Алагос: Выгоревшие краски

Пролог

Крики чаек неслись над черепичными крышами, раскалёнными жарким солнцем поздней весны, заглушая настоящую какофонию жизни портового города: скрип мачт пришвартованных судов, шум прибоя, бренчание бесстыдно фальшивящей мандолины из какого-то кабака… и голоса. Сотни и тысячи голосов, особо рьяно старающихся перебить друг друга на базарной площади.

― Финики! Серебряк за мешок! Груши! Медяк за ящик!

― Свечи, лампы, факела, ночные горшки!

― Парча из Лакьяраки, дирджийский шёлк, соатский бархат!

― Продаю меч деда! Разит врагов одним ударом! Деда Малитика берегла в походах, и вас убережёт!

― Свечи, лампы, факела, ночные горшки!

― Шляпа! Звери добрые, моя шляпа!

По тесным от зайцев, выдр, лис, мышей, белок и куниц улицам понёсся юркий силуэт с роскошной шляпой-треуголкой, украшенной перламутровым пером с хохолка фороракоса, отороченной золотистой бахромой и сверкающей на солнце жемчужной брошью. Головной убор под стать моднику из Лакьяраки, украденный с головы выдры вороватой куницей – событие, неплохо характеризующее город, именуемый «Вратами Мизоредона». Жизнь здесь играла всеми красками денно и нощно, а что за порт без воров?

Мур, известный в Тиканипе больше как «Шкив», первым сорвал щедрый куш и был очень этим доволен, улепётывая по тесным от разношёрстых толп и громоздящихся друг к другу пёстрых домиков улицам. Он считал дорогие блестящие вещи своей законной добычей, если удавалось наложить на них лапы и скрыться от сиюминутного гнева. И это было не далеко от истины, потому что куница поддерживал деловые отношения со всеми синдикатами, контролирующими большую часть городской жизни. Кто-то обладает ценными вещами и продаёт их другим, становясь богаче, а он владел своим талантом – заставлять вещи менять владельцев раньше, чем это случилось бы естественным образом. Такой талант немало стоит, если высунуть нос вперёд всех конкурентов. А Мур высунул свою треугольную кунью мордашку с глазками-бусинками и серьгами в округлых ушах заметно дальше всех воров Тиканипа, и по праву этим гордился.

Стоило окрикам и волнению позади стихнуть, раствориться в шуме бурлящего супа жизни, во Вратах Мизоредона напоминавшего жгучее варево изо всех ингредиентов мира, и куница уже шёл по улице как самый обычный зверь, ничуть не выделяясь на общем пёстром фоне. Новая Келепия – так называли скорее состояние души, чем конкретные земли, принадлежащие каким-то городам. Душа эта тяготела к древнему культурному наследию Келепии Старой, некогда слывшей колыбелью искусств, философии, драмы и комедии, а заодно языка, на котором теперь говорит почти весь мир. На взгляд Мура, этот дух культурного самовозвеличивания был прекрасен всем кроме древности. Конечно, он очень ценил лёгкие и ароматные келепские вина, будоражащие кровь мелодии лютен, авлосов и барабанов, красивые одежды, расшитые парчой и украшенные перьями птиц, нимакрисов, но не видел никакого смысла в таком усердном цеплянии за обрывки давно почившей истории. Мур любил красиво жить здесь и сейчас. Именно это убеждение стало раскатанной под его лапами ковровой дорожкой стези лучшего вора Тиканипа.

Он не был одинок во мнении, что яркая культура может – и должна – приносить богатства и страсти в жизнь, нужно лишь протянуть руку и забрать всё необходимое. В чьей-то лапе, конечно, лежала тяжёлая абордажная сабля, кто-то держал плавно изогнутый как скорпионье жало хактвапский кинжал, но Мур сам был в какой-то мере зверем искусства, и предпочитал не проливать кровь там, где можно сбежать. А сбежать с его талантами можно всегда. Вор – это зверь благородный, считал он, слову которого можно верить куда вернее, чем слову наёмника или убийцы. Порой даже больше, чем слову гильдейского торговца.

Несомненно, сегодняшний трофей будет стоить немало монет, судя по броши потянет и на золотой воли. На шляпу бросали завистливые взгляды уже несколько случайных прохожих, среди которых был даже лис в лакьяракской парче, с приталенным кафтаном. Лакьяры слывут главными модниками своей эпохи, и если даже у них головной убор пробуждает неподдельный интерес – это и впрямь стоящая находка. И уж точно сам Мур не собирался быть таким же беспечным, как тот толстый выдра – он прекрасно знал, что город кишит его коллегами по ремеслу, и от одного излишне неловкого зайца увернулся с определённым уважением, подмигнув разочарованному воришке напоследок. Видимо, прошлый владелец шляпы был в Тиканипе впервые.

Ненадолго плут задумался, из каких краёв мог быть этот растяпа – вроде бы одет как местный: полосатые буфы на плечах, широкий ремень с тесьмой, расшитый яркий жилет и гетры поверх башмаков. Гетры для келепцев очень важны – в слишком жаркую погоду можно не надевать обувь, но без гетр или чулок на улицу выйдет только бедняк. Вместо треуголки должен быть берет, но это в конце концов просто дело вкуса. Явно не рохоррский пират, среди них пухлых не найти, да и руки с мордами обычно в шрамах, а этот выглядел слишком ухоженным. Не найдя для своей жертвы достойной причины быть слишком беспечным, Мур заключил, что тот, скорее всего, просто слегка пьян: келепцы не только славятся своими винами в чужих землях, но и сами наслаждаются ими каждый день – это обычно очень сильно разбавленная поска с цветочным ароматом и лёгким оттенком пряностей, охмелеть от неё практически невозможно. Но не зря же Новая Келепия – это мир ярких красок жизни! Некоторые звери предпочитают пить вина креплёные, бьющие в голову, куница и сам частенько праздновал ими очередное успешное дело, а кому, как не выдре предпочитать умеренной терпкости жгучую страсть?

С этими мыслями худой невысокий зверёк вошёл в ставшую почти родной таверну «Сытая Пчёлка», распушив грудку и примерив заигрывающую улыбочку для подруги-трактирщицы.

Сэя подняла на вошедшего гостя взгляд и не стала скрывать усмешку. Мур вошёл с залитой солнечным маревом пёстрой улицы в полумрак глиняных стен и тисовых перекрытий, но даже на миг не остановился, чтобы привыкнуть к тени. Ей нравилась эта черта в приятеле, которого никогда нельзя застать врасплох. Видимо потому до сих пор и жив. Конечно, она не знала всего, но прекрасно представляла, откуда берутся серебряные монеты, сопровождающие радующим слух звоном самодовольную мордочку постоянного клиента. В Тиканипе нет «ничейной» добычи. Всё, что липнет к пальцам местных воров, так или иначе связано с кем-то опасным. Синдикаты и хактвапские гильдии иногда готовы заживо шкуру снять с дурака, покусившегося на их вещи… если только «дурак» не оказывается сообразительным малым и не заручается поддержкой другой сопоставимой силы. Раз прославленный гость уже второй год наведывается угоститься медовым элем, значит до сих пор был достаточно умён, чтобы лавировать между подводных течений города и не пополнить список неудачников, отданных в дар Тифигдосу, как высокопарно называли в прибрежных краях традицию хоронить мертвецов в морской пучине.

― Хороший улов? ― куница с белым пятном вокруг глаза облокотилась о стойку, красиво изогнув длинное стройное тело.

― Не-е, какой улов, о чём ты? ― Мур рассмеялся и щелчком большого пальца подбросил в воздух серебряный кили, подмигнув красотке. Ему очень нравился её цепкий взгляд больших глаз в обрамлении пышных ресниц. Было в нём что-то, вызывающее ассоциации с пчёлами, гулом которых полнился зал.

Маленькие полосатые насекомые деловито жужжали тут и там: хозяйка была коренным памьяром, да ещё и куницей. На таких часто смотрят с опаской из-за тяги к членистоногим всех форм и размеров, и среди иных зверей «Сытая Пчёлка» не пользовалась популярностью, а вот Мур это место любил. Всегда приятный полумрак, даже в полдень создаваемый маленькими окошками и деревянными навесами, вкусная еда с неизменным медовым привкусом и, конечно, сама Сэя. Королева пчелиного роя с пасеки неподалёку и, заодно, плутовского сердца.

Изящная лапка с неприличной лёгкостью схватила вращающийся в воздухе кругляш, послуживший ответом куда более искренним, чем произнесённые вслух слова.

― Ты меня балуешь. Что на этот раз?

Мур щёлкнул по треуголке, а затем изобразил самый вычурный лакьяракский поклон, какой только смог вспомнить, подметя своим трофеем морёные доски пола.

― Всего лишь шляпа! Но зато смотри какая!

― А я уж подумала, ты настолько зажрался, что стал таскать на себе самые безвкусные шмотки, какие только можно найти в городе.

Вор сразу прижал шляпу к груди и наигранно надул щёки, пряча добычу:

― Ох, она такая злая, правда? ― он погладил шляпу как питомца. ― Не волнуйся, я не дам ей тебя обидеть. Она хорошая, если не трогать пчёл.

Отсмеявшись, тавернщица махнула рукой:

― Ну тебя, занимай свой столик, а я сейчас принесу твоих любимых кофейных стрептиций. И рассчитываю на щедрые чаевые! Эта штучка стоит точно не пару кили.

― Я ещё её не продал, а ты уже лезешь в мои карманы. И кто из нас ещё вор?

― Ты так часто у меня обедаешь, что я могу обвинить тебя в воровстве мёда у моих пчёлок. Они будто на тебя одного работают, бедняжки.

― О, у тебя лучшие пчёлки в Тиканипе, передавай им привет.

― Сам передай, ― Сэя со смехом скрылась в кухне, взмахнув хвостом.

Знаменитый плут занял своё любимое место – дальний столик во внутреннем дворе, под навесом и в окружении трельяжных ширм, поросших вьюнами. Он ценил и красоту уютного закутка, но больше его здесь привлекала полная незаметность для любых взглядов что с улицы, что из зала. Однажды выработавшиеся привычки залегать на дно после успешного дела так просто не развеиваются, и Мур только здесь чувствовал себя в полной безопасности, созерцая как пара пчёл увлечённо изучают крошки кофейных пирожных на столе. Одну из них он подманил к себе и подставил палец – насекомое вскарабкалось на руку и затрепетало усиками, а Мур едва слышно издал губами череду щёлкающих звуков.

Никто в точности не мог сказать, почему куницы могут доносить до хитиновых созданий свои желания, а в ответ улавливать отзвуки эмоций и потребностей. Сам Мур предпочитал считать это просто одним из полезных и забавных осколков Войны Ушедших, наряду с драгоценными артефактами в руинах, крохами магии и келепской культурой вечного праздника. К чему задумываться о природе вещей, если лучше эти вещи подороже продать? Конечно, таракан слишком туп, чтобы разведать спальню богатого купца и рассказать, где тот прячет ключ от сундука, но дозорным жука оставить можно, и может быть тот ответственно зажужжит, когда заметит непрошенного гостя, что в случае Мура обычно означает хозяина вещицы, которая прямо сейчас его стараниями меняет владельца. У Сэи были очень дружелюбные и общительные пчёлы, она явно хорошо о них заботилась.

Выкрашенные в чёрно-жёлтые полосы створки снова тихо качнулись, и куница с белым пятном вокруг глаза снова нацепила маску дружелюбной улыбочки, заодно отогнав фырком жужжащую вокруг головы пчелу. На этот раз в гости заглянули двое – рысь и выдра. Выдре в портовом городе удивляться не приходилось, хотя «Сытую Пчёлку» посещали обычно куницы или, в крайнем случае, белки, непредвзятые в отношении персонала с жалом. Рысь же хозяйке не понравился сразу: кот, облачённый в бархатную рубаху и чеканные кирасу с наручами, окинул пустой зал пристальным взглядом, держа на рукояти меча лапу, и лишь затем направился к стойке.

Оба зверя носили на одежде красный вензель и кушаки с бахромой – знак синдиката Альмандиновых Корсаров.

― Добро пожаловать в «Сытую Пчёлку»! У нас лучшие медовые пирожные, цветочное вино и эли на меду.

― Эль на меду? Что за бред, ― усмехнулся выдра. Он выглядел гораздо более праздным и гораздо больше нравился кунице.

― Шкив. Или Мур, если по имени. Он здесь? ― рысь перешёл сразу к делу, и Сэе стоило некоторых усилий сохранить дежурную улыбочку на морде.

Корсары были одной из трёх главных сил в городе, а это значит, что за спиной пары клиентов стоят призраки почти сотни вооружённых и привыкших убивать зверей, в совершенстве владеющих грязными приёмами устранения неугодных. Это очень неприятно, но со скоростью разъярённой пчелы в голове тавернщицы металась мысль, насколько Мур обдуманно украл дурацкую шляпу. Конечно, он и раньше не раз и не два перебегал дорогу опасным зверям, и неизменно приходил отметить успех в «Сытую Пчёлку», но Сэя была бы дурой, если бы каждый раз как в первый не искала подвоха в привычной картине мира. Скорее всего, разумеется, уже через пару дней шум уляжется, и может быть Альмандиновые Корсары будут следующим заказчиком Шкива… но рано или поздно все допускают ошибки, и может быть осевшая пыль суматохи однажды откроет взору Тиканипа мёртвое тельце очередного куницы с перерезанной глоткой и выдранными из ушей серьгами.

― Он часто тут бывает, но сегодня я его пока не видела. Может быть, он ещё заглянет! Присядьте пока, выпейте вина…

― Вина так вина! Никогда не пробовал вина с мёдом, ― хмыкнул выдра, выложив пару пробитых арасов – «монет моряка». По всему побережью моряки всех мастей дырявят келепские медяки, чтобы науживать их на верёвочку и таскать на шее. Лет этой традиции было примерно столько же, сколько Войне Ушедших, после которой моря стали охотничьими угодьями Тифигдоса, и далеко не каждый корабль доходил до пункта назначения целым.

― Только не разбавляй! ― заявил Корсар уже из-за столика.

Куница уже приподняла штору во внутренние помещения, когда раздался голос рыси:

― Налей нам этого.

Гость кивнул на амфору в углу.

Тёмные, напоминающие арбузные семечки глаза встретились с жёлто-зелёными, с вытянутым вертикальным зрачком. Он знал, что вор и тавернщица знакомы, и стоит упустить из виду одну куницу, как исчезнет и вторая, а она прекрасно понимала, что ещё один шаг может стоить ей жизни.

Безропотно вытащив пару деревянных кубков, Сэя принялась их наполнять, и такой же деревянной теперь казалась её улыбка.

― Спелиратовы отродья! Кедралан, тут повсюду пчёлы! ― выдра раздражённо отмахивался от полосатых обитателей заведения, давших ему название.

― Чего ты ожидал, когда шёл к кунице?

Быстрый взмах лапой, и в крепкой кожаной перчатке хрустит чёрно-жёлтый хитин. Рысь даже не посмотрел на хозяйку заведения, лишь тонко улыбнувшись, когда услышал тихий стук дерева и ругань на куньем. Намёк дошёл до адресата.

― Ну не знаю… не Памья же. Вот Ран – он нормальную таверну держит, никаких тебе назойливых гадов.

― Мы здесь по делу, думай лучше о том, куда делся маленький засранец, а не о вине.

Пока Сэя вытирала лужу пролитого вина, к которой тут же слетелись на медовый аромат несколько пчёлок, она прощёлкала череду не имеющих для разумного зверя звуков. Едва ли рысь и выдра знают куний и поймут, что вместо ругани в их адрес услышали просьбу к пчеле. Куница про себя усмехнулась: какими бы хозяевами мира себя ни мнили Альмандиновые Корсары, они выбрали не ту территорию. Здесь правит рой с двумя очень злопамятными королевами. И одна из них не насекомое.

Деревянные кубки встали перед клиентами, источая приторный аромат, а приклеенная словно на воск улыбочка куницы снова услаждала взор.

― Угощайтесь, дорогие гости. Может быть вы желаете десерт?

Выдра уже было потянулся к вину, когда над чашей возникла лапа рыси.

― Осмотрись тут. Потом напьёшься.

Ответом был хмурый взгляд.

― Делай, как говорю. Куницам нельзя доверять.

― Чтоб тебя Тифигдос сожрал, ― ругнулся выдра и резко встал из-за стола. ― Угораздило меня с тобой в пару встать! Вы, йевенцы, вообще не умеете веселиться. Будто зал не пуст! Можно подумать, Ламия лично тут фокусы показывает, чтобы я в четырёх стенах целую куницу не заметил…

Последние отзвуки ворчания уже стали слабо различимы – выдра скрылся во внутреннем дворике, не прекращая браниться.

Когда Корсар заглянул во внутренний двор, предупреждённый пчелой Мур был уже далеко. Он нёсся самыми непролазными проулками прочь от главных улиц и рыночных площадей. И более всего про себя куница изумлялся, как он мог обидеть Альмандиновых Корсаров: в последние дни он наложил лапы на много ценных вещей, но всегда тщательно проверял, чтобы заказчик был влиятельнее жертвы. Разумеется, это не относилось к случайным срезанным кошелькам и похищенным у лоточников финикам – это знаменитый плут воспринимал как скучную серую обыденность. Мысль о связи гнева Альмандиновых и помпезной шляпы была откинута небрежным взмахом руки тут же: выдра в порту совершенно точно был не из синдиката, не носил соответствующие цвета и был Муру не знаком.

Мысленный перебор недавней добычи тоже не дал понятного ответа.

Тот кинжал хактвапского паши, рукоять которого состояла из самоцветов больше, чем из рукояти? Разумеется в Оазисах принято убивать за такую кражу, но здесь-то Новая Келепия, почти противоположный край Мизоредона. Трофей ушёл в лапы одному из знатнейших купцов города, так что шакал-чужеземец не смог бы даже и близко убедить Альмандиновых Корсаров вернуть пропажу.

Брошь с кародийским изумрудом, огранённым в технике лакья? Уж такое сокровище и впрямь достойно любых жертв – и несомненно ради маленькой безделушки расстанется с жизнью ещё не один зверь. Куницу это не волновало – богатые модники Келепии и Лакьяраки вечно поклоняются блестящему мусору как Ушедшим, так чего жалеть подобных глупцов, если в битве за свои идолы они набьют шишек насмерть? Брошь могла бы стать приговором для своего владельца… но вот уже как восемь дней Мур сбыл её за целое состояние и после устроил кутёж с таким размахом, что весь город должен был понять: у вора больше нет заветного украшения, а куда оно делось он не знает и знать не хочет.

Так и не докопавшись до правды, Шкив свернул с аллеи пышных садов и красивых фасадов в тесное, пропахшее тухлой рыбой, птичьим помётом и сырым деревом подбрюшье Тиканипа – один из рыбацких кварталов, где живут звери настолько приземлённые, что предпочитают красивым шмоткам и ежедневным посещениям амфитеатра буханку хлеба и хорошие материалы для снастей. Здесь, в тени одного из покосившихся сараев, ждал своего хозяина воровской тайник. Знаменитые серьги скрылись под неприметным чепцом неопределённого цвета, щегольской расшитый жилет уступил место аскетичному хитону по моде восточной Йевении, а на спину Мур взвалил торбу, полную голов гигантских сколопендр – под которыми спрятал и дорогую одежду, и трофейную шляпу. Даже если кому-то придёт в голову докопаться до несчастного бедняка в приступе нездоровой подозрительности, очень немногие звери смогут переступить через омерзение и начать ворошить сколопендровые головы. Между прочим, ценный алхимический товар! Не будь Мур вором – мог бы неплохо зарабатывать торговлей странной алхимической гадостью. Но он всё же предпочитал блужданию по грязи, болотам и тёмным пещерам прогулки по богатым особнякам в поисках красивых и очень дорогих безделушек. Куница оставил в далёком и надёжно утопленном в пучинах памяти прошлом те времена, когда только отсутствие брезгливости иногда и позволяло сохранить свою жизнь.

Закончив с перевоплощением, Мур поспешил найти того, кто, как он полагал, сможет помочь с укрытием, а если совсем не повезёт – и с защитой: заклятого друга Гескаца. Мышь.

Он знал его с первых дней, как попал в Тиканип. Тогда ещё никому здесь неизвестный, куница из ниоткуда познакомился в предместьях с местным героем, словно сошедшим со страниц сказок о древних рыцарях. Оживший романтический образ с большими ушами и увесистым мечом в руках влез в чужую разборку: один винодел тогда где-то раздобыл цепного нимакриса и спустил его на соседа-конкурента.

Достаточно экстравагантный способ ведения дел даже для Новой Келепии. Обычно звери ограничиваются звонкой монетой наёмнику, или сами берут в руку оружие, а вот травить пернатыми хищниками неугодных – скорее что-то в стиле хактвапских пашей. Небольшой мышь в пурпурном шапероне – этот шаперон въелся Муру в память своей несуразностью на фоне происходящего. Одним ловким движением он подрубил хищной тварюге шею под самой головой и воздел окровавленный меч между спорщиками. Куница прошёл бы мимо не оборачиваясь, мало ли, у одного винодела в закромах завалялся хищный монстрик, у другого – личный телохранитель. Норма быта. Но затем представившийся Гескацем мышь задвинул длинную речь о чести, справедливости и миролюбии, словно заправский менестрель. Вот это было уже что-то необычное. Окровавленный меч – веский аргумент, чтобы заставить только что готовых броситься друг на друга торгашей выслушать романтичный трёп о рыцарских благодетелях и не спорить с говорящим. А говорить Гескац был мастак! Тогда-то Мур и почувствовал впервые родственную душу, наткнувшись, может быть, на единственного в Тиканипе зверя, так же как он сам ставящего ценность жизни превыше всего остального.

Увы, к столь примечательной черте храброго мышиного героя прилагался ворох уже куда менее удобных для вора принципов, но с этим стоило смириться, ведь даже синдикаты каким-то загадочным образом, как позже узнал куница, предпочитали не вмешиваться в выступления маленького рыцаря, запоздавшего родиться на несколько веков.

Мышиные дома часто напоминали сваленные в кучу перевёрнутые плошки – глинобитные башенки с плоскими крышами, крохотными окошками, невероятно тесные для крупных зверей улочки и постоянный писк десятков сплетен, сопровождающий фоном любого путника. Лишь редкие силуэты возвышались над пёстрым морем мышиных чепцов и келепских беретов – вытянутые рыжие мордашки с кисточками на ушах и треугольные мордочки с круглыми ушками и глазками-бусинками: тут и там мелькали белки и куницы совсем немногим выше голохвостого народца.

На фоне клокочущих ярких оттенков архитектуры и палисадников остального Тиканипа, мышиный квартал представал таким же серым, как его обитатели, но и здесь хватало цветастых пятен декора или одеяний прохожих. Редкая мышь в своём стремлении к неприметному однообразию может оказаться сильнее духа Новой Келепии.

Двор, где среди прочих близнецов из кирпича-сырца возвышался домик Гескаца, встречал гостя лабиринтом верёвок выстиранного белья – тут сушили свои рубахи и портки все соседи, словно именно этот дворик благословлён Малитикой на розу ветров, идеальную для сушки шаровар.

За спиной куницы взвились словно беспокойные сороки перессуды:

― Я слышала, он воришка!

― Лаецка, ты говоришь это каждый раз, как он приходит, неужели думаешь, кто-то ещё не слышал?

― А пущай и он слышит! Пусть знает, что мы знаем, и на наше добро не зарится.

― Да ладно воришка, вот другие куницы – все как один головорезы, точно тебе говорю!

― Ой ладно тебе!

― Да верно говорю! Прячут за пазухой кинжалы кривые, а на кинжалах тех – яд! У моего Чебатеса они яд и покупают.

― А пошто твой деверь вообще яды варит, а?

― Как пошто? А ты знаешь, сколько одна склянка стоит? Уж поболе микстуры от запора твоей тётки, то-то же!

Кто-то ещё попытался выспросить у гостя, не планирует ли тот свадебку или похороны какие, где вина гостям нальют, но куница наконец смог продраться через лабиринт и, мысленно выкинув за пределы восприятия весь писк за спиной, постучал в дверь. Он неплохо умел различать мышиные морды, но поди разгляди их за стенами белья, а вот голоса звучали слишком похоже, и потому каждый раз, как Мур оказывался здесь, все эти пересуды ему казались сонмом самого дворика, будто Спелирата наделила его сотней голосов, чтобы сводить с ума случайно забредших бедолаг.

Дверь открыла Кирита, матушка Гескаца, а в мышиных традициях не принято, чтобы дверь открывала женщина – очевидно, сына дома не было. И это очень дурная новость, когда на хвосте сидят Альмандиновые Корсары.

― Ох ты ж, кого я вижу! Проходи, Мур, располагайся. Я сейчас и салатик какой-нибудь соображу… ах, лепёшки же оставались! С малиновым вареньем, как ты любишь.

― Эм, нет, спасибо, тётушка Кирита, я только хотел Гескаца найти…

― Так ушёл он, скоро вернётся, а ты проходи, садись, с нами его и подождёшь.

― Нет-нет, я спешу, тётушка, я не…

Какими бы большими и чуткими ни были мышиные уши, временами они проявляют знаменательную глухоту. Полнощёкая мышка с чёрными пятнышками на кончиках ушей, совершенно не замечая возражений, втащила друга семьи в домик.

По крайней мере, здесь никто не станет искать.

Аскетичная гостиная утопала бы в полумраке, если бы не сразу семь свечек, расставленных тут и там. Для куницы сумерки не помеха, но не для мышиного народца, а к чему создавать уют в скоромном, но родном жилище, если тень мешает усладить взор?

― Опять влип? А, не отвечай, ты по другому поводу сюда не приходишь.

С лестницы на второй этаж выглянуло главное украшение домика – Тилекаста, старшая из младших сестёр Гескаца. Большая поклонница лакьярской моды, она подкрашивала тушью ресницы, носила ярко расшитые корсеты с чёрными плиссированными юбками, и серьги в ушах.

Матушка Кирита шикнула на дочь:

― Как невежливо! Разве так подобает общаться с гостями? Лучше бы принесла лепёшек да травяного настоя.

― Брось, ма…

― Ну-у-э, я не стану отказываться, ― когда нужно, Мур умел быть самым вежливым зверем на свете. Например, чтобы пересидеть до возвращения друга и поменьше светить мордой на улице.

Мыши, может, и большие сплетники, но за пределами общины их писк так сразу не услышат, и как ни странно здесь плуту будет куда безопаснее, чем в любой другой части Врат Мизоредона.

― У тебя замечательные лепёшки, матушка, лучше тебя никто их так не подрумянивает.

Комплименты готовке универсальны и вечны – ещё не родилась такая хозяйка, что устала бы от добрых слов в адрес своей стряпни. Вот и сейчас старшая мышь с гордо вскинутым носом убежала собирать угощения, а младшая уселась на край стола и похлопала рядом, предлагая устроиться и гостю. Мышам не свойственна косметика, но не конкретно этой – она подводила тушью не только ресницы, но и рисовала узор на светлой шёрстке вокруг глаз. Возможно, именно из-за Тилекасты в этом доме вообще появилось зеркальце. Да и одевалась она ярче других мышей, даже вместо шаперона или чепца на выход носила украшенный пером нимакриса, по келепской моде, берет.

― Ну, что на этот раз? Поймали за лапу, сунутую в чей-то кошель? А, нет! Тогда бы ты не так выглядел. Стой, не подсказывай… облапошил шакала и тебя ищут его прихвостни?..

Куница всё же предпочёл устроиться на керке, соломенной подушке для сидения, устланной плетёным ковриком, и аккуратно уложил котомку под столом.

― Что за допрос? Разве ты не знаешь, что лишние знания лишают сна?

― Пфь, сплю когда хочу и не сплю, когда не хочу. Ты выглядишь как нищий, а значит притащил в наш дом проблемы на хвосте. Рассказывай давай!

― Ты же знаешь правило: история может быть рассказана лишь после финала, ― попытался отшутиться менестрельской присказкой куница, но мышь состроила глазки, почему-то уверенная, что красивый макияж сам собой делает моргание соблазнительным. Строить глазки – искусство, может быть, даже более сложное, чем воровство шляп.

― А-а-а, какой ты ску-учный… тогда давай так, секрет за секрет, а? Ну же, ты ведь азартный зверь!

Она слишком хорошо его знала.

― Сначала я должен убедиться, что твой секрет стоит моего.

― А! Вот это разговор! ― мышь спрыгнула со столика и хлопнула в ладоши. ― Я слышала от Келхо, что в городе квильтцы!

Куница скептично приподнял бровь.

― Дослушай, а? ― Тилекаста скрестила тонкие руки на плоской груди, стиснутой красивым корсетом. ― Главный там лис из пустынников, ну, из тех, у кого уши как у зайцев и мех песочный. Так вот, я думаю, они хотят перекупить кого-то из наших. Нисарса проговорилась, в Квильте недавно голов посрубали – как Тифигдос дунул, у них и освободились злачные места, а тут наоборот тесновато в последний год. Квильт и Тиканип же всегда против Сайсека дружили, нам меж собой-то нечего делить? Вот я и думаю – пока есть шанс, надо хватать! А тебе с твоими талантами… и с твоей славой – так особенно.

Мур вынужден был признать: никто не обращается со слухами лучше мышей. Сообразительные малые, и это обратная сторона фанатичного обучения мышат грамоте да истории: учатся думать больше других зверей, и где остальные просто пересказывали бы слухи, пока от настоящей новости за каскадом перевираний не осталось бы и зёрнышка истины, мышь поищет где вершки, а где корешки, подумает, откуда ветер дует – и сделает любопытные выводы. Про резню главенствующих синдикатов Квильта слышал и Мур, равно как и про Квильтских Алмазов, что сейчас зачем-то прибыли во Врата Мизоредона, но особо не отсвечивают. А это странно! Важные звери, должны были с помпой и шиком закатить пир на весь мир… Куница, тем временем, объединять два слуха даже и не пытался. Может быть, Тилекаста нафантазировала, всё это просто совпадение и ничего интересного во всей истории нет, но что если это и правда лучшая возможность сменить «охотничьи угодья»? Особенно теперь.

― Ну, заслуживает мой секрет честной благодарности? ― подбоченилась мышь, будто ответ зависел от неё же.

― Эй, я похищаю блестящие безделушки, а не обещания.

― Тогда посмотри на эти чудесные большие ушки, они все во внимании! ― с толикой переигрывания указала она на свои серьги.

Мгновение куница побарабанил по столу проворными пальцами карманника, строя узкий мостик между ложью и правдой.

― Так сложилось, что меня хотят поймать серьёзные звери. Альмандиновые Корсары. Уж поверь, я не переходил им дорогу, размахивая знаменем с пошлыми шутками, но…

― Но то, что ты спрятал под стол, очень им нужно?

Скепсис на морде куницы был красноречивее слов, и мышка наивно предложила:

― Ну так и верни им драгоценное… что-то.

― Раньше ты казалась мне умнее.

― Они и не меня ищут, ― был ответом смешок, ― так что уж поумней тебя буду.

― Ну хватит. Ты услышала секрет, нужно ли нам продолжать эту пустую болтовню?

― Ты – друг моего братишки, Мур, разве не должна я постараться помочь тебе? Впрочем, тут тебе вообще никто не поможет… Может, обратишься к Гранату или к Мраморным Крабам?

И без того кислая мина пронырливого гостя стала ещё выразительнее, правда вызвала искренний смех вместо раскаяния.

Разумеется Шкив и сам думал над очевидным спасением – спрятаться от разъярённого вердекара в красных цветах под крылом кого-то из двух других хищников. Три синдиката обладали сравнимым могуществом, и на первый взгляд затаиться на территории более дружелюбного нужно было с самого начала… но только на первый взгляд.

Во-первых, беглеца можно и попросту выкупить – не только плут в городе связи имеет, а во-вторых, и это Муру не нравилось гораздо больше, не зная точной причины от кого таиться? Может выйти ненароком очень неприятно.

― Ты меня знаешь. Я вольный путник, и под чужую дудку плясать не люблю. К тому же, у меня есть свои правила, которые по душе даже Гескацу, а в синдикате мне придётся расстаться с ними.

― Тогда… прости меня за грубость, но почему ты вообще ещё в городе?

― Бегство обрубает все концы, и на меня объявят охоту. А сейчас у меня ещё есть возможность решить всё миром.

― С помощью красноречия моего братца?

― С помощью красноречия твоего братца?

«А вот после – точно пора уходить», ― про себя добавил Мур.

Тиканип – крупнейший порт, откуда корабли уходят через Путеводные Архипелаги к Йевении, овеянной мрачной славой земле строгих порядков Иерархии, осколка древней цивилизации. К землям густых лесов Муамрана, Соаты и Одуогоса, где загадочные олени, суровые медведи и бесшумные рыси-охотники берегут свои тайны пуще Синорина.

Квильт же – самый южный из городов Новой Келепии, стоящий на Многоозёрье, на самой границе пожранной погибельной порчей Келепии Старой, где можно встретить бредущего вдоль горизонта немёртвого зверя, где воронья стая – скорее знамение, чем просто кучка птиц, но где самые смелые и удачливые авантюристы могут найти бесценные осколки прошлого и тайны Ушедших.

И меж этих двух городов есть только один по-настоящему могущественный конкурент, стягивающий к себе все торговые пути, всё влияние и всех наёмников: Сайсек. Город Перекрёстков.

Конечно же, зажатый меж двух огней, он должен проявлять десятикратную осторожность. Одна ошибка, и Тиканип с Квильтом не преминут откусить изрядную компенсацию за долгие годы то пошлин, то дани, а то и банальных налётов на торговые обозы, следующие сухопутными маршрутами вглубь континента. А сейчас дрожат от личных невзгод как раз те самые «два огня»… может быть, и правда настало время союза против общего врага? Союза хрупкого, шаткого и живущего ровно до первой победы, но именно в таких сделках и находят самую сочную выгоду оппортунисты вроде Мура.

Из задумчивости куницу вырвал запах свежеиспечённого теста со сладкой начинкой. Хоть совсем недавно плут и праздновал победу вкусным десертом, сейчас рот снова наполнился слюной. Лесть в адрес киритиной стряпни всё ещё оставалась лестью, но разве превращала правду в ложь? Мышь в самом деле отменно готовила лепёшки с зерновой посыпкой и секретным ингредиентом в тесте. Мур считал, что это инжир, но конечно же подтверждения своих догадок, как и опровержения, ему до скончания эпохи не видать.

― Ты как всегда великолепна, матушка Кирита! На таких лепёшках и растолстеть не жалко.

Старшая мышь смущённо захихикала, а младшая языком взгляда вполне доходчиво выразила, что думает о куньих комплиментах.

Одновременно с разогревающим аппетит угощением за столом тихо возникла Велейка, младшая из сестёр. В отличие от яркой Тилекасты, живущей в одном ритме с духом Новой Келепии, она представляла собой типичную в обывательском представлении «серую мышь»: никакой яркой одежды или косметики, тихий голос, скупые жесты и небольшой даже по мышиным меркам рост.

Она не любила Мура. В книжках и свитках, которые она всё время читала, много говорилось о героях и справедливости, и мало о том, что коварство, хитрость и эгоизм – это нормально. И ладно бы она просто не знала о том, как живёт современный мир: её проблемы, если незнание однажды прикончит очередную мышь, но сами-то термины она вычитала, и заодно обнаружила, что все они ассоциированы в старых писаниях с понятием «плохо».

― Велейка, ну чего ты так глядишь на нашего гостя? Он же добрый друг твоего старшего брата! ― Кирита была уверена, что в затянувшейся паузе это замечание разрядит обстановку. Просто поразительно, как подавляющее большинство зверей искренне верят, что их провокационные фразы должны сделать лучше.

Тилекаста таких иллюзий не питала, она слишком мало походила на свою матушку характером и пониманием реалий мира, и потому спрятала ехидную улыбку в плошке чая, а её сестричка на провокацию поддалась, как и всегда.

― Мой старший брат, ― передразнила она маму её же интонацией, ― не умеет выбирать друзей.

Казалось бы, такая тихоня, что общается обычно лишь со своими мыслями, но стоит зайти разговору о справедливости, и вся скромность куда-то вмиг исчезает. Сразу становится заметна общая кровь с Гескацем.

― Мур – вор и негодяй. И он порочит своим поведением всех остальных куниц.

Мышка-мать сердито пискнула на дочь, но было уже поздно, маятник спора качнулся. Как и всегда, всё та же тема и всё тот же разговор. И финал будет такой же. Обвинённый зверь скуксил морду, словно раскусил недозрелый крыжовник:

― Твои слова ранят мои чувства, подруга. Ты опять начиталась свитков, которые от одного касания обращаются в пыль?

― Ты держишь на меня обиду за злые слова, но сам отвечаешь тем же. Нельзя так принижать значимость записанных нашими предками знаний лишь потому, что сам едва умеешь читать. Потому что если бы умел и читал – ты бы увидел, насколько аморальны твои дела.

Теперь куница хищно ухмыльнулся, уж что точно неспособно задеть такого зверя, как он, так это воззвание к совести. Кто хочет выжить в суровом мире обезличенной власти золота и острой стали, должен первым делом выучить урок, что совесть – это инструмент, а не самоцель. Так считал Мур, и он точно знал, что настоящие негодяи те, кто считают совесть обузой. Он искренне не понимал, почему Велейка приравнивает его к ним.

― Ты запоминаешь многие вещи, что внушают тебе мёртвые звери через всохшие в бумагу чернила, но совершенно не замечаешь, что говорят звери живые. Ты ведь не пыльная статуя, ты живёшь здесь и сейчас, а не в прошлом – так где же твоя собственная личность?

― Ну хватит, кто же спорит за едой? ― безнадёжно попыталась исправить ситуацию хозяйка домика. ― Это убивает вкус.

