только протер глаза. Тетя прощалась с энешкой, громко восхваляя ее умелые руки.

— Кану, прикинь, тот абаке в ак-калпаке оплатил наш обед! И ни слова же не сказал, — удивлялась Кыял, подгоняя племянника к машине. — Ах, мороженого хочется!

Усевшись в машину, Каныбек посмотрел на пустое сиденье рядом. Сидел ли там косматый призрак сейчас? Машина снова покатилась по пыльной дороге. За окном мелькала заросшая тростником и ивами речка, а горы то подбегали к ней вплотную, то уходили вдаль. Скалы щерились серыми зубами, а белые облачка цеплялись за них как летучие барашки.

Остановив машину на въезде в очередное село, Кыял куда-то ушла и вскоре вернулась со связкой маленьких рыбок на веревке. Сев в машину, она вручила Каныбеку стаканчик шоколадного мороженого. Вафельный стаканчик приятно холодил ладонь, а шоколадно-сливочный аромат будто оседал сладостью на языке. Сняв круглую этикетку с морозной шапочки, он слизнул с нее подтаявший кусочек. Вкуснотища!

Когда мороженое было съедено, Каныбека снова сморил сон. Но на этот раз ничего не снилось. Он проснулся от того, что Кыял тихонько его звала. Вскочив, он понял, что снова спал свернувшись на сиденье, но косматого призрака в машине не оказалось.

— Кану, смотри! Это наша жемчужина.

За окном, разливаясь невыносимой синевой, сверкало огромное озеро. Противоположный берег было едва видно. Над водой летало несколько птиц, а на берегу колыхалась высокая золотистая трава.

— Хочешь, остановимся ненадолго? — спросила Кыял и мальчик неистово закивал у нее за спиной. — Так хочешь или нет?

— Ооба! — воскликнул Каныбек и вздрогнул от звука собственного голоса.

Подойдя поближе к воде, мальчик услышал отчетливый шуршащий звук. Это прозрачная вода играла с крупной рыжей галькой, ритмично накатывая на берег. Кое-где на бурунчиках волн качались черные палочки и ошметки травы. Поодаль, смешно семеня красными лапками по гальке и пронзительно вскрикивая, стайкой бегали белые птицы. Солнце припекало, но от воды исходила приятная прохлада. Опустив в нее руку, Каныбек содрогнулся всем телом. Холодная и такая манящая, с приятным незнакомым ему запахом. Зачерпнув ладонью, он залпом опрокинул ее в рот. Язык и горло обожгло. Соленая!

За спиной послышался хохот Кыял. Сгибаясь пополам, она не могла остановиться и смеялась, пока не упала в траву. Подойдя, Каныбек смотрел на хихикающую тетю, пытаясь понять почему ей смешно. Но в конце концов ее смех будто перепрыгнул на него и, сведя скулы, заставил улыбнуться. Сев на земле и схватив мальчика за руку, Кыял притянула его и прижала к себе.

— Все будет хорошо, верблюжонок, — потеревшись щекой о его плечо, сказала Кыял. — Ну, пора домой!

Когда они шли к дороге, Каныбек обернулся к озеру и увидел высокую фигуру в белом. Белое платье висело неподвижно, а волосы трепались, будто на неистовом ветру. Стоя у самой кромки воды, она смотрела то в одну сторону, то в другую, будто пыталась измерить озеро. Она тоже впервые видела столько соленой воды?

Снова усевшись в машину, Каныбек посмотрел туда, где стоял призрак, но берег был уже пуст. Машина тронулась, а он снова прилип лбом к стеклу, любуясь «жемчужиной». Наверное, так и выглядит море. Айгүл показывала ему картинки, но на них оно казалось поменьше. Сестра рассказывала, что на дне соленого моря живут чудовища с фонариком на лбу и женщины с рыбьими хвостами. А еще такие большие рыбы, которые могут целого человека проглотить и не подавиться. В таком большом море уж точно хоть одна гигантская рыбина имеется!

У поворота в село их встретила железная стела на вершине холма — лысый мужчина с поднятой рукой. То ли приветствовал так, то ли грозился. Широкая дорога уходила прямо к подножию отвесной горы, закрывающей собой полнеба. Окрашенная закатом в алый цвет, она была похожа на гигантскую корявую бородавку. По обочинам росла густая трава и цветущие кустарники. Разноцветные заборы мелькали щербатым штакетником и ржавыми железными листами. Проезжая очередной дом, Каныбек вдруг почувствовал тошноту и сжался. Два этажа с выбитыми окнами, покосившийся забор и сухой курай во дворе вернули его в разгромленный Кызыл-Жоогазын. Неужели война и здесь его нашла?

— Что такое, балам? — обеспокоенно спросила Кыял, увидев как мальчик побледнел и отодвинулся от окна, от которого не отлипал последние полчаса. — Ты заброшенного дома испугался? Так то люди бросили его и в город уехали. Тяжело у нас тут с работой. Зато мальчишкам раздолье — целыми днями пропадают в заброшках!

Таких домов по дороге было немало. Но, приглядевшись, Каныбек понял, что они не были похожи на развалины его родного села. Слепые взгляды этих заброшенных домов были будто живыми. Казалось, что вот-вот в черных провалах окон вспыхнут огоньки. Золотые или красные.

Когда машина остановилась у дома с высоким зеленым забором, Кыял взяла с пассажирского сиденья свою сумку и вышла. Постучав в железные ворота, она открыла багажник. Калитка отворилась, на улицу вышел высокий худой мужчина с длинными волосами пшеничного цвета и обнял женщину. Каныбек сразу почувствовал себя неуютно. Тетя будто бы вмиг перестала быть только его другом. Одиночество, к которому он, казалось, давно привык, сдавило горло, поселяя в груди ледяное облачко. Нестерпимо захотелось домой…

Вжавшись в сиденье, мальчик быстро заморгал, пытаясь подавить слезы. Тяжелые капли упали на сжатые кулаки и в горле заклокотало. Не в силах унять дрожь, он всхлипнул и зажмурился. В ушах зашумело, а сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Кану, балам, ну ты чего? — раздавался над самым ухом голос Кыял, а теплые руки согревали плечи, по которым то и дело пробегал холодок. — Мы приехали домой. Ты ведь так хорошо держался! Ты такой смелый и сильный мальчик.

Открыв глаза, он посмотрел на тетку, сидевшую рядом, и через ее плечо увидел недоуменное лицо мужчины, заглядывающего в машину. Его большие глаза были неприятного синего цвета — как зимнее небо по утру.

— Привет, малыш, я Виктор, — произнес он медленно и дружелюбно. — Я твой новый дядя.

— Вить, он не знает русского, я же говорила тебе! — раздраженно пробормотала тетя, оборачиваясь к нему, и перешла на кыргызский: — Кану, бул сенин жездең. Ал кызык, бирок жакшы адам.

— Эй, я, может, и не говорю, но все понимаю! Чего это я странный? — обиженно воскликнул Виктор.

Уговорив Каныбека выйти из машины, Кыял за руку повела его к дому. У ворот, обернувшись, мальчик замер. Посреди дороги, немного впереди желтой машины, стояла долговязая фигура в белом. Смотрела она не на Каныбека, а задрав голову пялилась на величественную красную гору, что нависла над айылом. Волосы ее развевались, серые руки висели плетьми почти до самых колен. Что же она там увидала?

Заведя Каныбека во двор, Кыял первым делом указала на туалет, проведя мальчика через небольшой сад. Потом они зашли в маленький домик, где стоял стол с диваном, полки с кухонной утварью, раковина и плита. В углу работал маленький телевизор. На столе стояла вазочка с печеньем и конфетами. Проследив за взглядом мальчика, Кыял усадила его за стол и придвинула вазочку. В кухню вошел Виктор и, широко улыбаясь, плюхнулся на диванчик рядом с Каныбеком.

— Я машину загнал, — сказал он, бесцеремонно запуская свою костлявую лапу в вазочку.

— Ого, ты приготовил дымляму, — отозвалась Кыял, проверяя содержимое казанка и сковородки на плите. — М-м-м, пирожки с чем?

— С картошкой, с чем!

Накладывая ужин, Кыял рассказывала о чем-то мужу, а тот время от времени косился на Каныбека. Наверное, дорогу обсуждали. Или то, что произошло в Шамале. То и дело слышалось имя старой ведьмы.

Когда поели, Виктор взял мальчика за руку и потянул во двор. Каныбек сделал несколько шагов, но вдруг заупрямился, заверещал не своим голосом, оглядываясь на тетю. Неужели, она отдаст его этому чужому мужчине? А как же ее обещания?

Кыял сначала опешила, но тут же подскочила и начала успокаивать, утверждая, что всегда будет рядом.

— Бото, дядя просто хотел проводить тебя в дом. Не бойся! Давай пойдем вместе, а его оставим мыть посуду.

Переглянувшись, взрослые кивнули друг другу. Виктор взялся убирать со стола, невозмутимо что-то насвистывая себе под нос, а Кыял повела всхлипывающего мальчика в большой дом.

Глава 6. Чужое небо

— Не понимаю, почему он меня боится? — насупившись, спросил Виктор, поглядывая то на жену, то на спящего Каныбека.

— Потому что ты странный, — ответила Кыял, поглаживая племянника по голове.

— У меня что, две головы или хвост, о котором я сам не знаю? — комично размахивая руками и оглядываясь на свой зад, шептал мужчина.

— Примерно так для семилетней меня и выглядели орусы. Светлые волосы среди наших встречаются, хоть и редко, а вот сапфировые глаза — это уже перебор, Вить.

— Будто я их сам себе на базаре выбирал! — надувшись, отозвался Виктор и, вздохнув, добавил: — Ну и что мне делать?