― Я с удовольствием услышу, что скажет брат, но открыть уши для твоих слов – всё равно что открыть их для Спелираты, ― высокопарно возразила Велейка, словно забыв о существовании ещё двух участников застолья. Этим она очень походила на Гескаца – если уж они считали что-то истиной, то стояли на своём до конца, пока небо не рухнет. И ладно тихая скромная девочка, а Гескац ещё и ножны с мечом таскал.

Где-то в глубине души Мур признавал, что предпочитает спорить с Велейкой только потому, что она, в отличие от братца, не сможет его отдубасить.

― Отрицай сколько хочешь, но от правды не спрятаться. Написанное века тому назад имело смысл в те времена, но не сегодня. Скажи, с нашего прошлого разговора, брала ли ты в руки свитки ещё живых авторов?

В наивных глазах, больших для мыши, сверкнул огонёк триумфальной победы.

― Я прочитала новую балладу Кемельена! Уверена, ты даже не слышал о ней.

В ответ прозвучал тяжкий вздох. Кемельен «Пестроухий» хоть и был лисом, но найти большего поклонника романтического образа героя древних эпох во всём Тиканипе едва ли кому-то удастся. Этот женоподобный сладкоголосый пройдоха одну за другой строчит баллады и поэмы о всякой высокопарной чуши вроде самопожертвования, благородства, сражений за чужую честь и верности клятве, и конечно же всё это в виде любовных историй с сочными эвфемизмами. Один из самых популярных менестрелей города… и один из самых коварных засранцев, нагло пользующийся своим громким именем, чтобы давить всех конкурентов в коллегии. Но про это куница и не думал упоминать – Велейка попросту обвинит его в распускании лживых слухов. Такая участь ждёт всех, кто осмелится указать на длинную тень сияющего в лучах славы поэта и музыканта.

Такова суть всех рыжехвостых плутов с длинными миленькими мордашками: ореол медовой славы, сплетённый из слов, напрочь застилает шлейф лжи и интриг, сотканный из дел. И как только лисы это делают?

И конечно же из всех современников, в том числе очень даже здравомыслящих и разумных, мышь избрала своим кумиром чуть ли не единственного, кто воспевает идеи прошедших времён, а не нынешних.

― С одной стороны я рад, что ты иногда выходишь из дома, но с другой меня изумляет твоя способность оставаться настолько избирательной в том, что ты хочешь слышать и от кого. За прошлую декаду в амфитеатре поставили семь трагедий, четыре комедии, а Скенно целый вечер читал свои памфлеты, но из всех них ты выбрала Пестроухого. И почему я не удивлён?

Конечно же Мур знал лучших бардов города – как уважающий себя карманник, он следил за расписанием выступлений и всегда заранее знал, где соберётся тесная толпа, которой пухлые кошели слишком тянут пояс.

Матушка Кирита вновь попыталась успокоить спорщиков:

― Ну что ты так строг с ней? Она ещё юна, а сердце юной мышки всегда поёт о добродетелях…

― Мам! Почему ты оправдываешь меня? Я ведь права и так! Это он слепой калека, которому на ухо шепчет Спелирата!

― Ду-умаю моя сестрица уже довольно пожевала тебе уши, ― Тилекаста вскинула ладони в примеряющем жесте, ― ты ведь братишку нашего искал? Он в кузнице у Кеметто. Обычно он там до позднего вечера железками машет, вряд ли тебе хватит терпения тут его дождаться.

― Спасибо! ― хором отозвались и Мур, и Велейка, и Кирита.

И лишь теперь, казалось, все смогли облегчённо выдохнуть. Однако ненадолго.

Раздался стук в дверь и громкий голос поинтересовался, дома ли хозяева и нет ли у них в гостях одной куницы. «Одна куница» нервно сглотнула, чуть лепёшка обратно не полезла, старшая дочь и мать нервно переглянулись, а младшая едва не бросилась открывать дверь, но к счастью для гостя Тилекаста схватила сестрёнку за руку и жестами предложила Муру выйти в окно второго этажа.

Легче сказать, чем сделать – мышиные домики самые миниатюрные из жилищных традиций маленьких зверей, а окошки там и вовсе крохотные. Уж на что куницы звери тонкие и всепролазные, даже для них это вызов.

― Иду-иду, ― мило прощебетала Кирита, даже не думая вставать из-за стола. ― Подождите минуточку. Неужто беда какая приключилась?

Взметнувшись по винтовой лестнице на второй этаж, Мур с торбой наперевес ворвался в чью-то комнату и сумел боком просунуть голову в то недоразумение, что мыши зовут окном, а нормальные звери назвали бы щелью в стене.

― Это э-э-э… дозор!

― Дозорные мы, ― подсказал второй голос, женский.

― Да! У нас есть сведения, что одного купца ограбил куница по кличке Шкив. А ещё, что он часто бывает в этом доме! Мы переживаем о вашей безопасности!

Старшая мышка отозвалась бурными причитаниями и переживаниями, а куница уже старался протиснуть наружу грудь. Торба со сколопендровыми головами не имела ни малейших шансов пролезть следом, скомканную шляпу, расшитый пояс и дорогие сандалии пришлось вытащить, а потом воришка оттолкнулся лапами и потащил себя через проём, стиснув зубы и шипя от боли. Он каждой парой рёбер ощущал проклятую оконную раму.

― Да-да, хозяйка, очень опасный преступник! Так вы откроете наконец дверь?..

«Дозором» в любом городе звались те части местных синдикатов, что из каких-то возвышенных побуждений любили следить за порядком… ну и заодно душить конкуренцию, так что не только Тилекаста понимала, что здесь к чему.

― Хватит этих комедий! ― снова раздался другой голос. ― Кирита! Мы знаем, что он у вас! Или вы откроете дверь, или мы! Выбирай!

Мур втянул живот и почти спасся. Изогнувшись, он схватился за выступающие под крышей из глины торцы балок, но подтянуться не удалось – в раму упёрся кожаный ремень штанов. Время таяло как ледышка из погреба под полуденным хактвапским солнцем, бока болели, живот оставался стиснут, что изрядно мешало дышать, а снизу раздался предательский шорох.

Гомон трёх возмущённых мышиных голосов подавил всё тот же командный тон:

― Кир, осмотри тут всё! Он должен быть здесь!

― Что значит «осмотри»? Это наш дом вообще-то! ― возмутилась Тилекаста, но не трудно догадаться, что уставилось на её нос, когда гордый глас преисполненного праведного возмущения сменился тихим послушным писком: ― Всё-всё, поняла, никаких проблем, э-э, госпожа дозорная.

К счастью, у куниц длинное тело, и Мур смог дотянуться пастью до торчащего из стены пенька балки перекрытия. Вцепившись в дерево зубами, он бросил захваченные из торбы вещи на крышу, освободил руки и отстегнул пояс со всей доступной профессиональному похитителю сумок и кошелей скоростью. Только теперь, наконец-то, удалось полностью выскользнуть наружу и забраться на крышу за мгновение до того, как в комнате послышались чужие шаги…

Сердце перепуганной птицей колотилось в тесной клетке рёбер. Недавняя фраза о том, что ради вкусных угощений Кириты и растолстеть не жалко, уже не казалась такой безобидной. Нужно подниматься и бежать по верхам как можно скорее. Неизвестно, насколько преследователи уверены в том, что беглец ускользнул буквально из-под носа, но будь среди них хоть одна белка, из принципа забралась бы на крышу оглядеться. Так уж устроен беличий народец – лепёшками не корми, дай забраться куда повыше и поскакать по верхотуре. Мур ненавидел белок: быстрые, чуткие, ловкие, и когда надо на удивление жестокие. Почти как куницы, но хоть в такие же узкие щели не пролезают из-за мощных бёдер и широкой задницы. Одним из главных правил Мура было никогда не воровать у белок, он ввёл его, когда один рыжий кисточкоухий парень, у которого плут подрезал тощий кошель, догнал его на другом конце города, и сначала врезал лапой по морде так, что голова весь следующий день звенела, а потом скинул с крыши. Хотя, голова может и от падения звенела. А может, от того, что куница старательно запивал своё унижение неразбавленным вином.

Как только восстановилось дыхание, несчастный воришка застегнул ремень обратно, замотал шляпу, пояс и сандалии в рубаху, и перебросил через плечо на манер мешка – слишком богатая одежда, чтобы сохранить образ невинного нищего. В таком виде гибкий зверёк и поскакал по крышам, чтобы юркнуть на ближайшую заполненную мышами улочку и слиться с толпой. Вот он – вкус жизни! Стук сердца в ушах, вкус опасности на языке, греющий душу трофей за пазухой и увлекательная погоня, которую неизменно удастся обвести вокруг хвоста. Где-то на перекрёстке заяц с ребеком и мышь с авлосом играли бодрую мелодию, собирая медяки и веселя толпу, под навесом возле винной лавочки разливали поску по разноцветным глиняным плошкам, белка-лоточник продавал зверятам свистульки и деревянные игрушки – и среди этой пёстрой, бурлящей жизни, Мур мог по-настоящему наслаждаться очередным днём, притворяясь лишь обычной куницей из толпы.

Примерно также мыслил и другой куница – Лиар Вес, как раз умыкнувший сливу с прилавка торговца, разговорившегося с клиентом о погоде. В этом две куницы были очень похожи: оба предпочитали лёгкий и быстрый путь обогащения своей жизни за счёт чужих карманов вместо нудного и скучного повседневного труда, оба вполне искренне верили в глупость разделения поступков на «добро» и «зло», предпочитая считать это сугубо личным суждением, а не реалистичной оценкой действительности, и оба, как выразилась бы Велейка, воплощали собой все самые закостенелые стереотипы о своём народе. Их разделяло только одно: если Мур уже снискал в этом городе определённую славу и был многим известен как талантливый вор Шкив, то Лиар жил здесь всего лишь с месяца Рек, вместо охоты за чужими вещами предпочитал азартные игры с небольшими ставками, а значит и среди местных плутов был лишь одним из сотен ничем непримечательных ротозеев, что как мотыльки в вечернее время появляются из ниоткуда и также незаметно растворяются в ночи.

Прямо сейчас Лиар собирался в сторону доков, в очередной раз выиграть себе вкусный ужин у какого-нибудь моряка-чужеземца, когда заметил прошмыгнувшего мимо собрата с мешком через плечо. Не то чтобы Лиару было очень важно, что в мешке, или он нуждался в крове или еде – у него просто зачесались ладошки. Сиюминутный порыв, словно Ламия вернулась из прошлого и нашептала в ухо соблазнительную мысль повеселиться. Вспышка не в меру хорошего настроения.

Когда зверей воспитывают не гимнасия или законы, а улица и борьба за выживание, слишком легко привыкнуть к тому, что куницы все как один воры, лисы – лицемерные обманщики, мыши – бессовестные эгоисты с цифрами вместо сердца, шакалы – готовые продать хоть мать родную негодяи, выдры – горячие головы, охочие пырнуть кинжалом лучшего друга в пьяном споре и лишь после этого осознать, что же натворили, а зайцы – самовлюблённые бездельники, без зазрений совести изживающие со свету тех, кто лучше них в каких-то искусствах. В голове живущих в Эпоху Ветров зверей редко возникают сомнения, когда колокольным звоном раздаётся мысль «а не спереть ли мне содержимое того мешка». Лиар вырос в бедной семье с кучей сводных братьев и сестёр, привык к необходимости первым ухватить кусок, если не хочешь голодать весь день, и не стал отказывать себе в праздном любопытстве сейчас.

Клин, как известно, вышибают клином, а куницу может обокрасть только куница. Один длинный стройный силуэт возник возле другого лишь на краткий миг, сунул лапку в импровизированный мешок, сделанный из рубахи и потому надёжностью не блещущий, а потом щелчком пальцев второй руки отправил косточку свежепохищенной сливы в топающей впереди мышке. Конечно же, мышь возмущённо запищала, уронила корзинку оливок и принялась сыпать угрозами. Толпа вокруг отшатнулась, и Лиар играючи оседлал эту волну, вытащив ношу Мура как раз в тот миг, когда потеря осталась незамеченной.

Мур очень давно не испытывал такой детской обиды – его обманули его же трюком! Очень хотелось откусить неизвестному умнику хвост, но нет лабиринта теснее мышиных улочек в середине дня – найти здесь умеющего сливаться с толпой карманника практически невозможно.

А Лиар уже на соседней улице беззаботно насвистывал себе под нос весёлый мотивчик пары уличных бардов, под который он и похитил головной убор, теперь красующийся на его голове.

Кузнечный квартал как всегда звучал и пах по-своему, непохоже на весь остальной портовый город: горячее железо и медь примешивали едва уловимые нотки к запаху раскалённых углей в глиняных горнах, палёная шерсть чьего-то хвоста, неосторожно коснувшегося огня, добавляла финальный штрих, а окрики мастеров, подгоняющих своих подмастерьев, играли в одной симфонии с ритмичным звоном тяжёлых молотов и маленьких молоточков. Месяц Цвета был последним, когда днём в кузницах ещё можно работать, не задыхаясь от жары, и многие кузнецы спешили наковать гвоздей и заклёпок, обручей для бондарей, пряжек да застёжек для путешественников, красивой бытовой утвари для торговли и острых клинков для тех, кто отнимает жизни под знамёнами Тиканипа – местные наёмники и корсары не должны оказаться вооружены хуже разбойников и пиратов соседей, это непреложное правило даже самые миролюбивые заячьи деревни соблюдают.

Кузницы мастеров Кеметто и Лантабека выделялись на улице среди прочих нарочито гротескным стилем выдрьей и мышиной архитектуры, соединёнными воедино для пущей зрелищности. Умение привлечь взгляд покупателя – уже половина успеха, как любил говорить Кеметто нэ Риозини в горделивой даже для своего народа манере, а Лантабек только молчаливо подсчитывал прибыль и согласно кивал. Резные статуи симпатичных выдр, украшающие просторный напыщенный дворик одной половины двойной кузницы, стоили бы целое состояние, если бы это не был подарок семьи нэ Риозини своему уважаемому отпрыску, а аскетичные внешне башенки второй половины соединялись лавкой готовых изделий, оформленной в типично-мышином уюте, где едва ли не каждый день крутились симпатичные девочки из мышиного квартала, втюхивающие обольщённым покупателям очередную кованую завитушку в дополнение к обычному заказу.

Сегодня внутренний двор оглашала песнь клинков, а не молотов: мышь и белка фехтовали с самого завтрака, делая лишь небольшие передышки, словно бились не на жизнь, а на смерть. Вообще-то рыжехвостый Квик был подмастерьем и сейчас должен бы править ножи, но на несколько дней троюродный брат Лантабека подослал учиться достойному ремеслу ухажёра племянницы, и несчастный мышь, ради благословения помолвки, работал за двоих со всем прилежанием. Белка теперь спокойно мог опробовать в деле металл из новых тутфорских шахт в поединке с Гескацем, частенько выпытывающим у своих друзей тренировочный бой. Свежевыкованные сабли пока держались достойно, сколы получались маленькими и трещин не давали, но считать это чем-то выдающимся ни подмастерье, ни мастер не думали, и в следующий раз зареклись платить тутфорцам больше трёх воли за сундук. Гостя же эти торговые тонкости не волновали, Гескац брал в руку оружие лишь для одной цели: научиться отстаивать свою правду, да так, чтобы и волк трижды подумал, прежде чем обнажать меч против маленькой мыши со смешными большими ушами и глазками-бусинками.

― Снова эта твоя стойка?

― «Небесный меч»! ― воскликнул запыхавшийся мышь, выставивший оружие выше макушки, острием назад.

― Приятель, да ты весь день руки над головой держишь, будь это настоящий бой, я бы уже давно глотку тебе вскрыл. Мускулам нужен отдых, иначе ты станешь медленней улитки! Уж можешь поверить кузнецу, ― воскликнул Квико, обрушив на приятеля несколько нисходящих ударов, призванных ещё сильнее вымотать мышцы оппонента.

― Я мышь! Большинство моих противников будут выше меня, и я должен закалить своё тело так же, как ты закалил мой меч! ― Гескац изо всех сил храбрился, хоть и понимал справедливость комментария партнёра по тренировке. Он с трудом выдержал натиск и попытался выполнить контратаку, но белка отпрыгнул на шаг всё так же легко, как и в начале дня, бесстыдно пользуясь прыткостью своих лап. ― Железо нужно раскалить, прежде чем окунать в воду… ых!.. А я должен упасть без сил, чтобы потом встать сильнее, чем был раньше!

― Ты же не железный, приятель, ― рассмеялся Квико, и это чуть не стоило ему пропущенного удара. ― Или предлагаешь окунуть тебя в бочку потом?

― В одном ты прав, пить я ужасно хочу! ― мышь поставил оружие в клинч и попытался пнуть белку под колено, чтобы дать себе этим самую крохотную передышку, но тот оказался быстрее и врезал левой рукой Гескацу по морде. ― Хф! Сражаясь в усталости и жажде, я закаляю ещё и свою волю!

Серией выпадов, чередующихся то слева, то справа, подмастерье кузнеца оттеснил противника через весь дворик, пользуясь неспособностью утомлённого бойца так же быстро перебрасывать клинок из стороны в сторону. Скимитар был пусть и легче меча, но мышь вынужденно парировал почти под прямым углом, что утомляло предплечья и запястья сильнее всего.

― Подумай вот о чём, мой друг: если перекалить железо, в воде оно треснет и лопнет! Потом его даже на скобы будет не пустить.

В последнем отчаянном порыве, Гескац отбил очередной удар и всем корпусом навалился на белку, сбивая его с ритма и лишая пространства для замаха. Боднув его в брюхо, мышь окончательно вывел противника из равновесия, ударил по скимитару, вырвав его из ослабевшей руки, и направил острие меча на грудь приятеля:

― Уж поверь, перекалить меня не так-то просто!

Оба зверя тяжело дышали и едва стояли на ногах, но оба находили силы довольно улыбаться славному поединку. Дворик погрузился в вязкую тишину, нарушаемую лишь жужжанием пчёл над цветами да приглушёнными отзвуками работы в кузне, пока амфора поски не опустела. Мышь специально тренировался на износ, а привыкший махать молотом белка, хоть и мог дать фору в выносливости иному крупному зверю, просто любил насладиться безоблачным днём пёстрого края Новой Келепии. Моряки рассказывают, что на Йевении летом много дождей, а зимой даже выпадает снег, перекрывающий все тракты, и без одежды мёрзнут даже самые пушистые звери. Хактвап, прародина шакалов далеко на севере, по словам путешественников и вовсе сплошные пустыни, где жизнь есть лишь вокруг оазисов и в пересыхающих поймах рек. И только земли к югу от Волнорезов пышут всеми красками жизни в любой сезон – как во времена Ушедших. К сожалению, и здесь иногда южные ветра приносят эхо страшной эпохи: Новая Келепия не зря зовётся «новой». Когда-то имя «Келепия» носило величественное и славное царство, а не просто земли, усеянные вечно враждующими меж собой деревнями и городами… но после Войны Ушедших вся южная оконечность Мизоредона обратилась ужасающим и мерзким пятном смертоносной порчи. Земли, где когда-то высились прекрасные древние города, где не знающие печалей звери собирали урожай трижды или четырежды в год, а золото там использовали не для монет, а для пуговиц и серёжек. У Квико всегда перехватывало дух, стоило обратиться мечтами к древним сказкам, пусть даже он и знал, что это лишь выдумки безнадёжных мечтателей вроде Гескаца о временах столь древних, что даже кости живших тогда зверей уже давно стали пылью. Но выдумки красивые, а тиканипцы всегда умели ценить красоту не материальную, но духовную.

Из раздумий белку вырвал окрик:

― Гескац! Гескац! Ты очень мне нужен!

Мышь, всё ещё сидящий в одних портках возле статуи выдры с кузнечным молотом, вскинулся и с кряхтением нашёл в себе силы подняться. В воротах показался куница, про которого Квико слышал обычно только наставления мастера Лантабека: смотреть за прохиндеем в оба и проверять на выходе из лавки сначала свои карманы, а потом – его.

― Мур? Да на тебе морды нет, во что ты опять вляпался? ― Гескац выглядел обеспокоенным, но совершенно не удивлённым.

Куница в распахнутой рубахе отдышался, уперев руки в колени и причудливо выгнув длинную спину, прежде чем смог собрать слова в осмысленную фразу. Квико даже хотел было подать плуту разбавленного вина, но в амфоре не осталось ни капли.

― Там… я только… шляпу… а потом… Альмандиновые Корсары!

― Ты можешь говорить чуть понятнее?

― Что непонятно? Я свистнул у самого обычного лопуха шляпу утром, а днём по мою душу пришли головорезы из синдиката. Я же это и сказал!

Куница настолько быстро вернул себе силы и самоуверенную улыбочку, что белка усомнился, насколько настоящей мгновением назад была усталость. Хотя Квико был здесь лишь сторонним наблюдателем, упоминание синдиката ему очень не нравилось: кузница, конечно, не при делах, но под горячую лапу попадать никому не хочется. Лежащие чуть в стороне меч и сабля – не оружие, заточка там чисто символическая, для тренировочного боя… да и не к добру хвататься за оружие, если нагрянут серьёзные звери с серьёзными претензиями. Пожалуй, стоит предупредить хозяев кузницы – и белка скрылся во внутреннем помещении с обычной для его народца прытью.

Гескац этого даже не заметил – в нём сейчас кипели гнев и ненависть. Гнев – по отношению к Муру, как всегда накликавшему на себя беду собственными же глупыми поступками, а ненависть – к Альмандиновым Корсарам. Пусть все остальные звери на свете считают нормальным, что ими правят те, у кого мечи острее и яд на наконечниках стрел злее, но власть силы претила естеству мыши, с детства выросшего на легендах о короле Кевренате и его храбрых рыцарях. Гескац искренне презирал своих современников за то, что те предали идеалы справедливости и чести, обменяв на закон силы, по которому теперь живёт буквально весь переживший Войну Ушедших свет. Почему никто даже не пытается изменить эти порядки, предпочитая поддакивать синдикатам? Ведь в одном только Тиканипе полным-полно и умелых воинов, и метких стрелков, и просто начитанных умных зверей, которые вместо того, чтобы направить этот ум на написание справедливых законов, используют его для счёта золотых кругляшей и обман своих же деловых партнёров.

― Так, насколько всё плохо? Скажи лучше сразу. Уже кто-то кого-то убил?

― Нет, ты что, ― Мур зажмурился и выставил вперёд ладошки, будто его обвинили в честности. ― Я не знаю, что не так с той шляпой…

― Какой шляпой?

― Большая красивая шляпа. Обычное дело! Никаких серьёзных зверей, никаких мутных заказов… похоже, синдикатцев задела проклятая Спелиратой шляпа какого-то заезжего купца посередь портовой улицы. А заказа-то не было! На этот раз я без крыши.

Медленно отходящий после упорной тренировки Гескац помотал головой, выдохнул и почесал в затылке:

― Ничего не понимаю, Корсары из-за шляпы загнали тебя так, что на тебе морды нет?

― Ну, они точно не говорили… ― Мур неловко ухмыльнулся, ― но других причин я найти не могу! Я с прошлого заказа вообще ничьих вещей не трогал! А теперь меня даже в мышином квартале отследили.

― В мышином… постой! Ты притащил зверей синдиката в мой дом?!

Куница отшатнулся от сжавшего кулаки друга, справедливо опасаясь получить в нос.

― Да там всё ровно! Не кипятись, никто не в обиде, я просто сбежал, спроси родню сам.

― Если только с ними что-то случилось…

― Не случилось, зуб даю! Слушай, тебя знают в городе. Ты думаешь, просто так на твоих родных кто-то взъелся бы? Лучше о моей шкуре подумай!

Мысленно придушив старого приятеля, мышь успокоился и вернулся к брошенным в углу дворика вещам. Всё тело ныло от усталости, но придётся привести себя в порядок как можно скорее.

― Твоя шкура сама просится на неприятности, Мур. Я правда уважаю тебя за то, что ты самый благородный вор в Тиканипе, но иногда ты ведёшь себя как…

― Как дурак?

― Да, спасибо. Ты дурак, Мур! Где же твоя хвалёная подготовка? Где чёткий план кражи?

― Слушай, это была просто безделушка с башки чужака, к такой ерунде никто не станет готовиться.

― Но вот ты здесь.

― Видимо, чужак был какой-то… не совсем чужой.

― А что будет завтра? К кому-то из самых опасных убийц города издалека приедет погостить братишка, а ты скажешь, что «это был просто чужак, кто готовится к краже у чужака»?

Куница всплеснул руками в раздражении:

― Сегодня не мой день, я признаю ошибку, я сделал глупость! Что ещё тебе надо? Гескац, меня могут прикончить за какую-то дурацкую шляпу!

― Так верни её! В чём проблема?

Гескац хмуро покосился на Мура, затягивая кушак с такой злостью, будто хотел себя им пополам рассечь. Плут же поник ещё сильнее:

― В том и проблема… У меня её украли!

Гескац ещё раз смерил друга скептичным взглядом, затем вздрогнул, пискнул и затрясся от хохота – ничего более ироничного он за нынешнюю весну точно не слышал.

― Ой, ой, ― от выражения морды Мура сейчас можно было ощутить вкус свежего лимона на языке, ― сколько веселья ты находишь в беде лучшего друга. Ну прямо праздник.

Отсмеявшийся Гескац выдохнул, снова вернул себе серьёзность, и напомнил:

― Снова и снова ты сам кликаешь на себя беду. Тебе не приходило в голову, что если не красть шляпы – то и проблем у тебя не будет?

― Предлагаешь стать гончаром?

― Я тебе уже столько всего предлагал! Почему бы и не гончаром, ты ведь даже не пытался…

― Как старина Коланчек?

― Ну да… постой!

― Или та миленькая зайчиха Ренна?

― Мур…

― О, или Кеврес! Или ещё лучше Норьеми.

Над двориком повисла гнетущая пауза, каменные выдры вдвое выше живых собратьев безразлично созерцали тишину, сжимая одна молот, а вторая – ятаган. Куница назвал имена тех зверей, что тихо-мирно вели своё скромное дельце, честно выплачивая долю крыше и сводя концы с концами, пока кого-то одним прекрасным утром не нашли с кинжалом в спине, кого-то не выловили всплывшим в гавани, а кого-то не расцарапали до полусмерти и не продали на серебряные шахты в Лакьяраку. Куница знал слишком много историй честных трудяг с печальным финалом, и не меньше – про успешных обманщиков, убийц и наёмников. Гескац давно смирился, что переубедить друга невозможно, но из принципа не прекращал попыток. Не силой нужно побеждать несправедливость, а словом. Сила способна лишь сменить одну несправедливость на другую.

― Ладно, хорошо… ― мышь поднял руку, признавая поражение. ― Ты прибегаешь ко мне, когда у тебя на хвосте уже звенят кинжалами кровожадные блохи. Однажды ты начнёшь воспринимать меня как свой личный щит, помяни моё слово, так и будет.

― Слушай, тебя знают в городе, просто постой рядом, с тобой они хотя бы меня выслушают, а я уж как-то выкручусь.

― Да уж, ты всегда выкручиваешься… Штопор ты меховой.

― А ты – ушастый рыцарь! Спаси свою принцессу!

― Из тебя принцесса, как из г… ладно! Дай только немного в себя приду, я весь день махал мечом.

― О, ты можешь никуда не спешить! ― Мур оглянулся с нервным смешком. ― У нас полно времени! И ещё это здорово, что ты умеешь махать мечом…

Под аркой кузнечного дворика, обставленного скорее как сад родового имения, появились звери с острым железом и тёмно-красными вензелями ровно в тот миг, когда куница снова взглянул на приятеля – да так и замер, увидев на его морде отражение своей погибели. И словно этого было мало – из кузницы вышел мастер Кеметто в сопровождении нескольких братьев и сестёр. Одному Вокомону ведомо, как выдры всегда умудряются так споро созывать в случае неприятностей многочисленных друзей из клана, но беспокоило куницу сейчас совсем другое – взгляды всего рода нэ Риозини тоже сошлись на плуте, и проблем ему обещали чуть ли не больше, чем Корсары.

Мур нервно сглотнул, а Гескац сжал кулаки, исподлобья сверкнув тёмными мышиными глазами.

Две стоящие у боковых стен статуи могли бы сказать друг другу, что в кузнечном дворике ещё никогда прежде не случалось столь пожароопасной обстановки. Выдра с молотом отметила бы, что в руках мастера кузнечный инструмент обычно выглядит куда более созидательно, а сейчас прямо-таки излучают ауру дробления рёбер и черепов. Несколько стоящих в тени аркады выдр, конечно, выглядели миленькими зверьми, что свойственно всем выдрам, но не нужно забывать, с какой скоростью они движутся что на суше, что в воде, когда преследуют добычу, а округлые мордашки с очаровательными большими глазами остаются очаровательными, даже когда покрыты кровью выпотрошенных врагов. В ответ статуя с ятаганом возразила бы, что заяц, лис, куница и белка на прямо противоположном конце дворика держатся так самоуверенно и надменно вовсе не потому, что воплощают в Тиканипе власть, тут ведь не угадаешь, кто окажется в седле завтра. Нет, это чувство собственной важности исходит вовсе не из каких-то формальных титулов – а из привычки бить насмерть других зверей. Привычка убивать, нравоучительно пояснила бы статуя, делает зверя даже более опасным, чем знание всевозможных стоек, финтов и приёмов. Враг в правильной стойке, но со страхом в глазах и дрожащим острием меча куда менее грозен, чем безоружный и расслабленный, но на морде которого можно прочесть эпитафию для своего могильного камня. Уж каменная-то статуя знает толк и в стойкости, и в камнях. Однако на чём оба изваяния точно сошлись бы во мнении, так это что стоящие ровно между ними мышь и куница в дребезжащей от раскатов рока немой сцене – скорее плетёный мяч меж лап двух команд, чем самостоятельные личности, от которых можно ожидать свободы выбора, а вернее права этот выбор делать.

― Мы тут железом торгуем, проблем не ищем! ― размеренно напомнил гостям Кеметто, для пущей убедительности перебросив молот с правого плеча на левое. ― Кто ссорится с нами – тот ссорится с Морской Лазурью.

Конечно же, четверо зверей с тёмно-красными вензелями на кирасах не собирались прямо сейчас начинать войну за территории со зверьми с бело-лазурными повязками, и лис добродушно, насколько это возможно для зверя с изогнутым кинжалом в лапе, рассмеялся:

― Ну что вы, что вы! Какая ссора? Мы просто заберём одну нашу вещичку у этого куницы, и сразу уйдём! ― лис перевёл взгляд на Мура и хищно облизнул длинную клыкастую пасть. ― А если и испачкаем ваш чудесный садик чем, так сразу же оплатим уборщика. Мы очень заботливые и вежливые звери!

Для убедительности стоящий рядом заяц подбросил большим пальцем золотую монетку, эффектно сверкнувшую в жарком сиянии солнца.

― Только куница? ― недоверчиво спросил один из братьев кузнеца.

― Только куница, ― всё так же дружелюбно развёл руками лис.

― Этот мышь рядом с ним – мой друг! ― раздался из-за спины Кеметто высокий хрипловатый голосок – из-за широкой, для выдры, спины коллеги робко высунулся мастер Лантабек. ― Его не трогайте!

Прежде, чем лис успел рассыпаться в очередной серенаде заверений в собственном дружелюбии, Гескац сам гордо выпятил обнажённую грудь:

― Не нужно, мастер! Я сам могу заступиться за своё имя и имя моего друга! И поверь, я не хочу прятаться от одной несправедливости в тени другой!

В повисшей тишине раздался тихий шлепок ладошки мыши-кузнеца по лбу.

― Постойте! Это же Гескац! Ты Гескац, верно? ― узнавание вдруг осенило зайца.

― Да, это я! ― всё так же браво отозвался мышь, сделав ещё шаг навстречу. ― И я…

― О не-ет! Это будет долго… ― заяц и куница хором испустили тягостный вздох, и белка непонимающе поинтересовался: ― А что с ним, какая-то важная шишка? Так может просто договоримся?..

― Ты новенький, всех традиций не знаешь, ― вздохнул длинноухий разбойник, разочарованно разряжая миниатюрный ручной арбалет, ― это Гескац. Помнишь, когда Пегий и Трёхпалый раздербанили лавчонку… как там его…

― Ну?

― Ну вот! Там шумиха на весь день была. Так вот это из-за него! ― заяц ткнул пальцем в сторону мыши.

― А! Так бы и сказал, что он скоморох! Выбьем ему зубы, да и дело с концом! ― отмахнулся белка.

― Во-первых, смотри сам без зубов не останься, ― возразил куница, ― а во-вторых, тут так не принято. Это когда обыватель буреет, ему надобно морду набить и хвост оборвать, а этот… а, сам увидишь.

Выдрье семейство заинтересованно глядело на происходящее, а лис предпринял ещё одну попытку решить всё быстро и просто:

― Слушай, Мур, просто верни нашу вещь, и обещаю, мы побьём тебя не сильно.

― Да, мой друг совершил злой поступок… ― провозгласил Гескац, и над двориком раздался сонм вздохов. ― Но он делает это ради выживания! Разве не вступаем мы в порочный круг насилия, нет которому конца и края, бросаясь друг на друга с кинжалами и мечами по любому поводу? Разве корень бед нашего общества не лежит глубоко под толщей предрассудков и порочных правил, где нет иного порядка, кроме кровопролития? И разве есть у нас причины по-настоящему нападать друг на друга, вместо того чтобы те же усилия направить на созидание нового и справедливого порядка?!

― Дык это, мы же… ― начал было белка, но заяц его одёрнул: ― не подыгрывай ему. Просто дай выговориться.

― Да, таков обычай Эпохи Ветров: сильный бьёт слабого – не ради удовольствия, а из нужды, но благородно ли это? Пусть это закон всего мира, но неужели это справедливый закон?! Оглянитесь вокруг, мы ведь превращаемся из разумных зверей в диких животных век за веком, города наши полнятся убийцами, ворами, отравителями, а все схолы, гимнасии и скриптории теперь лишь руины, только чудом не стёртые временем с Эпохи Ушедших. Мой друг и сам стал жертвой – то, что вы ищете, уже не у него. И это чудовищно, что улицы Тиканипа заполнены не музыкой, а ворами…

― Постой-постой… что ты сказал? ― вскинулся враз утративший всю галантность лис, ощерив пасть и вздыбив шерсть.

― Что вы воплощаете слепое эхо порока нашего образа жизни, и я не отступлюсь от…

― Нет-нет, не об этом! ― он перевёл взгляд на Мура, и куница съёжился под плотоядным взором зверя в полтора раза выше него. ― Где шляпа, кретин?!

Воришка только и нашёлся, что неловко развести руками.

Заяц снова угрюмо наложил болт на взведённый арбалет. Куница стиснул зубы и провёл пальцами вдоль изогнутого лезвия кинжала. Белка всё ещё не понимал, почему нужно было слушать этого мыша, впрочем, пребывая в задумчивости над разумностью его доводов, а одна из выдр, проводив взглядом улетевшую пчелу, про себя отметила, что отмывать дворик от крови всё же придётся. Это был плохой ответ, неправильный – нельзя говорить зверям, которые очень хотят выбить из тебя дурь, что штуковина, которую ты украл, чем бы она ни была – больше не в твоих руках. Например потому, что в тех, кто привык решать все споры перерезанием глоток, в самих дури немеряно, и когда такие звери злятся на неудачу – они не идут напиваться, плакать или жаловаться мамочке. О нет. Они убивают.

Глава 1. Аванс

Улицу Трёх Персиков огласил грозный рык: «А ну стой!» Обычно, когда прохожие слышат подобный оклик, они сразу озираются по сторонам в поисках адресата нехитрого послания с единственной целью: держаться от него подальше и всем видом показать, что не имеют к нему отношения. Мало ли, кто что не поделил – их проблемы. Скромные звери стараются не отсвечивать, покуда есть такая возможность, а как возможность исчезает – обычно исчезают и скромные звери, таков порядок вещей. Те же, кто решается, будучи загнанным в угол, дать отпор и отстоять своё право на существование, в случае успеха из разряда скромных переходят в разряд сильных, вступают в какой-нибудь синдикат, собирают банду, идут в наёмники или другим подобным образом показывают, что с этого дня с ними шутки плохи. Стройный изящный лис, к которому и обращался потрясающий палашом шакал, не мог относиться ни к скромным зверям – это определение точно не про лисий род, ни к сильным – сильные носят броню и оружие, а этот юный лис, которого внешне легко спутать с лисицей, был одет как щегол, которому золото карман с рожденья тянет, и судя по пластике тела, танцам в жизни уделял куда больше внимания, чем фехтованию. Едва ли у парнишки были шансы и против одного шакала, а уж против двух выдр пиратской наружности в качестве его личных дуболомов – так и вовсе ловить нечего, и пушистый рыжий хвост мелькнул в ближайшем переулке, благоразумно последовав за своим быстроногим владельцем.

­— Схватите его, парни! Клянусь Несидой, это его я застукал со своей женой! Дам серебряный хак каждому, если притащите его живым!

Хактвапское серебро испокон веков дороже лакьярского или келепского, на одну такую монету можно кутить целой компанией пару дней, а выдры как никто ценили большие компании, неразбавленное вино и безрассудный кутёж, лучшего стимула им и не требовалось. Две гибкие тени ринулись в погоню, так же споро лавируя между шарахающихся прохожих и тесных проулков, как меж коралловых рифов или водорослей охотились за рыбёшками и жемчугом. Тиканип, как и все города Новой Келепии – очень пёстрый город, даже не считая разноцветных клумб, флажков и домиков: лакьяракские изысканные платья с ажурными узорами вышивки в красно-золотых тонах на чёрном фоне, келепские костюмы с дутыми рукавами и шароварами из разноцветных вертикальных полос, хактвапские шёлковые халаты с вычурными рисунками и бахромой оторочки, создающей иллюзию, будто на зверя надет ковёр, и заморские хитоны восточной оконечности Йевении или расшитые нагрудники Рохоррского побережья здесь встречались – даже ярко разодетому зверю слишком легко затеряться в такой толпе. Но обещание звонкой монеты делает наёмников наблюдательнее, и выдры чутко высматривали впереди приталенную по лакьяракской моде рубаху с кружевными манжетами с элегантным узором золотых линий на спине, переходящим в такой же узор на шароварах, подпоясанных широким ярким поясом – и охота увенчалась удачей! Словно два пущенных катапультами снаряда, они влетели в стройного лиса и впечатали в стену.

— Попался, приятель! — рассмеялся один из громил, схватив бедолагу за горло.

— Допрыгался! Теперь-то тебе нечем будет чужих жён развлекать! Ха! — подхватил второй, вломив беглецу под дых и заломив ему руку за спину.

Уже предвкушающие щедрую награду, наёмники принялись общупывать жертву, дабы изъять у него всё острое и способствующее успешному побегу… как вдруг с изумлением обнаружили, что щупают не лиса, а лису. Пусть и худощавую, с мальчишеским телосложением, но совершенно определённо девочку.

— Ах! Вот вы где! — обрадованно прохрипел шакал, тяжело пыхтящий после пробежки – гедонистический образ жизни успешного купца не способствует атлетическим талантам. — Схватили, наконец!

Выдры, всё ещё удерживая ошеломлённую пленницу, синхронно почесали в затылке:

— Схватить-то схватили, господин…

— Только тут это…

— Так вяжите, раз схватили! И кляп ему в рот, а то знаю я их медовые уста! Что вам не так?

— Девка это, господин.

— Ага – во!

Один выдра схватил обмякшую лису за загривок и заставил поднять морду, а второй, для пущей наглядности, оттянул ворот рубахи. Шакал, первым делом, как пришёл в себя, захлопнул обратно пасть. Вторым – обернулся на начавших собираться зевак и рявкнул, что ничего интересного для них тут нет и, наконец, дал громилам знак выпустить добычу. Лиса отдышалась, поднялась, оправила одежду и обиженно фыркнула.

— Так. Что здесь происходит? — наконец шакалий ум озвучил главный из роящихся в голове вопросов.

— Это я должна спрашивать! — возмутилась лиса. — Я шла себе по делам, а тут кто-то кричит, чтобы меня схватили! Что за беспредел?

— Я совершенно точно видел тебя в своей спальне! — в смешанном порыве разочарования, гнева и замешательства, шакал даже тявкнул после возгласа. — Что ты там делал…а?

— Что я потеряла в твоей спальне? У тебя какие-то странные способы приглашать девушек в гарем. Боюсь, так у нас ничего не выйдет.

— Хватит заговаривать мне зубы! Ты воровка? Парни, у неё было что-то?

Выдры только развели руками, а лиса насупилась и махнула хвостом:

— Я что, похожа на воровку? Вы и так уже показали свою постыдную бесцеремонность, уж не хотите ли вы потребовать, чтобы я разделась посреди улицы?

Один из выдр гыгыкнул, явно не возражающий против такого требования, но получил от лисы подзатыльник – смелый жест для кого-то, кого только что чуть в бараний рог не скрутили – но второго мордоворота это лишь рассмешило.

Шакал было вспыхнул, но толпа зевак, несмотря на его замечание, стала лишь больше, и если купец желал сохранить хоть каплю уважения со стороны партнёров – трогать лису за просто так он позволить себе не мог.

— Бред! Это… это была ты! В спальне с моей женой!

— И что бы я там потеряла? Или, раз я воровка, я у неё под носом что-то должна была красть? Ты обознался, остолоп! Ещё и натравил на меня своих… — лучше всяких эпитетов, лиса наградила выдр полным презрения взглядом, — С каких пор в Тиканипе принято избивать случайных девиц?

— Да, с каких это пор? Расскажи нам! — раздался выкрик из толпы.

Шакал обернулся и увидел пару зверей с бледно-зелёными беретами – синдикат Морского Малахита. Дозорные. Союз синдикатов – это не просто сборище головорезов, у которых крыша едет от кровавых чёртиков в глазах. Это расчётливые и хитрые звери, которым важно, в первую очередь, чтобы рекой текло золото, а не кровь. Поэтому малые синдикаты выполняют роль местных стражей порядка во благо крупных собратьев-покровителей в большинстве вольных городов, и именно они разнимают драчунов, ловят карманников – не своих, конечно же – и вправляют мозги пьяным дебоширам, насильникам или отмороженным бандитам. Иногда, правда, мозги в итоге оказываются на земле, но иной раз так даже эффективнее. И сейчас шакал как раз рисковал своим хвостом, если продолжит приставать к случайной лисе, и его же мордовороты первые свернут морду ему самому, потому что пусть у купца есть золото, но у синдикатов – власть.

Пока торговец приносил свои «искренние» извинения и выпутывался из щекотливой ситуации, в толпе зевак за всем этим действом наблюдал куница в непомерно роскошной шляпе, так же как и остальные зрители получавший от происходящего фарса неподдельное удовольствие. И уж Лиар-то знал, в чём тут подвох.

― И что за звери пошли, честных лисиц уже посреди улицы обвиняют невесть в чём, ― раздался над ухом куницы насмешливый бархатный голос, когда на плечо легла чья-то ладонь.

― Каждый раз у них на морде новые оттенки изумления. Моё почтение, Эньетан!

Лиар обернулся к приятелю, который некогда помог ему встать на ноги в этом городе. Лис обладал очень изящными, галантными и стройными чертами, многие назвали бы его женственным, и если не приглядываться, очень легко спутать его с сестрой Навьей, которая сейчас спрятала в карман восьмиугольную серебряную монетку хактвапской чеканки – компенсацию за ложные обвинения.

Лисы славятся на Мизоредоне, да и за его пределами, как самые изящные звери. И речь не о пластике тела, хотя, конечно, танцующая лисица и способна пленить сердце хоть зайца, хоть леопарда. Изящество в образе, в словах, в поступках – с одинаковым очарованием лис может как признаться в любви, так и раствориться вместе с утренней дымкой, умыкнув с собой и всё приданое невесты. Мыши известны как лучшие ювелиры? Но только лис сможет продать украшение с историей столь пленяющей, что цена вырастет в разы. Куницы – проворнейшие из зверей и могут стащить со зверя панталоны прямо посреди улицы незаметно ото всех? Лис-фокусник со всем своим обаянием сначала соберёт добровольную плату от восторженной публики, а после пересчитает добычу, заполученную фокусами во время выступления. Зайцы, испокон веков считающиеся лучшими во всех искусствах, желанные гости на любом празднике, а их язык, как считается, лежит в основе общего келепского наречия, на котором теперь разговаривает весь свет? Лисьи выступления же – это всегда интимный праздник для самых уважаемых и богатых зверей, и пока длинноухий менестрель перебивается с хлеба на воду, путешествуя от деревни к деревне, рыжехвостый бард носит парчу и золотую бижутерию, избирая своей публикой не простых обывателей, а тех, чья щедрость принесёт побольше выгоды. И, словно этого мало, лисы известны как лучшие любовники.

Пользуясь сверхъестественным обаянием, Эньетан проводил ночи напролёт с уважаемыми дамами города, содержа за их счёт и себя, и сестру, а Навья неизменно «попадалась» по горячим следам, отводя от братца подозрения надёжнее самой хитроумной лжи. Удивительно, как долго могла работать их игра в одном и том же городе, ведь жертвам нужно обмениваться опытом, чтобы заподозрить неладное, но кто же станет открыто обсуждать события своей постели? И в этой логической ловушке тоже сквозило неизменное лисье изящество.

В компании приятеля-куницы, лисы завалились отпраздновать очередного облапошенного богатея в «Оливку», одну из самых дорогих таверн Тиканипа, ведь красивым зверям красиво жить не запретишь. Длинный двухэтажный зал, отделанный тропическим сандалом и задрапированный лакьяракской парчой, освещали каменные лотосы жаровен, а верх и низ пространства разделялся сплошным внутренним балконом, возлежащем на воздушной аркаде подобно венцу роскоши над головами гостей. С дальнего от входа торца звучала приятная беспечная мелодия, наигрываемая зайчихой-арфисткой, одетой в столь откровенный наряд, что сиди она там полностью голой – выглядела бы менее будоражащей взоры почтенных гостей. Буквально всё здесь создавало атмосферу праздного гедонистического забвения, вязкой воронки зыбучих песков сладких грёз, куда мечтает окунуться каждый, но очень немногим хватит силы воли выкарабкаться обратно. По второму этажу тянулись более уединённые альковы вперемешку с игорными комнатами, а ещё выше разлилась небесная синева: в Тиканипе редко идут сильные дожди и редко случается холод, так что расписную парусину навесов здесь натягивали лишь по необходимости.

― Я хочу экзотики. Эй, может кто-нибудь из вас желает мяса фороракоса? Или лучше арконуса… нет! Печень стрихаса! Здесь чудесно готовят печень стрихаса, ― Эньетан словно искал, как бы потратить побольше золота на самую бесполезную ерунду.

― Что, добыча на этот раз настолько хороша? ― скептично поинтересовался Лиар – за массивным сандаловым столом маленькая тонкая куница в роскошной шляпе смотрелась комично, но его это ничуть не смущало.

― Обижаешь! ― улыбчивый лис добродушно рассмеялся – о, скольких богатых дам очаровал этот безупречный смех. ― Какая же это добыча? Это подарок! Ведь я – славный герой Сайсека, спасший лучшего друга, Кеневира, от двух десятков разбойников! Как несправедливо, что у самого Тиканипа один из негодяев узнал меня, отравил и бросил в канаву, обобрав до нитки…

― Ах, вот какая у тебя история на этот раз. Как вообще зовут твою нынешнюю пассию?

― Тке’Кешкханит, смотри-ка, я наконец научился выговаривать эту шакалью тарабарщину с первого раза! Но… теперь её зовут «Милая Хани», ― лис прервался на миг, чтобы взять у белки-разносчицы амфору сайсекского розового вина и разлить по чашам-киликам. ― Клянусь, её муженёк, похоже, ей никогда в жизни комплиментов не делал! Ха, она чуть не в обморок падает, стоит мне исполнить оду цвету её глаз…

― И какого же цвета её глаза?

― А-э-э… да не помню. Я исполнил столько од красивым очам, что делаю это не задумываясь.

Куница рассмеялся, а лиса вовремя вытащила свою чашу из-под горлышка амфоры. Навья терпеть не могла розовое вино, предпочитая ему белое и как можно сильнее разбавленное, а брат каждый раз пытался налить ей своего пойла просто из вредности.

― Надеюсь, ты никогда не забудешь взгляд моих осуждающих очей, ― промурлыкала Навья, состроив очень достоверную обиду на мордашке. ― Между прочим, я получила за тебя сразу от двух грубиянов. Эти пинки предназначались тебе.

― Ох, ну прости, сестрица, ― раскаянием в этих словах даже не пахло, ― сколько раз мне ещё придётся извиниться? Будто бы первый раз…

― Всё удовольствие тебе, а все шишки мне? Одним новым платьем ты на этот раз не отделаешься.

― Удовольствие? Да у неё были блохи! Представляешь? И ещё от неё так разило этими сладкими духами, что я теперь год персики есть не смогу, просто отвратительно. И вообще, мне теперь нужен шампунь от блох, это не так-то дёшево.

― Он стоит горсть арасов… ― Навья обернулась к Лиару с явственным вопросом «я одна вижу его непроходимым тупицей?» во взгляде. ― Представляешь? Он ценит свою сестру дешевле горстки медных монет.

Не успел хихикающий куница придумать что-то остроумное, как Эньетан приобнял сестру:

― Ну что ты говоришь, ты для меня бесценна, как музыка Акоты! И…

Лиса аккуратно отпихнула брата и брезгливо поморщилась:

― Фу, сначала шампунь, а потом прикасайся ко мне. И хватит делать вид, будто твои сладкие речи могут меня тронуть.

― Но они могут.

― Продолжишь, и моя лапа тронет твой инструмент заработка. С размаху! ― успела дополнить спохватившаяся лиса, прежде чем лис отпустил уже готовую сорваться с губ отвратительно скабрезную шуточку.

― Ах, ты так жестока… прямо разбиваешь мне сердце.

― Оно у тебя твёрже камня, как же.

Лиар с искренним интересом вклинился в перепалку, обратившись к смеющемуся соблазнителю:

― Слушай, ты вообще хоть иногда из образа выходишь?

― А зачем? Позволь мне, опытному актёру, поделиться советом, мой юный протеже. Если желаешь стать мастером в своём деле – не стремись научиться искусству. О нет. Стремись разучиться жить без искусства.

― Не похоже, чтобы твоя сестрица следовала этому совету.

Эньетан обернулся к Навье, щедрым жестом предлагая той самой ответить, и лиса беспечно пожала тонкими изящными плечиками:

― Его искусство – дурить богатых и некрасивых, а моё – получать за него по мордасам от сильных и злых. Представь, что будет, если я буду разговаривать так же, как этот похотливый извращенец – разъярённым муженькам тогда будет легче поверить, что их неверные жёны сменили, так сказать, лагерь, чем в то, что они просто обознались и поймали не ту лису. Зато я умею держать удар, а если наступить на лапу ему ― кивок на возмущённого брата, ― будет рыдать как маленькая девочка.

― Ха. Ха. Как смешно.

Лис сделал вид, что разговор окончен, и потянулся к чаше с вином, но тут же с силой опустил лапу туда, где только что была лапка сестры. К сожалению, она знала его слишком хорошо, и эта лапка впечаталась в пальцы брата в следующее мгновение. А ещё через миг, лиса уже легла животом на стол только ради того, чтобы её мордочка оказалась перед самым носом Эньетана – в полной мере насладиться его потугами сдержать жалобный скулёж.

Прочертив по дорогущей сандаловой столешнице бороздки от когтей, лис ухватился за спасительную возможность перевести тему разговора:

― Хватит о нас… ― меж слов промелькнула нотка сдавленного писка, ― Лиар, дружище… Вижу, у тебя обновка? Никогда не подозревал в тебе такого гротесконого позёрства.

По доброте душевной, куница поддержал товарища, подкинул шляпу и уложил на столе – плюмаж дотянулся до противоположного края.

― Да это так… иду сегодня по мышиному кварталу, а там один растяпа эту шляпу тащил завёрнутой в рубаху через плечо. А у неё ж смотри какое перище! Это ж кощунство, такую красоту заворачивать. Вон, и так уже в паре мест надломилось. Так что я эту шляпу спас, ― куница заботливо погладил треуголку словно питомца.

― Мне бы пошёл этот аксессуар, ― Эньетан примерил головной убор, приосанившись как заправский капитан. ― О, моя прекрасная леди, я капитан Эролиан, побывал в мангровых джунглях Норн-Яссы и бороздил моря вдоль кишащего рохоррскими пиратами побережья Шефетасса! Мой вомфлин пошёл ко дну на Путеводных архипелагах, проклятый немилостью Тифигдоса, я единственный выжил из всей команды, и чёрное отчаяние сковало моё сердце, я утратил вкус к жизни, пока не встретил вас!

Волны бушующего моря лести обрушились на неприступные ледяные скалы Навьи – одна из сотен репетиций обаятельного шторма, который однажды неотвратимо утащит в пучины супружеской неверности очередную бессильную перед стихией жертву, что будет содержать лисиц следующий месяц. И хоть сестра прекрасно знала, что в словах брата нет ни капли правды, а в чувствах пылкости не больше, чем на холсте с нарисованным очагом… не могла отрицать силу шарма. Это была ложь, которую приятно слушать. Близнецы давно выучили, что важно не содержание слов, а тембр голоса, взгляд, язык тела, улыбка и пластика движений – именно это манит любого собеседника, погружая в бездонный омут льстивых чар и заставляя сердце жертвы биться чаще. А богатые звери любят, когда их сердце бьётся чаще, ничуть не меньше бедных.

Состроив в ответ на серенаду братца мордашку умиления, Навья со смехом сорвала с него шляпу и нацепила на себя.

― Ах, мой милый братец! Этот гиндфлим, что ты подарил мне – лучший подарок, о котором я могла мечтать! Как мило, что ты мечтаешь видеть во мне капитана своей жизни, ― лиса поднялась из-за стола, взгромоздила на него лапку, нависла над Эньетаном, томно поглядев ему в глаза… и рявкнула: ― А теперь марш драить палубу, юнга! Если до заката она не будет сиять как паркет во дворце паши Кхирдчеза – отхлестаю тебя плетью так, что твой скулёж в Памье услышат!

На эту сцену обернулись все звери за соседними столиками, пока ошеломлённый лис медленно стекал под стол, а Лиар скромно отметил про себя, что как бы Навья ни старалась выглядеть грубой, её властное обаяние даже сильнее горячит кровь, чем медовые речи Эньетана. Эти лисы в самом деле умели жонглировать чужими чувствами так же непринуждённо, как бродячие трюкачи кинжалами.

Сейчас это проявлялось как раз в том, что никто за кинжалами не потянулся – а это обычно первое, что делает здравомыслящий зверь, когда в таверне поднимается шум. Даже слишком шумный бард – уже повод задуматься, не отвлекает ли он от чего-то непотребного внимание, а уж простые посетители, вдруг запрыгивающие на стол – верный признак скорой драки. И всё же, в животном очаровании лис было что-то, убеждающие окружающих в отсутствии угрозы.

Отобрав у сестры игрушку, брат вернул треуголку хихикающему кунице:

― Забери, пожалуйста, пока она не начала вербовать в команду пиратов.

― У неё были бы все шансы, ― отметил Лиар, водрузив воплощение роскоши обратно на свою макушку.

― Не переживай, ― отмахнулась несостоявшаяся капитан, ― я не люблю море. Много соли, потных головорезов и тяжёлого ручного труда, а из развлечений только дрянное пойло и игра в кости. Предпочитаю путешествовать сушей и останавливаться в лучших трактирах.

После Войны Ушедших мало кто мог сказать, что любит путешествовать морем – проклятые Тифигдосом воды забирали слишком много кораблей, а редкие выжившие часто рассказывали истории, пробирающие до костей, отбивая и без того небольшое желание у энтузиастов. Поднять паруса и оседлать тёмные воды Древесного Моря решались лишь самые безбашенные, не верящие ничему кроме клинка в руке и решимости в сердце.

Все трое зверей предпочитали наблюдать за плеском лазурных волн с берега и, желательно, в хорошую погоду, а страшилки о ярости Тифигдоса рассказывать лишь за киликой вина. Лиар много баек подцепил от матросов, с которыми вечера напролёт играл в карты или кости, а Эньетан и Навья умели находить захватывающие дух истории на ровном месте, обращая поэзию древнего эпоса или сочинения современных бардов в оружие своего шарма.

За историями о море знойный день постепенно сменился жарким вечером, с побережья пришёл бриз, несущий запах прелых водорослей, симпатичные разносчицы таверны подкинули благовоний в жаровни, а лисы и куница покинули гостеприимное заведение до того, как здесь стало бы слишком тесно от гостей.

Лиар предложил Эньетану составить ему компанию в игре в карты с моряками, и тот не видел причин отказываться. Большую часть оставшихся монет пришлось отдать Навье, и не приходилось сомневаться, что к утру лисья магия превратит золото в платья. Но хороший игрок знает, как из медного араса сделать золотой воли – главное добиться расположения Ламии.

И Ламия, в своей обычной манере непредсказуемой покровительницы иллюзий и причудливых стечений обстоятельств, проявила своё расположение наиболее странным образом.

Лиар и Эньетан свернули с улицы Зуйков на площадь Хохлатой Башни, представляющей скорее очень широкую аллею в окружении пёстрых домиков с арочными фасадами. Приснопамятная башня с причудливым золочёным «гребнем» над крышей была одним из знаковых сооружений Тиканипа: десяток лет назад в Хохлатой башне процветала мастерская часовщиков, а после её заняли арканисты гильдии Тармикиляп, и с тех пор площадь стала заметно богаче и опрятнее, зато синдикатам платить перестала. Мастеров чар никто в здравом уме трогать не станет, а вот остальные местные жители остались без даже символической защиты от форточников и воров всех мастей, поэтому все лавки споро разорились, и уже не одна башня, а весь район стал принадлежать ушлым шакалам в чёрных халатах с рубиновыми звёздами в обрамлении золотых лент. Здесь часто назначали важные встречи: местечко зверное, контролируется арканистами, с разбойниками, дебоширами и драчунами расправа будет быстрая и показательная, да и просто пейзажи симпатичные даже для Келепии – цветы, резной камень, яркие краски и уютный простор.

― Попугай! Неужто под вечер всё-таки распушил перья? А мне ещё говорили, в Тиканипе дела делаются быстрее, чем вдали от побережья.

Из пёстрой толпы состоятельных местных обитателей или ещё более состоятельных заезжих купцов отделилась процессия из пустынного лиса, пары выдр, белки и мыши – все разодеты пёстро, почти празднично, кружевные манжеты и воротники накрахмалены, а серебряные пуговицы сияют, соревнуясь в блеске с самоцветами в пряжках. И, конечно же, у всех на поясе ножны с добротными лёгкими клинками. Фенек смотрел на прогуливающуюся парочку как на старых знакомых, а вот Лиар понятия не имел, кто перед ним. К счастью, Эньетан улыбался во всю пасть с дружелюбием столь пленяющим, что, казалось, встретил родного брата.

Лиар неловко поёжился, всеми силами стараясь не подать виду и не шмыгнуть за спину приятелю-лису. Тем более обращался-то фенек к кунице, а не к рыжешёрстому собрату.

― А куда спешить? Чудесная погода, чудесный город, чудесные звери, не правда ли? ― Эньетан хлопнул приятеля по спине, а как тот вздрогнул – изящным жестом пересадил шляпу с его макушки на свою, залихватским движением поправив надломанное перо. ― Утром только жаворонки поют, а я-то «попугай».

Фенек проследил за шляпой, и от рыжего лиса это не укрылось – он начал быстро собирать в мыслях сложный витраж происходящих событий. Улыбка незнакомца стала менее хищной и более располагающей. В случае пустынников это, обычно, грозит кому-нибудь разорением или ядом в вине, если верить стереотипам… но ни куница, ни лис на такие глупости не полагались. Их внимание гораздо больше привлекали расслабленные позы спутников болтливого фенека и любопытство вместо опасной собранности в глазах. Драки прямо сейчас не подразумевается… а значит Эньетан не мог упустить возможности сыграть партию на голом блефе, с жалкими огарком и веретеном на потрёпанных картах.

― Это мой помощник, Шкив, ― потрепал «Попугай» куницу промеж ушей. ― Как раз помогал разбираться с одним дельцем. А у тебя, я вижу, целая свита!

― Какая из них свита? ― усмехнулся фенек, обернувшись на своих спутников. ― Манеры скорее как у банды пиратов.

― Пошёл ты, ― беззлобно фыркнул выдра, и с него лис и начал перечисление: ― Тэймен и Клорето, ― указал он кивком, ― можешь звать их Правый и Левый, только не перепутай, а эти, ― кивок на мышь и белку, ― Шнурок и Мелочь.

Лиар всё ещё внутренне кричал от растерянности, а вот Эньетану эти прозвища сказали куда больше. Не самые последние звери аж из Квильта, все принадлежат к синдикату, недавно возвысившемуся на костях прежних хозяев города, а значит пустынный лис может носить лишь одно имя.

― Звездочёт, для меня честь встретить тебя лично. Чем сейчас занимается Коралл?

За вежливой дежурной фразой таился ключевой вопрос: что правая рука главы Квильтских Алмазов делает в Тиканипе, да ещё и инкогнито? Если бы квильтцы прислали делегацию как положено – об этом бы знал весь город.

― Город Четырёх Озёр велик, дел много… но я смог выкроить дюжину дней для чудесного отдыха на побережье. И встречи с деловым зверем.

Оба лиса пристально следили друг за другом, но песочный зверь даже не предполагал, с каким мастером масок связался. Деловым зверем мог зваться только представитель синдиката в общепринятом среди своих наречии, но картина складывалась всё страннее – квильтцы прибыли не только с тайной миссией, но и встречи ищут с неким «Попугаем», а не с главой одного из синдикатов. Вывод мог быть только один: кто-то из тиканипских «деловых зверей» играет грязно и воротит нечто неприятное под носом у главы.

― Однажды я хотел бы передать ему лично свои поздравления с недавними успехами, ― ставший пёстрой птицей с той же лёгкостью, как до этого капитаном Эролианом, лис снисходительно рассмеялся, будто он здесь хозяин положения и пригласил Звездочёта в свои владения. ― Квильтские Алмазы безупречны во всех гранях, а Врата Мизоредона играют красками всех сторон света, ― он подмигнул собеседнику.

Лисы принялись жонглировать ничего не значащими для случайных ушей фразами, одновременно и прощупывая друг друга, и подводя будто бы случайную беседу к какому-то, пока сокрытому от одной из сторон диалога, делу, а Лиар, на время превратившийся в «Шкива», нервно почесал шею. Неужели перед ним звери одного из крупнейших синдикатов Города Четырёх Озёр – Квильта? Те, кто ведёт свои дела в нарочито карнавальном краю вечного праздника, за границей которого резко начинается мёртвая пустошь порченной земли Старой Келепии? И перед столь опасным синдикатом Эньетан назвал своего спутника известнейшим вором Тиканипа…

― А у нас в Квильте принято одеваться по достатку, ― ни с того ни с сего отметил мышь, прозванный Шнурком, выведя временно ставшего Шиквом Лиара из задумчивости. ― А ты, Шкив, как-то очень скромничаешь. Даже и не скажешь, что из синдиката, а не рыбак какой.

При этом сами квильтцы не носили в одежде даже намёка на «цвета синдиката». Ни герба, ни вензеля, ни ещё какой символики. Уже и куница начал догадываться, что не всё здесь чисто, правда в отличие от Эньетана начал переживать только сильнее.

― Я-то не попугай. Чего мне перья хорохорить? ― куница мысленно взмолился Лувише, чтобы дрожь в голосе скрылась шумом улицы.

― А, ну да, наверное, ― праздно продолжал мышь, видимо, ему просто было скучно. ― У вас тут непривычный видок – и хактвапцы, и лакьяры, и ещё Синорин знает кто… Только лакьяры дороже смотрятся. А ты – ну вообще скромняга.

Куница тут же насупился. Может, он и не одевался как лакьяр, но не в рванине же ходил! Нормальные шаровары, сандалии с пряжкой, кушак с орнаментом, рубаха в бело-красную полоску и шаперон с бахромой – бывает одёжка и куда беднее! Одёрнув подол пёстрой рубахи, он фыркнул:

― Вообще-то одежда ещё и индивидуальный стиль зверя отражает. У вас в Квильте что, своего стиля нет?

― Да ну тебя! Я ж и говорю, у нас такой стиль, что целый синдикат им живёт! А не это ваше…

― То-то вы сейчас в обычной одежде. Где же ваш стиль?

― Слышь, ты берега-то не теряй. Сами на тайную встречу позвали и ещё спрашиваете, чего это мы на весь город о себе не объявляем. Ухо тебе откушу – будет твой стиль.

Шнурок надул щёки и отвернулся, а Лиар наконец выдохнул. Он бесподобно умел блефовать в картах, но за игральным столом всегда свои особые правила, а вот врать в глаза хозяевам чужого города, выдавая себя за равного им, было очень боязно. Оставалось только держаться за маску вора: эта братия и правда редко носит что-то броское и запоминающееся, а вот как раз шулеры, подобно Эньетану, обожают одеваться как павлины. Смешно выходило – неопытный игрок за столом всегда с недоверием косится на оборванца, но почему-то не чувствует угрозы от щегольского франта, хотя вообще-то всё должно быть ровно наоборот: франт как жулик более успешен, раз ему есть на что так разодеться. Лиар же с сожалением должен был признать, что в Тиканипе он пока попадает в категорию «новичков». Это деревенщин легко обдурить, а вот в крупных городах хватает и своих фокусников, которые сыграют за полным столом пятью коронами, а никто и не заметит.

― А я тебя, вроде бы, помню… ― покрывшийся холодным потом Лиар почувствовал, как леденеют кости, и медленно обернулся – над ним возвышался выдра со зловеще подведёнными глазами, Тэймен. ― Три года назад не ты для нас с Огарком того волчару надурил? Тогда тебя, кажется, Муром кликали…

― Хе-хе-хе… три года – это долгий срок, за них всякое случается. Вот и… пришлось сменить образ.

В это время Лиар ощутил чью-то ладонь на своём плече и перед его носом промелькнули эффектным жестом переброшенные из одной руки в другую карты, маняще шелестя.

― Парни, кто хочет в картишки перекинуться? Ставлю хак, что мы вдвоём со Шкивом вас под орех разделаем! Нельзя говорить, что повидали Тиканип, если вас не обыграли до нитки, ― бархатистый вечно-смеющийся голос Эньетана сотворил настоящую магию, вмиг успокоив волнение куницы. После того, как колода оказалась в куньих лапках, Лиар ощутил какой-то прилив уверенности. С картами в пальцах естественная тяга любого шулера к блефу пробуждается сама собой, как любой фехтовальщик мгновенно преображается с клинком наголо, даже если только что казался совершенно безобидным скромным зверем.

― О, ещё глянем, кто кого обыграет! ― в смехе Клорето громыхнуло предвкушение, а звездочёт ухмыльнулся и бросил белке с куницей: ― Покажем же тиканипским друзьям, что такое настоящая игра.

― А за столом я ещё расскажу, как я Ребристому помогал заячью свадьбу сорвать!

Лиар краем уха слышал, что знаменитый Мур, кличку которого он сейчас нескромно позаимствовал, год назад спёр драгоценный перстень, символ помолвки, чем сорвал свадьбу богатых и уважаемых семей, и в итоге невеста сбежала со зверем из Квильтского Алмаза – воспоминания сами собой всплыли в памяти, а голос враз стал бойким и ровным. Если раньше скучающие прихвостни Звездочёта каждым словом выбивали из-под лап куницы почву, теперь Лиар-Шкив-Мур врал как дышал, а история, похоже, попала в яблочко – квильтцы и сами тот день прекрасно помнили как повод для гордости.

Разносчицы «Оливки», казалось, только проводили галантного богатенького лиса, и вот он возвращается снова, уже в компании целой кучи зверей, чья внешность сулит ощутимый доход. Клиент мечты.

Уже было расслабившийся Лиар почувствовал, как вздрогнули под лапами плитки песчаника, когда Эньетан буднично предложил ему развлечь новых друзей, пока двое лисов поговорят о делах, но несущийся сквозь волны гиндфлим лжи, под завязку гружённый полуправдивыми историями из третьих уст, уже не мог остановиться: брошенный в шторме авантюры якорь может опрокинуть и потопить любой корабль.

Оставив шестёрок за столом внизу, Попугай и Звездочёт поднялись в альков второго этажа. С наступлением сумерек «Оливка» начинала наполняться шумом расцветающего праздника жизни, так привычного для Новой Келепии: компанию арфе составили лютня и авлос, а ручеёк гостей всё наполнял просторное нутро таверны, пресыщая его страждущими развлечений зверями всех мастей. Здесь становилось слишком тесно, чтобы говорить о чём-то важном в нижнем зале.

В компании лампады, поски и морских деликатесов лисы устроились в уюте резного сандала, бахромы и драпировок золотистых оттенков, отделив себя от окружающего мира тяжёлой шторой. Эньетан надел деловую улыбку зверя, намеревающегося хорошенько поторговаться.

― Я много слышал об «Оливке»… признаюсь, разочаровывающее зрелище. И это лучшая таверна города?

В квильтской традиции сохранилась мода на миниатюрные дворцы, служащие пристанищем для самых богатых путников – парадизы. Величественные здания, содержащие в себе и сады, и бассейны, и множество слуг, готовых подарить за звонкую монету развлечения на любой вкус. Лакьярака и Хактвап вечно спорили меж собой, чьё это изобретение, но квильтцы искренне считали, что это их собственное наследие времён Старой Келепии, сквозь тысячелетия донёсшее до Эпохи Ветров добрые традиции истинной роскоши.

― Тиканип – слишком зверный город, дружище. Здесь сходятся торговые пути всего цивилизованного света, и нет ничего зазорного в том, чтобы поскупиться простором ради богатства.

― Пожалуй… ― Звездочёт пригубил разбавленное вино и расслабленный взгляд создавал бы иллюзию располагающей дружеской беседы, если бы не чутко подрагивающие уши. ― Но даже ваши сокровищницы не бездонны. Я слышал, под началом вашей триады скопилось слишком много мальков, и некоторые подросли достаточно зубастыми, чтобы начать мутить воду.

Наконец фенек перешёл к делу. Мраморные Крабы, Гранат и Альмандиновые Корсары в последнее время начали терять хватку – мелкие синдикаты под ними набрали слишком много силы, котёл Тиканипа стоял теперь на медленном огне и всё ближе подходил к точке кипения, а никому из нынешних хозяев жизни не импонировала мысль о скором возможном переделе власти.

Нужно избавиться от части амбициозных претендентов, если старики хотят сохранить за собой привычные порядки. Впрочем, поколениям свойственна смена – и лишь глупец откажется это признавать. Квильт пару лет назад попытался сделать вид, что правление замшелых тиранов незыблемо, и закончилось всё ночью восставших мертвецов. Близ земель порчи одновременная смерть множества зверей может привлечь силы куда более зловещие и могущественные, чем любые синдикаты.

― Ты слишком привык к простору, мой южный друг. Здесь всегда нужно держать ухо востро, если не хочешь рассердить Ушедших. Мы предпочитаем направлять молодёжь в нужное русло, а не ставить дамбы, которые рано или поздно прорвёт.

Пустынный лис хмуро посмотрел на рыжего – такой толстый намёк на превосходство тиканипских синдикатов над квильтскими можно было бы счесть оскорблением, не поступи чуть раньше предложение о сделке. Сейчас же это следовало считать лишь набиванием цены.

― Близ Старой Келепии не место слабакам, поэтому я бы предпочёл количеству качество. У вас много первого, но недостаёт второго, именно поэтому я встречаюсь не со Штормоходом, а с тобой. Малёк. Чужак в городе, странный знак о встрече, нет цветов синдиката… Твой хозяин пытается захватить власть. Пройти тем же путём, каким прошёл зимой я. Не думай, что я совсем ничего не знаю, Попугай.

«И тем не менее, ты не знаешь, ― про себя отметил Эньетан, ― ведь перед тобой сейчас не тот зверь, встречи с которым ты искал».

― Ты просто гость, о цели твоего визита гадают все три синдиката, и всех троих раздражает неведенье. Под твоими ногами тоже зыбучие пески Хактвапа, так что мы в равном положении.

― И тем не менее, я не рискую своей жизнью, если сброшу маску. Мой синдикат сейчас мой союзник, а не враг.

― А разве мой синдикат – мой враг? Не путай интересы стаи с интересами вожака.

― Я думал, ты умнее. Все ваши… «стаи» сейчас хотят одного и того же. Слить избыток горячих голов. Твоё предложение было первым, но вовсе не останется единственным.

― О? А уже поступили новые? ― рыжий лис надменно улыбнулся молчанию собеседника. ― Пока я единственный, а не первый, и ты будешь говорить со мной. Не важно, какой стороной железный прут лежит в огне, хвататься за него не стоит ни с одной из них.

― Амбиций тебе не занимать. Не боишься, что сбыв из города сотню верных зверей, твой синдикат слишком ослабнет? Вас могут и прихлопнуть.

― Как только сделка совершится и союз будет заключён, мы оба приобретём куда больше, чем потратили. Это базовый закон торговли: не продашь товар – не получишь плату.

― Ты… очень смел, если говоришь всё это, пока жив Штормоход.

― Он не единственный, кто бросает тень на город.

Звездочёт погрузился в напряжённые раздумья, оценивая риск предложенной авантюры, и Эньетан понял, что находится на десять шагов впереди собеседника. Может быть, фенек был очень хитёр и умён… но привык к силе своего синдиката. А значит, стал слишком зависим от этой силы и от верности сторонников. Рыжий же лис был верен ровно одному существу: своей сестре. Он не боялся блефовать и до самого конца играть любую роль, которая сулит здесь и сейчас выгоду – и умел обращать ложь в правду, когда того требовала ситуация. Пустынник же был, как ни странно, слишком честным, чтобы выиграть в этой интриге.

― Забудем старые обиды. В конце концов, в оправе Квильта ведь теперь сияет новый бриллиант, ― Эньетан сменил улыбку на располагающую и разрядил обстановку, сделав акцент на том, что абсолютно вся верхушка старого синдиката распрощалась с жизнями, а вместе с ними ушли и былые личные противоречия, успевшие накопиться между лидерами двух городов. ― Лучше расскажи мне, что по нынешним меркам у вас считается «ларцом жемчуга» и «обозом конопли». Не думаю, что устоявшиеся мерила сейчас достойны обсуждения.

Будь лис настоящим Корсаром, этим предложением он вырыл бы себе яму, ведь собеседник неизменно склонит чашу весов в свою пользу, но Эньетан не принадлежал к тиканипскому синдикату и понятия не имел, какие были прежде установлены расценки. Ему напротив было выгодно, чтобы фенек мысленно хищно облизнулся и погнался за выгодой, тем самым сильнее проникнувшись беседой, ну а упущенная выгода местных воротил в последнюю очередь трогала ткача лжи.

― Дороги сейчас стали опасны, оставлять ларец без охраны, по меньшей мере, дюжины зверей не разумно, а уж обоз мимо Сайсека без небольшой армии точно не пройдёт. Я бы сказал, для верности потребуется сотня зверей, чтобы избежать проблем. Всё равно дойдут только половина.