— Ничего, привыкнет. Я же привыкла!

Каныбек изо всех сил боролся с желанием открыть глаза пошире, будто от этого ему стало бы понятнее о чем говорили эти двое. Мерные движения тетиной руки по его волосам заставляли полежать так еще немного. Слово «орус» напомнило Каныбеку о тех людях, что приезжали однажды к его отцу. Мать все подталкивала Каныбека поиграть со светловолосым голубоглазым мальчиком, что приехал с этими мужчинами, но тот лишь отворачивался, прикрывая нос.

При жизни тайэне рассказывала о страшных вещах, связанных с приездом таких вот светлых людей на кыргызские земли. Үркүн — так прабабушка это называла. Девочкой она вместе с семьей шла по сугробам через горы, потому что оставаться дома было страшнее, чем замерзнуть в горах. Люди бежали от чужих людей и их власти, бросая дома, скот и мертвых родичей. Бежали от страшных дней. Но те настигли их даже темной беззвездной ночью. Восьмилетнюю Жаңыл случайно нашли под снегом люди, что шли тем же путем — замерзшую, полуживую. Ее маленький братишка не выжил, превратившись в ледышку, несмотря на то, что сестра прижимала его к себе под теплым чапаном.

Рассказывая это, тайэнеке смотрела в одну точку, а по ее морщинистым щекам текли крупные слезы. Сестры тоже плакали, слушая ее. А Каныбеку хотелось укрыть прабабушку зимним шерстяным одеялом. Ему казалось, что она даже спустя столько лет еще не согрелась.

Синие глаза мужа Кыял напомнили мальчику о людях, из-за которых его тайэне всю жизнь боялась зимы, и о льдах, что навсегда застряли в ее сердце. А еще — о словах деда, что называл Кыял предательницей, манкурткой.

Открыв глаза, Каныбек понял, что уснул, слушая разговор тети и ее русского мужа. В комнате было довольно светло — в окно, задернутое прозрачной занавеской, светил уличный фонарь. Сев на кровати он осмотрелся. В небольшой комнате помимо железной кровати, на которой он лежал, был стол с табуреткой и целая стена с книгами. Столько книг он еще не видал! Свесив ноги, Каныбек замер, услышав под собой скрип. Мальчик прислушался и понял, что остальные спят. Из-за приоткрытой двери раздавался мерный храп.

Встав с кровати, он тихонько вышел из комнаты и пошел в сторону от храпа. Дверь в дом была настежь открыта — не пришлось снова скрипеть и бояться, что кто-то проснется. Выйдя во двор, Каныбек огляделся. Напротив дома, через широкий двор, стоял домик поменьше — тот, где они ужинали накануне. Справа прямо под фонарем были высокие железные ворота и рядом с ними маленький клочок земли с огромным кустом, цветущим желтыми пушистыми шариками. Обойдя дом, Каныбек увидел заветный садик и небольшое белое строение в его глубине. Припустив босиком по траве прямо к туалету, он позабыл про все на свете. Лишь бы добежать!

Облегченно вздохнув, мальчик побродил еще немного по темному саду, глубоко вдыхая влажную прохладу непривычного чужого лета. Пахло зеленью, землей и черной смородиной. Задрав голову к звездам, что усыпали небо меж ветвей яблонь, Каныбек понял, что это то же самое небо, что было над головой дома. Те же звезды, что показывала ему Айгүл летними ночами. Вон там печальный Уркер гонится за Жети каракчы, а те безуспешно подкрадываются к Кичи жетиген, чтобы украсть ее лошадей, привязанных к Кут жылдыз…

Еще раз глубоко вдохнув, Каныбек повернулся к дому и вздрогнул. В десяти шагах от него стояла долговязая фигура в белом. Ее бледное лицо было обращено к звездам, а длинные волосы клубились вокруг, слабо бликуя. Неужели она все это время тоже смотрела в небо? Фигура стояла у него на пути и мальчику было страшно идти вперед. Он помялся, наблюдая за ней, пока совсем не замерз. Каныбек чихнул и она обратила на него свой жуткий взгляд. Через несколько мгновений фигура в белом отошла в сторону и почти скрылась в густой тени дома.

Каныбек припустил через сад во двор, забежал в дом, залез в постель и укрылся с головой.

— Бир… эки… үч… төрт… беш…

Отдышавшись, он выглянул из своего укрытия и осмотрел комнату. Фигура не погналась за ним. Сердце потихоньку успокаивалось, а глаза слипались сами собой, подсовывая образы сестры, зарослей полыни, золотой форели на блюде с синими узорами и красной горы, похожей на бородавку. Моргнул и вот он снова стоит у обочины дороги и черная коряга, лежащая в пыли, сверкает красными глазами и молвит человеческим голосом:

— Күчүгүм, ойгон!

Открыв глаза, Каныбек увидел улыбающееся лицо Кыял. Она сидела рядом на стуле с книгой в руках. Задержав взгляд на томике в синей обложке, мальчик задался вопросом: а все ли книги с полки в этой комнате прочитала тетя? Переведя взгляд на дверь у изножья кровати, Каныбек замер. Из-под одеяла торчала его грязная нога. Он вдруг вспомнил события прошлой ночи и понял, что ходил по саду босой, а потом залез в постель, не помыв ноги. Щеки вспыхнули, а глаза забегали сами собой. Мальчик съежился. За подобные проделки он не раз был схвачен грубой материной рукой за ухо. Она больно выворачивала его и тянула вверх, отчего ухо потом еще полдня горело огнем.

— Ну ты чего, балам? — ласково сказала тетя, проследив за его взглядом, и погладила по голове. — В туалет ночью ходил? Надо было меня разбудить. Я что-то совсем забыла твои шлепанцы у крыльца оставить. Занесла зачем-то в дом. Вставай, будем завтракать. Витя сырников нам сварганил!

Болтовня Кыял немного расслабила напряженные плечи и Каныбек сел, спустив ноги с кровати. Тетя нисколечки не злилась. Даже Айгүл нет-нет да сердито вздыхала, глядя на непутевого брата, хоть и привыкла давно к тому. Что ни день, слышал он как соседи, переговариваясь с матерью через забор и завидев Каныбека, цокали языками и предлагали ей родить еще одного сына, пока не поздно. Иногда мать, оторвавшись от стирки или катания курута, пристально смотрела на него печальными глазами и от этого становилось холодно даже в летнюю жару. Он боялся, что родители и вправду решат однажды заменить его новым сыном — мальчиком здоровее, ловчее, умнее. Куда же они денут Каныбека? Отведут в горы? Или, может, отдадут чабану…

Теперь уж не отдадут.

За спиной послышался легкий стук и мальчик обернулся. Пара синих глаз на улыбающемся лице смотрела на него со двора. Муж Кыял, приплясывая, размахивал металлической лопаткой и что-то говорил на своем непонятном языке.

Кыял потянула Каныбека за руку и он спрыгнул с постели. Она отвела его в пристройку, в которой оказалась просторная баня с деревянными полками, большим чаном и кучей камней в железном ящике. На маленькой полке в углу громоздились разноцветные бутылочки и кусочки мыла. Указав на кран, торчащий из железного бака, встроенного в стену, тетя поставила перед ним шлепки, повесила на гвоздь в стене зеленое полотенце и ушла. Помыв ноги и умывшись, Каныбек вышел во двор и огляделся. С кухни доносилась музыка и приглушенные голоса мужчины и женщины. Шмыгнув в сад, Каныбек поспешил в туалет.

Помыв руки под тем же краном, Каныбек пригладил волосы и заглянул в кухоньку. Кыял и Виктор глядя друг другу в глаза, танцевали у плиты, а рядом с ней на столике стояла целая гора золотистых кругляшей. Пахло творогом и жженым сахаром. Сглотнув слюну мальчик постоял еще у порога и кашлянул. Танцующие тотчас разбежались по углам, суетливо хватая посуду, приборы и тряпки.

— Саламатсызбы! — воскликнул Виктор и ловко добавил к стопке кругляшей еще несколько штук.

Каныбек лишь склонил голову и посмотрел на тетю. Она поманила его за стол и поставила перед ним кружку с чем-то ароматным. Это был не чай. Пахло шоколадом! Пригубив исходивший паром напиток, мальчик причмокнул языком и улыбнулся. Прямо перед ним оказалась та самая гора ароматных кругляшей и Кыял, пододвигая племяннику пиалку с густым каймаком, весело воскликнула:

— Налетай!

После вкусного завтрака мальчик вышел в сад и, усевшись под большим абрикосовым деревом, уставился в небо. По бледнеющей синеве медленно плыли редкие облака, деревья перешептывались листвой, а ветер доносил незнакомые запахи и звуки. Вдалеке надрывалась чья-то несушка, а за забором мерно вполголоса погавкивала хриплая собака. Закрыв глаза, Каныбек попытался представить себя в родном селе под холмом, у абрикоса за его домом. Нестерпимо захотелось услышать хоть что-то знакомое. Но больше всего он ждал голоса Айгүл. Пусть даже не ласкового. Пусть бы она ругала его за грязные ноги, за то что убежал. Даже писклявый голос Уулжан и строгий окрик отца его сейчас порадовали бы.

— Каныбек! — разлетелось по округе встревоженно, отчего мальчик вздрогнул и открыл глаза.

Перед ним стояли деревья чужого сада, чужой дом и чужое небо. Глаза защипало, а горло будто сжали железными тисками. Поплыли деревья и дом, смешались с синевой неба и силуэтом в желтом платье. В уши ворвался то ли вой, то ли крик, а в груди сделалось нестерпимо жарко и тесно.

— Поплачь, верблюжонок, — раздавалось над ухом и сильные руки, до хруста сжимая его плечи и укачивая, гладили по голове теплыми мягкими ладонями. — Поплачь, мой хороший.

Обхватив теплую шею Кыял дрожащими ручонками, судорожно всхлипывая и яростно шмыгая носом, Каныбек вдруг понял, что это он воет, но остановиться не мог.

Солнце бликовало в белых занавесках с желтыми подсолнухами, а в открытую форточку легкими порывами залетал свежий ветерок и колыхал их. Глаза едва открывались. Каныбек лежал головой на коленях у тети, в ее комнате, на большой кровати. Кыял увлеченно читала книгу, на обложке которой была желтоволосая женщина в розовом платье. Поворочавшись, мальчик взглянул на лицо тети. Большие узкие глаза не покосились на него, лицо не дрогнуло. Зрачки быстро скользили по строчкам. Что же она такого интересного там вычитывала? Вот бы тоже научиться. Но Каныбек лишь знал алфавит да считал до десяти и обратно.

— Проснулся, балам? — ласково сказала Кыял, потрепав мальчика по голове. — Так до обеда и проспал. Витя предложил поголодать немного и ближе к вечеру пожарить шашлыки. Ты как?

— М-м-м, — только и выдавил из себя Каныбек.

— Ну тогда давай умоемся и сходим в магазин!

Никуда идти не хотелось. В теле поселилась противная слабость, будто в конечности насыпали свинцовой крошки, а голову набили пухом. Каныбек потер глаза, пытаясь стереть с них песок. Веки онемели, надувшись как подушки. Кыял потянула его с собой и предложила умыться не в бане, а в саду.

Из черного шланга вырвалась тугая струя ледяной воды. Руки моментально онемели, но лицо приятно защипало свежестью. Стало полегче. Сидя на корточках, Каныбек осмотрелся.

Виктор рубил ветки в дальнем углу сада, иногда подпевая незнакомой Каныбеку певице, что разрывалась из радиоприемника на ветке яблони. Несуразно высокий, худой и бледный, с желтыми волосами до лопаток, муж тети чем-то напоминал чудовище, что Каныбек встретил в госпитале. Разве что двигался он ловчее и в широкой улыбке вместо кривых клыков виднелись обычные человеческие зубы. Да и глаза у чудовищ сверкали, как у зверей в полумраке, а эти же были прозрачными, как небо, или скорее как отражение неба в том соленом море.

Заметив пристальный взгляд племянника жены, Виктор распрямился и помахал ему тонкой рукой. Каныбек вздрогнул, выключил воду и побежал обратно в дом. Кыял уже приготовила ему одежду, разложив на постели шорты, футболку и носки. Переодевшись, Каныбек покрасовался у зеркала, отметив, что глаза его стали еще уже, а щеки горели красными неровными пятнами.

Взяв мальчика за руку, Кыял повела его по дороге. Цветные заборы весело топорщились цветами, во дворах кудахтали куры, слышалась музыка. Улица была более оживленной, чем вчера на закате, а заброшенные дома не казались такими страшными. Люди шли по своим делам, останавливались, здоровались с Кыял. Все с любопытством косились на мальчика, но имени своего Каныбек не слышал, поэтому решил, что о нем никто не спрашивал, а Кыял не торопилась его представлять.

Подойдя к маленькому домишке, спрятанному среди высоких кустов, Каныбек покосился на тетку. Побеленное строение красовалось зеленой вывеской и решетками на небольших окошках и двери. Кыял достала из кармана ключ, громыхнула решеткой, открыла дверь, вошла и щелкнула выключателем. Длинная лампа на потолке заморгала белым светом.

— Заходи, — махнув рукой, пригласила тетя. — Магазин почти неделю не работал. Не стала Вите доверять его. Этому только дай волю, того гляди, весь товар раздаст в долг да еще и в тетрадь не запишет!

Магазинчик оказался больше, чем был дома, в Жоогазыне. Полки были заставлены консервами, крупами и мукой. На самых верхних выставлены темные и прозрачные бутылки, а длинный прилавок красовался коробками с конфетами, зефиром и халвой. На полу у двери громоздились ящики и мешки с овощами. Спертый воздух пах землей и прелым луком.

Вручив племяннику две жвачки, Кыял принялась накладывать лук в свою тряпичную сумку. Каныбек понюхал два сладко пахнущих брусочка в голубой обертке и вспомнил, что сестры собирали вкладыши от них — тонкие, с рисунками мальчика и рыжеволосой девочки. Он был уверен, что это жвачки для девочек, потому что мальчишки в айыле такие вкладыши не собирали. Спрятав лакомство в карман на груди, Каныбек вышел на улицу.

Мимо магазина пробежал мальчишка его возраста. Босой и чумазый, в одних шортах. Громко всхлипывая и припадая на одну ногу, он оглядывался назад.

— Ишь, выпрыгунчик, — раздался женский гавкающий голос. — Поскакал!

Каныбек выглянул из-за кустов на дорогу и увидел старуху в белом платке, цветастом халате и с клюкой, на которую она не опиралась, а потрясала перед собой. Поравнявшись с магазином, она посмотрела на Каныбека, а потом ему за спину, и остановилась.

— Катька вернулась! — радостно воскликнула старуха и Каныбек обернулся.

— Привет, Мафтуна! — весело отозвалась Кыял, стоя в дверях магазина с луковицей в руке. — Хлеб завтра завезут, а сегодня выходной.

— Ой, ты ж знаешь, я эту туфту из пекарни не признаю, — добродушно ответила старуха, будто даже помолодев лицом, и кивнула на Каныбека. — Забрала таки? Ну приходите вечером, почаевничаем.

— Ага, я забегу.

Старуха снова кивнула Каныбеку и пошла дальше, но уже тяжело опираясь на свою палку и снова сморщив лицо. Мальчик заметил, что ее сухие загорелые руки с обвисшей кожей были испещрены синеватыми узорами. Сначала ему показалось, что это грязь, но то определенно были рисунки.

Пока шли домой, Каныбек заглядывал в открытые калитки в поисках того мальчика, что удирал от старухи. Догнала ли она его?

Придя домой, Кыял уселась на стульчик во дворе и принялась чистить лук. Каныбек присел на корточки рядом. Развернув жвачки, он извлек белые вкладыши, завернул лакомство обратно в верхнюю обертку и спрятал в карман. Расправив маленькие листки с рисунками, он прикидывал что там могло быть написано. На одном мальчик качал девочку на качеле, а на другом — держась за руки, они стояли под дождиком из красных сердечек. Айгүл рассказывала, что красные сердечки означают любовь. А любовь — это всегда быть рядом, заботиться и еще нежно прикасаться.

Каныбек посмотрел на тетю, сосредоточенно воюющую с луком. Крупные слезы капали на ее руки и лук в миске с водой, но лицо не было грустным. Он вообще еще ни разу не видел ее грустной. Как и ее мужа. Наверное, им хорошо жилось и они любили друг друга, как эти мальчик и девочка с вкладышей от жвачки.

Расправив и сложив вкладыши жидкой стопкой на бетоне, Каныбек хлопнул по ним ладошкой. Оба перевернулись и он довольно улыбнулся.

— Смотри-ка! — раздался над ухом голос Виктора и мальчик вздрогнул. — Фара тоже играет в это, только с карточками. Видать, дети они и в Африке дети.

Каныбек посмотрел на тетку. С покрасневшими глазами и поджатыми губами, она выглядела недовольной.

— Вить, иди куда шел, — процедила Кыял и показала ему ножичек.

Подняв руки, он вскинулся и ретировался, подмигнув Каныбеку. Мальчика раздражало то, что он не понимал о чем говорили эти двое. Казалось, что они обсуждают его. И что так разозлило тетю? Он ждал, что та вот-вот скажет ему, что он сделал что-то не так, но она только улыбнулась племяннику.

Из сада потянуло дымком и Каныбек подкравшись, выглянул из-за угла дома. Виктор подкладывал веточки в костерок в небольшом вытянутом корытце на ножках. Подпевая радио на ветке, он смешно пританцовывал, мотыляя своими тощими длинными конечностями. От одного его вида горло Каныбека пробирала щекотка.

Мальчик уселся под окном. Голод уже ворочался в животе, а запахи лука, пряного мяса и дыма щекотали в носу и дразнились. Кыял дала ему большое яблоко, но от него аппетит только еще больше разыгрался. Сидя у стены, Каныбек наблюдал как Виктор нанизывает куски мяса на длинные железные прутья. Время от времени он поглядывал на мальчика и неизменно улыбался.

— Вить, давай ускорься! Хватит скалиться, — прокричала Кыял, высунувшись из открытой форточки. — Есть хочется, умираю.

Каныбек посмотрел на нее снизу. Он не мог понять какими были отношения этих двоих. Они то ругались, то смеялись, то обнимались, шугливо разбегаясь в стороны, когда видели его. Порой они казались ему дурачками. Щенками, что возились в пыли на солнцепеке, кусая друг друга за уши, но потом сладко спали, прижавшись друг к другу под крыльцом. Родители себя так никогда не вели. Только вполголоса разговаривали с ничего не выражающими лицами. Друг на друга они никогда не кричали — только на детей. Но и не улыбались, не касались мимоходом руки или шеи друг друга. Он и не знал, что у взрослых может быть по-другому.

Когда аромат жареного мяса заполнил все уголки сада, а слюна почти стекала по подбородку, Каныбек не выдержал и осторожно подкрался к ржавому мангалу. Подняв с земли веточку, он сунул ее между стройных рядов мяса и вздохнул.

— Что, проголодался, брат? — вдруг спросил Виктор на кыргызском и Каныбек отшатнулся, а тот снова перешел на русский: — Пять минут и готово будет. Тетку свою предупреди, пусть самую большую тарелку готовит. Табакты алып кел.