― Дюжина на ларец? Неужели за увлекательной резнёй вам достало сил набрать в руинах новых безделушек? Девять, никак не больше. А вот насчёт опасности Сайсека мне сложно спорить. Восемь десятков. Как лис лису.

В этих эвфемизмах были зашифрованы вполне понятные суммы: Квильт и Тиканип желали сбагрить часть вооружённых зверей из переполненного синдикатами порта в обескровленный междоусобицей город. Жемчуг означал хорошо экипированных и заслуживших некоего уважения воинов, а конопля – обычный сброд из самых низов синдикатской иерархии. Выходило, что квильтцы желают вытащить из города за раз небольшую армию – три с лишним десятка опытных головорезов да сотню солдат. И не приходилось сомневаться, что это лишь «аванс» для союза двух синдикатов. Алмаз захотел откусить очень жирный кусок, и Эньетан прикинул, насколько стоит скинуть ставку лишь из самых общих представлений о численности «деловых зверей» в портовом городе. И, конечно же, не требовалось пошло называть золотую меру этой сделки – наёмники везде стоят примерно одинаково, потому в них и удобно измерять торговые соглашения.

Маленький синдикат – это, обычно, самая заурядная банда хорошо если в десяток зверей, которые просто решили встать на более цивилизованный путь разбоя, и не грабить путников в лесу, а культурно собирать долю со всяких лавочников да ремесленников. И сейчас Звездочёт предлагал вытащить из города сразу десяток таких синдикатов. Это не останется незамеченным шпионами Сайсека, на перехват обязательно выйдет своя армия, и будет бойня. Расстанутся с жизнями и тиканипцы, и сайсекцы, а кто своих зверей не потеряет и останется в выигрыше гадать не нужно.

― Ты ведь понимаешь, что такой груз не переправить за один раз?

― А почему нет? Неужто не хватит телег? ― прикинулся дурачком фенек.

― Как бы это тебе сказать повежливее… пошлины, знаешь ли, по пути высокие. Уж очень большую долю запросят.

Чужеземец подобрался и навис над столиком, ощутив, что сделка уже у него в кармане – осталось лишь сойтись в цене.

― Золото для нас не проблема. И, особенно, артефакты…

В качестве примера фенек выложил на стол маленький серебристый кулончик с малахитом. Обвившая металлический полукруг змейка. С виду дешёвая и не самая красивая безделушка, но это если не знать, что она получена из рук квильтца. Руины Старой Келепии до сих пор полнятся древними артефактами и чудесами, оставшимися со времён Ушедших.

Эньетан осторожно втянул ноздрями воздух, но к аромату духов, благовоний, вина и жареного тунца ничего не примешалось. Звездочёт усмехнулся и подбодрил собеседника:

― Ну ладно, это несерьёзно. Не буду же я как дурак таскать за пазухой семя порчи! Он чист.

Это одна из главных причин, почему в Старую Келепию до сих пор не ломанулись все охотники за сокровищами со всего света: даже воздух там разит проклятьем хуже смерти, а уж трофеи оттуда без магической защиты трогать вовсе нельзя. Криво усмехнувшись, «Попугай» прикарманил безделушку и произнёс:

― А вот это уже серьёзный разговор. Обсудим аванс…

Глава 2. Хмельные звёзды

Когда Келепия перестала существовать и обрела приставку «старая», а севернее возникло то лоскутное одеяло власти пьяниц и шутов, что ныне именуется Келепией Новой, когда города Иерархии рухнули один за другим, и память о кодексе гворзудиамо отхлынула от побережья Мизоредона – не стало ни правителей, ни подданных. Исчезли титулы, обязывающие трепетать пред ними, и в рухнувшем мире хаоса, голода, мора и кровопролития начали появляться новые силы, собирающие вокруг себя жалкое подобие могущества прежних властителей – синдикаты. Это всего лишь обычные звери, не чурающиеся убивать несогласных ради достижения своих целей, какими бы они ни были. Мечтающие о великом или просто жаждущие наживы, все они не более чем обыватели, разве что чуть более решительные.

Лиар, по мере того, как креплёное вино овладевало его телом и рассудком, прозрел перед банальной истиной: звери напротив – никакие не хозяева жизни. Такие же как он сам оппортунисты и эгоисты, всего лишь пробившиеся к самой вершине пищевой цепочки. Их нужно не бояться, а использовать.

― К Тифигдосу такие расклады! ― Шнурок швырнул свои карты, проигравший в сумме уже полновесный кили. ― Откуда у тебя на руке Ушедший? Это мухлёж!

Мышь чутко следил за картами и просчитывал свои ходы, но ужасно запоминал, кто что вывел. Шулер любил таких лопухов.

― Не умеешь играть – не садись за стол, ― хохотнул «Шкив», разделяя выигрыш два к одному с Мелочью.

― Ага, ― поддакнул белка и доверительно наклонился к кунице, ― он за картами вообще не следит, в начале весны проиграл заговорённый кинжал.

Рыжий пройдоха был напротив весьма наблюдательным малым, с ним нужно держать ухо востро, но очень легко поддаётся азарту и эмоциям.

― Я всё слышу! ― возмутился мышь. ― Если бы мне вышел третий парус, если бы вышел!..

― Мачта из твоей задницы вышла! ― прервал оправдания Тэймен, и его поддержал Клорето: ― А потом обратно зашла, а-ха-ха-ха! Сдавай, умник. А то ещё скажешь, мы тебе подтасовываем.

Оба выдры просто ужасно чувствовали карты, но следуя стереотипам о своём водоплавающем народе оказались весьма вспыльчивыми ребятами. Таким стоило иногда давать немного отыграться, чтобы бретёрский котелок не вскипел и не выплеснул победителю кинжал в брюхо.

Настало время следующего кона, выдра в шёлковой синей рубахе с тиснёной перевязью под палубный палаш, ругнулся:

― Вот дрянь, у меня медяки кончились. А ну, на повышение! Играем на серебро!

И первый же грохнул о стол монетку с арфой Тисик и оттиском литеры княжества.

― Ой, Клорето, иди ты к Тифигдосу со своими кайянами, ― возмутился Мелочь. ― Их никто не принимает!

― Не проблема, ― отмахнулся картёжник-куница, ― я знаю парочку хороших банкиров. Разменяют вам лакьярское серебро на нормальные деньги.

― Часто с ними общаешься?

― Э?

― Часто, говорю, чужеземцев разоряешь, чтоб монеты менять?

«Шкив» ехидно захихикал:

― О-о, чего я только не менял у них… Ты не переживай, поддерживай ставочку, я с вами ещё не закончил!

Выдра с подведёнными глазами опрокинул в себя остатки пива и закусил копчёной макрелью, он очень хотел куда-то выплеснуть скопившуюся от череды поражений досаду, и кинул продефилировавшей мимо зайчихе-разносчице серебряный:

― Эй! Найди мне девочку! Чтоб белка, и чтоб симпатичная! ― ощерившись в предвкушении, он обвёл взглядом остальных игроков: ― повышаю.

Мелочь недобро сощурился, не донеся до рта винную килику.

― А подниму. Кто проиграет – всем девочек оплачивает! Шкив, что скажешь?

― Не за мой же счёт! Я за!

― Ах ты маленький самонадеянный говнюк… Играем! Шнурок, сдавай!

Легенды о богах гласят, что все они – Малитика, Акота, Ламия, Тифигдос и все остальные – когда-то тоже жили среди простых зверей. Творя свои чудеса, считались королями королей и одним движением руки меняли горы и моря местами. Может быть, и хорошо, что сейчас их всех зовут Ушедшими: как-то спокойнее знать, что городом владеет какой-нибудь очередной «Звездочёт», чем жить в тени высших существ и осознавать себя пылинкой на их ладони.

Разувать простых смертных опытному шулеру было куда привычнее, чем мифических существ.

― Не могу поверить, ― Лиар икнул, опёршись об Эньетана после очередного поворота, ― мы развели на деньги синдикат… Синдикат! Квильтцев! Ха, как детей…

― Тихо ты, ― а вот лис, кажется, ни капли не опьянел после долгой беседы на втором этаже, ― ты ещё на всю улицу об этом раструби.

Улица, к счастью, осталась безучастна: многие чужеземцы уверяли, что Тиканип никогда не спит, но это лишь иллюзия. Город умеет дремать, вполглаза наблюдающий за делами порта, принимающего суда под палящими лучами солнца и при тусклом мерцании звёзд, за разгульными пьянками, плавно перетекающими в оргии, если повезёт, или в драки, если нет. За тайными сделками, где хактвапские пустынники, волки Иерархии, местные ушлые «виноделы» или лакьяракские дельцы ощущают мнимую безопасность нейтральной территории. Жизнь продолжает звенеть струнами лир и ребеков, меняющих владельцев монетами, и трепетать пламенем факелов и жаровен на главных улицах, но спальные кварталы погружаются в глухой вязкий сумрак тесных улиц, ярких и красочных при свете дня, но теряющих оттенки в ночи, когда щупальца тени становятся почти осязаемыми.

― Пра-асти. Ух, ну ты и мастер болтать! Тот пустынник… ик… ха, всё тебе выдал!

― Ты тоже неплохо справлялся, не знай я тебя – и поверил бы, что ты в самом деле Мур.

― О-о, было бы шика-арно… Я бы был крутым.

― Тебе не хватает самомнения, приятель. Поверь старому лису: Мур стал так успешен, потому что никогда в себе не сомневался.

― Ха! Мы с тобой ровесники… дылда, ― хоть куница и не знал настоящего возраста лиса, вполне способен был различить, что Эньетан ещё очень молод, если не сказать юн. ― А ты, ик, его хорошо знаешь? Ну, Мура.

― Сказал бы, что получше тебя, но после этого вечера сомневаюсь! ― лис повесил на шею приятелю серебристый кулон с малахитом в знак одобрения.

Переулок огласил смех двух зверей, а потом Эньетан нахлобучил роскошную, но помятую шляпу на треугольную кунью мордочку, заставив приятеля споткнуться и бороться с головным убором на равных из-за хмельной головы. Эта шляпа, оказывается, была сигналом ко встрече для Звездочёта, а встреча была нужна, чтобы два синдиката заключили союз «дружбы против общих врагов» в обход главы Альмандиновых Корсаров. Лис знал, что этот синдикат слишком разросся и теперь полон внутренними противоречиями, но не предполагал, что настолько.

― Не знал, что Мур теперь с Корсарами… Он же, вроде, собирался завязывать и в другой город перебираться? ― Лиару наконец удалось справиться со шляпой.

― Я тебе что, его нянька? Ну вот захотел с Корсарами поработать и поработал… Ха, его теперь по головке не погладят! Подумать только, ты, приятель, украл важную вещицу у самого знаменитого вора в городе! Тут есть, чем гордиться.

― Да он не очень-то её и берёг… ик… Тащил в рубахе через плечо как в дырявом мешке! Ха, да кто ж так носит главный знак для союза синдикатов? Дурак он, а не лучший вор.

― Вот и я так думаю, ― поддакнул лис, ― из тебя Мур получился лучше. Как ты ту историю с рысью рассказывал, когда я спустился – я б тебе поверил. Чес-слово.

― Да то ерунда, ― расхрабрился куница, ― эту байку только глухой не слышал, а историю с купцом Иерархии? Всё самое интересное-то ты пропустил!

― Ну давай, удиви меня…

Лиар эффектным жестом вскинулся, пошатнулся, подбитый винным туманом, гордо выпятил грудь, и продекламировал:

― Это трагическая история неравной борьбы гордого странствующего рыцаря и рабовладельца!..

После эффектного вступления должна была последовать захватывающая дух сказка, но её прервало появление небольшой компашки из-за угла. Пара выдр, зайчиха с фонарём и мышь замерли как вкопанные, и во все глаза пялились на Лиара и Эньетана.

― Э-э-э… медяк за прекрасную историю, друзья? ― нарушил неловкую тишину лис.

Почему-то, вместо звона монет раздался шелест извлекаемых из ножен клинков.

― Вот он! И правда он! Хватай ублюдка!

Расслабленная воздушность мигом улетучилась из хмельных голов, и со всех ног обманщики бросились обратно в вязкие тени тесных проулков – они успели разглядеть в свете факела красные расшитые нашейные платки – знак Альмандиновых Корсаров.

Лиар нёсся следом за рыжим хвостом на четвереньках, всю пружинистость гибкого тельца превращая в скорость, потому как от выдр и, тем более, зайца, на коротких лапках маленького зверя так просто не убежать. Умирать очень не хотелось, а именно это и случится, если те, у кого картёжный шулер угнал шляпу, схватят его и обнаружат обман.

― Живо! За мной, мы у самой границы территории Граната! ― прощёлкал на отрывистом куньем языке лис.

Лиар и сам это знал, но мало просто пересечь мнимую черту – что помешает преследователям прирезать ненавистных подлецов и там? Нужно найти хорошо охраняемое Гранатовым синдикатом место, и желательно такое, где беглецов не выдадут конкурентам за щедрую плату. У Эньетана же, судя по всему, был какой-то план.

Кровь пульсацией боевого барабана колотилась в висках, ночной воздух обжигал лёгкие, а мускулы – пламя страха смерти. Поворот за поворотом, проулок за проулком, погоня неслась по спящему ремесленному кварталу. Раздался тихий щелчок железа о глину – брошенный кинжал не достиг цели, зато заставил беглецов шевелить лапами ещё шустрее.

Выживание в подворотнях – первое, что должен выучить в своей жизни городской зверь. Кто быстрее, кто проворнее, у кого острее клыки и когти – это знание может спасти жизнь гораздо вернее любой брони. Впечатавшись плечом в очередной домик, лис судорожно выхватил из-за пазухи маленький шершавый предмет – высушенный язык гарпии, и отпрыгнув от выметнувшихся из-за угла зайчихи и выдры шепнул на лакьярском лисьем: «Даруй им страх, Спелирата». Поднесённая крупица древней изуродованной магии сорвалась с кончиков пальцев вязкой смолистой дымкой, закручиваясь в воронку древней и непонятной силы. В мыслях пары преследователей вспыхнула на краткий миг мозаика образов, порождённых разумом искренне боявшегося смерти лиса и кратно усиленных толикой дожившей со времён катаклизмов магии. Витраж самых ужасающих эмоций дрогнул и с оглушительным хлопком разлетелся вместе с рассудком жертв чар на тысячи осколков, оставляющих кровоточащие раны на внутренних стенках здравомыслия. Зайчиха попятилась, вопя от ужаса, а выдра метнулся прочь, жалобно скуля. Этой заминки должно хватить, чтобы добраться до безопасного убежища.

Вывалившись из очередного переулка на широкую аллею, освещённую редкими фонарями, лис и куница смогли наконец отдышаться.

― Они отстали? ― просипел Лиар, безуспешно пытающийся унять панически бьющую крыльями птицу в клетке грудных рёбер.

― Ненадолго.

― Ты владеешь Эхо.

Это было утверждение, не вопрос.

― Сейчас не лучшее время. Мы пришли, пора залечь на дно.

Куница поднял взгляд и тут же преисполнился скепсисом. Конечно – куда ещё мог привести его Эньетан, чтобы скрыться?

Вывеска красивыми витиеватыми буквами гласила: «Мечта Рыжехвостого». Один из известнейших борделей города. И, заодно, оплот влияния Гранатового синдиката.

В городе торговцев всегда много золота и вина, а это самое развращающее ум и тело проклятье, неведомое бедным деревням землепашцев, зато пожинающее щедрую жатву в крупных городах. Так много зверей с лишними монетами, денно и нощно выстраивающие в мыслях сложные планы по одурачиванию очередных партнёров и компаньонов, жаждут хорошего расслабления в заботливых объятиях симпатичной девочки… и так много секретов может выболтать пьяный язык без контроля разморённого лаской рассудка. В мире сделок ключевого порта Мизоредона торговля информацией гораздо ценнее любой золотой жилы.

Золотой воли в ладони одетой в парчу стройной лисицы с пленяющим взглядом, выделенным узором туши, открыл двум гостям путь в лабиринт залитых приглушённым светом масляных ламп коридоров, альковов, кулуаров и бесконечных штор, перетекающих в декоративные драпировки и надёжно прячущих проходы в уединённые гнёздышки. Ноздри забила умопомрачительная смесь сандала, агара, жасмина, цитрусов, похоти и пота, превращая воздух в патоку, где вязли мысли, шлейфом стелящиеся за шагающим телом и отстающие от головы.

― Куда мы идём? Ищем кого-то конкретного?

― Да, ту, кому я могу довериться в нашем прискорбном положении.

― Ты спятил, доверять шлюхам?

Лис снисходительно усмехнулся:

― И это ты говоришь мне? Но не переживай, мой маленький друг. С этой белкой нас связывает чуть больше, чем ты подумал.

― Белка?

― Имеешь что-то против белок?

― Нет, вовсе нет… просто неожиданно.

Заведение не просто так носило своё название – весь персонал здесь состоял сплошь из лисиц и белок, а это очень опасная смесь. Лисы слыли главными лицемерами всего Алагоса, играющие чужими чувствами с мастерством перебирающего струны барда и азартом живущего победными ставками картёжника. Лиар не доверял лисам, а своему спутнику доверял ещё меньше. К счастью или сожалению, куница обычно прислушивался к голосу выгоды, а не доверия. Но кроме лжи лисы славились кое-чем ещё: они слыли лучшими любовниками. Многие наивные звери готовы были добровольно впустить лису в своё сердце, лишь бы проверить этот миф, и зачастую с печальными последствиями, но лиса-куртизанка – настоящий монстр манипуляций, что сожмёт трепещущее страстью сердце жертвы, игриво глядя ей в глаза, и стиснет пальцы до боли, выдавливая из пленённой души мольбы продолжить пытку.

Белки же – совсем другая история. Маленькие юркие создания, встречающиеся везде и всюду. Почти как мыши, но если те селятся общинами со своими порядками, то белки часто одиночки, принимающие традиции народа, в который тихо и незаметно вселились словно рыжие тени. Молча созерцающие жизнь других зверей с высоты деревьев и крыш, они облачались в одеяние норм, негласных правил и традиций тех, кого видели вокруг себя, при этом внутри оставаясь себе на уме. Никогда не знаешь, чего ждать от белки, особенно если прежде, чем пожить в твоих краях она притащила с собой «одеяние» из другого края, и бережно хранит его в шкафу памяти, чтобы однажды примерить в самый неподходящий момент и стать совершенно другим зверем.

И вот под крышей «Мечты Рыжехвостого» раскинули паучьи сети чувств и страсти и те, и другие.

Лиар не боялся, что кто-то из куртизанок его прирежет, в конце концов, это слишком авторитетное заведение, но как можно доверять здесь хоть кому-то, когда на хвосте сидят не в меру злобные и, главное, влиятельные «блохи»?

Уютный кулуар встретил гостей россыпью подушек всех форм и оттенков, лампой на цепочках под потолком, пурпурными драпировками и хактвапской дорогостоящей диковинкой – бронзовым кальяном. Красиво жить не запретишь, особенно борделю под покровительством одного из трёх главных синдикатов города. Вишенкой на торте предстала миловидная белочка, мизерное количество ткани на теле которой вместило необычайно много кружев и парчи, а макушку венчал веер пёстрых фороракосовых перьев высотой чуть ли не в треть роста всей белки. Накрашенные коготки и подведённый тушью обворожительный взгляд довершал картину, а полулежачая поза выделяла все рельефы и изгибы рыжего стройного тела столь ярко, что Лиар невольно сглотнул подступивший к горлу комок неуместного желания выбросить из головы проблемы и начать думать совсем другим местом.

― Ах, Сердцеедка, прекрасный янтарь Тиканипа… ― Эньетан галантно развёл руками в полупоклоне и уселся напротив, будто и не носился только что по переулкам, пытаясь обогнать смерть.

― Соблазн, ядовитый мёд Нахкара, ― в тон ему ответил смеющийся нежный высокий голосок, невесомый и яркий, словно крылья бабочек в груди скромно пристроившегося у стены куницы. ― Я вижу, ты всё ещё в штанах… рассказывай, какая петля затянулась на твоей пушистой шее в этот раз?

― Твои слова ранят меня, ― не выходя из образа обиделся лис, но прежде, чем успел начать очередную игру, за него ответил Лиар: ― Нас хотят убить, и Энь… Соблазн решил, что ты можешь помочь.

Два игривых взгляда тут же заставили куницу поёжиться – слишком неуместно смотрелась эта расслабленность в текущей ситуации, заставляя сомневаться в здравомыслии сказанных им по делу слов.

― Новый друг-однодневка? ― поинтересовалась белочка возмутительно буднично.

― Ну не обижай так его. Мы с ним знакомы уже достаточно долго, ― прозвучал в ответ бархатный смех, ― к тому же, он слишком нищ, чтобы я мог хоть что-то с него получить.

Два взгляда передали друг другу остальное. Сердцеедка слишком хорошо знала лиса, чтобы поверить в бескорыстную дружбу с кем угодно, а Эньетан дал понять, что давать ясные ответы на риторические вопросы не намерен.

Третий взгляд, уязвлённый, сопутствовал надутым щекам и скрещённым на груди лапкам.

― Его зовут Лиар, он недавно в городе и…

― А, слышала, наконец будет повод познакомиться поближе, ― белка состроила глазки кунице, и тот против своей воли сдулся, вмиг растеряв всё желание обижаться на беззлобные поддразнивания. ― Может чуть позже. Так кому ты на хвост наступил, Эньетан?

― Альмандиновым Корсарам. Вместе с ним, ― кивок на подельника.

― М-м-м, звучит как прибыльное дельце, ― рассмеялась белка и опустила взгляд на свою изящную ручку с лакированными коготками, словно скучая от безделья.

Разумеется помощь в разрешении проблем не бывает бесплатной.

― О, вне всяких сомнений! Но подумай, стал бы я приходить к тебе без медяка за душой?

― Ну вообще-то пару раз было… ― фыркнула Сердцеедка, не поднимая взгляда, и лишь краем глаза следила, как Лиар поедает хищным взором изгибы её тела, думая, что она не видит.

― Ах, мордашка белки, но язычок лисы! Ты делаешь мне больно.

― Всё как ты любишь, ― рассмеялась куртизанка и посмотрела лису в глаза. Оба знали, насколько опасен взгляд напротив, и оба совершенно не боялись этих чар обольщения.

― Ты знаешь меня слишком хорошо. Возможно, больше, чем мне бы хотелось…

― Может быть… и я знаю, что ты ненавидишь оставаться в долгу. Знаю, что сейчас это неизбежно. И знаю, что ещё больше ты ненавидишь меня за то, что я знаю о тебе больше, чем ты обо мне.

Одним плавным стремительным движением лис совершил неуловимый глазу прыжок и навис над прижатой к подушкам белкой. Куница вздрогнул от неожиданности, но Сердцеедка лишь усмехнулась и нежно провела коготками от щеки до шеи Эньетана, не без удовольствия заметив, как тот жарко выдохнул в наслаждении.

― А ещё я знаю, что тебя заводит подчинение девушкам, ― решающий удар томного шёпота словно отравленный стилет пронзил сердце жертвы.

Лиар тактично отвернулся от последующего поцелуя, мечтающий ещё и оглохнуть на время, потому что сопутствующие звуки лишь сильнее распаляли воображение. Когда всё стихло и он снова посмотрел на рыжую парочку, они снова сидели на расстоянии вытянутой руки.

― Эм, Эньетан, мы можем сначала получить помощь, а потом, ну…

Лис расхохотался:

― Ох, друг, ты словно мальчишка! Неужели у тебя никогда не было девочки?

― Слушай, мы здесь не для этого! У дверей, быть может, меня ждут убийцы, может, они уже платят… кто тут у них главный – чтобы нас прямо сейчас выкинули на расправу? Как ты вообще можешь быть таким… легкомысленным?!

― Что бы ни происходило вокруг тебя, волнение никогда не бывает полезным, ― прозвучал доверительный ответ, пропитанный братской заботой.

Не успевший взбеситься куница поморщился, осмысливая разумность довода, но всё испортила белка:

― Он с помощью флирта успокаивает свои нервы. Бедный зашуганный лисёнок…

Снова два взгляда сошлись, брызжа искрами. Возмущение и насмешка. Игривость и дружелюбное подначивание.

― Так что же ты предложишь мне? ― беличий хвост лёг на плечи хозяйки как горжетка, добавив соблазнительности. ― Или, вернее, что ты предложишь Алкуитису?..

По спине Лиара пробежали мурашки – так звали главу Гранатового синдиката. Так вот, значит, какие у Эньетана и Навьи есть знакомые. Теперь-то ясно, почему искать спасения пришлось не где-нибудь, а в борделе.

― Сделку поколения. Без дураков.

― Ты даже у меня не выиграешь в эту игру, и уж тем более у главы.

― Я ещё не настолько спятил, дорогая. Мне правда есть, что предложить.

Мгновения раздумий начали затягиваться, когда Сердцеедка всё же осторожно полюбопытствовала:

― Это должно быть что-то неприлично-убедительное.

― Я сказал, кто нас преследует, но не сказал, почему.

― И?

― Мы угнали у Корсаров сделку на сотню бойцов в пользу Квильта.

На миг маска куртизанки дала трещину и полуприкрытые подведённые тушью глаза округлились в изумлении.

― Кхм… я… должна передать ему… Кстати, что с Навьей?

― Это была бы моя следующая просьба. Она не при делах, но ты же знаешь, кто ищет меня – найдёт её…

― Ждите тут, ― посланница главы синдиката плавно поднялась и, проходя мимо всё это время скромно молчавшего куницы, скользнула хвостом по его груди и подбородку, оставив на память сладкий шлейф дорогих лакьярских духов – сложный как палагра узор трёх сортов роз и ванили на кедровом фоне.

Затянувшаяся пауза тонкими струйками патоки потекла меж пальцев, когда ушёл мандраж неминуемой беды и остался размытый силуэт ожидания. В воздухе послышалось плавное звучание незаметной до этого арфы, и пленяющая рассудок ловушка «Мечты Рыжехвостого» начала смыкать веки двух зверей, в чьих венах кипящий адреналин сменился винным утомлением после долгого дня.

― Соблазн, значит?.. ― ехидно спросил Лиар, чтобы хоть как-то ухватиться за нить самосознания в мареве чувств, полнящемся беличьими миражами.

― Очень старое прозвище. Тогда… я должен был носить маску ради Навьи.

― Я думал, ты всегда её носишь.

― Да, но маску Эньетана. Поверь, это не такая уж интересная история.

Кто кроме лиса мог бы так пренебрежительно назвать своё имя маской?

― Ну а ты? Я видел твой взгляд. Сердцеедка, кажется, проглотила и твоё сердечко, а?

― Мне не нравится, когда на моё «сердечко» смотрит кто-то, кого зовут сердцеедкой.

― Ты лжёшь мне или себе? ― бархатистый смех растворился в вязком воздухе ароматов борделя как часть общей атмосферы, а не звук конкретного зверя.

Откуда-то донеслось приглушённое эхо неприлично томного стона.

― Уж точно я не… «люблю подчиняться девушкам»? Хотя стоило догадаться по твоей сестре.

― Слушай, у нас сейчас общие враги, но если будешь вспоминать об этом при Навье, я перекушу тебя пополам.

Лиар никогда не слышал, чтобы Эньетан кого-то убивал, но почему-то охотно поверил.

― Большую часть жизни я промышлял в деревнях. Город… ― куница задумался, ― я всё ещё не изучил его до конца. Эта разница между бедными и богатыми… В тех местах, где рос я, такого не бывает.

― В деревнях нет и богатства. Нет… жизни. Лишь скучная рутина, грядки, виноградники и ещё рутина.

― Это не так. Маленькие поселения одновременно и просторнее, и теснее. Больше места, меньше шума, все всех знают, радость одного – праздник для всей деревни, да и печаль всегда с тобой разделят.

― И как часто?

Куница поднял на приятеля вопросительный взгляд, и лис пояснил:

― Как часто случаются радости и печали? Не трудись хмурить брови – пару раз в год, если разбойники не заведутся. В такой глуши нет места для охотников за впечатлениями вроде нас с тобой. Город – вот место, где ты можешь пьянеть от вкуса жизни каждый день.

― Сегодня жизнь как-то сильно в голову ударила. Не отвалилась бы голова теперь.

― В этом и прелесть! Скажешь, ты не наслаждаешься запахом опасности вокруг?

Уже в который раз куница погрузился в раздумья. Он никогда не пытался заниматься глупостями вроде поиска смысла жизни или прочей чуши, о которой всё время талдычат слабовидящие любители пыльных манускриптов – просто жил каждый день и привычно добывал себе кров и корм так, как умел: ловкостью рук, картами и игральными костями. Разумеется, азарт частенько приводит зверей к дракам, на боку каштановой шкурки до сих пор белел шрам от кинжала, но всё это не шло ни в какое сравнение с сегодняшней ставкой, разыгранной лисом. И это… восхищало.

― Предпочту ответить, когда ты договоришься с Алкуитисом. У нас ведь не будет проблем и с ним?

― Я азартный игрок, но не безумец. К тому же, он хозяин Сердцеедки.

― Как её зовут на самом деле?

― Спроси её сам! Нужно же с чего-то начинать знакомство с девушкой?

Лиар отмахнулся, спровоцировав новую волну смеха, но дышать будто бы стало легче. Блеск стали клинков воображаемых убийц казался всё тусклее с каждым мгновением в «Мечте Рыжехвостого».

― Итак, ты колдун. Твой голос способен пробудить Эхо...

― Зачем так грубо? Я – сладкоголосый менестрель, чей голос несётся с ветром Акоты. Певец, поющий оду Тисик. Фигляр, сияющий в лучах азарта Ламии.

― Звери, взывающие к злым чарам, привлекают Порчу. А там, в подворотне, ты явно не что-то доброе выкрикнул. Я не знаю лисьего, но последнее слово подозрительно походило на «Спелирату».

― Досужие домыслы. Порча не имеет ушей, Шкив…

― Я не Шкив, не зови меня так хотя бы когда мы наедине.

― …Порча – это просто зараза. Как чума. Мои чары спасают мне жизнь, а не навлекают беду.

― У любого слуха есть толика истины в своём истоке.

― Может и есть… но предъявляй претензии арканистам с их Синорином, которые плетут чары из ничего. Я же всего лишь пользуюсь тем, что мир сам донёс до меня через все катаклизмы. Например, тот язык гарпии обошёлся мне в стоимость неплохого бархатного платья!

― И много у тебя ещё таких языков?

― Если тебе не жалко – могу забрать твой… ― лис не выдержал и расхохотался после выдержанной паузы, побеждённый умилением медленно мрачнеющей куньей физиономии.

Белка вернулась очень скоро и пригласила гостей в помещения, обычно недоступные клиентам. Снова петляния по лабиринту меж штор, драпировок, смешков и приглушённых стонов, небольшой альков с парой лисиц в красивых нарядах с обилием складок, где так удобно спрятать кинжал, отвёрнутый ковёр с вычурным орнаментом и открытый люк под ним. На смену тёмному дереву и дорогим тканям пришли резьба по камню, а внизу, судя по количеству пройдённых ступеней этажа на два под землю, бурлила жизнь тайной таверны. Несколько немыслимо красивых танцовщиц, словно змеи извивающихся стройными телами под энергичную музыку целого ансамбля, в ореоле яркого света отвлекали внимание от разбросанных в полумраке островков освещённых свечами столов, где шелестели карты, звенели кубки, звучал смех. Уже не пытающаяся играть невинную роль лисица в пусть и украшенной парчой, но кожаной с тиснением кирасе, с рапирой на поясе и перевязью метательных ножей, проводила гостей в комнату, сокрытую тенями, арками и закутками. В просторном дубовом кабинете с винным стеллажом, чудесными картинами обнажённой лисы с одной стороны и пейзажем пёстрых парусов в гавани с другой, стоял, заложив руки за спину, стройный лис с невероятно пушистым ухоженным воротником, подведёнными глазами, золотыми серьгами в ушах и в чёрной шёлковой рубахе с кружевной оторочкой.

Здесь же, возле стоящей на столе лампы, пристроилась и Сердцеедка.

Эньетан снова стянул у спутника шляпу лишь для того, чтобы манерным книксеном подмести ей пол:

― Моё почтение, господин. Блага и процветания.

Лиар неловко попытался повторить и жест, и фразу.

― Эньетан и Навья, Нахкарские Близнецы, славные актёрским мастерством ― дружелюбно улыбнулся Алкуитис, но в холодных глазах цвета покрытой инеем весенней зелени отражался лишь расчётливый хищный блеск. ― Предлагают мне в дар будущее Альмандиновых Корсаров… Какая увлекательная шутка.

Длинная узкая морда плавно перескочила куницу, заставив его вздрогнуть.

― И Лиар Вес, чья жизнь не стоит и кили.

Если это не намёк на мгновенную казнь в случае неудачных переговоров, то Лиар был готов признать себя круглым идиотом. Тем более, лиса с рапирой никуда не исчезла, оставшись подпирать дверь, да и белку с хозяином кабинета считать безоружными было бы опрометчиво. Бедро Алкуитиса, кроме золотой вышивки на шароварах, украшала изящная рапира с роскошным эфесом, но и кроме этого в комнате мог быть спрятан целый арсенал.

― Позвольте всё объяснить, мой господин, ― не дрогнувшим голосом попросил Эньетан, ни в положении ушей, ни в осанке, ни во взгляде не показавший ни капли зыбкости своего положения.

Глава усмехнулся и сел в роскошное кресло за столом, сцепив руки в замок и уложив сверху морду. Сердцеедка теперь полулежала на столе, обнимая лиса, и на роскошном бедре у неё поблёскивал украшенный самоцветами изогнутый кинжал, ловя отсветы масляной лампы.

Пересказ событий не занял много времени, но оба гостя успели покрыться холодным потом. Алкуитис слушал их совершенно неподвижно, с застывшей на изящной морде хищной улыбкой и неприятным блеском в заиндивелых глазах с узкими щелями зрачков. В повисшей после завершения истории Эньетана паузе, казалось, даже пламя лампы замедлило свой танец, но наконец прозвучали слова хозяина положения:

― Вы мне нравитесь. Я всегда ценил зверей, готовых сыграть ва-банк. Поэтому я дам вам шанс… Жемчуг и конопля будут в месте, которое я назову. Приводите туда Звездочёта, и он сей же момент получит половину от желаемой армии, а ты, Эньетан, убедишь его, что с Гранатом сотрудничать куда выгоднее, чем с Корсарами. В случае удачи – ты и твой приятель получите гонорар. В случае неудачи – умрёте. Честная сделка, не правда ли? Под стать вашему манёвру.

Только теперь лис и куница вспомнили о необходимости дышать, и судорожно втянули носами воздух. Если раньше Лиар думал, что сыграл самую рисковую ставку в своей жизни, то теперь ощущал себя зверёнышем из глухого хутора, впервые увидевшим большой город. То, что прозвучало как предложение, на деле было приказом, и даже самая вежливая попытка отказа означала бы смерть. Впрочем, прозвучавшие следом слова заставили нервничать и третью персону в комнате:

― Сердцеедка, на тебе вся ответственность. Проследи за сделкой.

Алкуитис даже не смотрел на белку, но ощутил, как она вздрогнула и замерла, перестав массировать его плечи.

― Но… глава…

Лис поднялся из кресла с величественностью крепостных стен, вырастающих из-за горизонта навстречу путешественнику, что всё больше чувствует себя жалкой букашкой, чем ближе подходит к зубчатым башням и толще камня между ними. Разговор был окончен, а указания отданы, и от результата теперь зависят судьбы троих зверей.

Лиар поднял взгляд на Эньетана, когда они в полной тишине вышли обратно под тёплую тиканипскую ночь поздней весны. Оба ощущали, как стало душно и жарко, и оба понимали: дело вовсе не в погоде.

― Ты предвидел это?

― Я не Синорин и не храню все тайны мира.

― Мы умрём…

― Рано или поздно.

Куница не нашёлся, что ответить. Кажется, собеседник даже с кинжалом у горла сохранит легкомысленное выражение наглой рыжей морды. Сейчас лис потянулся и буднично пошёл вверх по улице, словно чудесным утром вышел за рыбой к завтраку.

― Ну и куда ты? Сердцеедка ещё не сообщила нам о месте встречи!

― Вот ты её тут и подожди, а я позову Навью.

Где-то что-то громыхнуло, из-за угла доносился диалог флейты и лиры, со стороны моря пахнуло просмоленным деревом и влажной парусиной. Город жил своей жизнью, равнодушный к участи одинокого маленького зверька. Можно ли прямо сейчас юркнуть в тень и сбежать куда-нибудь в Лакьяраку, не оборачиваясь назад и меняя имена как перчатки по пути? Можно попытаться. Так жили все братья Лиара, да и он сам не собирался долго задерживаться во Вратах Мизоредона, но синдикаты злопамятны, а дороги опасны, и нет большой разницы, кто именно оборвёт жизнь очередного неудачника, которому просто не улыбнулась в этот день Малитика. Если очень повезёт, можно сбежать от синдиката, но нельзя от зловонного дуновения Эпохи Ветров, несущего через тысячи жизней шлейф мимолётных успехов и падений. Не будет никакой новой жизни в новом месте – всё тот же риск, всё те же ставки… а Лиар был очень азартным игроком. Пусть он и не разделял презрения Эньетана к жизни глухой глубинки, всё же находил её невыносимо скучной, и потому сейчас сидел, подперев спиной «Мечту Рыжехвостого» и рассеяно чесал левую щёку, вместо того, чтобы искать пути бегства из города-порта.