Каныбек уставился на него, переваривая слова, произнесенные на непривычный манер. Когда смысл сказанного наконец дошел до него, он бросился наутек под громкий смех тетиного мужа. Отдышавшись во дворе, мальчик заглянул в кухню и пролепетал:

— Жалпак табак…

Кыял вручила ему большое металлическое блюдо с выдавленным цветочным узором и толкнула во двор. Каныбек постоял немного и обреченно зашагал в сад. Чтобы хлеб не зря есть, нужно взрослым помогать. С тех пор как ему исполнилось шесть, Каныбек стал главным помощником отца на выпасе овец, а дома бегал по поручениям матери и старшей сестры. Что-то принести- унести, накормить кур или собрать опавшие яблоки — этим занимался только он. От Уулжан помощи дождаться было невозможно, потому что она пропадала на улице с мальчишками, и только зимой, когда работы почти не было, отлеживала бока дома.

Каныбек протянул сверкающее блюдо Виктору. Тот рассеянно глядел на мясо. Жир капнул на уголья и между рядками вспыхнуло пламя. Каныбек засуетился, а Виктор продолжал смотреть будто в пустоту. Мальчик замахал на огонь тарелкой и, неуклюже задев бортик, опрокинул мангал на землю. Угли перемешались с мясом. В ужасе Каныбек уронил тарелку из рук и она пронзительно зазвенела, ударившись о ножку перевернутого мангала. Виктор встрепенулся.

— Ох, вот это мы влипли! — воскликнул мужчина и бросился спасать мясо.

Каныбек стоял, как вкопанный, ожидая наказания. Виктор поднял мангал, собрал шашлыки в одну руку и, подгребая угли картонкой, закинул их в корытце. Разложив мясо как было, он схватил бутылку и полил его водой, обеспокоенно поглядывая на дом.

— Вы чего там шумите? — послышалось со двора.

— Уронил тарелку! — беззаботно ответил Виктор и, подмигнув Каныбеку, приложил указательный палец к губам. — Еще пять минуточек!

Похлопав мальчика по напряженным плечам, он шумно выдохнул:

— Чуть не попались, брат.

Каныбек покосился на него и понял, что тот не собирался его ни наказывать, ни даже отчитывать.

Отмытый от пепла шашлык не потерял свой вкус, а Кыял даже не заметила, как похрустывали на зубах крохотные угольки. За столом Виктор то и дело смотрел на Каныбека и заговорщицки улыбался. Мальчик все еще не привык к его внешности, но решил для себя, что Виктор был неплохим человеком.

После долгожданного ужина все трое развалились на расстеленных прямо на бетоне во дворе төшөках. Солнце клонилось за гору и жара спала. Легкий ветерок доносил запахи зелени и мокрой пыли. Лежа между взрослыми, Каныбек то и дело украдкой поглядывал на них. Расслабленные и довольные, они непривычно молчали, будто и без того слышали мысли друг друга.

— Облако, похожее на тиранозавра, смотрите! — вдруг воскликнул Виктор, тыкая пальцем в небо.

Каныбек вздрогнул и перевел взгляд с его руки на лицо. Оно искрилось неподдельным детским восторгом. Кыял захихикала и шепнула на ухо Каныбеку:

— И где этот дурачок видел таких белых и пухлых ящериц?

Каныбек удивленно посмотрел в ее смеющиеся глаза и улыбнулся. В груди потеплело.

Когда за голые ноги начали кусать комары, пришлось переместиться в дом. Кыял уложила племянника в постель и села рядом с книгой в руках. Зашел Виктор и уселся на пол.

— Почитать тебе, брат? — спросил он на кыргызском и Каныбек не задумываясь кивнул.

Усмехнувшись, Виктор поднялся и долго рылся в книжных полках. Наконец, победно вскинув к потолку потрепанный том в красном переплете, он вернулся на место, прокашлялся и объявил:

— «Эр Төштүк»!

Эту историю Каныбек уже слышал. Сестра читала ее и другие сказки о великих героях, баатырах, что, жертвуя собой, спасали мир и прекрасных красавиц. Правда Айгүл больше любила истории, в которых девушки сами могли за себя постоять. И все же приятно было представлять как он, Каныбек, в золоченых латах и на белом коне мчится с копьем наперевес на помощь своей красавице сестре, вырывает ее из лап страшного чудовища…

Страшное чудовище поблескивало зелеными глазами в полумраке комнаты. Капкара! Оно стояло прямо посередине, как высокое черное изваяние с длинными прямыми рогами, почти достающими до потолка. Подойдя ближе к кровати и застывшему на ней Каныбеку, оно склонилось. Его морда была похожа на обезьянью, но зубастая пасть походила больше на акулью. Чудище протянуло к нему бледную когтистую лапу и тотчас на нее легла знакомая серая рука. Послышался хруст и чудище, взмахнув черным балахоном, упало на пол. Каныбек вскочил, и забился в угол кровати. Привыкнув к темноте, глаза четко различали две фигуры на полу. Белая долговязая с волосами-водорослями сидела на черной, распластавшейся на полу. Снова послышался хруст и бледная лапа, взлетев к потолку, шлепнулась у порога, подрагивая когтистыми пальцами.

— Бир… эки… үч… төрт… беш… — забормотал Каныбек, слыша свой голос будто из-под воды.

Фигура в белом обернулась на него, сжимая тонкую шею противника, и тот, вдруг сбросив ее с себя, метнулся к книжной полке и растворился в ней. Бледная когтистая лапа у порога тоже исчезла. Каныбек посмотрел на золотые огоньки в черных глазницах безротого лица, которое ничего не выражало. Поднявшись, белая фигура прошлепала к книжной полке и, немного постояв, тоже растворилась в ней.

Сердце Каныбека бешенно колотилось, а горло сжимала невидимая ледяная ладонь. С трудом переводя дыхание, он услышал протяжный крик — оглушающий и дрожащий в легких. В комнате вспыхнул яркий свет и мальчик увидел перед собой пронзительно голубые глаза. Огромные и прозрачные, как морская вода, они не сверкали, не горели. И были напуганы не меньше самого Каныбека. Бросившись на грудь Виктора, мальчик, заикаясь и всхлипывая, бормотал:

— Ви… Вик… Ви… Вик…

— Все хорошо, малыш, это просто сон, — приговаривал мужчина, поглаживая Каныбека по спине.

— Что такое, балам? — послышался сонный голос Кыял.

— Надеюсь, это был не тиранозавр, мать его, — обеспокоенно пробормотал Виктор и, вытянув руку, поманил жену присоединиться к объятиям.

Глава 7. Виктор

Каныбек сидел на крыше летней кухни, ковыряя черешневой веточкой рябой мох на шифере. Осеннее утро с легким запахом дыма и сырости приятно холодило шею. Солнце не припекало, но было как будто даже ярче, чем летним днем. Оно просвечивало сквозь длинные черные волосы, что колыхались рядом. Белая фигура сидела, нахохлившись и поджав к костлявой груди руки и колени. Огромные ступни перебирали серыми пальцами по сухому мху.

С тех пор, как одним августовским днем Каныбек оказался в доме Кыял и ее мужа, прошел месяц. Он почти привык к этим людям и даже выучил некоторые русские слова. Взрослые не ругались, проводили с ним много времени, читали сказки перед сном и прибегали на зов ночью. Каныбек никак не мог привыкнуть лишь к ожиданию. Каждую минуту он ждал, что перед ним появится черная тень с рогами и красными глазами. Или зелеными глазами.

Золотые огоньки его уже совсем не пугали. Бледная фигура в белом платье хоть и была не менее жуткой, но не набрасывалась, не подкрадывалась и не сверлила его взглядом. А еще она была больше похожа на человека, чем черные тени. Отсутствие клыков и рта в целом тоже радовало мальчика. Было непонятно зачем она таскается за ним, но с той ночи, когда она оторвала руку черному рогатому чудищу, Каныбек почти перестал ее бояться. Только вздрагивал иногда, встретив ее ночью на пути в туалет или заметив в углу своей комнаты.

По дороге вприпрыжку пробежал мальчик в белой рубашке и с букетом разноцветных астр. За ним прошли еще несколько ребят постарше. И вот уже целая орава детей, громко смеясь и толкаясь, разделившись на пары и кучками по пять человек, потянулись по дороге. Самых маленьких сопровождали мамы и бабушки. Каныбек с любопытством разглядывал их, а фигура в белом вытянулась в полный рост и поглядывала то на детей, то на него.

— А, сегодня же первое сентября, брат, — прокомментировал Виктор, влезший на забор.

Каныбек покосился на него и на фигуру в белом, что при появлении мужчины начала таять в воздухе. Она всегда сопровождала Каныбека, но как только появлялся Виктор, исчезала.

Мальчик вздохнул и с тоской посмотрел вслед школьникам. Он знал, что дети идут в первый класс в шесть лет, но его родители хотели оттянуть этот момент, надеясь лучше подготовить сына. Сестра настаивала, но мать была непреклонна и заставляла ее обучать младшего дома. Каныбек часто слышал, как Айгүл хвалила его за аккуратные буквы, которые он выводил в прописи, и за рисунки, что рисовал в альбоме. Но не раз в спорах сестры и матери мелькало слово «уят».

— Эл эмне дейт! — озираясь, твердила она.

Стыдилась того, что ее сын был бледнее остальных, почти не говорил, не играл с другими детьми, не хулиганил, как соседские мальчишки. Вздыхала о том, что Уулжан была больше похожа на сына, чем этот единственный сын. Что, если Кыял и Виктор, которые много читали, отправят его в школу и он опозорит их? От этого в груди противно холодело, а плечи сами собой сжимались.

— Кану, балам, мы с дядей посоветовались и решили предложить тебе пойти в школу, — вкрадчиво сказала Кыял за ужином в тот же день. — С детишками будет веселее. Сходим завтра в школу?