Тихий стук посреди ночи заставит любого насторожиться – соседи не ходят за солью в такое время, а родня не завалится навестить с гостинцами. Ещё сомнительнее – услышать стук в окно третьего этажа. Маленькая деревянная надстройка на крыше глинобитного двухэтажного дома, занятого двумя заячьими семействами, тихо ютилась в тесном хаосе тоненьких улочек одного из ремесленных кварталов, не привлекая внимания ни блёклым ссохшимся деревом без красок и резьбы, ни тишиной одиночества. Свернувшаяся калачиком обитательница утлого жилища открыла один глаз, поленившись убрать с мордочки пушистый серый хвост. Вместо одеяла прижатая к льняной простыне бесцветным утомлением бессонницы, она слабо улыбнулась: только одно существо на свете могло постучать так знакомо и так… тепло. Худая белка, укутанная в старую помятую ночнушку, бесшумно поднялась и прошла по крохотной комнатке, бросив взгляд на пустой гамак у противоположной стены – каждую ночь он источал неприятную пустоту, пускающую ледяные усики мицелия в сердце не менее холодное от приходящих каждую ночь мыслей, перерезающих глотку грёзам сновидений.

Щеколда ставни тихо скользнула в паз, и в вуали звёздного сияния явился стройный силуэт второй обитательницы комнатушки, обычно возвращающейся вместе с такими же янтарными лучами рассветного солнца, как её улыбка.

― Ты сегодня рано…

Гостья запрыгнула в оконный проём и привычно обняла старую подругу, дав той понежится в плену роз и ванили на лужайке в кедровом лесу чуть дольше.

― Ты опять не спала?

― В последнее время ночи всё длиннее для меня… Сегодня ночь особенная, в ней будто… звучит эхо чего-то недоброго.

― Зато в полдень тебе можно в ухо дудеть.

Кроткий смешок был ответом.

― Я рада, что ты этого не делаешь.

И всё же настало время развеять чары полночной неги:

― Я вернулась не просто так… Что-то недоброе всё-таки произошло.

Белка, в чьём мехе сверкали лишь редкие искры рыжины и при свете дня, а ночью полог тени впитывал её силуэт, отстранилась нехотя, но уже с привычным цепким блеском в тёмных глазах. Конечно, она знала, на кого работает подруга детства, с которой делит теперь кров. И знала, что из всех путей они обе выбрали единственный, по которому можно пройти вместе до самого конца. Крышка сундучка поднялась с тихим шелестом, и под кулями одежды ждала своего часа пока ещё девственная, но наточенная до бритвенной остроты сталь.

Вторая же обитательница комнаты, напротив, даже в ночи испускающая ауру тёплой яркости, словно свеча для души, а не для глаз, поймала брошенные ей кюлоты и блузку, уже сбросив «рабочую» одежду.

― Помнишь Эньетана и Навью? Лис вляпался в корсарское дерьмо, а потом прибежал скулить о помощи к Алкуитису. Всё бы ничего, но этот засранец повесил ответственность на меня.

― Ответственность за что? Что там вообще произошло?

Вторая белка шнуровала любимую чёрную рубашку наощупь, борясь с разгоняющимся сердцебиением по мере того, как подруга озвучивала всё более и более тревожащие детали, а пояс шаровар застёгивала уже и вовсе дрожащими лапками.

― Так значит… мы сейчас враги трети города?

― Ага. Не важно, облажаемся или нет – я крайняя. Я просто прихватка, чтобы вытащить из огня пару сочных каштанов для Алкуитиса, а потом он избавится от меня, если я переживу сегодняшнюю ночь.

― Что же… мы как раз хотели переехать…

― Ты… не злишься?

Из тени угла сверкнул взгляд, где смешались волнение и забота, и привыкшая играть чужими чувствами куртизанка сама почувствовала неприятную тесноту в груди. Глупая детская клятва всегда быть лучшими подружками теперь держала крепче зачарованных цепей, и вот одна белка втягивает в смертельно опасную авантюру другую, которая изначально не имела к происходящему совершенно никакого отношения. И вот новые объятия, звучащие оглушительнее любых слов. Любовь и преданность в ответ на новость о притащенной в дом беде.

― Спасибо, Кинца…

― Когда-то всё бывает в первый раз.

― Ты готова?

― Нет…

― И я.

Наконец, облачённая в чёрное белка подняла с кровати тонкий лёгкий кинжал, проведя по боку клинка как по шёрстке живого существа.

― Как думаешь, у него сегодня будет первый раз?

Вторая белка уложила мордочку ей на плечо и тоже опустила взгляд на оружие.

― Надеюсь, нет. Ты правда хочешь этого?

― Я не хочу быть обузой для тебя. И… я не найду ответов на свои вопросы, не вырезав своё имя на полотне жизни и смерти.

― У меня иногда мурашки по спине от твоих метафор. Говорю тебе, запиши свои стихи хотя бы, барды за них неплохо бы платили.

Тихий смешок в ответ, и серая щека прижимается к рыжей, разделяя общее тепло двух сердец, отбрасывающих пугающе длинные тени.

― Для меня важна всего одна слушательница.

― Это… ― тонкие пальцы, привыкшие доставлять другим зверям наслаждение, приобняли запястье сжимающей рукоять кинжала тонкой руки, ― никогда не бывает просто. Ты должна перейти черту и не споткнуться.

― А ты? Ты споткнулась?

― Хе-хе… это был яд, я узнала, что стою по ту сторону, только на утро…

― Звучит несложно.

― А потом я вернулась к тебе только через три дня.

Сердце серой белки пропустило удар, она наконец сунула оружие в ножны на поясе, развернулась, и уже в третий раз прижалась всем телом к подруге.

― Если я тоже захочу уйти на три дня… не отпускай меня.

Вместо ответа повисла задумчивая тишина, тогда белка в чёрном отстранилась и пихнула подругу кулачком в плечо. Это вывело её из оцепенения размышлений, выбило нежный смешок, и наконец прозвучало обещание:

― Ладно, ладно. Тогда я поняла, что, возможно, мой выбор был ошибкой, и стоило вернуться к тебе, утирать слёзы о твою шубку… обещаю, тебе я свободы выбора не оставлю.

Спустя краткий миг, два гибких стремительных силуэта метнулись над крышами спящего Тиканипа. Кинца и Реека в последний раз покинули свой дом.

Двумя улицами ниже, меж гамом Ночного Базара и какофонией мелодий, звучащих из нескольких таверн, вытянувшихся вдоль изогнутой улочки Пьяной Змеи неровной линией приснопамятного пресмыкающегося, перебравшего креплёного вина, в переулке один лис врезался спиной в стену, а под его носом сверкнуло острие стилета, поймавшее отсвет далёкого факела.

― Это заигрывание уже грозит тебе разрывом задницы, братец, и на этот раз я за тебя свой хвост подставлять и не подумаю!

Жёлто-зелёные раскосые глаза Навьи блеснули куда опаснее лезвия, и Эньетан примиряюще вскинул ладони в который раз – кажется, он вообще не опускал руки за время гневной тирады сестры, а эта горячая лисица обладала поистине выдрьим темпераментом, и выплёскивать гнев могла очень долго, черпая его вёдрами из бездонной пучины Тифигдоса:

― Остынь, сестрёнка, с каких пор ты боишься дёргать за усы больших мальчиков и девочек?

― С таких, что ты даже и не думал меня спросить!

― Тише-тише, если ты попортишь мне шкуру, как я буду обольщать квильтца? ― Эньетан попытался осторожно отвести стилет от своей шеи, но рука Навьи оставалась твёрже камня.

― И мало тебе будет!

― Да всё пройдёт как по маслу, мы со Звездочётом просто лучшие друзья…

― Тебя на парней потянуло? Так я тебе сейчас всё лишнее-то и отчекрыжу, чтоб неповадно было у меня за спиной влезать в смертельные авантюры!

На этот раз опасное острие исчезло из-под носа, но лис начал нервничать лишь сильнее, мигом ощутив его гораздо ниже.

― Нет-нет, только не его! Это же наш кормилец, прояви милосердие к тому, кто добывает нам пропитание!

Глаза лисицы опасно сощурились, но вот она надула щёки, а затем заливисто расхохоталась, и лишь теперь всё это время стоявший на цыпочках лис смог выдохнуть и опустить руки. Буря миновала, хотя по морде сестрёнка всё ещё может двинуть, если слишком расслабиться.

― Вот видишь, и ни к чему было так переживать, мы ещё вместе посмеёмся, когда…

― Ой я не могу! ― Навья утёрла выступившие слёзы. ― Я представила, как ты… как ты – «кормишься»! А-а-а!

Она опёрлась ладонями о колени, продолжая хохотать, а вот морда Эньетана мигом приобрела очертания кирпича.

― Смешно тебе, да?

Невнятное подтверждение сквозь смех и слёзы в ответ.

― Ну-ну, смейся…

Когда сошла очередная накатившая волна безрассудного веселья, и лиса попыталась выпрямиться, чтобы восстановить дыхание, она ощутила когти у себя на рёбрах – и эти когти очень профессионально защекотали её бока.

― Ай-что-ты-делаешь-отстань-и-я-тебя-а-аха-ха-ха!

Брат и сестра проделали долгий путь сквозь пёстрые осколки культур Мизоредона, впитывая их яркие краски, острые вкусы, пряные запахи и все оттенки морали, коими полнилась Эпоха Ветров с каждым веком. Лисы всегда носят маски – кто-то карнавальные, сотканные Акотой и Тисик, а кто-то и куда более зловещие, дарованные Несидой и Ламией. Маски бескорыстного добра и невинных сюрпризов, маски всех сортов блаженства души и тела, маски коварной игры чувствами на острых гранях разбитых сердец, маски миражей и иллюзий, где в зеркалах отражаются новые зеркала, и нет способа найти, откуда исходит суть того, что отразилось само в себе, оставшись на деле пустотой меж серебрёных амальгам. Эти маски заставляют критически смотреть на собственные эмоции: ни один из рыжих грациозных зверей не чувствовал терзаний из-за нависшей авантюры, но всё же души их пестрели эмоциями тех оттенков, что были угодны стилю масок, сросшихся с мордой куда крепче шкуры.

Пусть лис не мог тронуть сердца лисы – оно напоминало промёрзший утёс, а вот бока её были опасно чувствительными. Коготки заскребли по ухоженной шёрстке сквозь рубаху, заставляя Навью изо всех сил сопротивляться рвущимся на волю смешкам. Надолго её не хватило, и очень быстро сдавленные попискивания и похрюкивания обратились заливистым хохотом – куда более искренним, чем тот смех, что лисица позволяла себе в избранных ролях.

После недолгой возни и, наконец-то, возвращения себе подобия серьёзного настроя, Нахкарские Близнецы покинули проулок, чтобы вернуться к кунице и узнать о месте встречи.

― У меня осталось перо феникса и лепесток лунной орхидеи, ― предложила сестра. ― На этот раз одним медовым голоском не обойтись.

― Оставь на крайний случай. Я попробую сыграть на его невежестве. Звездочёту плевать, с кем именно в Тиканипе заключить сделку.

― Но не плевать его хозяину.

― Он в Квильте. Далековато, чтобы настаивать.

― Ты так уверен в том, что фенек сам выберет лучшего партнёра за своего главу? Коралл? Так, кажется, его кличут…

― Звездочёт смотрит на бриллианты в небе, а не на пёстрые каменюки под водой, ― усмехнулся брат.

― Это оскорбление. Что если он более вспыльчив, чем ты думаешь?

― Он пустынник, у них такое не в чести.

― Он квильтец. Что мешало лису с песочным мехом родиться вдали от Хактвапа и вырасти среди выдр, например?

― О, поверь, барханы Хактвапа у него не только в шерсти, но и в крови. Мы провели с ним достаточно времени, чтобы я его прочёл.

― А если он прочёл тебя?

― Ты совсем в меня не веришь, ― жалостливая вытянутая мордашка состроила глазки, за что в не менее наигранном умилении была потискана за щёчки.

― Я хочу получить главный приз, а не отравленную стрелу, поэтому и должна убедиться, что мой своенравный братишка сможет прожевать этот здоровенный шмат мертвечины, который зачем-то откусил.

― На крайний случай, у меня остались ещё два языка гарпии.

― Знаешь, в мире почти не осталось магии, а мы транжирим последние её крупицы на заигрывание с сильными мира сего… Это… так возбуждает! Я словно сунула руку в прошлое, чтобы обшарить карман кого-то из Ушедших.

― Бери выше, сестрёнка. Сожми его горло!

― Нет… сначала я хочу с ним поиграть.

Тысячи звёзд холодно взирали с тёмных небес на неровный овал Площади Гранатов. Собранные в ансамбль витиеватых фасадов ювелирные лавки нескольких видных дельцов, подобно изысканному ожерелью на простой пеньковой верёвке, продолжались саманными домиками до самого амфитеатра. Древнего и частично осыпавшегося, истёртого временем и сточенного ветрами. Украшение для перерубленной шеи древнего титана, когда-то существовавшего на месте Тиканипа.

Здесь не зажигают света по ночам – это вотчина дня, когда играет музыка, лоточники продают угощения, богатые звери сорят золотом ради блестящих бирюлек и парчи, а кто победнее – слушает очередного поэта или выступление скоморохов с глубоким подтекстом. А сейчас в компании пустых амфор одну из древних колонн подпирал одинокий мышиный силуэт. Гескац не считал, сколько креплёного вина он залил в себя, и не обращал внимание на темноту – она всё равно не была страшнее пустоты в груди.

Не сумевший защитить друга герой никак не мог заглушить скорбь, тянущую нутро куда-то в бездну к Тифигдосу и ядовито горчащую на языке.

Мур не был образцом благочестия, но про кого вообще можно так сказать? Мышь знал многих куниц, не все они представляли собой ходячий каталог стереотипов о беспринципных клептоманах, но ещё больше, чем бесчестный заработок воровством, Гескац презирал слепцов, отделяющих одних зверей от других по цвету меха и форме тела. Это как судить о вине по названию, думал он, отрешённо гоняя по дну амфоры последние капли: все знают, что вино расслабляет голову, делает зверя менее собранным и более доверчивым, но ведь существует бесчисленное количество напитков из винограда, хмеля, ячменя, кукурузы, яблок и даже кактусов – какие-то бьют в голову пуще боевого молота, дробя череп вместе с остатками здравомыслия, а какие-то всего лишь облегчают бремя полуденного зноя и помогают расслабить спину после целого дня тяжёлого труда, будь то махание тяпкой или мечом. Так же и со зверями. Одни убивают ради наживы или извращённой жестокости, но кого-то влечёт азарт или жажда приключений в унынии жизни среди руин древних цивилизаций, где было всё, а теперь у потомков не осталось ничего, а кого-то – вообще отчаяние или жажда мести. Кого считать героем – воина, срубившего сотню голов тех, кого считал негодяями, и утопившего в крови пару деревень, или вора, никогда не поднимавшего кинжала даже ради защиты своей жизни, если оставался хоть один путь к бегству?

Гескац совершенно точно считал героем куницу, не убившего в жизни ни одного зверя.

Исправлять чужие ошибки острой сталью станет лишь убийца, мышь искренне в это верил, и потому всегда мечтал пойти путём истинного героя: изгоняющего тьму из сердец не силой, но словом. Его младшая сестрёнка возвела эту идею в абсолют, однако брат, достаточно пообщавшись с Муром и его знакомыми, вывел ещё одну простую истину: зверь, неспособный защитить себя от случайного разбойника в бою, очень быстро обратится прахом, развеянным ветром эпохи вместе со всеми его убеждениями и идеями. И если скромная мышка может позволить себе никогда в жизни не брать в руки смертоносное железо, её старший брат чувствовал себя обязанным в случае нужды встать на защиту своих родных. Или хотя бы самого себя, если хочет говорить другим зверям малоприятные истины.

Запрокинув голову и залив в рот последние капли спасительного забвения, Гескац смахнул скупую слезу, оставшуюся после пролитых ручьёв. Он так сплошал у кузницы! Ни слово, ни меч не помогли защитить друга…

Раздражённо толкнув амфору, он окинул затуманенным взором ночную площадь у амфитеатра, и в звёздном свете различил несколько силуэтов в центре – причудливое зрелище в этой части Тиканипа, где по ночам нет никакой жизни… а в следующий миг ледяной ветер гнева Тифигдоса обрушился на морду мыши, сдувая хмельную рефлексию и натягивая шкуру, отчего губы сложились в яростный оскал. Между силуэтами каких-то лис торчал столбиком узкий куний силуэт, увенчанный здоровенной треуголкой с гигантским надломленным пером.

Свет звёзд не был подспорьем мышиным глазам, но всё же позволял различать примерный образ.

Рука сама нащупала рукоять брошенного на ступени амфитеатра меча, и опираясь на него как на посох, Гескац с трудом поднялся возле колонны. Вот же тот злодей, истинный вор, из-за которого убили Мура! Стоит себе как ни в чём не бывало и посреди ночи устраивает свои грязные плутовские делишки!

Ещё утром мышь бесстрашно вышел бы навстречу зверям синдиката, воспринимающим его каким-то скоморохом, и потребовал бы ответа дуэлью, но сейчас скорбь, боль и креплёное вино затмили разум героя, и с колокольным звоном вынесли жестокий приговор.

Все собравшиеся в центре площади звери обладали достаточно хорошим сумеречным зрением, чтобы при свете звёзд сразу заметить небольшой силуэт. Головы Эньнетана, Лиара и Звездочёта с его компанией синхронно повернулись к Гескацу, и где-то вдали пару раз прострекотала цикада.

― Кто это, мой лживый друг? ― негромко поинтересовался фенек.

― Хочешь верь, хочешь нет… но понятия не имею.

Зашелестели извлекаемые из ножен клинки.

Что-то внутри мыши дрогнуло – он не привык, что в этом городе кто-то может его не знать, и плещущийся на хмельных волнах разум исторг слова:

― Я – Гескац! Я – последний рыцарь Мизоредона! И сегодня я свершу отмщение… ― острие его меча уставилось на Лиара, тут же юркнувшего за спину Эньетана. ― За смерть моего друга!

― Босс, я разберусь, ― Клорето взмахнул абордажной саблей. Выписав вокруг себя «крылья бабочки».

Однако пустынный лис поморщился, вглядевшись в тихую ночь вокруг:

― Эта авантюра нравится мне всё меньше… Попугай, я и так был слишком милостив, когда дал тебе второй шанс. Этот бродяга может поднять шум и привлечь сюда настоящих Корсаров, и тогда я лично вскрою тебе глотку.

― Это всего лишь пьяница. Разве он стоит сорвавшейся сделки поколения? ― голос Эньетана, как обычно, даже не дрогнул, сохраняя дружелюбное медовое лукавство. ― Хочешь, я лично разберусь с этой проблемой? В знак моей искренности.

― Рассказывай сказки об искренности кому-то другому. Клорето, закончи быстро и тихо.

Гескац попытался обойти выдру:

― Я не враг тебе, незнакомец, мне нужен этот…

Лязгнула сталь, когда выдра сделал резкий выпад:

― Да-да, конечно. А теперь умри, будь ласков.

И снова в сознании Гескаца вспыхнуло и осыпалось тлеющими искрами возмущение – чуть ли не впервые в жизни ему не дали договорить!

Тренированное тело само вскинуло меч для отражения скупого взмаха абордажной сабли. Мышь ощущал себя как увязшим в янтарной смоле – движения медленные, заторможенные, да ещё и, в отличие от своего противника, он очень плохо видел при свете звёзд. Очень быстро винный дух начал выветриваться из мыслей – с каждым ударом инстинкт самосохранения отчаянно пытался растормошить сонный рассудок, а выдра всё ускорял темп.

Сначала Клорето надеялся прикончить внезапно появившегося пьяницу одним ударом, но с удивлением отшатнулся от очень ловкой защиты.

Этот стиль боя был знаком лучшему фехтовальщику среди мышей Тиканипа, в просторечии его звали «косарь»: как и земледельцы на жатве, звери вроде этой выдры используют броские размашистые движения, чтобы зажать противника и лишить манёвра. Скорее запугивание, чем настоящее искусство боя, но против непривычных к сражению зверей работает даже получше иных более профессиональных техник. Если застращать эффектной рубкой глаза врага, его руки и ноги быстро растеряют силу. Но Гескац не был простаком, а ещё в свете звёзд почти ничего не видел, и его глаза пугать было бесполезно. Следуя рефлексам, до совершенства отточенным тренировками, он мог лишь радоваться предсказуемости противника, избравшего своим оружием страх оппонента, а не личное мастерство.

― Гескац? Знакомое имя… ― себе под нос пробормотал Лиар.

― Кто-то из Корсаров? ― тут же поинтересовался Шнурок.

― Э-э-э…

Тем временем Гескац начинал трезветь.

Первая стойка, переход в четвёртую со сменой ведущей ноги, снова в первую – выдра сыпал ударами с обеих сторон, не давая и шанса перейти в наступление. Явно не вчера абордажную саблю в руку взял. Но ускорение темпа остановилось, выдра не мог ускоряться вечно с такими широкими замахами, и мгновение этого предела мышь поймал на отточенном мастерстве, сделал вольт и из четвёртой стойки резко опустил оружие в третью, чтобы оттянуть восходящий удар на себя. Сталь свистнула, когда две кромки скользнули одна по другой, а после Клорето отшатнулся, тряхнув правой рукой.

― Этот… червеед меня порезал! ― шёлковый рукав быстро темнел, напитываясь кровью из раны на предплечье. ― Он порезал меня!

― Он дерётся вслепую, мыши ночью слепы! ― хохотнул Тэймен. ― Вот парни посмеются, когда вернёмся!

Тем временем белка по кличке Мелочь не собирался размениваться на шутки – он заметил, как ощеривается пасть Звездочёта, и вытащил метательный кинжал одним неуловимым движением.

Алкоголь притупил боль, но толчок в плечо заставил Гескаца пискнуть и отпрянуть. Тёплая жидкость побежала по боку, пропитывая короткий серый мех. Всего на полпальца левее – и мышь очень быстро истёк бы кровью из-за пробитой подключичной артерии. К счастью лезвие рассекло лишь мышцы и отскочило от кости.

Осознание близости смерти наконец возобладало над обилием вина, и мышь попятился, отбив мстительный удар выдры наотмашь. Один против семерых – очень плохое положение, да ещё и ночью. Сбежать теперь будет трудно: площадь широкая, звери стояли почти в центре, и уж точно на мышиных коротких лапах не преодолеть всё это расстояние быстрее лис, выдр и белки с куницей.

Попытаться убедить головорезов забыть обиды и разойтись миром Гескац и не думал, он был не настолько наивен, чтобы поверить в эту возможность. Вместо этого он скакнул в сторону, уходя от замаха одного выдры и разрывая дистанцию с другим – они заходили с двух сторон, пытаясь взять его в клещи. Правая рука плохо слушалась, поэтому следующий выпад мышь отбил левой, а затем ему пришлось уйти в сторону нырком, чтобы выдрьи зубы не содрали шкуру с его носа. В желудке тут же поднялся шторм, а перед глазами всё поплыло. Подобные акробатические кульбиты плохо сочетались с несколькими опустошёнными амфорами.

― Всё под контролем, ― успокаивающе произнёс Эньетан в ответ на хищный взгляд Звездочёта. ― Площадь в безопасности.

― Как-то этот пьяница слишком хорош. Мне не нравится, когда меня дурачат, а здесь я чую отвлекающий трюк.

Положение спас Лиар, наконец вспомнивший. Где слышал названное странным мышом имя:

― Ну конечно! Гескац! Это же тот, про кого вчера Мурена болтал! Он тут что-то вроде достопримечательности. Очень идейный малый, живущий в розовых мечтах о храбрых рыцарях. Говорят, как для мыши он и впрямь очень хорош в бою.

― Чьих будет? ― поинтересовался Шнурок.

― Не, он не из синдиката. Говорю же – идейный! Думает, что городом должен править честный король, а не звери вроде нас, поэтому его даже под страхом смерти в синдикат не загонишь.

― Похоже, смерть он сейчас и встретит, ― отметил Эньетан, глядя как белка примеряется для броска второго кинжала, пока мышь отчаянно отбивался от набрасывающихся с двух сторон выдр.

― Какой-то фарс… ― заворчал Звездочёт. ― Уж чего я не ожидал, так это что меня потащат на комедию, когда надо бы говорить о деле.

― Мы же у амфитеатра, в конце концов! ― Эньетан усмехнулся и широким жестом указал на колонны в паре десятков шагов в стороне. Фенек лишь скептично фыркнул.

Чудом Гескац разминулся со смертью, когда брошенный кинжал миновал его спину, оставив лишь длинную царапину, а выдрам наконец удалось выбить маленького зверя из равновесия, и полуторный меч зазвенел по брусчатке.

Никогда ещё Гескац не слышал влекущий в посмертие зов Тифигдоса так отчётливо. Обезоруженный, окружённый, покрытый кровоточащими царапинами – он не мог умереть так глупо. Не мог не отомстить за Мура. И полагаясь на мышиный размер, он попытался ускользнуть от выдр. Пусть они быстрее, пусть переулки далеко, зато древние мраморные колонны совсем рядом. Меж них мышь и бросился наутёк, уклоняясь от преследователей изо всех оставшихся сил.

― На помощь! Кто-нибудь!

Лучше привлечь внимание синдиката, чем умереть молча – есть скромная надежда, что хозяева города захотят задушить конкурентов по тирании насилия.

Прохладные камни брусчатки зачем-то подпрыгивали под лапами, норовя если не свалить, то больно ударить беглеца. Снова звякнул брошенный белкой кинжал – самая неприятная опасность. Выдры неслись позади, яростно порыкивая и громко стуча подкованными башмаками, а вот маленький рыжий зверёк двигался в тенях бесшумно, выжидая удачного момента для броска. Можно уклониться от выпада, который слышишь, видишь и чувствуешь всем нутром, но невозможно защититься от угрозы, которую нельзя заметить. Гескацу оставалось полагаться лишь на скорость, низкий рост, колонны и каменные скамьи, прикрывающие его от белки.

Беглец услышал топот шагов в переулках почти одновременно с тем, как свист заставил выхватить оружие оставшихся в центре площади лис.

Звездочёт, глядя на выбегающих из тёмной щели меж спящими домами зверей, процедил сквозь зубы:

― Доигрался, Попугай? У тебя всё ещё «всё под контролем»?

Лиар вдруг ощутил, что ему стало как-то тесно на огромной площади, где днём свободно могут прохаживаться несколько сотен горожан, хотя появились всего-то полтора десятка зверей. Правда, в их руках блестели, отражая звёздный свет, клинки, а в глазах – тапетум.

― Айда парни! Штормоход нас озолотит, если эти звери будут освежёванными болтаться на рее «Мурены»!

Альмандиновые Корсары – и явно не случайные бездельники, прибежавшие на зов полудохлой мыши, а полноценный отряд, который специально искал в ночи добычу – и нашёл. Традиционные келепские линотораксы характерным силуэтом искажали фигуры, а броню не надевают просто чтобы прогуляться ночью в компании друзей.

Сверху, заставив куницу задрать голову и взглянуть на того, за чью спину прятался, раздался на удивление спокойный и даже немного насмешливый голос Эньетана:

― Ты не поверишь, но да. У меня всё ещё всё под контролем.

Короткий взмах клинка, шёпот лисьей причудливой речи: «Благослови Малитика моё оружие», и за ним протянулся светящийся шлейф магического сияния, медленно тающий в воздухе и озаряющий дорогую парчовую одежду стройного лиса, а спустя миг со стороны горстки Альмандиновых Корсаров послышались крики животного ужаса…

Гескац отпрыгнул в сторону как раз вовремя, чтобы уйти от рывка выдр на дезориентированных Корсаров. За выдрами тут же последовали остальные звери с центра площади, и в темноте зазвучала музыка битвы – звон стали и выкрики команд, боли и оскорблений.

Мышь как можно быстрее шмыгнул к ближайшему проулку, понимая что лучшей возможности для побега не будет. Как не будет здесь никакой справедливости – только очередная резня, которая пополнит утром гавань «дарами Тифигдосу».

Эньетан знал, как работают чары его сестры – сбежавшие в ужасе звери очень скоро придут в себя и вернутся, охваченные жаждой мести. Даже если не все – численное преимущество всё равно на стороне Корсаров. Он сжал в подушечках пальцев предпоследний язык гарпии и взмахнул рукой, будто выписывая причудливую букву в воздухе. Волшебный узор Ламии захватил рассудок и все чувства ещё нескольких головорезов, оружие попадало на брусчатку, руки безвольно обвисли, а взгляд замер, обращённый к волшебным образам фантазий, а не к реальности. Тэймен и Клорето тут же воспользовались этим, дав волю абордажным клинкам: несколько Альмандиновых Корсаров очнулись от грёз лишь затем, чтобы запечатлеть боль своего последнего вздоха.

Звездочёт про себя отметил чародейские способности собеседника – и запомнил. Те, кто взывают к помощи Ламии, так же лживы и облачены в полог иллюзий. Нельзя верить словам лиса, заключившего союз с этой Ушедшей. Гранатовый синдикат – чрезвычайно опасный союзник. Об этом стоит подумать после боя с теми, у кого Гранатовые украли сделку, а пока – пустынный лис обмакнул наконечник арбалетного болта в маленький глиняный пузырёк с ядом пустошного гремучника. Был соблазн всадить его в «Попугая», но всё же смертельная опасность сейчас с другой стороны.

Даже с ночным зрением, сражаться на дистанции в полной темноте, да ещё и в амфитеатре – слишком неудобно. Очень быстро всем пришлось ввязаться в ближний бой. Ещё больше усугубляло ситуацию, что Корсары пришли из переулков, и некоторые звери сразу же вскарабкались на ближайшие крыши, приготовив луки и арбалеты, а на площади квильтцы и лис с куницей были как на ладони. Вступить в тесную схватку с Корсарами – означало ещё и хоть немного обезопасить себя от стрелков.

Эньетан пируэтом скользнул к врагу, вот-вот готовому прикончить кого-то из выдр Звездочёта – кто из них «Правый», а кто «Левый» лис так и не запомнил, да и не очень-то хотел. Изящным росчерком лёгкого короткого меча, он рассёк шею Корсара аккурат над бронзовым горжетом, оставив союзника закончить начатое.

Тут же возле лиса возник рысь – редкий на Мизоредоне зверь. Редкий и опасный. Точные скупые выпады едва не отняли жизнь Эньетана – противник совершенно не его уровня, но лис и не собирался фехтовать как честный боец. Отшаг, эффектный взмах намотанным на предплечье плащом – и непредсказуемый укол из-под полога ткани. Поворот вокруг оси и прыжок на скамью, взмах пушистым хвостом на уровне глаз противника – тычок мечом. Рысь в последний миг ушёл от первого выпада, отделавшись лишь царапиной, но пропустил второй, издав болезненное шипение. Опасная рана, требующая хорошего лечения, но к сожалению не убивающая мгновенно – а на помощь уже подоспел другой лис из Корсаров. В паре они сильно ограничили Эньетану простор для манёвра, долго так не выстоять, и на обратившемся в причудливый щит плаще начали появляться глубокие порезы. Тут грациозный обманщик разглядел уязвимость у одного из противников. Тиканип – очень тёплый город, а рыси – очень пушистые звери. Кроме линоторакса, наручей и коротких штанов из вываренной кожи тот носил лишь лёгкую рубаху. Никакого изящества – сразу видно, муамранский дикарь, а не зверь высокой келепской культуры. В то время как лис был одет под стать югу Мизоредона и, главное, носил красивые башмаки с парчовыми гетрами и весьма тяжёлой подошвой. Эта подошва и впечаталась в голую лапу рыси, заставив его со сдавленным мявком на миг забыть о бое. Мгновения Эньетану хватило как раз чтобы проткнуть лёгким мечом горло чужеземца, а потом этим же телом и заслониться от удара лиса-противника.

Красивая победа, но совершенно недостаточная – один из выдр Звездочёта уже был мёртв, Корсаров осталось куда меньше, чем было, но всё ещё больше квильтцев, и все облачены в хорошую броню. Чем дольше тянется бой – тем меньше шансов на победу. Потому что рано или поздно стрелки подгадают момент.

К великому облегчению Эньетана, в стороне сверкнула голубая искорка. Тот самый знак, который он так мечтал увидеть последние несколько ударов сердца: Навья показала, куда нужно отступать. Осталось пробиться туда через яростную рубку на краю амфитеатра.

С самого начала драки, как только Эньетан отдал сестре знак взмахом оставившего волшебный свет меча, Лиар юркнул за спины прихвостней Звездочёта. Пусть считают его трусом, как хактвапского шакала – лучше запятнать репутацию, но выжить, чем прослыть героем посмертно. Куница никогда не придавал особенного значения такой бесполезной штуке, как репутация.

На границе амфитеатра и проулков завязалась драка, где, может быть, через мгновение умрут все, кто мог бы заступиться за не слишком храброго приятеля, но гораздо важнее на взгляд картёжника были силуэты на плоских крышах домиков-мазанок. Такие же мелкие звери, как он сам, мгновенно взобравшиеся на верхотуру с луками и арбалетами наготове. Нет ничего хуже прилетевшего в спину маленького болтика, пока всё твоё внимание приковано к оскаленной пасти и свистящему клинку прямо перед носом. Уж Лиар знал это наверняка – он сам предпочитал драться исключительно в таком стиле. Сейчас же эта тактика работала против него: отойдёшь слишком далеко от сражающихся – станешь подушкой для иголок, потому что арбалетчики, больше не рискуя зацепить своих, немедленно спустят тетиву и кто-нибудь да попадёт. Останешься в общей рубке – и какая-нибудь выдра быстренько организует встречу с Тифигдосом, просто потому что куница в полтора раза ниже ростом и втрое легче, и на одной гибкости долго не продержится.

За мгновение оценив расклады на поле боя, прикинув силу своей руки, как он сказал бы «с огарком и веретеном», Лиар выхватил пару кинжалов и один швырнул в сторону выдры, слишком увлечённого Эньетаном, а второй – к ближайшему силуэту, возникшему прямо над своей головой. Сверху кто-то болезненно пискнул, и мысленно восславляя древние вычурные традиции келепской архитектуры, куница живой ленточкой взметнулся на крышу по выступающим рельефам фасада, стиснув в зубах последний кинжал.

Белка был ещё жив, и одной рукой держался за рассечённый висок, а второй наставил на куницу миниатюрный арбалет. Тетива щёлкнула одновременно с тугим прыжком проворного гибкого тельца.

― Всегда знал, что я твой любимчик, Ламия, ― шёпотом выдохнул Лиар имя Ушедшей, выдёргивая кинжал из груди белки – к счастью не потрудившегося прийти на рубку в броне.

― Так меня ещё не называли, ― раздался в стороне насмешливый голос.

Куница вздрогнул и метнулся в сторону, уходя с траектории возможного выстрела, но в тусклом свете звёзд различил знакомую беличью морду. «Сердцеедка» как раз выпустила болт куда-то в сторону соседней крыши, пригнувшись за мёртвым телом как за укрытием.

В спине заколотого Лиаром Корсара и правда торчал арбалетный болт. Теперь условия боя выровнялись и внизу, на мостовой, и вверху – те из противников, что поднялись наверх ради обстрела Эньетана, Звездочёта и остальных, теперь вынуждены были смотреть на соседние крыши, а не вниз.

― Спасибо! Сколько их там ещё?!

― В переулке? Никого. А вот город Корсарами кишит. Беги, пока тебя не подстрелили!

Лиар бросился было в сторону, а потом мысленно выругался и сиганул на соседнюю крышу, подбирая маленький арбалет мертвеца с уже натянутой тетивой.

― А ты? Идём, не бросать же тебя тут.

В тот миг он понятия не имел, зачем решил продолжить рисковать жизнью ради какой-то незнакомой белки со зловещим прозвищем.

Куртизанка тем временем вскинула над трупом хвост, раздался щелчок тетивы, и через густой мех пролетел арбалетный болт. Обманный трюк сработал, и Сердцеедка тут же приподнялась, вскидывая и своё оружие. Стрелок уже скрылся за выступом архитектурного декора, чтобы перезарядить оружие, поэтому белка разрядила арбалет в чью-то спину внизу.

― Ого, какой рыцарь! ― вместе с Лиаром она спрыгнула с крыши и хихикнула. ― Спасаешь свою даму в беде?

― Многовато у нас тут рыцарей, ― припомнил пьяную мышь куница, шмыгнув в тень переулка. ― Я бы предпочёл думать, что помогаю другу.

― Замётано, ― отозвалась белка, что-то протрещала в ночь, а спустя миг услышав приглушённый расстоянием присвист, побежала следом за новообретённым другом. ― Корсары выигрывают, нам тут больше делать нечего. Как и вообще в городе.

― Куда нам бежать? Нас где угодно найдут…

― Всегда мальчики ищут спасения у девочек, ― рассмеялась белка. ― Ладно, не отставай, и я приведу тебя в согретую постель.

Лиар ощутил, как пылают кончики ушей ни то от возмущения, ни то от смущения. Что может быть более неуместным, чем флирт в смертельной опасности? Но уж лучше это, чем встреча с Тифигдосом – и он побежал следом за белкой, стараясь не упускать из виду, в какую щель метнётся пушистый хвост на очередном повороте.

Глава 3. Побег

На заре с моря пришёл туман, белой пеленой затянув улицы и аллеи. Он скрадывал звуки, оставлял росу на стенах и дорогах, струился неслышно по улицам, убеждая жителей Врат Мизоредона не спешить с пробуждением. Корабли не поднимут в туман паруса, не подойдут к причалам, чтобы бросить якорь, значит грузчики не наполнят телеги товарами, а торговцы не откроют прилавки при первых проблесках зари.

Квейн и без того любил поваляться подольше, а теперь ощущал своё полное право на это. Заяц потянулся в кровати и услышал грохот – он и забыл, что ночью оставил в ногах кадку с кистями. Обычно он спускал её на ночь на пол, но сейчас там лежало сукно для холстов. Кое-что можно выстирать и снова пустить на эскизы, что-то перешить в мешки и продать, а что-то придётся просто выкинуть. Он уже четвёртый день не мог заняться этим делом.

Художник ничуть не жалел о скудности пространства в своём крохотном домике – гораздо важнее чудеснейший вид на гавань из окна, склон к которой устлан пёстрым ковром луговых цветов. Вдохновение само приходило дыханием Акоты в свежем утреннем бризе. Стоило лишь завернуть в лепёшку овощи и орехи, да наполнить килику поской. Перед глазами сразу вставали чудесные образы, а руки тянулись нащупать под боком кисть. Вместе с туманом, отступали сонливость и обрывки дурных снов.

Раздался стук в дверь, и Квейн тяжко вздохнул. С холма-то туман ушёл, но город всё ещё им затоплен. Кому пришло в голову бродить в этом молоке в такую рань? Быстро перебрав в уме всех троих своих заказчиков, он заодно составил трогательные, проникновенные речи, почему их картины всё ещё не готовы, и не будут ещё дней пять, а лучше десять, и только затем отвернулся от окна. Ранний гость был очень настойчив и колотил в дверь так, словно хотел её выломать. Ладно, не десять дней, может быть, три? Хотя бы ещё парочку! Судя по характеру звука, стучал кто-то небольшой. Значит, точно не тот шакал Ктерах, уже хорошо. Энииста? Нет, это очень скромная белочка, и уж точно она не стала бы изображать из себя назойливого дятла. Оставался Горакесто, очень вспыльчивый заяц. Да, это было бы в его манере. Самый тяжкий клиент, вечно ему всё не так, цену норовит сбить… Похоже, утро выдастся не самым приятным.

За всеми размышлениями Квейн продрался через залежи своего творческого беспорядка и отпер дверь – к его изумлению на пороге стоял окровавленный мышь, кое-как перемотанный обрывками собственной рубахи.

― Гескац?..

Ничего не говоря, мышь ввалился внутрь домика, и тут же сполз по стене, оставляя грязный красновато-бурый след.

― Гескац! Как это произошло? Что… О Акота! Что ты делал этой ночью?!

Заяц суетливо метался по комнатушке длинными прыжками, пытаясь разыскать только что оставленную килику, свежие тряпки, воду и поску для друга.

― Не умирай, пожалуйста, прямо сейчас. Я должен нормально тебя перевязать. Нам нужен храмовник! Почему ты пришёл ко мне, а не к служителям Скиппы? Да ты же еле дышишь…

Заяц практически силой влил в мышь разбавленное вино, и только это хоть немного привело Гескаца в чувства.

― Мур… Его… убили.

― Грёзы Спелираты! Кто?! Как? Почему?.. ― Квейн теперь старательно разматывал неуклюжие повязки друга, внимательно осматривая и прощупывая раны. Кое-что он в этом понимал не хуже храмовников, а может иногда и лучше.

― Альмандиновые Корсары… Мур… они обвинили его… в краже какой-то Спелиратой проклятой шляпы… были в ярости… Оказалось, шляпу украл вообще другой куница! Чужак. Все они там, на площади, были чужаки… Мур… Мура убили по ошибке… Квейн! Я не смог его защитить!

Последние слова мышь выкрикнул, и заяц даже отпрянул, перепугавшись, не откроются ли раны ещё сильнее от такого резкого оживления друга.

― Тихо-тихо, тебе сейчас нужно сидеть тихонько, не шевелиться много… вроде ничего серьёзного… ох ну и потерял же ты кровушки.

― Я… не могу сидеть… Я должен отомстить!

Теперь заяц резко замер и поднялся, уперев руки в бока, ничуть не переживая, что и свой хитон измазал кровью. Он сердито посмотрел на друга сверху-вниз:

― Что я слышу, старый мой друг? Неужели это гнев говорит в тебе чужими словами? Не тот Гескац сидит на моём полу, зажимая раны, что когда-то наставлял всех добрых зверей на путь справедливости. О нет, это совершенно другой Гескац… Кажется, вражеский клинок задел не твоё тело, но твою честь.

Порыв маленького храбреца утих так же быстро, как и начался, и истощённый организм окончательно утратил силы. Мышь безвольно обмяк у стены, уронив мордочку на грудь.

― Квейн, я… Я не могу так. Мур… ты ведь знаешь, он был хорошим зверем.

― Ну, у меня он не крал, поэтому пожалуй соглашусь.

― Он умер у меня на руках… Корсары… они обычно не так агрессивны, я не знаю, что на них нашло. И не хочу знать… но я просто не могу оставить всё как есть. Только так я исцелю свою честь – и его честь.

― Ладно-ладно, не шевелись только. Ты сможешь ещё разок подумать над своей глупостью. Когда из тебя хотя бы перестанет течь кровь, ― заяц вернулся к перевязыванию друга. ― Ну правда, почему ты сейчас здесь, у меня, а не у храмовников? Тебе нужно занять золота, чтобы хватило на исцеление? Я сам сейчас на мели, но если нужно…

― Нет. Мне нужно не золото, друг… Мне нужен твой учитель.

Пальцы Квейна дрогнули, и мышь пискнул от укола ноющей боли.

― Я… не ослышался?

Гескац поднял на него тяжёлый взгляд:

― Сначала я найду ту куницу. И вызову его на суд поединком. А потом… Потом мне нужен Штормоход. Его звери преступили все законы чести и морали, и я – единственный в городе, кому хватит духа сказать ему об этом.

― Забери Спелирата его безумие! ― всплеснул руками заяц, и его уши гневно взметнулись к потолку. ― Ты понимаешь, что теперь я тебя из дома не выпущу? Ещё никогда в твоей голове не рождалось идеи более самоубийственной, чем эта. Нет, нет и ещё раз нет.

― Послушай же! Я… я просто ищу справедливости. Я буду не я, если отвернусь и закрою на прошлый день глаза. Нельзя говорить о чести, не имея её в своём сердце. Так вот я потеряю свою честь, если сейчас промолчу.

― М-м-м… а ты можешь как-то ещё сохранить эту честь? Не расставаясь с жизнью, желательно. Послушай, у тебя матушка есть, сёстры… У Тилекасты, кажется, и жених уже на подходе?

― Я не смог защитить друга. Как я могу теперь думать, что мне достанет сил защитить их? Я должен стать сильнее духом и телом… именно поэтому я прошу тебя, Квейн: отведи меня к ней.

Заяц запрокинул голову к потолку, провёл по макушке и затылку руками, приглаживая уши будто гриву, и испустил протяжный вздох отчаяния.

С того дня, как он поселился в Тиканипе, он даже не вспоминал о прошлом. О горном монастыре, оставшимся в памяти неясным калейдоскопом образов в тени старого как мир учения о гармонии зверя и мира. О названных братьях и сёстрах, с которыми он разделял устремления ума, но никогда – устремления сердца. О Аш-Алари, тигрице, что могла бы заменить зайчонку мать или хотя бы старшую сестру, но большую часть времени учила его усмирять прыгучие как сам заяц эмоции, отчего мальчишка питал к ней искреннюю ненависть. А когда он ушёл в низины Новой Келепии, смог доказать самому себе то, что всегда мечтал сказать ей в морду: гармония в сердце достигается не медитациями. По-настоящему ощутить себя в равновесии с миром Квейн смог лишь взяв в руки краски и кисть. И теперь ему бы хотелось, чтобы призраки прошлого оставались бесплотным туманом, лишь изредка наползающим со стороны моря воспоминаний, и бесследно истаивающим под лучами жаркого солнца.

Он опустил взгляд на маленького даже по заячьим меркам мышиного рыцаря, в глазах которого за пеленой усталости сверкали мрачная решимость, надежда и гнев. Так много эмоций, отдаляющих израненного героя от гармонии с миром и с самим собой. Зато способного этот мир изменить – и это тоже отличало Квейна от братьев и сестёр по монастырю. В отличие от них, он верил в идеалы Гескаца и мечтал однажды увидеть, как кто-то воплотит их в жизнь.

— Бривирт – это очень далёкая и всеми забытая деревенька на хребте Волнорезов, а монастырь – ещё в дне пути вверх по склонам. Это непростая прогулка, мой друг, а ты не в силах сейчас дойти и до другого края Тиканипа. Что говорить о горном восхождении?

— Мне просто нужно исцеление. И я отправлюсь в путь.

— Мы отправимся. Не думаешь же ты, что я сейчас тебя одного отпущу?

— Я не могу и мечтать о лучшем друге.

— Только позволь задать тебе вопрос. А чего именно ты хочешь добиться от Аш-Алари? Допустим, найти настоящего вора будет не так уж сложно, спрашивать правда надо не горного отшельника, а кого-то из синдикатов, но пока это опустим. Ты ведь собираешься публично бросить вызов Штормоходу! Даже если бы каким-то чудом ты мог бы достичь совершенного контроля над телом и чувствами… синдикат – это десятки зверей. Не бывает непобедимых воинов, способных сражаться с целой армией.

— Я и не думаю сражаться с целой армией! Я лишь хочу быть услышанным. И не только Штормоходом, а всем Тиканипом! Сразу, как доберусь до мерзавца, подставившего Мура.

— А при чём тут Аш-Алари?

— Мне нужна помощь, я… не справлюсь в одиночку. Но я не могу рассчитывать на помощь никого из города. Ведь здесь всё принадлежит синдикатам. И все.

— Ах… так ты хочешь, чтобы моя наставница стала твоим боевым товарищем? Ничего не выйдет, она…

— Нет! Нет, конечно нет. Я знаю, что монахи заг-тайчи не вмешиваются в мирские дела. Но она могла бы помочь мне стать сильнее! К тому же… может быть, в горах я найду зверей, не привыкших жить на цепи у синдикатов?

— Наёмников?

— Ни в коем случае. Я не посмею доказывать свою правоту силой, ведь это будет означать, что я стал тем, с чем боролся – воплощением права сильного. Нет, мне нужна сила слова.

Мышь тяжело поднялся и выждал мгновение, прежде чем отпустить стену – сначала постарался убедиться, что ноги его держат.

— Ещё одна маленькая просьба… — он неловко улыбнулся и протянул зайцу тугой кожаный мешочек, позвякивающий монетами. — Раздобудь, пожалуйста, целительный эликсир. Я не смогу дойти до храмовников так, чтобы меня не заметили. Ночью… было много всего, и я плохо помню, с кем именно вступил в бой, но какой бы синдикат то ни был – они вряд ли забыли обо мне.

Квейн поморщился и развёл уши в стороны – Гескаца по-своему уважали все синдикаты города, но раньше и таких острых конфликтов не было. К тому же, с мыши станется при встрече с Корсарами с места задвинуть обличающую речь: Гескац не очень охотно извлекал из ножен меч, зато почти никогда не убирал туда язык.

— Кстати, а где твой меч? — поинтересовался заяц, глядя на болтающиеся у друга на боку пустые ножны.

— Не помню. Наверное, там и остался, на Гранатовой площади.

— Значит, теперь это чей-то ещё меч… Ладно, я поищу для тебя эликсир и оружие, а ты… дай мне клятву Рауа, что не покинешь этого дома до моего возвращения!

На миг к мыши вернулось достаточно сил, чтобы вспыхнуть возмущением, но он сразу сник обратно, понимая справедливость требования. Квейн слишком хорошо его знал – может быть, даже лучше, чем он сам.

Вздохнув, мышь изрёк:

— Золотой нитью Рауа я, Гескац, клянусь дождаться тебя здесь, в этом самом доме, и шагу не ступать за порог, даже если сами Ушедшие явятся мне.

Квейн со всей серьёзностью, обычно не свойственной праздному и безалаберному художнику, положил руку на плечо мыши, сжал его, и пристально посмотрел в глаза, взглядом обещая, что всё будет хорошо.

Теперь только нужно было смыть с лап кровь и поменять хитон.

Тем временем, пока холмы давно скинули одеяло тумана и проснулись, радуясь утреннему солнцу, в низине трактир «Лоза», окружённый садами и виноградниками, всё ещё дремал в невесомой дымке, отделённый молочно-белой завесой от всего остального мира.

В тесной комнате с пёстрыми шторами, скатертью и простынями на кроватях с соломенными матрасами пахло сыростью, корицей и сгоревшим лампадным маслом.

— И всё-таки мы все – любимцы Ламии. Я серьёзно! Мы обвели вокруг хвоста квильтцев, Корсаров, здравый смысл и саму судьбу. И остались живы! Я до конца не верил, что ещё раз увижу солнце.

Лиар сидел на керке в углу и нервно теребил игральные карты. За прошедшую ночь он так и не смог нормально поспать, лишь изредка проваливался в вязкую дрёму, не в силах справиться с неотступным мандражем. Куница ощущал себя одновременно выжатым лимоном, выброшенной на берег рыбой и гусеницей возле муравейника, и всё же восхищался стечением обстоятельств прошедшей ночью.

— И правда, вы такие молодцы! — с нескрываемым сарказмом отозвалась Навья, меняющая повязку на голени брата. — А теперь, любимцы Ламии, будьте так добры подумать, что нам делать дальше. Альмандиновые хотят освежевать нас заживо, Гранатовые – охотно продадут нас для пущего навара, а квильтцы сделают вид, что нас никогда не существовало. Как из города выходить будем? Ламия нас лично выведет?

Напоследок она затянула узел заметно сильнее, чем следовало бы, и Эньетан жалобно зашипел, резко взбодрившись и подскочив из расслабленной позы, в которой валялся до этого.

― Сестрёнка, откуда столько злобы? Мы точно никуда не уйдём, если ты оторвёшь мне ногу… ― лис аккуратно ослабил узел на повязке и облегчённо выдохнул. ― Для начала нужно подождать Сердцеедку, куда мы так спешим? Гранатовый синдикат ещё не объявил нас врагами.

― А ты сомневаешься? ― Навья вскинула бровь и скрестила руки на груди, подперев стену возле окна. ― Я бы ещё подумала, пройди всё гладко, но мы подняли шум на весь город.

― И нас до сих пор не нашли! ― радостно добавил кусающий золотые монеты куница.

Аванс, выданный Звездочётом, так и остался в руках авантюристов. Пусть Алкуитис получил несравнимо больше, Лиар предпочитал иметь столько монет, сколько не слишком тянут карман. Сундуки драгоценностей он считал вне своего стиля жизни.

― Вот именно! ― поддержал приятеля Эньетан. ― Туман продержится ещё немного, даже Малитика и Тифигдос подыгрывают нам!

― Не тот союзник, о котором я мечтала… ― если против покровительницы странников и авантюристов лисица ничего не имела, то опека Ушедшего, олицетворяющего собой гнев стихии и массовые смерти едва ли могла доставить удовольствие.

― Но тот, от которого есть реальная польза.

― Я не доверяю белке.

Навья предпочла сменить тему с праздного трёпа на более важные вещи. Конечно и ей мешочек золота грел карман, но золотом ещё нужно успеть воспользоваться. Нет смысла хватать заветный металл, если через мгновение умрёшь, не успев даже хорошенько напиться на радостях. А в отличие от брата лисица предпочитала куда более изысканные развлечения, занимающие ещё больше времени, чем безудержный кутёж. Например сшитые на заказ платья. Или отдых в парадизах Лакьяраки с личным массажистом и менестрелем. Наконец званый ужин в доме какого-нибудь глупого грязно богатого юнца, ещё не наученного жизнью не доверять незнакомым лисам!

― Я… думаю, она не желает нам зла, ― скромно вставил своё мнение Лиар. ― Она нам помогла, а могла бы просто уйти.

― И тогда Алкуитис оторвал бы её милый пушистый хвостик, на который ты так засматривался, ― рассмеялся лис, заставив куницу рассержено цыкнуть. ― Она отвечала за всех нас.

― И она же нашла нам убежище, где нас пока никто не тронул. Может, и без тумана мы бы смогли тут нормально отдохнуть. Что-то, думается мне, у неё хватает тайных путей из города.

― О, я безмерно благодарен ей за парочку целительных эликсиров в тайнике!

Лис похлопал по доске над полой нишей в стене – если бы не эти два пузырька, он не был бы сейчас так бодр и свеж. Клинки Корсаров всё же дотянулись до его шкуры во время побега.

― Но ты недооцениваешь тиканипские синдикаты. Отсюда не сбежать по суше, если тебя ищут, а на море властвуют как раз те, кого мы дёрнули за усы.

― Ты… много знаешь о местных делах, хотя сами вы вроде чужаки… ― Лиар сощурился, задав уже давно крутившийся в задворках мыслей вопрос.

― Я просто очень умный и эрудированный лис.

Кунице оставалось лишь вздохнуть. Какого ещё ответа он ожидал от зверя, живущего постоянной сменой обличий?

― А вот и наша спасительница, ― Навья наблюдала, как их туманная защита медленно истончается под лучами рассвета, и сейчас с этими лучами к трактиру приблизилась белка в плаще. Морду скрывал капюшон, но невероятно пышный хвост выдавал Сердцеедку с головой.

― Эй, ― Эньетан тут же подмигнул Лиару, ― выглядишь помятым. У тебя есть время прихорошиться.

Куница наконец вспыхнул:

― Пошёл ты! Теперь всегда будешь этим меня подначивать? И в первый раз смешно не было.

― Если хочешь, чтобы он прекратил – не отвечай ему, ― подсказала лисица. ― Второй по эффективности способ после убийства.

Гнев Лиара тут же утих. Иногда его пугали эти лисы – так буднично перейти от подтруниваний к теме смерти мог далеко не каждый, и тем более не каждый будет говорить подобные вещи с хищным лукавством в глазах. Очевидная штука из уст Навьи почему-то прозвучала как предложение к действию.

Когда белка добралась до комнаты, единственным, кто разгладил складки рубашки и расчесал мех, был Эньетан.

― Ах, янтарь моего сердца, ты озарила это утро ярче солнца. Судя по твоей кислой мине, Алкуитис объявил за нас награду?

Вместо ответа Сердцеедка облегчённо спихнула с плеча пухлую торбу и бросила на кровать:

― Ваше барахло. Собирайтесь и идём в порт.

― В логово Корсаров? Ты же должна понимать, что там нас будут ждать в первую очередь? ― Навья предпочла бы попытаться уйти сушей не только потому, что не любила корабли, но и перекрыть город со всех сторон на её взгляд было куда сложнее, чем порт.

― Как хотите. В таком случае я пойду в порт, а вы делайте что хотите, ― белка пожала плечами. ― Потом какой-нибудь странствующий менестрель расскажет мне, как красиво вас выпотрошили.

Эньетан тем временем развернул три плаща и обнаружил котомку сестры, набитую всем, что подвернулось белке под руку, пока она наскоро сгребала вещи из съёмной комнаты лис. Жаль, что не удастся забрать гардероб Навьи – это целое состояние, которое теперь достанется кому-то даром.

― Давайте не будем спешить разделяться, ― Лиар очень не хотел оказываться один на один с погоней. Гораздо больше ему нравилось иметь поблизости спину, за которую можно спрятаться. ― Сердцеедка, в чём именно заключается план? Как ты хочешь попасть на корабль мимо синдиката?

― Этим сейчас занимается моя подруга. Далеко не все корабли под контролем синдикатов, нужно всего лишь найти подходящий.

― А что насчёт соглядатаев? ― Навья всё ещё относилась к идее крайне скептично. ― Мы будем как на ладони, и никакие плащи нас не спасут.

― Во-первых, это повод поспешить, пока не ушёл туман. Во-вторых… это ещё одна причина идти вместе. В пять клинков шансов пробиться у нас больше, чем поодиночке.

Лиса искренне хохотнула – план казался достаточно грубым и наивным, чтобы сработать. А Лиар, призадумавшись, спросил:

― Пять клинков?

― Я же сказала, что с нами моя подруга.

― Э-э-э… одна из… «Мечты Рыжехвостого»?

― Нет. С этого дня у нас нет союзников в Гранатовом синдикате, поэтому моя подруга – единственный зверь в городе, кому мы всё ещё можем доверять.

«Только могу ли я доверять тебе и лисам?» ― мысленно задал себе вопрос Лиар. Он в жизни не держал столько золотых монет разом, сколько имел сейчас, но стоило ли оно того? На всего один воли в Тиканипе можно с комфортом жить пару месяцев, а в деревне – целый год. Да, много золота – это роскошь, но сейчас приходится полагаться на зверей, живущих обманом. И не как сам куница: за карточным столом. И Эньетан, и Сердцеедка у него на глазах убивали зверей, так лис ещё и призвал древнюю магию, оставшиеся слёзы мироздания после Войны Ушедших. Не нужно быть умной мышью, чтобы предположить, что и Навья не так проста: половина Альмандиновых Корсаров той ночью разбежалась в ужасе, и с кем, если не с лисицей, это должно быть связано?

Брат часто говорил Лиару, что выгоднее украсть горсть медяков, чем одну золотую монету, потому что золото – проклятый металл, и привлекает несчастья. Они с Анамом с детства соревновались: кто украдёт больше фруктов для ужина, кто ловчее и быстрее срежет кошель, кто сможет дальше прошмыгнуть в поместье какого-нибудь богача. Часто это был неоправданный риск, мальчишки не рассчитывали на хоть сколько-то значимый куш, просто гнались за первенством в воровском мастерстве, но чем старше становились – тем больше осознавали, насколько глуп такой риск. Постепенно Лиар освоил азартные игры и встал на новый путь. За Ушедшего в рукаве тоже могут всадить нож в брюхо, но готовых на это отморозков сразу видно во время игры. А чего ждать от незнакомого богача, у которого умыкнул кошелёк? Иногда звери оказываются более злопамятными и. главное, более влиятельными, чем может показаться на первый взгляд.

Бесшумной тенью ступая через дымку липкого, пахнущего водорослями, рыбой и сырым деревом тумана, Кинца шла вдоль уже четвёртой пристани, неизменно замечая то и дело проявляющиеся в молочной белизне алые повязки, банданы, береты, платки и рубахи. У каждого корабля. Может, кому-то просто нравился красный цвет, и это вообще были никак не связанные с местными синдикатами звери, однако порт взяли под очень строгий надзор.

Серая белка в чёрной накидке с глубоким капюшоном замерла в тени огромного склада, наблюдая, за парой волков. Кажется, она нашла, что искала. Один из огромных по местным меркам зверей отрывисто приказал паре выдр поспешить с погрузкой дёгтя на борт, и грузчики покатили бочку к размытому силуэту небольшого пришвартованного корабля с удвоенным усердием.

― Дармоеды. Напьются своего вина, а потом вечность их ждать, пока самую простую работу сделают, ― пусть и с рычащим акцентом, но волк говорил на общем для всего Алагоса келепском языке.

― Нужно было заплатить им больше. За серебро даже пропойцы быстрее шевелятся, ― ответил ему второй, с лохматой гривой, куда менее коверкая слоги.

― Они и араса не заслужили. Как сойдёт туман – нужно отплывать. Тот шакал уже на борту?

― Да. Пустынники куда организованнее выдр – он уже всю команду собрал.

― Это хорошо. Проверь, чтобы его штурман был трезв. Не хватало ещё в обрывках тумана сесть на какой-нибудь риф.

Белка скромно пристроилась следом за волком, пошагавшим в сторону корабля. Оба серых зверя носили бело-голубые хитоны почти без узоров, а на поясе у них висели широкие листовидные йевенские мечи. И оружие нетипичное, и хитон в Келепии считается домашней или бедняцкой одеждой. Посланцы Иерархии. То, что нужно: волки крайне редко покидают земли по ту сторону Путеводных Архипелагов – даже летом этот путь опасен и не каждый корабль доберётся до другого материка. А раз эти двое здесь – значит, путешествие действительно важное. Иерархия очень не любит, когда кто-то мешает им заниматься важными делами, и можно быть уверенной, что именно этот корабль выскользнет из хватки синдиката словно скользкий угорь. Осталось лишь убедить капитана взять на борт ещё попутчиков.

Из тумана проступил низкий силуэт обниона с косым парусом на одинокой мачте – маленькое плоскодонное судёнышко для каботажного плаванья. При тихом ветре и спокойном море нет выбора лучше, если нужно проплыть вдоль берега. Тяжеловесные вомфлины и, тем более, двухмачтовые гиндфлимы слишком неповоротливы и в слабый ветер будут еле плестись там, где обнион может попросту спустить вёсла и продолжить путешествие даже в штиль.

То, что нужно для побега.

К сожалению, это не общественный паром: на палубе виднелись два рослых волчьих силуэта с копьями – легионеры железной гвардии. Звери Иерархии явно считали судёнышко своей собственностью и, как следовало из беседы, попутчиков брать и не подумали бы. Ещё один плюс – синдикатам тут точно ловить нечего.

Даже и не попытавшись вежливо подняться по трапу, Кинца скользнула за спиной кряхтящего над очередной бочкой грузчика и затаилась у рассохшегося пала. Волны прилива с тихим плеском омывали покрытую водорослями и моллюсками сваю к которой и прицепилась белка, спрыгнувшая с помоста причала за миг до того, как из тумана показался ещё один зверь. Она пропустила над собой и эти шаги, и с исключительно беличьей прытью взметнулась по швартову серой тенью, полупрозрачной в тумане.

Говорят, в Квирии, бесконечных лесах Шефетасса, белки некогда устроили целую цивилизацию на высоких древних деревьях, чтобы никогда не спускаться на землю. Кинца не знала, сколько правды в этом мифе, но на самом севере Мизоредона, в Памье, её рыжехвостые сородичи вместе с куницами и правда иногда продолжают свои селения вверх по стволам древних сосен. У всех есть острые когти, но только белки, обладая достаточно мощными лапами и небольшим весом, могут карабкаться по деревянному борту корабля почти так же легко, как взбираться на склон простого холма.

Так же неслышно и плавно она перемахнула борт, оказавшись на палубе. Теперь оставалось убедить капитана…

Шанх’Зиль гордился тем доверием, какое оказали ему волки. Именно его «Водомерка» должна стать гонцом между интересами Иерархии и Хактвапа. А это богатые и влиятельные игроки по обе стороны Путеводных Архипелагов. Сундук в капитанской каюте уже изрядно пополнился щедрым авансом, и станет ещё полнее по завершении плаванья. Шакал отдал квартирмейстеру последние указания, напомнил при пассажирах изображать железную дисциплину, и вернулся в каюту, чтобы вычеркнуть из учётной книги долг за стоянку. Одновременно с тем, как толстый фолиант бухнулся на стол – Шанх’Зиль очень любил дотошный учёт своим доходам – хлопнула и дверь. Поморщившись, капитан со вздохом поднялся из-за стола и пошёл открывать её обратно, проклиная сквозняки. Он хотел услышать, если Аргмахд окликнет его – нельзя же расстроить уважаемого пассажира из-за порыва ветра! К своему изумлению шакал обнаружил, что дверь заперта, а в многочисленных карманах расшитого подпоясанного хактвапского халата нет ключей. Рука сразу же потянулась к изогнутому кинжалу, но позади раздался тихий высокий голос:

― Я принесла тебе золото, капитан. Оружие ни к чему.

За его столом сидела незнакомая белка в чёрной пелерине с брошенным на плечи шапероном. Очень тёмные глаза, где едва угадывалась радужка, смотрели на хозяина каюты холодно и отрешённо. Перед белкой на столе, прямо поверх раскрытой книги, лежал пухлый мешочек, в опущенной горловине которого блестел драгоценный металл.

― Я не знаю кто ты, но одного моего слова достаточно, чтобы твоя жизнь оборвалась прямо здесь и прямо сейчас.

Шакал и не думал убирать руку с кинжала, стоя к визитёрше вполоборота и пряча жест в складках халата. Его взгляд был столь же холоден и бесстрастен.

― Не думаю, ― ленивым жестом девушка бросила на стол его связку ключей. ― У тебя крепкая дверь, даже волку её не выломать за один удар.

Это была правда. Шанх’Зиль очень переживал о своей безопасности и позаботился о том, чтобы превратить каюту в миниатюрную крепость. К сожалению, лазутчик пробрался в цитадель и подкрался со спины.

― Хорошо, я дам тебе шанс… У тебя есть одна фраза, прежде чем я подниму тревогу.

Кинца была легче и меньше шакала напротив, но знала силу своего неестественно тёмного взгляда, навевающего трепет перед бездной. А шакал только ей в глаза и смотрел. Она чувствовала, как он нервничает – теперь оставалось самой не сплошать и сохранить каменное выражение морды.

― Ты примешь пятерых пассажиров за очень щедрую плату, а потом никогда больше их не увидишь.

Одна фраза. Доходчиво и убедительно.

― Мой корабль не перевозит пассажиров кроме волков, ― решительно заявил шакал, тем не менее всё ещё не повышая голоса.

― Они не будут возражать против увеличения твоей команды.

― Вздор. У меня полный комплект матросов, если мы закончили…

― У тебя нет абордажной команды, капитан. Пять охранников пойдут кораблю только на пользу. Воды полнятся пиратами, лето – пора, когда лакьярские каперы выходят на охоту.

Шакал продолжал молча обдумывать ситуацию, и прежде, чем он успел принять возможно не самое мудрое решение, белка выложила рядом с кошелём узкий тонкий кинжал с красивой гардой.

― Выбирайте, капитан. Дверь не открыть за один удар.

Шанх’Зиль про себя усмехнулся. Вот так всегда – за каждым пряником скрывается и кнут. Кем бы ни были неизвестные гости, а рисковать жизнью, когда всё можно решить выгодой, шакал не собирался. Белка заметно слабее, но гораздо проворнее, раз смогла настолько легко пробраться на полный корабль. Шанх’Зиль привык считать себя дельцом, а не воином, и уж тем более не дураком, чтобы проверять, кто окажется быстрее и злее.

Только теперь капитан выпрямился и опустил руку, убрав её с оружия.

― Сколько?

― Здесь пятьдесят воли. Это в полсотни раз больше, чем на самом деле стоит путь.

― И почему же мне не сообщить о «пяти незваных пассажирах» Альмандиновым Корсарам? Не твоих ли друзей ищет весь город?

― Это не имеет значения, капитан…

― Шанх’Зиль. Капитан Шанх’Зиль.

― …у вас нет причин отказываться от золота в угоду синдикату. Вы – союзник Иерархии, а не Тиканипа.

Белка забрала и кинжал, и кошель, а затем мирно поднялась из-за стола.

― Проверьте груз, капитан Шанх’Зиль. Без вас на палубе не управиться. Вы увидите меня и золото ещё до того, как сойдёт туман.

Пробежавший по спине капитана холодок склонил его к согласию.

Порт медленно начинал просыпаться, недовольно ворча под сползающим одеялом тумана голосами первых рыбаков, кому не терпелось занять злачные места раньше конкурентов, криками чаек, перепархивающих между реями пришвартованных кораблей, и возгласами грузчиков, недовольных требованиями быстрее двигать лапами.

― Шевелитесь быстрее, остолопы! Нэ Раданен выпотрошили прошлого грузчика за пробитый бочонок, я за ваши бесполезные задницы заступаться не собираюсь!

― Эй, Ардо! Плохие новости, выдры первыми арендовали «Чайку», грёбаные ловцы жемчуга. Старик Кеткенот ещё в порту?

― Скорее, к шестому причалу пришли четыре йевенца! Ну-ка посмотрим, что сегодня будут продавать интересного!

― Я видел мех того оленя – белые узоры не краской нарисованы! Настоящий линьян!

― Да ну, брешешь!

― Не хочешь, не верь, а этот моложавый красавчик постарше твоего деда наверняка.

― Парни видели у Крикучего рифа обломки. Интересно, кому не повезло?

― Интересно, наши или чужие? Вот тифигдосовы твари попировали…

Квейна вырвал из задумчивости проскочивший перед ним силуэт – какой-то небольшой зверёк, по грудь ему, закутанный в чёрную накидку, и только пушистый хвост выдавал беличий род. Натуральный призрак тумана, появившийся и исчезнувший в одно мгновение.

― Ни зги не видно, а кто-то умудряется бегать, ― заяц насупленно дёрнул ушами, сам-то он едва не поскользнулся на чаячьем помёте в самом низу лестницы пирса.

Он не считал, что кто-то мог объявить на Гескаца охоту просто так, но количество зверей с алыми украшениями вокруг беспокоило. Закралась мысль, что не на любой корабль стоит подниматься в качестве пассажиров.

Весь план сквозил пустым риском и безрассудным романтизмом, любой здравомыслящий зверь потратил бы время не на поиск способов его реализации, а на вправление ума глупому рыцарю. Но Гескац знал, к кому шёл. Квейн и сам любил называть себя безнадёжным романтиком. На пасторальных равнинах южного Мизоредона, среди лугового цветения, бесконечных виноградников и пёстрых как плащ Акоты городов, он обрёл то, чего не мог найти всё своё детство и всю юность – гармонию с миром. Как никто он умел, всматриваясь в грязные переулки под властью синдикатов, разглядеть красоту чувств, идей и быта простых зверей, чтобы запечатлеть на холсте. Он умел посмотреть на неприглядную и суровую действительность так, чтобы увидеть лишь прекрасную её часть, скрыв от себя и от зрителя гнилую червивую половину. За это его и признали как художника.

― Простите! Простите, вы капитан этого чудесного обниона? ― выкрикнул заяц с помоста, заметив на палубе красиво разодетого шакала.

― Дери вас всех Тифигдос! Я! Кто ты и что тебе от меня нужно?! ― не требовалось быть гением чуткости, чтобы понять – пустынник сейчас не в духе.

― Да наполнит Малитика ваши паруса попутным ветром, капитан! ― попытался хоть немного сгладить углы заяц. ― Я ищу корабль, который сможет подбросить меня и моего друга до Дренна! Вопрос жизни и смерти!

― Чтоб вас всех Порча пожрала, спрутовы отродья, дети миракоров, засунь себе своего друга в задницу и ныряй в море, дерьмо ундины, пусть вас всех Тифигдос лично подбрасывает хоть до Кародии! Гарпун тебе в глотку, я что, похож на паромщика?! Где у меня на борту написано «садись, подвезу»?! Чтоб тебя все Ушедшие прокляли вечным поносом!..

Яростной тираде шакала начали вторить чайки, создавая ещё более пугающее впечатление, и дослушивал последующие пожелания несовместимых печальных участей Квейн уже спешно удаляясь дальше по пирсу.

За поворотом заяц облегчённо выдохнул и мысленно пожелал капитану вылинять от злости. Обычно найти в порту попутное судно чуть легче.

― Я всё ещё считаю, что угнать дувланов и уйти по суше было бы проще. И удобнее.

Навья уже в который раз ворчала об этом, стоило только небольшому отряду перебраться через очередную улочку и затаиться в подворотне, чутко вслушиваясь в шум города, с каждым мгновением наполняющийся всё большим количеством голосов и звуков.

― Помолчи, сестрёнка, или на твой сладкий голосок простуженной гарпии сбегутся все охотники за головами.

Лиса от души пнула брата под зад, а Сердцеедка наконец-то потеряла терпение и соизволила пояснить выбор маршрута:

― Тиканип – очень большой город. Ни у одного синдиката не хватит зверей прочесать его, даже если привлечь всю мелочь. Если нужно кого-то найти, в первую очередь закрывают периметр, а лишь затем пускают пару-тройку отрядов охотников внутрь. По крайней мере, так делали Гранатовые, и Корсары тут ничем не отличаются. Все стойла, все пристани, все тракты – всё уже кишит соглядатаями. Конечно, можно угнать дувланов и вырваться из окружения, но погоню за нами тоже отправят не пешком. Не думаю, что из вас всадники лучше, чем из рысей. И уж тем более не думаю, что вы можете так же, как они, стрелять из лука.

― Забавно, ― отметил наконец отпихавшийся от сестрицы лис, ― из Сайсека сбежать не трудно, если знаешь переулки. Слишком обширный городок – гляди не гляди, а всего не усмотришь. Далеко не всегда их погони возвращаются с добычей.

― Сайсек полностью окружён сушей, это вдвое больше направлений. А ещё там полно необитаемых древних руин и наверху, и под землёй… я тоже слышала, что там проходной двор. Не то, чтобы я лично проверяла, но звучит правдоподобно.

― Я был там, ― на этот раз поделился опытом вернувшийся с разведки из-за угла Лиар: ― говорят, там был город ещё до Войны Ушедших. Он обратился в руины, но его сумели отстроить обратно, а потом пришёл один из катаклизмов – и всё. Теперь это три города на одном месте, и лазеек там – как дырок в сыре.

Лис хмыкнул:

― Я бы там порезвился. А мы с сестрёнкой это чудесное местечко миновали считай что мимолётом. Кстати, что там на горизонте?

― Чисто. Те двое ушли, куница без красных цветов, что был с ними – тоже.

― Ну наконец-то, я уж думал, они там завтракать усядутся.

― От завтрака я бы не отказался. Жаль, в «Оливке» так поздно разжигают очаг…

― Ох, ну хватит о еде, ― взмолилась Сердцеедка, ― я уже и чайку готова сожрать!

― Ты думаешь, тебе тяжело? ― Эньетан наигранно всплеснул руками как заправский трагик. ― Исцеляющие эликсиры стягивают раны, но пробуждают жуткий голод! Я умираю на ходу, так меня ещё и избивают!

Навья фыркнула, и вместо извинений ещё раз пнула брата, на этот раз очень вяло. Лис предпочёл увидеть в этом жесте не презрение, а сострадание.

И снова аккуратные перебежки, вскарабкивания на крыши, чтобы осмотреться в поисках дозорных, выглядывания из-за угла в поисках патрулей. Улица торговцев тканями, едко пахнущая красителями и задрапированная вдоль и поперёк. Навья и Сердцеедка заставили себя собрать всю волю в кулак, чтобы пройти мимо роскошных платьев, расшитых самыми чарующими узорами.

Улица гончаров, зажатая с двух сторон пабами и борделями. Любое прибыльное заведение имеет две крыши: одна нормальная, из черепицы или дерева, вторая – метафорическая, в виде суровых зверей с острыми мечами, не подпускающих конкурентов к своей кормушке. Пабы и бордели как раз относились к подобным заведениям, и пройти эти улицы как нормальные звери, не нарвавшись на синдикаты, было бы нереально, поэтому Сердцеедка повела спутников через домики гончарной улочки напрямую – со влезанием в окна и сараи.