Сердце Каныбека неровно застучало в горле, но вместе с тем голове стало легко. Он никогда не мечтал учиться в школе, но хотя бы научиться читать очень хотел. Недавно он обнаружил в библиотеке тети точно такой же алиппе, по которому занимался с Айгүл. Мальчик усердно повторял алфавит, но читать целые слова все равно не получалось. До этого они с сестрой не успели дойти…

— Эже, — Кыял сквозь сон услышала настойчивый шепот над ухом.

Спросонья женщина решила, что племяннику приснился очередной кошмар, и резко села на кровати. Рядом заворочался Виктор. Каныбек стоял у кровати в новой футболке и шортах, в белых носках и с прилизанными волосами. В руке он держал букет помятых астр и потертый Алиппе, с которым уже неделю не расставался. Кыял улыбнулась, оглядев его, и пихнула мужа в бок. Тот поднялся и протер глаза.

— Эээ, брат, ты свататься что ли собрался? — посмеиваясь, спросил Виктор на кыргызском и уши Каныбека вспыхнули, а дядька добавил, глядя на цветы: — А не маловат калым?

Кыял снова пихнула мужа локтем и шикнула.

— Ш-шко-ла… пойти, — выдавил покрасневший мальчик на русском и взрослые переглянулись.

Кыял поняла, что это ее упущение. Предложила мальчику пойти в школу, но не объяснила, что его могут и не взять, так как учебный год уже начался. К тому же он совсем не знает русского языка. Но разочаровывать племянника не хотелось. Бодро растолкав мужа, Кыял скомандовала ему готовить завтрак, а сама полезла в шкаф — для встречи с директором стоит принарядиться!

Каныбек сидел с прямой спиной и сложенными на столе руками, поглядывая на потрепанный учебник и охапку цветов. Кончики пальцев покалывало, а в груди то сжималось, то разжималось. Давно он не испытывал такого волнения. Разве что этой весной, когда отец впервые доверил ему перегнать отару верхом на ослике. Прозрачный утренний воздух, запах утоптанной баранами травы и первые лучи солнца тогда показались ему прекраснее, чем обычно. Он и до этого ездил с отцом пасти овец, но тот лишь что-то объяснял и никогда не доверял животных сыну.

— Балам, мы сегодня только сходим в школу, разузнаем все, — вкрадчиво сказала Кыял. — Но учиться пока не будем, хорошо?

Сердце на мгновение остановилось и тут же гулко заухало в ушах. Хотелось спросить почему ему нельзя учиться. Не потому ли, что люди могут назвать его дураком, когда узнают, что он до сих пор не умеет читать, и друзей у него нет?

— Ты не переживай, Кану, — воскликнула тетя, погладив побледневшего племянника по спине. — Нам просто нужно узнать есть ли там места. Детишек в этом году много! Если место есть, то тебя обязательно возьмут. А если нет, так мы с Витей сами будем тебя учить. Договорились?

Каныбек наконец выдохнул и улыбнулся. Но утреннего боевого настроя как не бывало.

Позавтракав, они отправились в школу. По дороге бежали школьники разного возраста с сумками за плечами. Девочки в юбках и с огромными белыми бантами в волосах хихикали и шептались, растрепанные мальчишки толкались и громко смеялись. На ступенях и у входа в школу толпилось еще больше народу, пестрящего бантами, гольфами, разноцветными сумками и пакетами. Прозвенел оглушительный звонок и дети потянулись внутрь.

Дожидаясь пока школьники разбредутся по классам, Каныбек рассмотрел трехэтажное здание из кирпича, расползшееся на возвышении. Ко входу вели две лестницы, разделенные клумбой. Школа чем-то напоминала больницу, в которой он лежал в Бишкеке. Внутри оказалось немного просторнее и приятно пахло влажной пылью и известью. Коридор с множеством дверей по обе стороны от входа, высокие окна и белые стены вызвали приятный мандраж. Кыял постучалась в одну из дверей.

— Саламалейкум, Алла Мамедовна! — радостно воскликнула тетя, подталкивая Каныбека в открытую дверь. — Как ваше ничего?

— Здравствуй, Кыял! — с улыбкой ответила женщина с желтыми волосами, уложенными в большой пучок на макушке и поправила очки в золотистой оправе. — А я все гадаю, когда же вы ко мне пожалуете. Хотела сама зайти, да ты знаешь, перед новым учебным годом суеты столько. Только и успевай хвосты закрывать.

— Да, понимаю. Надо было заранее прийти. Честно, я думала рановато еще. Но мальчик вроде в порядке, на школьников с интересом заглядывается, алиппе не выпускает из рук.

— Хорошо. Как тебя зовут? — вдруг спросила женщина, снимая очки и глядя прямо на Каныбека серыми глазами с синими ресницами-щетками. — Сколько тебе лет?

Каныбек поднял растерянный взгляд на тетю и сделал шаг назад, прячась за ее спину. Женщины переглянулись. Кыял плюхнулась в кресло у стола. Они еще долго что-то обсуждали, поглядывая на него. Хотелось поскорее вернуться домой. Виктор обещал сводить его на озеро.

Попрощавшись с женщиной из кабинета, где все было немного устрашающим — огромная картина на стене, огромный стол и стул на колесах — они вышли и Каныбек наконец выдохнул. Кыял взяла его за руку и повела по школе. Из-за дверей раздавались мужские, женские и детские голоса, а с конца коридора доносилось пение. За окном дети играли с мячом и бегали по кругу на большой площадке с выгоревшей травой.

— Балам, у них в этом году не набирается кыргызский класс, — дрогнувшим голосом начала Кыял. — Но я сказала, что ты быстро учишься и уже знаешь алфавит!

— Ммм, — отозвался Каныбек и опустил голову. — Орусча билбейм.

— Не расстраивайся! Мы с Витей поможем тебе. Если за осень немножко выучишь, то тебя примут в первый класс. А если нет, то не страшно! За год точно выучишь.

— Болуптуп анда, — со вздохом ответил Каныбек и спохватился: — Орусчаны сөзсүз үйрөнөм!

— Ты же знаешь, как меня называл дедушка? — присев перед мальчиком сказала Кыял. — Я не хочу, чтобы ты забывал родной язык или считал, что он хуже. Просто сейчас такое время и нужно подстроиться. Понимаешь?

Мальчик воодушевленно кивнул. Что бы ни говорил дед, тетя не была плохим человеком, как и ее русский муж. Никто ее знать не хотел, но она все равно отправляла им с сестрами подарки. А теперь забрала его к себе. Хоть другие родственники и жили поближе к Жоогазыну, никто за ним не пришел, пока он был у старой ведьмы. А тетя приехала за ним через всю страну.

Вернувшись домой, Кыял засобиралась в магазин — уже и так задержалась с открытием. А Виктор, поманив Каныбека в кухню, выдал ему маленький ножичек и тазик с картошкой.

— Сегодня обед на нас, брат, — сказал он, подмигнув, и полез в подпол.

Дом Виктора и Кыял был устроен непривычно. Все-то тут было в диковинку.

Родительский дом стоял посреди участка, а за ним был абрикосовый сад, перед домом была натянута сетка, заросшая кустами. Запасы сушеных овощей и фруктов хранились под крышей, а мука и крупы — в сарае. Баня стояла отдельно и ею пользовались несколько семей.

Здесь же постройки и высокие заборы окружали весь небольшой участок, и двор был будто посередине, а на дорогу можно было посмотреть только забравшись на крышу или открыв ворота. Он едва нарвал цветов через забор. Цветы! Он так и не отдал их учителю. Оставил на скамейке перед школой, где они с Кыял еще немного посидели. Она сказала ему больше так не делать, ведь у них во дворе растут свои цветы. Было немного стыдно, поэтому он с большим старанием принялся чистить картошку.

Виктор выставил на пол две здоровенные банки и показался сам. В одной было что-то красное, похожее на томатную пасту, а в другой в прозрачной воде плавала желтая черешня. Каждый раз как лез в подпол, Виктор хвастался, что там можно несколько лет прожить, питаясь его заготовками. Каныбек тоже не раз туда заглядывал. На полках среди сухой земли красовались ряды банок с огурцами, помидорами, абрикосами и какими-то вовсе неизвестными плодами. А недавно они варили салат из овощей и закатывали с маленькие баночки. Каныбеку позволили накладывать ароматную массу в банки большой ложкой. На всю округу, наверное, пахло перцем, пряностями и помидорами. Дома он такого не видал.

Жизнь у тети и ее мужа была полна приключений. Что ни день, то новое открытие. Он узнал, что соленое море на той стороне айыла всего лишь озеро. Но Виктор поспешил удивить мальчика — нигде в мире такого больше не сыскать! Они ходили к нему на рыбалку или просто посидеть на берегу и побросать плоские камешки.

Виктору всегда было что рассказать. По дороге к озеру он то и дело показывал Каныбеку разные растения с незапоминаемыми названиями, восхищаясь каждым, как диковинкой. Некоторые травы были похожими на те, что росли дома, но мальчик не знал их названия. Было интересно дождаться весны и лета, чтобы посмотреть растут ли здесь маки и ышкын.

На озере Виктор становился молчаливым. Иногда он подолгу смотрел в воду и будто ничего вокруг не слышал. Он вообще частенько так зависал и от этого становилось жутко. Худоба и высокий рост этого мужчины при замирании в одной позе делали его похожим на капкара из больницы. Длилось это обычно недолго, поэтому Каныбек просто сидел тихонько рядом. Два раза Виктор плавал в озере, широко загребая руками, отчего мальчик приходил в восторг. Но сам Каныбек плавать не умел да и боялся заходить в воду даже по колено. Тетя рассказывала ему легенду о том, что это озеро такое соленое от горючих слез девушек, что когда-то жили в затопленном на этом месте городе. А ему не хотелось купаться в чьих-то слезах.