С этого мгновения счёт времени пошёл на отдельные песчинки: как ни сори серебром и ни угрожай кинжалами зверям. Через дома которых приходится пробираться – информация очень скоро окажется у Альмандиновых Корсаров, и остаётся надеяться лишь на то, что «Водомерка» отчалит раньше, чем по горячим следам прибегут убийцы. Поэтому пара лис и трое маленьких зверей даже не пытались тратить драгоценные мгновения на внушение местным жителям каких-то идей о молчании – просто пронеслись через квартал, отбрасываясь разве что дежурными извинениями за вторжение в чью-то спальню.

Впереди уже слышались свистки портовых бригадиров да вопли чаек, от тумана осталась разве что сырость, скрадывающая мелкие детали взвесь, и с рыбного рынка беглецы высыпали на верхнюю террасу каскада улиц, плавно сползающих к пристаням через ряды складов и арматорских контор.

Последние пара сотен шагов – но они же и самые опасные.

― Стойте! Корсары! ― шикнула Кинца, замерев у угла склада и отшатнувшись в брюхо бежавшему следом Эньетану.

Быстрое метание взглядов по округе привело товарищей по несчастью к однозначному выводу: обходных путей нет, а если вернуться на самую верхнюю дорогу, то такие посты, скорее всего, обнаружатся и там.

― Кажется, настало время самой тупой части твоего плана? ― обратилась Навья к Сердцеедке, на что та сердито фыркнула.

За неё ответила Кинца:

― Трое прямо на пути, ставлю воли, что кто-то сидит и на крыше.

Лис тоже аккуратно выглянул из-за угла. Двое выдр и заяц, облачённые в расшитые линотораксы с бронзовыми горжетами и шлемы, болтали у стены постоялого двора для моряков, над их головами навис пустующий балкон, а ещё выше – плоская крыша с ласточкиным гнездом между ссохшейся слегой и кривым настилом. Кто поставил сюда этих зверей был не дурак, место для дозора очень правильное. Исполнители только подкачали – обсуждать какую-то шлюху им сейчас было явно важнее, чем следить за окрестностями.

― До них не меньше двадцати шагов… Я бы и рад вместе с тобой вырвать их сердца, ― подмигнул он той, кто носила прозвище Сердцеедка, ― но они успеют поднять шум намного раньше.

Белка задумчиво вскинула голову к крыше. Деревянная стена не препятствие для них с Кинцей, если устранить дозорного, можно самим напасть сверху и дать лисам время покончить с засадой.

Скинув сапожки и взяв кинжалы в зубы, обе белки примерились и стремительными тенями взметнулись к облачному небу, скача от стены к стене и цепляясь за карнизы. Лиару оставалось лишь восхититься лёгкости, с какой две девушки оказались на высоте второго этажа. Уж на что куницы считаются ловкачами, но от себя он таких успехов ждать бы не стал. Зато он мог взвести ручной арбалет, прикарманенный во вчерашней заварушке. Лисы тем временем притаились у самого угла, обнажив клинки.

Дозорный на крыше и правда караулил, причём не один. Что здесь будет белка не догадался бы только младенец, а вот увидеть выдру с длинным луком на коленях подруги не ожидали. К счастью, синдикатцы тоже не сразу поняли, что произошло.

Сердцеедка не замедлилась ни на миг, тугим прыжком выбросив себя к лучнице и замахнувшись кинжалом ещё в полёте. Она была очень гибкой даже для белки и превосходно владела телом – неизбежные навыки, приобретавшиеся рано или поздно любой из девочек «Мечты Рыжехвостого».

Но не все из них обретали талант недрогнувшей рукой вскрывать чужие глотки.

Реека выделялась среди других куртизанок излишней гордостью и мечтой однажды обрести власть над собственной жизнью. И вот, когда Алкуитис сам же разбил цепь ошейника, до сих пор тесно сжимавшего тонкую рыжую шею, мечта наполнила сердце белки решимостью, ледяной волной вымыв из рук дрожь, а из мыслей – сострадание и сомнения. Если дорога к будущему не будет пробита в завесе вечного подчинения сильным сейчас – не будет никогда.

Выдра не успела даже пискнуть, её попытки сопротивления обратились только предсмертной агонией и бессмысленным размахиванием лапами в отчаянной попытке затухающего сознания утянуть убийцу к Тифигдосу следом за собой. Белка же успел отскочить в сторону от возникшей возле него тощей серой незнакомки в чёрной накидке, но затем сработал неприятный рефлекс: всё это время рука дозорного лежала на арбалете, а зверь, сжимающий оружие и умеющий им пользоваться, первым делом в случае опасности пытается пустить это оружие в ход. Вместо того, чтобы закричать и поднять тревогу, или выхватить кинжал, куда более эффективный в мимолётной резне, он попытался вскинуть не взведённый арбалет, чтобы заслониться от выпада, а потом ткнуть им противницу в грудь.

Кинца хорошо умела выглядеть устрашающей, несмотря на субтильное телосложение, маленький рост и тонкие руки… но не умела убивать. С прошедшей ночи, когда они с подругой решились наконец раз и навсегда изменить свою жизнь и выбрать свободу, снова и снова она внушала себе смелость. Теснее сжимала рукоять кинжала, представляя, как тонкое хищное острие пронзит сердце безликого врага, а ночью на площади стреляла по дерущимся внизу силуэтам, так и не узнавшая, попала ли хоть в кого-то. Но сейчас, так некстати, рука дрогнула в бою лицом к лицу с другим незнакомым белкой.

Разум смог подготовиться к убийству, но сердце – нет.

Арбалетчик так и не успел крикнуть. Сердцеедка метнула в него своё оружие сразу, как смогла отбиться от предсмертной хватки выдры. Весь бой занял несколько ударов сердца.

Две белки стояли друг напротив друга: одна, рыжая и пушистая, в забрызганном кровью плаще и с окровавленным кинжалом. Вторая, худая и цветом больше напоминающая выгоревшую опавшую листву, растерянно держала в ослабшей руке девственно чистый клинок.

― Прости, я подвела тебя… прости, это… я не…

Реека молча шагнула вперёд и изо всех сил обняла подругу, выдавив из неё тихий писк.

― Всё хорошо. Мы белки, а не тигры. Мы не рождаемся сильными.

Она отстранилась прежде, чем дрогнувшая Кинца успела обнять её в ответ. Внизу ждали спутники, да и на других крышах в любой миг могут появиться ещё соглядатаи, которые увидят побоище.

Нет времени на чувства.

В тени балкона двое выдр как раз спорили, чьё пиво вкуснее – ветроволнских степняков или муамранское. Спорили они яро и от всей души, потому что заяц едва уловимым жестом указал наверх за мгновение до того, на балконе прошелестела ткань и два маленьких зверя свалились на головы синдикатцам. Подкрасться к зайцу очень непросто, а Димбено получил своё прозвание «Сорока» за свою феноменальную способность подслушивать ценные слухи и тут же пересказывать их товарищам по банде. К нему во сне тихо не подойти. И вот две белки, вместо того, чтобы ошеломить Корсаров и убить в мгновение ока, оказались схвачены выдрами.

Одну незнакомку просто впечатали в мокрую пыль, а шею второй головорез захватил плечом, вывернув из руки оружие.

― Сердцеедка, я так и знал, ― усмехнулся Сорока, от души заехав ей в живот кулаком. ― Где остальные?

― Здесь! ― ответ прозвучал почти одновременно с тем, как уши зайца дрогнули и он начал оборачиваться на звук, но Эньетан уже взмахнул клинком, вспоров заячью шкуру от носа до уха, лишь чудом не задев глаз. ― Я привёл саму Ламию забрать ваши души, моя сестрёнка очень проголодалась!

Сушёный язык гарпии истаял в пальцах вместе с последними словами, и взмах плаща элегантного лиса оставил в глазах недругов причудливую фантасмагорию иллюзий.

Пока один выдра попытался свернуть пленнице шею, а второй выхватил клинок, забыв о едва шевелящейся белке под ногами, лис вдохнул в свои слова молитву Ушедшей, столь театрально посвящённую сестре. Просто глупая фраза для окружающих – и пробежавшие по спине мурашки откликнувшихся чар для Навьи.

Пока не истлели чары, лишающие врагов движения, Эньетан направил острие короткого меча над самым краем горжета выдрьего доспеха, и острое лезвие вместе с мышцей рассекло обе артерии – и сонную, и позвоночную, мгновенно выведя из боя одного из трёх врагов.

Второй Корсар замешкался на миг, пытаясь вытряхнуть из головы неуместные грёзы, а через мгновение ощутил как под наплечник забился маленький арбалетный болт – этого мгновения хватило Рееке, чтобы укусить палец неудавшегося душителя и вывернуться из хватки.

Навья и Эньетан умели убивать, а по их хищным оскалам казалось, что и любили. Синдикатцы не продержались и вдоха.

― Проще, чем отнять финик у ребёнка, ― лис эффектным жестом провернул в руке меч и остановил хлёстким движением, сорвав с лезвия брызги крови. Оставалось только гадать, специально ли он оставил на стене эффектную кровавую метку.

― Покрасуешься за пределами города. Живо! ― хвост Навьи уже скрылся за грудой бочек.

Лиар помог одной белке поднять вторую, и хотел было броситься следом за лисами, как вдруг его схватили за воротник и чмокнули в щёку.

― Спасибо! Буду считать, должок уплачен.

Теперь кунице потребовалось заметно больше времени, чтобы прийти в себя и обнаружить, что он как болван стоит один среди трёх трупов, когда надо бы бежать со всех ног.

Он едва не забыл, кем была Сердцеедка до этого дня, и теперь поражался, сколь причудливо должна быть устроена её голова, раз она мило хихикая играет свои куртизанские трюки, едва не расставшись с жизнью.

В очередной раз, уже на бегу, Лиар подумал, что город слишком не понятен для него, и возможно стоило прислушаться к совету брата – остаться простым деревенским пройдохой.

Аргмахду очень не нравилась эта экспедиция.

Воля сената послала его через опасные воды Путеводных Архипелагов с очень важной, но от того не менее раздражающей миссией укрепления дипломатических связей с пустынниками. Один корабль сопровождения затонул в битве с пиратами на полпути, второй – налетел на риф уже когда побережье Мизоредона показалось на горизонте, а флагман прибыл в порт в таком состоянии, что проще пустить его на дрова, чем пытаться ремонтировать. Типичный быт морехода в Эпоху Ветров. И все эти невзгоды – ради нескольких слов и встречи с невесть кем в глуши Ветроволнья, чтобы передать несколько коротких писем.

И без того скверное настроение скисло ещё сильнее, когда он увидел, как по трапу поднимаются быстрым шагом пятеро вооружённых зверей в плащах с капюшонами.

― Капитан Шанх’Зиль!

Шакал парой фраз отправил всю пятёрку на корму, после чего споро подбежал к послу с очень неловкой улыбочкой на узкой большеухой морде.

― Господин делегат…

― Кто эти звери?

― Это наша охрана, господин делегат, побережье Ветроволнья в это время года очень опасно…

― Тебе мало моих легионеров и осадной машины?

Четверо тёртых ветеранов и мощный «скорпион», снятый с флагмана Иерархии, представляли внушительную силу против любых неприятностей, повлиять на которые по силам простому смертному. Это очевидное утверждение даже не требовалось озвучивать – шакал сам неуютно поёжился, прочтя всё во взгляде волка.

― Лакьяры коварны, мой господин! Они не брезгуют древними чарами. А среди этих зверей есть те, кто сможет дать отпор именно мистической силе.

― Двое лис, разодетых в лакьярскую парчу? И ты хочешь, чтобы я поверил, что они не лакьярские шпионы?

― О, это всего лишь мода, господин делегат! Лакьярская одежда сейчас ценится больше, чем в прошлом году, а парча всё дорожает…

― Оставь этот пустой трёп! На обнионе слишком тесно для такой раздутой команды, и я отсюда чую – от них разит кровью.

― Это… э-э-э…

― Ещё хоть слово о моде, и тебе придётся искупаться в забортной воде.

― Прошу, господин! Золото уже уплачено, мы пропустим попутный ветер и прилив, если сейчас начнём пререкаться с ними! Если хотите, я ссажу их в первом же порту…

― Скорее мои солдаты выкинут за борт их трупы, если я хоть на миг заподозрю их хоть в чём-то. Кто у них главный? Приведи его ко мне!

Это было уже на грани терпения пустынника: он капитан – на борту своего корабля воплощение власти и закона! Он не только понимал, но и разделял сомнения волка, однако в таком тоне разговор дальше идти не мог.

― Простите, господин делегат, вы сами говорили о срочности. Я должен немедленно заняться манёврами. Главная у них лиса, уверен, она охотно побеседует с вами. Её зовут Навья.

Это была дрянная экспедиция, дрянные капитаны, дрянное утро и дрянные перспективы. Не стоило тогда перекупать виноградники у брата сенатора вместе с рабами, стоило дать компромиссу шанс. Теперь же приходится плыть невесть с кем невесть куда, на каждом шагу ожидая отравленного кинжала в спину, так ещё и иметь дело с лакьярами. Нет зверей более двуличных и лживых, чем лисы Лакьяраки!

Ворча себе под нос ругательства на волчьем, посол устремился к пятёрке подозрительных типов с напором осадного тарана.

Двое лис, две белки и куница.

Все выглядят совсем юными, щуплые и разодетые как на карнавал Тени Ламии. Похожи ни то на менестрелей, ни то на праздных прожигателей родительского богатства. Впрочем, на взгляд зверя Иерархии это одно и то же.

Одна белка, одетая в тёмные бесформенные одежды без украшений, вымазана в грязи, поверх штанины одного из лис наложена свежая повязка, облачённый на келепский манер куница опасливо прячется за спины товарищей. Вторая белка расфуфырена едва ли не пышнее лис, и амбре её духов добивает до чуткого волчьего носа через всю палубу. Только кретин поверит, что этот сброд усилит шестерых отборных воинов Иерархии.

Бочонок раздражения разбавила капля растерянности: кого из двух остромордых позёров капитан назвал «главной лисой»? По меркам волков, заметно более низкорослые и стройные рыжие звери с узкими мордочками, лукавыми глазами и пышным мехом на груди, все смотрелись женственно и напоминали юных волчиц, но двое, стоящие сейчас впереди, решительно не поддавались опознанию половой принадлежности. Приталенная дорогая одежда по лакьярской моде, где далеко не всегда принято разделять мужские и женские костюмы, и подведённые тушью глаза у обоих тоже не помогали.

― Кто из вас Навья? ― рыкнул волк, нависнув зловещей тенью над подозрительной пятёркой.

Одна из похожих как две капли воды лис, с перемотанной ногой, изобразила галантный поклон-реверанс, взмахнув полой плаща.

― К вашим услугам, господин делегат, ― даже высокий энергичный голос мог с равной вероятностью принадлежать как юноше, так и девушке. ― Рада встретить посланника знаменитого кодекса гворзудиамо. Надеюсь, вам понравился город?

― Что?.. Я сейчас не в настроении, кто вы такие и что забыли на борту этого корабля? Только не заговаривайте мне зубы!

Чем дольше Аргмахд находился возле причудливой компании, тем больше терялся, сбитый с толку внешностью, словами и жестами собеседницы. И ему это очень сильно не нравилось.

Слащавая в своей искренности, на лисьей морде расцвела обезоруживающая улыбочка:

― Позвольте представиться: Навья. Странница, танцующая по миру с ритмами Тисик в сердце. А это – мои верные спутники и соратники. Пусть не только мои чары защитят ваш путь, господин делегат, но и наша компания усладит ваш взор.

Лиса прекрасно чувствовала колебания истинного хозяина корабля, и подталкивала маятник растерянности с каждым словом. Верный последователь гворзудиамо никогда не навредит артистке Тисик: в Иерархии это единственная Ушедшая, последователям которой рады в каждом доме, если нужно расслабиться и отдохнуть от строгих законов совершенного общества. А внешность и манеры у близнецов вполне соответствовали традициям этих жриц веселья.

Вторая лиса – теперь волк начинал догадываться, что обе – девушки, пообещала:

― Мы с сестрой не доставим вам стеснения. Вы и ваши легионеры проделали долгий и трудный путь через опасные воды Путеводных Архипелагов. Примите от нас помощь в укреплении боевого духа храбрых героев в лучших келепских традициях!

Делегат постарался сохранить лицо и не выдать своё смятение. Волны шторма его гнева могли бы смыть за борт и самую дерзкую выдру, но эти лисы, как две расписные дощечки, просто покачивались на волнах, сладкими речами суля дружелюбие, помощь и заботу. Солдаты и впрямь будут очень рады компании девушек рубиновой арфы Тисик… а значит благодарны и своему командиру.

― Предупреждаю: никакого креплёного вина и никакого распутства! У нас важная миссия, поэтому занимайтесь делом и не вздумайте отлынивать! Это вам не прогулка с богатыми купцами, и я сразу вам говорю, я буду следить за вами в оба глаза, и дайте мне только повод – я скормлю вас рыбам!

― Как вы могли подумать о нас так дурно? ― со всей искренностью обиделась Навья. ― Мы не впервые помогаем добрым зверям с защитой от пиратов. Песнь рубиновой арфы куда лучше абордажной сабли – пока сталь остаётся в ножнах, мы гарантируем вам путь мира у мизоредонских берегов.

Аргмахд силился придраться ещё к чему-нибудь, хотя ум не видел ни единой трещинки в бриллианте лисьих посулов, нутро близкого к сенату опытного волка выло от недоверия.

― Почему вы в таком виде? ― напоследок рыкнул волк, ткнув пальцем в серую белку. ― Нормальные звери не вываливаются в грязи перед отплытием и не ходят раненые в ногу.

― Сущие пустяки, ― мило хихикнула перебинтованная лиса, состроив глазки, ― эти белочка и куница – наши новенькие. Мы подобрали их, когда на труппу бродячих артистов напали разбойники. Бедняжки выжили чудом! Но в городе их узнал один из негодяев. Если бы я не заступилась…

― Ох, Навья не всегда знает меру, ― приобняла «сестрёнку» за плечи близняшка. ― Добрая душа! Не могла пройти мимо беды маленьких зверей, справедливость ей иногда превыше благоразумия. Но посудите сами, господин делегат, мы ведь должны защищать своих друзей.

― Это Энья, ― вспомнив о вежливости, представила её глава труппы.

Слишком слащаво. Слишком удобно. Слишком гладко. Волк пребывал в твёрдой уверенности, что лисы если не лгут напрямую, то умалчивают очень важные детали… но не мог уцепиться за их слова, не зря выражение «схватить лису за язык» означает невозможность разгадки помыслов собеседника. В сенате эти рыжие звери на вес золота как союзники, и сущая головная боль как противники.

Оставалось лишь напомнить пятёрке бездельников, чтобы не учудили чего лишнего, и уйти на другой конец палубы, чтобы следить оттуда за рыжехвостыми.

Лиар вытер вспотевшие ладошки о полы плаща.

― Бродячие артисты? Серьёзно? У меня чуть сердце не остановилось…

― А почему нет? ― рассмеялся лис, временно ставший лисой, притом крайне правдоподобно. ― В твоих руках карты оживают – фокусник из тебя вышел бы славный.

― Меня восхищает, что девочка из тебя получается натуральнее, чем мальчик, ― Сердцеедка пихнула Эньетана в локоть и хмыкнула. ― Скажи, Навья тебя бьёт, когда ты проявляешь хоть капельку мужественности?

― Не, я просто его бью, ― лисица снова положила руку на плечо брата и сильно сжала. ― Говорят, без порки детишки вырастают избалованными.

― Мне льстят твои фантазии, сестрица, но старший из нас двоих я.

― Ты этого не знаешь.

― Я выше.

― На толщину меха? Может быть. Зато я сильнее, и если я захочу тебя выпороть – ты не отвертишься.

― А ты хотела бы?

Навья долго смотрела брату в глаза, но наконец признала поражение и отпустила плечо. Какой бы ответ она ни дала – сделает хуже себе же самой. Всё-таки в словесных дуэлях ей не тягаться с наглостью и остроумием Эньетана.

Похихикав в кулачок, рыжая белка, у которой даже походный костюм был расшит кружевом, перевела разговор на куда более важную тему:

― Так значит, Энья? Думаю, нам теперь всем понадобится чуть более продуманная история.

Лиар поддакнул:

― Чтобы мы не ляпнули чего. Эти волки меня пугают.

― Лично я могла бы остаться «сердцеедкой», звучит вполне в духе Тисик…

― Клички свойственны синдикатам, ― выразил сомнение куница, ― наши спутники, кажется, не очень жалую синдикатцев…

― С чего бы им возражать? Здесь повсюду синдикаты, власть в городе принадлежит синдикатам. Да даже корабли, на которых они шли через архипелаги – это тоже синдикат!

― Как это? Они же, если я правильно понял слово «делегат», послы? Я не много слышал об Иерархии, но вроде у них как раз правят не синдикаты.

― Правит у них сенат, это верно, но на земле. Где Йевения, и где мы? Нужно пересечь море, а Тифигдосу указы каких-то заносчивых волчар по барабану. На море нет кораблей, принадлежащих Иерархии самой по себе, и морских капитанов, значит, тоже нет. Зато есть синдикаты, которые Иерархия пригрела под своим голубым гиматием. Местные выдры таких называют «кайян», «рабы рабов», если переводить на келепский. Мол, волки – рабы гворзудиамо, а служащие им личным флотом синдикаты – совсем презренные рабы рабов. Такая вот у нас тут, во Вратах Мизоредона, вечеринка.

― Это всё от зависти, ― подавив желание загрызть отнявшего её имя брата, улыбнулась Навья. ― У каперов Иерархии просто есть серебро, свои дома на волчьих землях, личные рабы и покровительство республики. А что есть у местных выдр, кроме гонора и шрамов?

― Интересно, как будет «рабы рабов рабов»? Теперь и правда звучит как обзывательство от бессилия…

― А пираты в командах одни и те же. Ах, полна чудес эпоха Ветров! ― женским голосом воскликнул Эньетан, приобняв и сестру, и белку, чтобы доверительно напомнить им: ― Не отвлекайтесь, девочки. Мне не улыбается оказаться на утлом судёнышке посередь моря в компании обиженных волков железной гвардии. Придумайте что-нибудь слезливое себе, порадуем старого серого ворчуна правдоподобием.

Глава 4. Грани смерти

― Я просто отказываюсь в это верить! Отказываюсь!

Гескац громыхал тяжёлыми башмаками по доскам палубы, создавая куда больше шума, чем обычно ожидается от мыши. После встречи с морским змеем «Лилия» едва не отправилась ко дну, а все её пассажиры – на корм твари Тифигдоса. Квейну оставалось лишь с сочувствием следить за маячащим перед носом другом, пока он меряет шагами борт обниона от укрытых парусиной грузов на корме до подгнившего шкота в передней трети.

― Сначала я так нелепо, с таким позором должен был потерять друга, потом всю ночь истекал кровью ни за что – где это видано, чтобы чужаки могли так беспредельничать в Тиканипе? Потом я как какой-то вор должен был скрываться от собственных соседей, от зверей, которые меня знают… и вот само море попыталось меня забрать! Есть ли в мире справедливость?

― Ты слишком себя накручиваешь, ― со всем дружелюбием заяц в очередной раз попытался утешить мышь, едва живого утром, но бурлящего праведным гневом теперь. ― Жизнь полна неурядиц, но плохо ли это? Случаются и беды, и несчастья, иногда вкус жизни горчит, если не сказать хуже. Но случайности не выбирают! Иначе они бы не были случайностями. Может быть, в завтрашнем дне тебя ждёт приятный сюрприз, или прямо сейчас, за твоей спиной, Акота обронил дар своего благословения, но ты слишком суетишься, чтобы заметить это?

Мечник угрюмо обернулся, не увидев там ничего, кроме лазурных волн тёплого Древесного моря. Летом оно игривое и сверкающее, обманывающее всех, кто впервые его видит, и обещающее им ласку, спасение от зноя и вкусные дары. Сейчас Гескац ему ни капли не верил.

― Я не для того тренировался с мечом, пока не падал от усталости, чтобы каждая случайность снова выбивала опору из-под моих лап!

Мышь облокотился о фальшборт, хмуро уставившись на скомканное лазурное кружево волн, постепенно вытягивающихся в едва различимую рябь и, наконец, в прямую линию к горизонту. Разговаривать с трёх шагов под плеск воды и шум ветра непросто, но оба зверя обладали чутким слухом и не чувствовали стеснения.

― Тяжёлые тренировки нужно чередовать с лёгким отдыхом. Если всё время пути до Бривирта ты будешь так накручивать себя – обратишься собственной же бледной тенью, мой друг. Считай это тренировкой другого толка: соверши над собой усилие воли, чтобы дать своим мыслям и чувствам отдых. Как и тело, они должны отдыхать, иначе твоя внутренняя гармония с самим собой развеется как сегодняшний туман.

― Я… я не могу, Квейн! Синдикаты… они же просто разбойники, головорезы! Только достаточно хитрые, чтобы не охотиться на простых зверей, как на уток, а приручить их, как гебежо или дувланов. Или арконусов Ветроволнья. Ведь когда-то так не было! Где мир свернул не туда?..

― Не ищи ответы в прошлом, мой друг. Готовь ответы для тех, кто задаст их в будущем.

Гескац слабо усмехнулся, опустив взгляд на лижущие борт волны. Квейн всегда умел найти красивые слова, чтобы вдохновить потерянного зверя. Затем утешение сменилось строгостью к собственной слабости. Мышь наконец осознал, как был не сдержан и неразумен последнее время. Нет, если он хочет наказать зверей, виновных в смерти Мура – он должен идти по пути холодного ума, а не горячего сердца. Возмездия, но не мести.

Из раздумий его вырвал оклик кого-то из матросов:

― Парус на горизонте!

И правда, среди белых бурунов возник треугольник паруса. Квейн, одним прыжком подскочилй к краю палубы и эффектно прокрутился над лазурной бездной вокруг шкота, и наконец вгляделся вдаль.

― Думаешь, это тот корабль, который шёл прямо перед нами?

― Похоже. Они вышли ещё когда туман не везде сошёл, мы – сразу за ними. Кто ещё там может быть?

― Они сильно оторвались, пока нашу «Лилию» таранил змей… Может, теперь он и до них добрался?

― Ха! Вряд ли. Змеюка явно не оценила выдрий багор! Небось зарылась где-то в ил сейчас и залечивает раны.

Квейн только покосился на Гескаца, не озвучив вслух, что мыши на его взгляд следовало бы заняться тем же самым, а не плыть невесть куда по велению репья под хвостом.

Судёнышко, как скоро выяснилось, шло встречным курсом – на Тиканип, и пара выдр-матросов принялись при пассажирах бурно обсуждать, что же впереди за корабль. Бесплодные обсуждения пресёк капитан – поджарый заяц, в плечах чуть ли не вдвое шире Квейна, и облачённый, в отличие от предпочитавшего свободные лёгкие одежды художника, очень пышно – дутые рукава, такие же пухлые шаровары, кружевное жабо и яркие полосы на сапфирово-синей ткани. Капитан отдал приказ тихо, но услышали его и все пятеро пассажиров: «к оружию».

Когда неизвестный обнион почти поравнялся с «Лилией», он вдруг резко сменил курс, опасно накренившись под рывком взрезавшего ветер паруса, и широкой дугой обогнул встречный корабль. Теперь их борта разделял один заячий прыжок.

― Эй! На «Лилии»! Как денёк? Чудесный, не правда ли?!

В отличие от зайца, выдрий капитан назойливого судёнышка был облачён в ярко-красный расшитый линоторакс, и десяток зверей его команды тоже не походили на мирных путешественников, баюкающие в лапах взведённые арбалеты.

― Мог бы быть и лучше! ― отозвался заяц. ― Не люблю туманы, приходится отчаливать уже в жару!

― Да, туманы – это беда! Столько дряни в них может скрываться!

― Рифы, например!

― Или гарпии! Хорошо ещё, если не морские девы!

― Или пираты!

― Или пираты!.. Слушай, как тебя зовут, приятель?!

― Аргоко!

― Ну а меня – Инвезо! Приятно познакомиться, капитан Аргоко! Ты мне нравишься, поэтому давай мои парни просто кинут вам сходни, возьмут причитающееся, и мы разойдёмся с попутным ветром!

Кто-то из пассажиров сжал рукоять кинжала на поясе в бессильной злости, один из матросов осторожно сунул лапу в стремя прислонённого к бочке арбалета, невидимого с другого корабля. Смелые звери – на девять пиратских стрелков у Аргоко были всего трое своих матросов – три арбалета. И ни у кого нет брони. Скверный расклад, как ни крути.

― Сколько ты хочешь, капитан Инвезо?!

― Воли с каждого из твоих пассажиров! С матросов – по пять кили! Ну а с тебя – вина! Мы ведь в Келепии! В жизни не поверю, что ты не держишь в закромах амфору отличного креплёного вина!

Золотой воли – это огромные деньги. Взгляды пассажиров забегали, мало кто мог согласиться на такие условия, даже если бы хотел.

Гескац заплатить мог… но не посмел бы. Разбою потакать он не собирался.

― У них столько нет! Это же не хактвапцы, я везу простых зверей в соседнюю деревню!

― Вот мои парни и проверят! Вдруг кто-то из них – сказочный богач! Нельзя же, чтобы они обманывали такого славного капитана, а, Аргоко?!

Заяц согласится – Гескац видел это в его глазах. Выбор стоит между унижением и смертью, и достаточно очевиден для большинства зверей. Но мышь не был большинством.

Сделав два шага вперёд из скучковавшихся у мачты пассажиров, он крикнул:

— Твоё ремесло порочно, пират! Таков твой удел – забирать то, что тебе не принадлежит! Но разве ты выбираешь, какова судьба других зверей?!

Позади раздался тяжкий стон Квейна, а выдра в красном резко перевёл взгляд на заносчивого коротышку с голым хвостом. Краем глаза Гескац заметил, как Аргоко жестами требует заткнуться, но финальные слова уже кололи язык, и невозможно было бы проглотить их, не подавившись.

— Звери вольны бороться за свою честь! Я бросаю тебе вызов, капитан пиратов! Бесчестие для меня равносильно смерти!

Он наконец ощутил, чего так жаждет его нутро. Ужасная участь Мура, драка под покровом ночи, бессилие и опустошённость… Квейну почти удалось развеять эту не начавшуюся бурю, но появление пиратов раскололо просветлевшие небеса воинской души, разом выпустив всю силу шторма в мышиное сердце.

Море шумно вдохнуло, готовое впитать кровь в свои лазурные воды, матрос «Лилии» тихонько потянул рычаг, взводя тетиву, капитан Аргоко обречённо прикрыл глаза, когда один из пиратов навёл на пассажира арбалет…

Но ложе упёрлось в пальцы капитана Инвезо.

— Смелые слова от кого-то мышиного роста!.. Ты мне нравишься, которышка! Как тебя зовут?!

— Гескац мне имя! — воскликнул маленький воитель формулировку из древних ветроволнских баллад.

— Рад знакомству, Гескац! Мне нравятся звери, которым достаёт духу плюнуть Тифигдосу в морду за миг до того, как он сожрёт их! — пиратский капитан снова перевёл взгляд на зайца. — Смотри-ка, Аргоко, всё-таки на твоём корыте есть зверь с сердцем капитана! Давай так: я ставлю своего бойца против твоего мышонка! Побеждает твой – мы расстаёмся друзьями! Побеждает мой… и я скормлю рыбам всех, кто стоит на одной с тобой палубе!

Пока между бортами обнионов бросали сходни, Квейн подскочил к другу и, потрясая его со всей силы, зашипел в ухо:

— Что ты творишь, безумец?! Мало тебе было ночи? Твои раны едва затянулись, на суше я ещё мог достать эликсир, а посреди моря тебя кто будет лечить? Ты умереть вздумал от горя? Не вздумай вступать в дуэль с пиратом!

— Твоё оружие, чтобы менять мир к лучшему – кисть, а моё – слово и меч. К сожалению, первое без второго мёртвый язык, — короткое движение плечом скинуло руку зайца.

Широкая доска, брошенная меж качающихся на дыхании моря кораблей, норовила соскользнуть в пучину и сама по себе, а под башмаками с окованной подошвой ещё и пружинила. Она тоже пыталась вбить в мышиную голову, насколько шатко положение маленького защитника. На пиратском корабле его уже ждали выстроившиеся полукругом выдры с капитаном во главе – и перед всеми единственная куница. Два маленьких зверя здесь и сейчас решат судьбу целого десятка.

Тем временем заяц в просторной тунике приобнял за плечо зайца в расшитом сапфировом камзоле с дутыми воланами на плечах:

— Слушай, кэп… этот мышь – мой друг. Если вздумаешь отчалить, бросив его у пиратов – я сломаю тебе руки.

Капитан даже не шелохнулся.

— Я бы и рад отплыть, да у них корпус уже и парус свежее. Нам не уйти. Поэтому прямо сейчас я молюсь Малитике, чтобы твой поехавший дружок вышел победителем… и тебе советую заняться тем же.

Квейн бесстрастно вгляделся в происходящее на соседней палубе. Если кому и стоило бы молиться всей команде – так это Гескацу. Ушедшие больше не оберегают мир. То, что раньше делали бессмертные всемогущие гении, теперь взвалил на свои плечи один мышь.

Массивные кожаные башмаки прогромыхали по сходне и бухнули о доски пиратского обниона. Гескац снял с пояса меч вместе с ножнами, стянул их и отбросил в сторону. Исподлобья он оглядел зверей вокруг – все явно не впервые занялись своим кровожадным ремеслом. Мощное телосложение, крепкие линотораксы по фигуре, потрёпанные прежними схватками. На суше среди слоёв проклеенного льна принято прятать металлические чешуйки, но у пиратов такая мода не в чести – слишком тяжёлая и тянет на дно. Но и без чешуи такую броню за просто так не пробить. У многих на мордах и рельефных предплечьях, не защищённых наручами, виднелись шрамы.

Лишь куница полагалась на вываренную кожу, то есть, считай без защиты вышла на бой. Именно её выставили против мыши – вёрткую девчонку, одетую легче всех остальных зверей: кожаные бриджи и жилет, расшитый плавными линиями узора, лёгкие наручи и шейный платок. Грудь, плечи и пояс украсили змеиные черепа. Под стать мёртвым пресмыкающимся, она также плавно двигалась всем телом сразу, скрадывая свои движения.

И скрывая оружие. Одна рука оставалась за спиной, поэтому мышь даже не мог сказать, кинжал там, короткий меч, скимитар или что-то более экзотичное.

Сам же Гескац в качестве защиты мог похвастать только дутыми льняными кюлотами поверх чулок да полосатой шёлковой рубахой, под которой всё ещё лежала перехватывающая плечо и грудь повязка. Красивые одежды по келепской моде, да толку от них в битве?

― Давай, мышь! Сражайся также храбро, как языком чесал! ― крикнул пират слева, и справа ему вторил выкрик: ― Я поставил на тебя! Если проиграешь – трахну твой труп!

― Это поединок чести, а не драка в подворотне, ― произнёс Гескац, глядя на куницу прямо и строго. ― Я должен знать твоё имя.

На треугольной мордочке с миловидными глазками промелькнула хищная улбыка.

― Меня кличут Гадюкой.

― Это не имя.

― Это то, чего ты заслуживаешь обо мне знать.

Волны шумно покачивали корабль, будто море ворочалось и пыталось сбросить с груди мешающие дышать щепки. Въевшиеся вместе с кошмарами ночные образы начали проступать перед глазами – узкий маленький силуэт с огромной шляпой на голове, прячущийся за спины более крупных зверей. Нет, кем бы ни был тот негодяй, он не похож на убийцу напротив. В её взгляде чернеет бесстрастная готовность лишать жизни любого, кто окажется по ту сторону клинка. Гордость хищника, пристрастившегося ко вкусу страха жертв. Тот зверь в ночи был куда… трусливее. Слабохарактернее. Презреннее.

Но, может быть, благороднее. Мур тоже предпочитал сбежать или спрятаться, а не убивать. Иногда прятаться за спину своего мышиного друга – и Гескац считал это благородной чертой вора, а не недостатком.

― Ты интересный зверь, Гескац, ― капитан Инвезо благодушно рассмеялся. ― А я сегодня в хорошем настроении. Ты можешь признать поражение, и я сохраню тебе жизнь. Я обещал убить всех на палубе «Лилии», а ты сейчас у меня в гостях. Я не убиваю гостей.

Гескац даже не посмотрел на выдру. Не будь такого условия, сдаться мышь бы себе всё равно не позволил. Слишком много поражений за неполные сутки.

― К бою!

Куница всего на полголовы выше, высокая стойка не требовалась, а вот защитная, чтобы избежать коварных ударов – просто необходима.

Короткий мышиный меч отошёл назад, вытянувшись вдоль хвоста. Обманчиво открытая позиция, кричащая «я полностью открыт», и этим криком способная обмануть неискушённого противника. И мгновенно убить его контратакой.

Противница не спешила нападать, только начала плавно изгибать позвоночник, раскачиваясь на пружинистых лапах. Уникальная техника боя для самых гибких зверей – выдр и куниц. Мышь знал её лишь поверхностно, физически не имея возможности упражняться с таким стилем. Большинство приёмов контратакующие: хитрые подныривания или выпады с неестественных для других зверей углов, чтобы ударить в уязвимое место, когда враг наиболее открыт.

Оба противника избрали путь ответных действий, ожидающие первого шага с другой стороны, Гескацу это не нравилось: куница слишком вёрткая, чтобы давать ей сражаться в удобном для неё темпе. Настало время использовать финты. Ложные выпады спровоцируют пирата и как минимум заставят всё же показать оружие, а если повезёт и провокация удастся – попытка контратаковать ложный выпад едва ли будет полезна для куньего здоровья.