— Кану, балам, оторвись уже от учебы и прогуляйся по поселку, — улыбаясь, предложила Кыял. — Пока на улице тепло.

— Угу, — коротко кивнул племянник.

Утром Каныбек увязался с теткой в магазин, чтобы первым встретить Виктора, когда тот вернется из Каракола. По возвращении домой днем, дядька обязательно заглядывал сначала к жене. Племянник ждал его с нетерпением.

Каныбек прихватил с собой прописи, букварь и альбом. Пока Кыял считала кассу, отпускала товар и раскладывала на полках новую партию консервов или печенья, он, сидя в уголке за маленьким столиком, старательно выводил буквы и слова в черновой тетради. Когда получалось написать идеально, он заносил их уже в пропись. Разобравшись с письмом, Каныбек принялся за чтение.

— Ну что за умница твой племяшка, Кыял, — говорила каждая вторая покупательница и мальчик гордо выпрямлял спину, стараясь сдержать довольную улыбку.

Раньше он то и дело слышал, как соседи говорят то матери, то отцу какой их сын бездарь и дурак. Теперь же, даже если кто-то спрашивал Кыял про мальчика небрежным тоном, она сразу ставила на место грубиянов.

Каныбек сам поставил себе задачу каждый день заполнять по две страницы прописи и читать по две страницы из букваря. За два месяца, не без помощи Виктора, мальчик научился читать по слогам и писать печатными буквами короткие предложения на русском. Запас слов пополнялся новыми словами, когда дядька читал ему русские сказки или пел песни.

Каныбек очень гордился тем, что уже и до этого знал кыргызский алфавит и счет. Мальчик считал, что занятия с Айгүл были ее прощальным подарком. Иногда от этого становилось грустно, но память о старшей сестре и похвала окружающих подстегивали его учиться еще старательнее.

Отложив книгу с картинками, которую тетя специально для него держала под прилавком, Каныбек надел вязаную безрукавку и вышел из магазинчика. На улице было тихо. Ноябрьское солнце уже даже в полдень едва поднималось над горой, но все еще грело, если не налетал ветер с озера. Осмотревшись, мальчик перешел через дорогу и сел у обочины на корточки. Он поднял с земли веточку и начал рисовать ею в пыли. Сначала букву «А», потом идеальный круг, потом добавил к кругу лучи. Увлеченно рисуя простые фигуры, мальчик не услышал шагов.

Прямо перед ним появились худые загорелые ноги с синих носках и потрепанных белых кроссовках. Подняв глаза выше, Каныбек увидел короткие коричневые штаны, вытянутые на коленях, и руки в карманах.

— А ты чего тут сидишь? — раздался детский голос и Каныбек посмотрел на лицо говорящего.

Это был мальчишка примерно его возраста с густой кудрявой шевелюрой, напоминавшей шапку из черной бараньей шкуры, черными блестящими глазами на круглом загорелом лице и широкой беззубой улыбкой. Мальчишка стоял перед Каныбеком, с любопытством разглядывая его рисунки.

— Ну чего молчишь? — спросил беззубый мальчик и тоже присел на корточки. — Ты же новый сын Кыялки?

Каныбек так и вспыхнул от последних слов мальчишки. Никакой он ей не сын! И даже ему, не знавшему русского языка, было понятно, что нельзя так называть взрослых. Имя тети — Кыял-эже!

— Воды в рот набрал. Ясно, — констатировал мальчишка и, присев на корточки, продолжил: — Меня Фарухом зовут! Можешь звать Фарой. Я внук Мафтуны. Самая вредная бабка на улице. Хуже только старая Нинка с южной окраины! Говорят, она сошла с ума, когда ее сын решил проверить температуру в озере.

Такого болтливого мальчика Каныбек еще не встречал. Он не запомнил ничего из того что сказал сосед, да и повтори тот все то же самое, едва ли понял бы. Мальчик тараторил как сорока!

— Эй, тебя как зовут? Ты немой что ли? Как Марсель? — наклонившись еще ближе к Каныбеку, продолжал мальчишка.

— Менин атым Каныбек! — выпалил молчун и плюхнулся задом на землю.

— Ааа, так ты русского языка не знаешь? — протянул Фарух, вытягивая голову. — Откуда приехал?

— Из Баткена, — буркнул Каныбек. — Все я знаю.

Фарух с интересом разглядывал нового жителя поселка, притопывая носком в пыли.

— А ну иди сюда, сучий сын! — раздался знакомый гавкающий голос. Мальчишка вздрогнул, пригнулся и, шепнув Каныбеку короткое «бывай», бросился в кусты.

Шелест веток и травы быстро стих, а на дороге появилась бабка с клюкой. Протянув набалдашник к самому носу Каныбека, сидящего на обочине, она грозно спросила:

— Видал мальца маво?

Каныбек медленно покачал головой, вперившись в стеклянный шар, в глубине которого красовалась розовая розочка с крохотными зелеными листочками.

Поозиравшись, старуха громко икнула и пошла к магазину, заложив руки за спину. Каныбек не видел ее уродливых узоров на руках, потому что халат на ней был уже осенним, но был уверен, что это та самая старуха, что в прошлый раз гналась за мальчишкой. Мафтуна!

Глава 8. Фарух

Вечером, сидя за воротами на скамеечке, Каныбек разглядывал коров, что шли с выпаса. Скотина сама разбредалась по дворам, заходила в заранее открытые ворота или призывно мычала, оповещая хозяев о своем возвращении. Скоро их закроют на всю зиму в стойлах и лишь изредка будут гонять к ручью в конце улицы, чтобы напились и немного размялись. Одна из коров остановилась перед Каныбеком и принялась чесать рога о молодое вишневое дерево рядом с домом. Мальчик вскочил и хлопнул ее по крупу.

— Эй, пошла-пошла! — воскликнул он, подражая Виктору, который не раз отгонял соседскую козу от подзаборных цветов.

Корова шарахнулась и, тяжело раскачиваясь, пошла восвояси. Вымя ее распухло от молока и почти доставало до земли. Каныбек почувствовал небольшой укол совести. Мать ласково называла их домашнюю корову «багуучу» и запрещала ругать или бить ее, даже когда та завалила соседский глиняный дувал, пока чесала об него свои белые бока. Кыял и Виктор скотину не держали. У них даже собаки не было. Но Каныбека это не расстраивало — от домашних животных одна морока, а ему с малых лет быть на побегушках не очень-то и нравилось. То помои курам отнеси, то воды корове натаскай, то собачьи какашки со двора убери. А собаки, что помогали отцу с выпасом отары, были злющими, как тясяча шайтанов — только отца с Уулжан и признавали.

— Чего тут сидишь один? — раздался над головой знакомый голос и через соседский забор перевалился Фарух. Рухнув прямо в заросли жухлых астр, он встал и отряхнулся. Плюхнулся рядом на скамейку, бесцеремонно пихнул Каныбека в бок и растянул свой беззубый рот. Фарух поерзал на скамейке, посмотрел на Каныбека, хлопнул его по коленке чумазой ладошкой и добавил:

— Старая сказала, чтоб я присмотрел за тобой, раз ты новенький! Дала мне два сома за это. Смотри, — Он вытащил из кармана две смятые светло коричневые купюры. Каныбек поморщился. Разве можно так с деньгами обращаться? Что за невоспитанный тип. — На две жвачки хватит!

Фарух засунул смятые купюры обратно в карман своих коротких штанов и довольно похлопал по карману рукой. После их последней встречи, когда бабка Мафтуна, не найдя внука, зашла в магазин к тете, Каныбек подслушал их разговор. Он узнал, что вся семья Фаруха — узбеки. С детства он слышал от соседских мальчишек и апашек, что узбеки — сущие дьяволы, которые воруют воду у честных людей и нападают на местных исподтишка. А в доме старой ведьмы Топчүгүл ходили разговоры о том, что узбекская сторона напала на Жоогазын, разрушив полайыла и убив его семью. Фарух и его бабка жили в двух днях пути от его родины и понятное дело не вредили его родным, но все равно не вызывали доверия, хоть Каныбек до того ни одного узбека и в глаза не видел. Эти двое были неприятными, начиная от грубой манеры речи и заканчивая наглым поведением. К тому же Фарух сам говорил, что Мафтуна сидела в тюрьме — это он отлично запомнил. Возможно, она кого-то даже убила. И зачем Кыял дружит с такими людьми!

Фарух вдруг закинул руку ему на плечо и от такой вольности у Каныбека дыхание перехватило. Попытавшись скинуть руку, Каныбек угодил в еще более крепкий захват шеи хихикающего Фаруха. Так делали мальчишки там, дома, когда хотели увести его за угол и отмутузить, пока никто не видит. Били они не больно, но от того было еще неприятнее, что он не мог ни вырваться, ни дать сдачи. Иногда Айгүл отбивала его, отряхивала и вела за руку во двор. Мать качала головой, оглядывая его потрепанный вид, и от этого становилось обиднее вдвойне. Собрав все силы, Каныбек оттолкнул Фаруха, а тот, слетев со скамейки, запнулся и полетел головой в арык, что тянулся вдоль заборов и у ворот был прикрыт бетонными плитами. Ноги мальчика торчали кверху и медленно шевеились, как у перевернутого жука, а туловище скрылось в траве. Каныбек вскочил, посмотрел по сторонам и замер. Из арыка донеслось ворчание, плавно переходящее в вой. На улице показался Виктор и бросился к мальчишке. Достав Фаруха из арыка, мужчина поставил его на ноги, отряхнул короткие штаны и вытащил сухой листок из кудрявых волос.

— Дядь Вить, пошматри, — подвывая, запричитал Фарух, шепелявя еще больше обычного. — Он… он мне руку, кажищ, шламал!

Каныбек ощутил, как немеют скулы и холод сковывает плечи. Растерянно обернувшись на ворота, он увидел женщину в белом. Она стояла с безвольно висящими руками и смотрела на него, чуть склонив голову набок. Почему она не выручила его на этот раз?

— Ну так уж и сломал? — с улыбкой спросил Виктор, потрогал правую руку мальчишки и констатировал, когда тот вскрикнул: — Похоже на то.

В ужасе от своего необычного поступка, Каныбек только открывал рот, как рыбешка, выброшенная на берег. А что, если за ним придет участковый и отведет в тюрьму? На глаза навернулись слезы. Дядя даже не взглянул на него. Виктор покачал головой и повел Фаруха в соседний двор. Оттуда послышалось квохтание бабки, а затем и крик.

— Опять напросился, идиота кусок! К кому ты там опять пристал, сучий сын? До утра теперь терпи.

— Я отвезу его в медпункт, — раздался голос Виктора и Фарух завыл еще громче.

— Ох, беда на мою голову. Весь в мать! — проворчала Мафтуна. — Спасибо, сосед.

Каныбек вздрогнул и забежал во двор. Пронесся мимо Кыял, что развешивала белье под навесом, и спрятался в самом дальнем углу сада. Со двора доносились голоса дяди с тетей, потом зарычал жигуль и все стихло. Накажут.

Фигура в белом проявилась и села рядом на расстоянии вытянутой руки. Ее глаза и черные волосы бликовали в свете уличного фонаря. Каныбек всхлипнул. Теперь-то уж точно накажут.

Когда Виктор вернулся, уже совсем стемнело. Электричество отключили и в саду было хоть глаз выколи, а по двору сновал луч фонарика. Каныбек все еще прятался в зарослях смородины. Его подташнивало от терпкого душного аромата пожухлой листвы, босые ноги в шлепках замерзли, а колени ныли от долгого сидения на корточках. Кыял переговаривалась с мужем во дворе. Хотелось чтобы они так и забыли о нем. Не выходить из своего укрытия, пока не вырастет. Может, эта фигура в белом будет приносить ему еду. Неплохо поселиться здесь за кустом или вообще сбежать в горы. Там можно охотиться на сусликов и приручить грозного ирбиса, а если повезет даже найти себе пещеру и жить как первобытный человек из мудреных книжек сестры.

Каныбек еще никогда и никому не ломал руку. Он вообще никому и никогда не причинял вред. Пусть Фарух сам к нему полез и не удержался на ногах, но неприятное чувство вины, соседствующее с колючим страхом где-то в груди, душило Каныбека. Нужно было что-то сказать в свое оправдание. Сказать взрослым, что мальчишка первым начал. Глаза и нос щипало, но слезы так и не пролились.

— Кану, балам, идем ужинать! — буднично раздался голос Кыял и Каныбек сжался еще сильнее.

— Я привез твою любимую газировку, брат! — послышалось совсем рядом, и сердце затрепыхалось в горле. — Выходи уже. Фару подлатали, жить будет.

Каныбек замер при упоминании о соседском мальчишке. Он вовсе и не думал, что тот умрет. Разве от такого умирают? Поднявшись, Каныбек вышел из кустов на негнущихся ногах. Теребя пуговицу на безрукавке, он посмотрел на силуэт Виктора, подсвеченный дрожащим лучом фонарика. Горло расслабилось и слезы хлынули из глаз потоком. Задрав голову к холодному ночному небу, он заревел в голос. Виктор встал перед ним на колени и обнял.

— Переживал, брат. Не подумал я, надо было тебя с собой взять, — вполголоса приговаривал дядя, похлопывая Каныбека по вздрагивающей спине. — Фара без остановки расспрашивал про тебя, пока ехали.

Каныбек вдруг замер, перестал плакать, отодвинулся от Виктора и посмотрел в его едва различимое лицо. Тот совсем не злился, говорил ровным голосом, будто Каныбек не натворил дел, а всего лишь… уронил мангал. Или забыл закрыть дверь в баню и все тепло вышло. Или проломил шифер на крыше кухни, когда собирал остатки переспевшей вишни. Виктор никогда его не ругал. И Кыял не ругала. Даже между собой они ссорились только в своей спальне за закрытой дверью. Всхлипнув, он утер глаза, размазал слезы и сопли по щекам и бросился на шею Виктору. Кыял с фонариком подошла ближе.

— Вы чего тут секретничаете? — с явно притворным возмущением спросила она.

Виктор поднялся с Каныбеком на руках и понес его в кухню. Умывшись холодной водой, мальчик, все еще хлюпая носом, сел за стол. Веки и губы надулись и саднили. Голова казалась картонной коробкой, набитой камнями — чуть наклонись и выпадут, грохоча по столу и полу. Запах жареной картошки с луком щекотал в носу и шуровал невидимой рукой в желудке. Отпив коричневой газировки из стакана и глубоко вздохнув, Каныбек взял вилку и воткнул ее в золотистый дымящийся кругляшок на сковороде. Жареную картошку Кыял всегда подавала прямо в большой чугунной сковороде, без тарелок. Ставила ее на деревянную подставку посреди стола и каждый сам тянулся за шкварчащими дольками, иногда ронял их с вилки на стол, впопыхах гоняя по скользкой клеенке и накалывая обратно. Кыял и вовсе ела картошку руками, приговаривая, что так вкуснее. Каныбек и Виктор переглядывались и улыбались, предпочитая есть вилкой. Им тоже хотелось так же, но картошка была слишком горячей. Как говорила Кыял, слишком горячей для их нежных мужских пальчиков.

После ужина Каныбек по новому для себя обычаю помог Виктору убрать со стола. Дома это считалось женским делом, как и подача еды на стол. Не раз Каныбек порывался помочь матери или сестре собрать посуду в тазик или вытереть со стола. Отец строго смотрел и говорил: «Бул аялдын иши». В последний раз даже кулаком по столу стукнул, напугав Каныбека. Живя с Кыял и Виктором, мальчик понял, что нет женской и мужской работы. Еще он понял, что работа, которую дома считали женской, бывает гораздо тяжелее мужской. Тетя работала в магазинчике каждый день, а дядя на работу ездил раз в неделю, поэтому на нем была уборка и готовка. Каныбек не мог даже представить своего отца, стоящим у плиты, или моющим посуду. Конечно, тот не валялся на топчане, пока жена гнула спину, но все же у него обычно было два-три дела на весь день, а мать и девочки переделывали сотню дел! Каныбек помогал Виктору чистить овощи, мыл посуду, подметал двор, поливал сад и носил обед тете, если у нее не было времени забежать домой.

— Кану, спать не собираешься? — заглянув в комнату, спросила Кыял. Каныбек оторвался от прописи и обернулся. За тетей стоял Виктор, выглядывая через ее голову. Понятно зачем они пришли.

Поднявшись из-за письменного стола, он встал рядом со стулом и склонил голову. Кыял села на постель, потянула Каныбека к себе за руку и усадила рядом. Виктор зашел и сел на стул, оперевшись локтями на колени.

— Балам, Фарух сказал, что ты толкнул его, — тихо сказала тетя, заглядывая Каныбеку в глаза. Рот сжался, сердце бешено застучало в висках, а в носу противно зачесалось. Кыял взяла его за руку, а Виктор подтянул стул ближе и наклонился.

— Он тебе что-то сказал?

— Жок… Нет, — едва слышно произнес Каныбек и поднял глаза на дядю. Слегка склонив голову набок, тот разглядывал его, будто пытался понять, что случилось по одному его виду. Плечи сжимались и поднимались к ушам, руки холодели. Нужно что-то ответить. Этот узбечонок позволил себе лишнего! Он сам виноват!

— Тогда почему, балам? — настаивала Кыял, поглаживая его руку.

— Бул… — Каныбек запнулся. Он всегда будто разом забывал русские слова, когда волновался. Но если дядя и тетя вместе, нужно говорить на русском, потому что Виктор плохо понимает его кыргызский. Каныбек глубоко вдохнул и выпалил, не подумав как следует: — Узбеки плохие люди!

Кыял и Виктор выпрямились, глядя то на него, то друг на друга. Что-то подсказывало, что это неправильно, но слова взрослых всегда были для него законом и теперь этот закон он хотел использовать, чтобы оправдаться.

— Балам, кто тебе такое сказал? — вкрадчиво спросила Кыял, а Каныбек ссутулился еще больше. Все в айыле так говорили, но теперь ему казалось, что розовый тыйын — цена этим словам, как и словам родителей про истинно мужское и женское. Словам энешки про злых русских и узбеков.

— Тайэне, — сдавленно ответил он и поджал губы. Кыял и Виктор снова переглянулись и одновременно вздохнули. Тетя села перед ним на пол и взяла его ладони в свои.

— Послушай, балам, не бывает плохих народов. Только отдельные плохие люди…

— Понимаю тебя, брат, — перебил ее Виктор и потрепал Каныбека по голове. — Фара тот еще хулиган, а бабуля его настоящая бандитка…

— Эй, ты чего! — воскликнула Кыял, строго посмотрев на мужа. — Я тут распинаюсь, а он…

— Да не шуми ты так, — улыбнулся мужчина. — Он сам все понял. Да, брат?

Каныбек кивнул, не поднимая головы, и длинная зеленая сопля медленно потянулась из его носа и шлепнулась на коленку. После секундной паузы взрослые взорвались смехом и Кыял вытерла платком сначала нос мальчика, а потом и коленку. Разглядывая их веселые лица, Каныбек и сам неуверенно заулыбался. Никогда родители не смотрели на него и друг на друга с такими улыбками. А теперь эта ужасная эжеке из города, ее страшный муж и их смех намертво прилипли в к его одинокому сердцу.

Утром Каныбек по своему обычаю полез на крышу кухни и долго разглядывал сначала вереницу медлительных коров, идущих в стадо, потом шумных детей, бегущих в школу. Зимой он надеялся тоже пойти в школу. Ежедневный ритуал провожания учеников вселял в него невероятную уверенность в успехе, поэтому проводив школьников и едва позавтракав, он мчался к своим учебникам и прописям. Виктор или Кыял обязательно заходили, будто зная, как он стеснялся просить о помощи.

После обеда Каныбек прогулялся до магазинчика, посидел за прилавком с тетей, послушал разговоры покупателей и получил от какого-то мужчины леденец на палочке в форме соски. Оказалось, что это новый житель айыла, которому в наследство досталась квартира в двухэтажном доме с выбитыми окнами. Виктор говорил, что мальчишки постарше проводят время в заброшенных квартирах, рассказывая страшилки и впервые пробуя сигареты и выпивку. Каныбеку такое было не интересно, к тому же порой, возвращаясь вечером из магазина вместе с Кыял, он все еще боялся смотреть в провалы окон этих домов. Было в них что-то жуткое, вызывающее холодные мурашки.

Солнце уже клонилось за гору, когда в стекло магазинной двери заглянула хитрая беззубая морда. Каныбек посмотрел на тетю, но та не заметила Фаруха. Тихонько накинув безрукавку и выйдя наружу, Каныбек посмотрел по сторонам. Мальчишка выпрыгнул из кустов в надежде напугать соседа, но получилось у него не очень. Привязанная к животу рука не двигалась, отчего он стал ужасно неуклюжим. Каныбек не сдержал смешок и Фарух довольно растянул рот. Может, он и хотел не напугать, а рассмешить?

— Пошли отойдем, дело есть, — вполголоса прошепелявил мальчишка и, кивнув на проход между кустами, шмыгнул в него. Каныбек посмотрел по сторонам и на Кыял в магазине, она внимательно что-то подсчитывала и записывала в толстую тетрадь. Из кустов послышалось недовольно:— Ну где ты там?

Каныбек пролез, стараясь не задевать одеждой пыльные кусты, которые все равно хватали его за воротник. Выйдя на другой стороне, он увидел детскую площадку, заросшую травой. Облезлые горки и качели одиноко грудились посреди большого поля, огражденного хлипкой сеткой и чужими огородами. Из-за зарослей со стороны улицы все это великолепие не было видно.

— Это мое место, — гордо сказал Фарух, но добавил уже тише: — Бабка про него не знает. — Усевшись на скрипучую качелю, мальчишка оттолкнулся ногами от земли. — Если хочешь, можешь тоже приходить сюда. Мне не жалко.

Осторожно присев на соседнюю качелю, Каныбек посмотрел на руку Фаруха. Такая же толстая, как нога мальчика из госпиталя в Бишкеке. Тоже болела, наверное. Каныбеку хотелось извиниться, но нужные слова не шли.

— Тебе больно? — выдавил он и мальчишка с недоумением уставился на него.

— Да ерунда! — воскликнул он вдруг и рассмеялся. — На целую неделю от школы освободили! Бабка правда покоя не дает, пилит каждую минуту, с мамой сравнивает.

Поджав губы, Фарух громко вздохнул и понурил голову. Его молчание казалось непривычным и гнетущим, не смотря на то, что он раздражал своей болтовней. Сейчас Фарух казался беззащитным.

— Моя мама работает в Москве, — пояснил он. — Когда-нибудь я тоже поеду туда и останусь жить с ней в большом красивом доме на двадцать пятом этаже!

Каныбек почтительно закивал, но не поверил. Двадцать пять этажей не бывает. Этот мальчик явно преувеличивал. Прямо как маленький! Каныбек достал из кармана леденец-соску и протянул мальчишке, на всякий случай спросив сколько ему лет.

— Восемь летом будет, — ответил Фарух, принял соску и, порывшись в карманах, предложил Каныбеку жвачку с красной машиной на обертке. Такое богатство! Каныбек тотчас развернул и разломил угощение пополам, предлагая соседу. На вкладыше оказалась зеленая машина и Фарух разочарованно протянул: — Не повезло, красные — самые ценные! Зеленых у меня штук сто уже.

Опять обманывает, подумал Каныбек. Сто штук — это же целых сто сом! Откуда у него такие деньги.

Раскачиваясь на качелях, они поболтали еще о разных мелочах. Оказалось, что Фарух пошел в первый класс еще в прошлом году, но остался на второй год, растеряв всех своих друзей. Учиться он не любил и Мафтуна его частенько поколачивала за это. За это и еще за хулиганство. Теперь Каныбеку стало понятно что за ругань каждый вечер слышалась из соседнего дома. Месяц назад мальчишка привязал к хвосту кота консервную банку и тот, перепрыгивая забор, зацепился и оставил полхвоста на веревке. Такого громкого крика бабки Каныбек еще не слышал. Она называла внука фашистом, а тот плакал и просил прощения у Васьки — тощего черного кота.

— Бабка говорит, ты тоже в школу скоро пойдешь? — спросил Фарух и сам же себе ответил, вздыхая: — Говорит, ты выучил за осень то что я за год не выучил. Ты вундеркинд что ли?

— Бул… Кто? — переспросил Каныбек, насторожившись, вдруг это ругательство такое.

— Ну вроде одаренного ребенка! По тебе так и не скажешь. Говорят же: в тихом озере шайтаны водятся.

— Кто говорит?

— Да все говорят. Взрослые. — Махнув рукой, Фарух наклонился и добавил уже тише: — Где шайтаны водятся, так это в старой Нинке! Хочешь, сходим посмотрим?

Каныбек посмотрел по сторонам. Насмотрелся он уже на шайтанов. До сих пор вздрагивает, вспоминая кудургу с дороги да безрукого капкара. Что если в следующий раз они доберутся до него?

Схватив за руку, Фарух потащил его к проходу в кустах, не дожидаясь ответа. Каныбек не хотел выглядеть трусом. Пройдя по улице до большого оврага, они свернули и спустились к одинокому домишке с заросшим огородом и покосившимся облезлым штакетником. Фарух вошел во двор, оставив Каныбека на улице, подкрался к двери в дом и громко затарабанил. Когда ручка повернулась, он сбежал с крыльца и в два прыжка оказался за забором, придерживая сломанную руку. Из-за двери показалась фигура. Каныбек вздрогнул, но присмотревшись, увидел, что это просто сутулая старуха с нечесаными седыми волосами. Затертый чыптама был расстегнут, показывая замызганную ночную рубашку с оторванным кружевом. Худые пятнистые ноги торчали из огромных калош, а крючковатые руки сгибались, как лапы хищной птицы.

— Эй, Нинка, всплыл твой мертвый сынка? — заорал Фарух и, улыбаясь, толкнул растерянного Каныбека в плечо. Старуха шагнула с крыльца, раскачиваясь, сделала два неуверенных шага по двору. Каныбек не мог разглядеть ее лицо за спадающими седыми прядями, но разглядел неестественно широко раскрытый рот. будто ее нижняя челюсть грозилась вот-вот оторваться. Старуха захрипела и бросилась вперед, выставив крючковатые руки, с криком:

— Албасты! Верни Алёшеньку!

Каныбек застыл на месте и сколько ни тянул его Фарух, не мог сделать и шагу. Бабка смотрела не на него, а куда-то за его спину и вверх, на кого-то гораздо выше его. Подбежав вплотную, она схватила мальчика за плечи и затрясла, глядя в глаза своим безумным затянутым дымкой взглядом.

— Демон ходит за тобой, сыночек, — хрипела она, брызжа слюной. — И за моим Алёшенькой ходил!

В тот же мог старуха воспарила над землей, оторвавшись от Каныбека. Хрипя одно лишь слово и дергая ногами, она цеплялась за серые когтистые руки, душившие ее.

— Жок, токточу! — воскликнул Каныбек. Высокая фигура в белом балахоне проявилась из воздуха и посмотрела на него, сверкая золотыми огоньками. — Не ее!

Указывая за спину старухи, Каныбек дрожал всем телом. Позади старой Нинки стояла черная рогатая тварь с голубыми огоньками вместо глаз. Выпустив старуху, фигура в белом шагнула к капкара и тот попятился к дому. Фарухом в панике хватался здоровой рукой то за плечо, то за руку, то за одежду, но Каныбек бросился к старой Нинке и, придерживая ее за плечи, попытался поднять, но она оттолкнула его, тыча пальцем в женщину в белом. Каныбек грохнулся в пыль и отполз подальше. Прямо за старухой два существа — черное и белое — схватились, кружась в жутком безмолвном танце. А за спиной послышался топот. Фарух сбежал. Не удивительно. Не дрожали бы ноги Каныбека, не тряслась бы грудь, не способная втянуть воздух, он бы тоже понесся с Фарухом наперегонки.

Сумасшедшая старуха встала на четвереньки и побежала на Каныбека. Он отполз, но уперся спиной в бетонную плиту и застыл. Старуха схватила его за ногу и потянула на себя. Только теперь вырвался из его горла оглушающий крик, а в глазах потемнело.

— Кану, балам, открой глазки, — тихо приговаривал голос Айгүл, а теплые руки ласково гладили по лицу и волосам. Пахло приближающейся грозой, в ушах шелестела то ли высокая трава с западного жайлоо, то ли абрикосовые деревья родного сада. Спой песенку про котенка-верблюжонка, эжеке!

Открыв глаза, Каныбек увидел Кыял и Виктора, склонившихся над ним. У изножья кровати стоял заплаканный Фарух.