Подшаг и замах. Губы куницы скривились в усмешке. Она резко сократила дистанцию, совершенно не боясь клинка, но не ударила, разгадав обман, продолжила выжидать. Наконец, ещё замах, быстрый нисходящий удар – и изогнутый лёгкий хактвапский ятаган устремляется в мышиное горло скорпионьим жалом…

Она была убийцей, а убийцы, в отличие от воинов, всегда стараются решить всё одним ударом в нужное время и в нужное место. У таких бойцов не в чести долгое прощупывание противника.

Мгновенно нисходящий удар превратился в смену стойки, парирование и точный укол в подмышку.

Куница ошарашенно отпрянула, прижав руку с ятаганом к тяжёлой кровоточащей ране. Левая рука повисла плетью и теперь причиняла невыносимую боль при любой попытке пошевелить ей.

Яростно прострекотав, девушка перехватила оружие обратным хватом и изогнулась, выбрасывая руку противоестественным жестом мимо противника. Настоящий удар последовал сразу за этим – гибкое тело выгнулось вбок, будто в падении, и ятаган, вернувшийся в нормальный хват, нырнул под руку маленького зверя. С изяществом крыла бабочки клинок обогнул встречный выпад мыши, расцарапав ему ключицу и плечо. Куда менее серьёзная рана, но более кровавая из-за длины разреза. Про такую манеру фехтования мышь раньше только слышал – никакой вменяемый боец брать клинок обратным хватом не станет, если только его тело не втрое гибче противника и такие фокусы не используются для самых непредсказуемых финтов.

Отвратительнейший противник для любого дуэлянта.

Даже одной рукой пиратка играючи управлялась с достаточно длинным клинком, полагаясь не на силу рук, а на инерцию всего тела и непривычные оппоненту траектории взмахов. Что ещё хуже, она тряхнула левой рукой и с шипением вернула её на рукоять, сменив хват.

Для Гескаца стало неприятной новостью, что щуплая с виду куница так легко могла терпеть пульсирующую боль и растекающееся по пальцам онемение. Более того, эта рана ничуть её не замедлила: руками она лишь направляла оружие, силу в удар вкладывая движениями спины и живота. Да и не требовалось ей много силы – мышь не носил доспех и мог бы попросту истечь кровью, если позволит себя иссечь.

Храбрый воин поднял меч к щеке, направив острие на противницу и создав иллюзию открытого живота. Атака – куница уклонилась и сама рубанула на уровне коленей, парирование – слишком смазанное движение, меч совсем немного не достал плечо. Вольт – нет, дистанцию не удалось сократить, но подшаг позволил сменить стойку. Снова атака – на этот раз бесконечный танец по палубе прервался и зазвенела сталь! Клинок в клинок – не каждое оружие такое выдержит, и вот на запястье противницы новая глубокая царапина.

Череда скупых движений и выпадов меча против причудливого перетекающего гибкого тела – оба противника едва успевали друг за другом. Гескац далеко не всегда угадывал, под каким углом в очередной раз взовьётся ятаган, а Гадюка не могла реагировать на каждый выпад меча, потому что руки мыши двигались заметно быстрее, чем всё тело куницы. Отточенное фехтовальное мастерство против непредсказуемого танца смерти. Два воина кружили по палубе, медленно покрывая друг друга неглубокими порезами. Но если куница с бурым мехом и в тёмно-серой броне для зрителей с «Лилии» оставалась просто тёмным силуэтом, то на светло-голубой рубашке сбелыми полосами кровавые пятна растекались метками погибели, заставляя сердца зверей, чья участь зависит от незнакомого мыша, биться чаще в холодном липком испуге.

Уйдя от очередного удара, куница легла на пол почти всем телом, снова ударив по ногам, и мыши стоило больших усилий удержать равновесие, пока его теснила буквально скачущая на боку противница. Ошеломлённый столь экстравагантным нападением, мышь упустил момент, когда поверх скрещённых в клинче мечей противница выбросила голову – и острые куньи зубы вонзились глубоко в мышцы левого бедра мыши.

Ещё одна очень неприятная особенность фехтования с хищниками – их когти и пасти порой ничуть не менее опасны, чем заточенная сталь. Ровно в этот миг, оттолкнувшись ногами, спружинив спиной и выбросив себя толчком здоровой руки, куница переметнулась через плечо противника, тут же от души полоснув его ятаганом по спине. Загнутое лезвие оставило глубокий болезненный разрез, мышь не успел сориентироваться и прыгнуть вперёд, а теперь чувствовал, как к пояснице течёт горячий ручеёк, с каждым ударом сердца вымывая из тела жизнь.

Выбросив меч резким уколом в морду противницы и заставив её отшатнуться, Гескац стиснул зубы, чтобы распалить в себе ярость боя и забыть о боли. Поражение – это смерть. К этому готов любой хороший фехтовальщик. Но также поражение – это бесчестие. Он подведёт свои идеалы, подведёт Квейна, подведёт матросов и пассажиров, капитана Аргоко. Сейчас мышь сражался не за себя. Его меч – меч справедливости, и он не позволит справедливости проиграть сражение пирату.

Очень скоро из ног уйдёт лёгкость, руки ослабнут, а взгляд помутнеет, но есть несколько ударов сердца до этого мига, и воззвав ко всей крепости натренированного тела, мышь обрушил на куницу шквал ударов с постоянной сменой верхней стойки на нижнюю.

Она работает всем телом при каждом движении, даже при гибком и проворном телосложении куниц это тяжёлая нагрузка, и Гадюка тоже начинала уставать. Нельзя долго выкидывать такие фокусы, как прыжки на боку и немыслимые скачки, которые она постоянно исполняла, а значит тоже должна выдохнуться очень скоро.

Пиратка понимала это, и теперь взяла новую тактику: она постоянно пыталась взять меч в клинч ятаганом, чтобы куснуть руку или даже плечо мыши. Так ей не убить противника, но чем больше кровоточащих ран – тем быстрее воин теряет кровь, и тем быстрее упадёт без сил.

Именно укус дотянулся до шеи Гескаца, не клинок, и мышь с писком отшатнулся, понимая, что пульсация в шее и висках с каждым тактом забирает из окружающего мира звуки и цвета, а вскинуть руки в верхнюю стойку просто не хватает сил.

Это конец.

Больше бой не продлится.

Любой зверь здесь и упал бы без чувств, но только не храбрый мышиный рыцарь. Огласив палубу пиратского обниона отчаянным криком, Гескац вложил всю силу в последний рывок руки, и меч прошуршал по жилету не успевшей отпрянуть после укуса куницы лишь затем, чтобы зазвенеть по палубе – ослабевшие пальцы не смогли удержать оружие.

Он упал на одно колено под прибой изумлённого хора выдр, само море вытолкнуло этот синхронный вздох из пучин, мышь слышал его как сквозь водную толщу, захлёбываясь железным привкусом собственной крови.

Но добивающего удара не последовало.

С трудом открыв один глаз, он успел увидеть изумление на треугольной куньей мордашке как раз перед тем, как пиратка рухнула на палубу замертво со вскрытым горлом. Кончик меча успел задеть шею, прежде чем покинуть руку.

Последний порыв воли, сфокусированный на удержании сознания, позволил различить хохот пиратского капитана и забивающиеся шумом в голове слова: «Как же хорош этот парень! Как же он хорош! Победил Гадюку! Ай да мышь!»

Долг исполнен.

Оставалось надеяться, что Инвезо сдержит слово, а надежда Гескаца была слишком сильна, чтобы умереть раньше хозяина… и истекающий кровью маленький рыцарь рухнул на покрытые кровью доски без тени отчаяния в сердце.

***

― А он хорош… Чтоб я ещё после этого поверил, что волки чуют враньё!

Лиар плюхнулся между бочонком смолы и канатной бухтой возле серой белки с оттенком рыжины, проступающим лишь под прямыми солнечными лучами. К счастью здоровенные клыкастые чужеземцы предпочли карточным фокусам и метанию ножей танцы и похабные стишки, поэтому всё внимание приковали к себе близнецы и белка, а их куда менее артистичные спутники смогли облегчённо выдохнуть.

Куница даже не знал имени спутницы Сердцеедки, но, похоже, среди рыжих морд она единственная не носила маску вечной лжи.

К сожалению, она также оказалась и менее болтливой, и шулер предпринял ещё одну попытку:

― Это ведь ты нашла нам корабль? Спасибо… я не думал, что морем получится уйти так легко.

― Не за что. Я помогала подруге, а не вам.

Лиар удивлённо поднял взгляд – его ухо после сладкоголосых лис не привыкло к тихой скромной отчуждённости. Ещё и такой прямолинейно-честной.

У белки была достаточно милая мордашка, более округлая, чем у куниц, мех вокруг глаз и во внутренней части ушей чуть светлее, зато взгляд оставался крохотным клочком ночи и в полдень. Раньше плут и не замечал, насколько разные две белки, с которыми теперь приходится делить палубу: яркая и живая как пламя костра Сердцеедка, улыбчивая, кокетливая, разодетая в кружево и пёстрый шёлк, и с непомерно пышным хвостищем – на её фоне вторая девочка смотрелась очень бледно. Худая и тихая, всё время натягивающая капюшон обратно, стоит порыву ветра скинуть его, от куницы её отличали только более длинные лапы, мощные бёдра, ярко выраженная талия и более длинный хвост, заметно менее пушистый, чем у соплеменницы.

― Ты ведь и меня вытащила… вы могли, не знаю, убить меня, или просто уйти, пока я сплю…

― Ты не спал.

Снова её слова заставили вздрогнуть от удивления.

― Откуда ты знаешь?

― У тебя покраснели глаза и тяжёлые веки. А ещё ни один зверь не вздыхает с таким облегчением после того, как удалось присесть на миг. Кроме стариков, но ты ещё молод.

― Э… как исчерпывающе. Да, я не мог уснуть ночью. Пожалуй, это первая моя настолько крупная авантюра.

В ответ снова лишь плеск волн, шум ветра и приглушённая музыка. Эньетан играл на флейте, пока Сердцеедка и Навья кружили вокруг отплясывающего матроса под одобрительный гогот зрителей.

― Ты не похожа на свою подругу. Она…

― Красивее, обаятельнее и общительнее?

― Что? ― куница начинал чувствовать себя неловко – собеседница вроде бы не говорила ничего особенного, но каждой фразой выбивала доски из-под лап. ― Н-нет, я не об этом… вернее, не совсем. Знаешь, а вот этим вы похожи: с вами обеими тяжело просто болтать о пустяках.

Впервые она отвлеклась от созерцания волн, и куница сам неловко отвёл взгляд от ночной темноты напротив. Внутренне он усмехнулся вскинутой в невысказанном любопытстве брови. Это была первое проявление эмоций спутницы. Он не видел её мордочки в тот миг, когда синдикатцы едва не придушили обеих белок, но сразу после серая мордочка источала всё то же бесстрастное безразличие.

― Тебе сложно болтать с… Сердцеедкой? ― наконец, она сдалась.

― Она слишком… ― на этот раз белка не продолжила фразу, и пришлось искать слова самому, ― слишком игрива. Даже когда это неуместно. Кажется, она и вне «Мечты Рыжехвостого» остаётся… э-э, на работе. А ты – ты её полная противоположность, но это сбивает с толку так же сильно.

― Как легко тебя сбить с толку.

― Как тебя зовут? ― она снова смотрела на море, когда он взглянул на её мордочку.

― Это важно?

― Ну, надо же мне как-то звать тебя.

― Сейчас мы говорим без имён. Что изменится, если ты его узнаешь?

Лиар неловко почесал затылок. Всё-таки, эта белка слишком разительно отличалась от остальной рыжей троицы. Ответ прозвучал настолько неожиданно, что не сразу достиг ушей:

― Кинца. Так меня звали многие звери, и почти всех их я больше не увижу. Всех, кроме одной…

Обычно на вопрос «как тебя зовут» звери отвечают просто именем, но только не серая белка с глазами цвета сажи.

― Я… тоже, наверное, больше никогда не увижу родных. Они остались далеко у предгорий Волнорезов, почти у самого Ветроволнья. А ты родом откуда?

― Тиканип.

И вот когда пояснение было бы к месту, ответ был короче заячьего хвоста.

― Твои близкие что, умерли? Или… ты думаешь, что никогда больше не вернёшься?

Она долго молчала, глядя, как лиса льнёт к одному из солдат. Хотя волк сохранял каменное выражение морды, хвостом вилял как щенок. Это ещё полбеды. Эньетан в роли «Навьи» делал то же самое, а волки искренне считали обеих лис девушками, и зрелище неизменно выбивало из колеи не привыкшего к лисьим трюкам куницу.

― Зачем возвращаться назад? Разве ты, когда идёшь по дороге, обрадуешься снова увидеть место, которое уже миновал? Это будет означать, что ты заблудился. Я бы не хотела заблудиться на жизненном пути… и проходить дважды одно место не вижу смысла.

Лиар снова вгляделся в её мордочку – к счастью, она не поймала взгляд и не отпугнула. Хотя различать возраст зверей не своего вида сложнее, чем сородичей, но маленькие звери прекрасно чувствовали друг друга. Она совершенно точно младше Лиара. Может быть, на год. Но манера общения создавала иллюзию диалога с кем-то заметно старше – раньше столь умиротворённый ручеёк мысли плут встречал разве что у шакала-мудреца, занимавшегося древними свитками минувших эпох. Тот тоже любил поболтать на отвлечённые темы, через фразу причитая о том, как неблагодарно нынешнее поколение и как мир катится к Спелирате. Однако не похоже было, что белка такое же дитя пыльных фолиантов.

«Водомерка» скакала по волнам почти весь день, отлавливая порывы попутного ветра и изредка минуя рыбацкие лодки и корабли покрупнее, торговые или пиратские. Последние не очень-то горели желанием приближаться к обниону, над чьими парусами развеваются бело-голубой вымпел Иерархии и синий, с астролябией – знак хактвапской мореходной гильдии Фешмакт. Те же корсары, кому и сам Тифигдос не брат, и напали бы хоть на имперский акнаамасанский флагман, окажись он каким-то чудом в местных водах, предпочитали в свою очередь добычу покрупнее, чем посудина капитана Шанх’Зиля.

― Смотри! Вон те – тоже пираты. Смотри как быстро от нас отходят, ― один из легионеров, моложавый волк с роскошной гривой и полированной сегментной кирасой не без злорадства указал на утлое судёнышко вдалеке.

Его старший товарищ, ниже ростом зато шире в плечах и с устрашающим шрамом от меча на морде, усмехнулся:

― Тебя послушать, так тут каждый второй – пират.

― Так и есть! Если не под нашим флагом или не гильдеец – пират, значит.

― А местные рыбаки, по-твоему, под какими флагами ходят?

― Ну…

― Баранки гну, дурень. Иди, вон, с лисами развлекайся. А то ж тебе неймётся по рыбакам пострелять из «скорпиона».

― Да ну тебя! Те рыбаки – это они сейчас рыбаки. А как что – они же и грабить будут. Или ты думаешь, пираты рыбу ловить не умеют?

― Да что ты к ним прицепился?

― Варвары они все! Гворзудиамо не знают, порядок навести у себя не могут, а нормальным зверям, вроде нас с тобой, приходится плавать с боевыми машинами да в броне жариться под местным солнцем!

― О, брат, это ты ещё подожди… Тут келепцы везде – эти и с гворзудиамо знакомы, грамотные все, и солнце у них ещё терпимое. Четыре года назад я в Хактвап плавал, мы тогда гильдейца одного важного провожали – ты только подожди Волнорезов! Севернее пекло пойдёт такое, что ты шерсть у себя выдирать будешь, а пираты там самого Тифигдоса не боятся. Среди них и тигров много встречается!

― Да ну!

― Тебя нагну! Точно тебе говорю.

― С тиграми мне ещё воевать не приходилось.

― И не надо. Здоровенные уроды – как разок лапой по морде двинет, так и челюсть может свернуть. Худрагид так помер.

Их болтовню прервало появление одной из лисиц:

― О чём судачите, мальчики?

Молодой легионер прилип взглядом к стройной фигурке «Эньи», мысленно пеняя командиру, что тот запретил до прибытия в Церрок использовать танцовщиц Тисик по назначению. К чему столько осторожности в краю вечного лета и сладкого вина?

Старший же шлёпнул лису по заднице и подмигнул ей:

― Обсуждаем, может ли лисичка совладать с тигром. Вот ты тигров видела?

Лукавая игривая улыбочка «Эньи» спряталась за тонкой ладонью:

― На севере их много, да и Врата Мизоредона не звались бы так, не будь там зверей со всего Алагоса. А вы что же, не прогулялись по городу, как причалили?

― Много ты понимаешь, ― гривастый волк гордо вскинул морду, ― железная гвардия одерживает победы дисциплиной! Только варвары бегут напиться сразу, как сойдут на берег.

― Ох, какое упущение! Севернее Волнорезов уже не достать такого бесподобного вина, как на его родине – в яркой Келепии! Но… я могла бы скрасить ваше путешествие красочным танцем…

Молодой легионер в мыслях высказал Аргмахду всё, что думает о его строгих запретах, но вслух без тени эмоций произнёс:

― Это не запрещено. Развлеки нас, пока плывём. Мне понравился тот танец с веером.

Западное побережье Мизоредона всегда было очень оживлённым – суда без устали курсируют меж Келепией и Хактвапом, сюда же приходят и торговые флотилии со стороны Йевении на юге и Шефетасса на севере. Даже зимой, когда море темнеет, а штормы становятся злее, алчущие моряцких жизней, каботажное плавание не уходит в спячку, как во многих других местах.

Тиканип оставался всё дальше за спиной, вместе со всеми его синдикатами, и бегство уже можно было считать вполне успешным. Навья улучила момент редкого уединения для разговора с братом, что не так-то просто на небольшом судёнышке с грудой пассажиров.

― Виляй хвостом поменьше, «красотка». Эти ребята, конечно, командира не ослушаются, но если продолжишь совать свою задницу им в морды, кто-то может и проверить, что у тебя под хвостом. Вот они удивятся.

― Ты просто завидуешь моему успеху, сестрёнка.

Лиса закатила глаза.

— Докуда мы собираемся плыть? Я уже чувствую, как начинаю вонять морем.

Лис даже теперь не выходил из образа, уж если он надевал маску – предпочитал не снимать до конца выступления, поэтому ответ прозвучал куда женственнее, чем обычно:

— Возьми немного духов у Сердцеедки – даже волчий нос не может раскрыть мой секрет за ними! А куда плыть… Не знаю, может, Ткацран или Келькерт? А потом можно уйти на восток, к Нахкару. Или обогнуть Волнорезы по суше и уйти в Лакьяраку на лето.

— Ветроволнье слишком уныло, пошли на юг. Месяц зенита – месяц празднеств для лакьяр… и для меня. И нам теперь даже есть на что кутить.

— Не так уж много.

— О, чья же это вина? Доверю тебе маленький секрет, родная моя сестрица Навья: у меня есть братишка – и он законченный кретин. Ты не представляешь, в какую тупую авантюру он влез ради куша, который я могу промотать за пять дней и не насытиться.

«Сестрица Навья» откашлялась в кулак и уже более грубым голосом укорила:

— Кое-кто мог бы поменьше тратиться на духи и платья. Ты всё равно не можешь таскать с собой целый гардероб.

— А я бы хотела. Говорят, в Иерархии есть рабы, чтобы таскать за господами всё их барахло. Не знаю, почему наши волки не прихватили слуг, но только посмотри на их безвкусные тряпки! Когда у вас есть бесплатные носильщики, которые могут хоть сотню платьев тащить – вы одеваетесь вот так? Они совершенно ничего не понимают в рабах.

— А ты бы хотела рабов?

— М-м-м… многовато мороки, приглядывать ещё за ними… — После недолгой паузы разговор вдруг резко сменил тему, и медовый голосок дохнул могильным холодом: — Что будем делать с белками и куницей?

— А, тебя интересует их доля от квильтцев?

— Не только. Ставлю жемчужное ожерелье, что Сердцеедка выторговала у Алкуитиса скромную компенсацию за подставу. Она не вчера в синдикат вступила.

Эньетан потёр подбородок в задумчивости совершенно женским жестом, держа и руки, и осанку даже элегантнее сестры, сейчас просто пристроившей зад на фальшборте и скрестившей руки на груди.

— Убить троих разом будет непросто. Лиар – деревенский пройдоха, но не идиот. Сердцеедка – хитрая заноза в заднице, и дружелюбия в её кокетстве не больше, чем у меня… а о её подружке я вообще ничего не знаю.

— Жалко Альмандиновые Корсары их не прибили.

— Они бы подняли тревогу, сестрица. Там у нас не было выбора.

— А теперь он есть. Лично мне белки не кажутся опасными противниками, я фехтую лучше них, и у меня всё ещё есть козырь в рукаве.

— Как бы у черноглазки тоже не оказался козырь… Тебе не показались странными её глаза?

— Она маленький зверь, у них часто тёмные глазки-бусинки. Как будто у Лиара они сильно светлее!

— А мне вот её глаза не нравятся…

— Что я слышу, братец! Она первая девчонка в твоей жизни, чьим глазам ты не хочешь спеть оду?

— Ты слышала о метке Спелираты? — отмахнулся Эньетан с излишней грацией.

Какое-то время лиса молча смотрела на брата как на дурака и закончила этот акт осуждения тяжким вздохом.

— Это сказки для таверн. По крайней мере, такая метка Спелираты, которая не делает из носителя поехавшего монстра. Скажи ещё, что веришь в синдикат Тенеплётов.

— Во-первых, они существуют…

— О нет…

— Во-вторых, ты представляешь, сколько зверей считают себя самыми хитрыми и прикидываются тенеплётами? Да даже если бы их не было – слишком это благодатная почва, чтобы на ней не взошли семена мимикрии.

— Эта белка – просто глупая девчонка с кинжалом. К тому же, не умеющая им пользоваться.

— Ну, метает ножи она метко…

— Я говорю о характере, а не владении телом. Неужели ты сам не почувствовал, что девочка ещё слишком невинна? Я бы даже рискнула поставить, что она вообще никого пока не убивала.

— Я проницателен, дорогуша…

— Не называй меня так.

— …может, она пока и не знает вкуса крови… но не боится его. Я бы сказал, у неё большой потенциал. Мы могли бы вырастить из неё одну из опаснейших убийц Мизоредона, но и без чьей-то помощи она рано или поздно заявит о себе. А помощь у неё есть: Сердцеедка давным-давно съела собственное сердце. Она научит подружку плохому очень быстро.

― Так значит, ты думаешь, у белочки… что-то вроде зародыша Спелираты?

― Я чувствую в её взгляде что-то потустороннее, что-то, что мы с тобой не раз призывали в мир эхом Ушедших.

― Никогда в жизни не видела безвредных зверей с меткой.

― Этим и прекрасна Эпоха Ветров, м? Каждый день что-то новенькое.

Вновь слова развеялись, и остались лишь шум отдалённых голосов с другого конца палубы, волн и ветра, треплющего шерсть на щеках, воротниках и хвостах двух лис. Эньетан и правда умел читать собеседника куда лучше, чем хотелось бы его жертвам, даже Навью до сих пор умудрялся удивлять, и сестра привыкла доверять суждениям брата.

С одной стороны, не было ни малейшей причины обрывать судьбы трёх коротышек, кроме золотой поживы. С другой – не было и совершенно никакого повода сохранять им жизни, пока солнечный металл тянет чужие котомки.

С детства, сколько себя помнила, Навья слышала отовсюду, что нельзя верить лисам. Звери не задумываясь сыплют выражениями «хитрый как лис», «лисье коварство», «обвести вокруг рыжего хвоста» и десятками других, ничуть не обращая внимания, что рядом есть девочка из упоминаемого народа. И девочку это очень задевало.

На свете был ровно один зверь, кто верил ей – и она доверяла ему в ответ. Брат.

И чем старше становилась, тем отчётливее осознавала, насколько все эти присказки привычны для любых уголков Алагоса. Все до единого знают пару-тройку метафор, но никто не воспринимает их всерьёз. Никто не боится. И нет ничего проще, чем одурачить многомудрого шакала-торговца, который буквально за обедом учил своего помощника не верить лисам, а к вечеру сам же плотоядно облизывался на стройную рыжую девочку с красивыми раскосыми глазами и пушистым воротником. А она неплохо умела петь, и с заходом солнца вошла в особняк пустынника как добрая гостья… Хактвапцы любят большие имения с несколькими домиками вместо одного большого, поэтому Эньетану оставалось лишь не оказываться в одном месте с сестрой, и он мог бродить где угодно, брать что угодно прямо под носом у охранников, слуг и родни купца. Постепенно роли сменились, лисята подросли, научившись в совершенстве владеть ложью как кинжалом, но не изменились стереотипы – и не изменилась привлекательность юных лис для окружающего мира. Наоборот, Эньетан стал лишь желаннее для женщин, влюблённых в деньги своих мужей, но не в самих мужей.

Навья испытывала непрошенную жалость к Сердцеедке: белка носит такую же маску, как и лис, но и сама не может доверять никому на свете. В отличие от брата, которого никогда не предаст родная сестра.

— Нарнал впереди! — оклик вперёдсмотрящего выдернул лису из мыслей, вернув в неприятный мир солёных брызг и дёгтя.

— Наконец-то, — ухмыльнулся Эньетан, разминая спину и шею потягиванием. — Причалим, и я позабочусь о горячей ванне для тебя.

— Ванна и ароматическое масло! Меня раздражает, что я начинаю пахнуть рыбой, а эта белка всё ещё благоухает розами. И я хочу кружевное походное платье. С оборками.

— Это всего лишь перевалочная стоянка, сестрица…

Она лишь обиженно фыркнула и вскинула длинную острую мордочку. Спорить дальше Эньетан не осмелился и ограничился тяжким вздохом.

«Водомерка» пристала к рассохшимся доскам и бросила якорь среди таких же небольших судёнышек. Деревня представляла собой одну огромную пристань в небольшой гавани, проросшей домиками вверх по склону холма. Перевалочный пункт на морском пути между Дренном в отрогах Волнорезов и Тиканипом, один из множества, где кроме рыбной ловли существует единственная работа – обслуживание каботажников. За горсть скромных медяков путешественники могли поспать в постели, стоящей на твёрдой земле, поесть свежей еды, выпить привозного вина и с первыми проблесками зари продолжить путешествие. Подобными приютами пестрело всё побережье от Врат Мизоредона до самого Унскрихепа.

Аргмахд проводил угрюмым взглядом моряка, которого капитан отправил заранее позаботиться о ночлеге и ужине, и приказал одному из легионеров привести ему лису. «Энья» застала волка на краю пирса, раздражённо притопывающего башмаком по чаячьему помёту и подёргивающему хвостом. Гвардеец вежливо держался в паре шагов позади, но от этого раздражал ничуть не меньше. Поправив пышный воротник, пригладив щёки и стараясь не задевать кончиком хвоста грязные доски, лиса со всем своим врождённым обаянием ласково поинтересовалась:

— Господин делегат, чем я могу быть полезна вам? Неужели вы хотите оказать честь нашей труппе развлечь вас этим дивным вечером?

Глухое ворчание прозвучало предостерегающе.

— Оставь свою лесть для шакала, лиса. Я знаю, что половина парусов здесь принадлежат пиратам, — он коротко качнул мордой, указывая на качающиеся на волнах пришвартованные обнионы и лодки. — Ваша рыжая братия горазда болтать, поэтому отправляйся вперёд и разузнай расклад сил. А свою сестру и ту белку отправь развлекать легионеров. Парни преодолели Путеводные Архипелаги и изголодались по комфорту. Будет от вас хоть какая-то польза.

— Конечно, господин делегат! Мне льстит столь высокая оценка наших талантов…

— Шанх’Зиль принял вас в последний момент ни с того ни с сего. Не думай, что я скудоумный. Если вы собираетесь и дальше плыть под моим вымпелом, постарайтесь проявить то, что вам, лакьярам, не ведомо. Верность.

— Вы… весьма грубы в суждениях. Я уроженка Нахкара, Аргмахд, — когти интонации проскребли по имени собеседника сквозь субординацию, что вызвало ещё один хищный взгляд со стороны волка. — Но даже будь я лакьяркой, нельзя всех равнять под одну гребёнку.

— Ты не поняла мой приказ, лиса?

Жёлто-зелёные раскосые глаза яростно сверкнули в лучах заходящего солнца, но и затухли столь же резко перед льдом волчьего взгляда.

Теперь она не сомневалась, что у этого посла рабы есть, просто он их не потащил через море. Такой ауры подавления чужой воли не увидеть ни у кого, кроме рабовладельца, фанатично преданного кодексу гворзудиамо. Очень захотелось прямо сейчас выхватить меч и проткнуть волку глотку – она бы успела, легионер слишком далеко, а с помощью вплетённых в голос чар можно преодолеть щит опыта и недоверия делегата… но потом будет очень сложно сбежать живой. Тем более, вместе с братом. Не то чтобы рыжая прохвостка недолюбливала рабовладельцев, но ей очень не нравилось, когда с ней самой обращаются как с вещью.

— Простите, господин делегат. В этих краях ваша строгость непривычна, я немедленно распоряжусь обо всём и лично доложу вам о результатах разведки.

Гостевой двор, тускло освещённый вонючими лампами с ворванью, претендовал на келепскую помпезность только за счёт ярких цветов задрапированных стен, штор и скатертей, но в остальном глинобитное длинное сооружение с деревянной надстройкой оставляло не самое приятное впечатление для зверей, искушённых лакьярской и келепской роскошью. Ни статуй, ни резьбы по камню или, хотя бы, дереву, ни колоннады и галерей – не считать же таковой тянущийся вдоль фасада неровный деревянный навес на подгнивших подпорках, украшенный цветастыми ленточками.

Когда за спиной «Эньи» хлопнула дверь, Сердцеедке показалось, что хрупкая стена перекрытия дала новую трещину.

— Грязный, злобный, вонючий, тупой, мерзкий… ублюдок!

Лис плавно шагнул за спину белке и присел, на всякий случай спрятавшись от ярости сестры.

Как более храбрый зверь, Сердцеедка взяла переговоры на себя:

— Мне он тоже не нравится, уверена, это потому что у него крошечный член… но можно узнать подробности?

Едва не пускающая дым из ушей, лиса на миг замешкалась, фыркнула, а затем разразилась истеричным хохотом. Эньетан одобрительно похлопал белку по плечу:

— Ей это было нужно, ты чудо.

Только теперь он покинул укрытие в виде чужой спины и сделал шаг вперёд:

— Дай угадаю, он повёлся на твой пушистый хвостик?..

— На твой, — всё ещё похихикивая, Навья выпрямилась, и смех снова надул её щёки от игр воображения. — Пока раздевайся, а я поделюсь новостями.

― Прости?

― Плохо слышишь? Снимай штаны и сюртук, я говорю. Волчара решил нас проверить на блохастость. А пока один работает, второму хвостом повертеть придётся. Давай не будем разочаровывать суровых волков с острыми железками, которые думают, что ты лисичка… Тебя, кстати, тоже касается.

Последняя фраза была обращена к Сердцеедке, на мордашке которой уже готова была вспыхнуть похабная колкость в адрес Эньетана.

― А я-то что? Я на лисичку точно не похожа.

― Не строй из себя дуру и поработай ещё разок «девочкой из Мечты Рыжехвостого». Или ты хочешь лишних проблем там, где их можно не делать?

Близнецам не потребовалось много времени, чтобы поменяться костюмами и именами. План Навьи был прост как палка и обсуждению подлежал лишь один вопрос: стоила ли игра вообще свеч, если можно сегодня же уйти от берега, подальше от волчьей подозрительности?

― Нет смысла сходить сейчас, чтобы потом искать новый корабль, ― Сердцеедка слишком хорошо знала родные синдикаты, и волки на их фоне угрозой совсем не казались. ― Мы наследили. Куда мы делись из города, Корсары поняли ещё утром, остаётся только вопрос, на каком корабле. Вариантов у них вряд ли как жемчужин в бусах. На хвосте уже сидят каперы, и к утру они будут здесь. Аргмахд слишком любит дисциплину, он заставит капитана отчалить с первыми лучами рассвета, и это наш единственный вариант, если мы всё ещё хотим идти впереди погони. Пойдём по суше или сядем ждать другого попутного судёнышка – нас нагонят быстрее, чем у меня кончится тушь.

― Постой, ты взяла с собой тушь? ― Навья привычным жестом возмущения скрестила на груди руки.

― Конечно! А ты – нет?

― Ах ты!..

Брату пришлось схватить сестру, чтобы она не бросилась душить ехидно хихикающую белку. Именно она собирала близнецам вещи из их комнаты, от неё же и зависело, чем они теперь располагали. Теперь же она самым наглым образом издевалась над лисой.

Вернуть диалог к конструктивному руслу временного сотрудничества стоило Эньетану больших усилий и обещания достать тушь в первом же месте, где сможет. Главное, теперь никто не сомневался в необходимости подыгрывать делегату Иерархии минимум до тех пор, пока «Водомерка» не окажется севернее Волнорезов.

Оставалось только прошвырнуться по пабам и тавернам, которыми набережная сразу за причалами поросла как грибами после дождя, да разузнать, не ошивается ли здесь кто-то настолько безумный, что вымпел Иерархии, стреломёт-скорпион и полдюжины солдат железной гвардии покажется ему приемлемой добычей.

Скорее всего, Аргмахд попросту проверяет разодетых как лакьяры лис, не позовут ли они дружков из других лакьяр – Эньетан был уверен в этом. Искажённое восприятие зверя Иерархии он находил забавным. Следующие кодексу гворзудиамо города и деревни действительно считают себя частями одного механизма, чем-то общим, и одна часть готова помочь другой, если кодекс того потребует. По крайней мере, такие порядки вычитал и выслушал о далёкой йевенской стране лис за свою недолгую, но бурную историю. Вот волк и считал, что по эту сторону моря всё работает так же, и лакьяры – это одна общность. На самом же деле, Лакьярака – это лишь культура. Сборная солянка традиций, моды в одежде, некоторых обычаев и местных особенностей лесистого края юго-востока Мизоредона. Но никогда в здравом уме один синдикат не придёт на помощь другому, княжество – княжеству, а деревня – соседней деревне, если не увидит выгоды, будь то золото или влияние. Лично у Эньетана и Навьи в этом забытой всеми Ушедшими гавани союзников ничуть не больше, чем у делегата.

― Давай, приятель! Твой звёздный час, ― Эньетан ободряюще хлопнул куницу по спине и тот засеменил лапами, удерживая равновесие.

На этот раз лис раздобыл где-то хлопковую рубаху с дутыми рукавами и штаны в красно-синий ромб, а широкий келепский пояс с тесёмками держал ножны с коротким мечом. Теперь едва ли кто-то мог бы принять его за даму.

― Не переживай, уж за картами я узнаю что угодно, ― Лиар довольно размял пальцы, предвкушая славный вечер за пивом и азартными играми. ― А что будешь делать ты и зачем тебе она?

Последний вопрос относился к белке в чёрной пелерине, бесшумной тенью бредущей за лисом и куницей. Эньетан обоих маленьких зверей пригласил на светский раут по злачным местам, из которых Нарнал состоял целиком.

― Не обязательно задавать вопросы, чтобы услышать ответы, мой друг, ― из мелодичного смеха ушла женственность, но не красота. ― Наша спутница смогла убедить Шанх’Зиля принять нас на борт поперёк воли волка, уж со слухами она совладает не хуже. Кстати, ― лис обернулся к белке на ходу, ― надо бы дать тебе подходящее прозвище. Ты выглядишь как та, кому пойдёт эффектное мрачное прозвище.

Из-под чёрного капюшона пелерины смотрела глухая темнота, и такой ответ снова рассмешил Эньетана.

― Что-то мрачное. Как насчёт «Ночь»? Нет, тебе не пойдёт. В ночи слишком много звёзд, музыки и страсти. «Тень»? Эй, Лиар, ей пойдёт кличка «Тень»?

Теперь уже куница обернулся на молчаливый силуэт за спиной. Тень как она есть – тихая, тёмная и неотрывно следующая по пятам.

― Э-э-э, тебе как, нравится?

― Да, Тень, скажи, что тебе нравится! ― потребовал лис. Ответом ему был негромкий вздох. Конечно же принятый за согласие.

Имя не принадлежит тому, кто его носит.

Она очень давно открыла для себя это причудливое знание. К имени обращаются окружающие, чтобы забрать что-то – время, вещь, знание, силу. И гораздо реже – чтобы подарить. А выбор – вовсе иллюзия. Далеко не всё в мире вообще можно выбрать, даже когда кажется, что вариантов не счесть.

― Кинца!

Она всегда вздрагивала от этого возгласа, Реека не стеснялась орать во всю глотку, хотя самый длинный коридор мышиного гимнасия играючи преодолевали и простые слова нормальной речи.

― Кинца, на базаре снова продают пастилу с корицей! Пойдём после риторики?

Забавно, сколь светлыми могут оставаться воспоминания о полуразрушенном сооружении с потрескавшимися стенами, где вдохновлённые старокелепскими традициями взрослые вбивают в головы зверят надменное отношение ко всему остальному миру и прививают ненависть к лакьярам, между древностью и будущим сделавшим выбор в пользу последнего. Необычно светлые для белки голубые глаза, тёплая как летнее море улыбка и мех оттенка янтарного заката. Кинца в тот день впервые хотела показать ей свои стихи – и боялась. Драгоценную бумагу педагоги разрешали тратить только на переписывание сакральных огрызков прошлого или восхваление этих же огрызков, но не на принадлежащих сегодняшнему дню зверей.

День выдался солнечный и очень жаркий, навесы всех оттенков радуги тогда затянули все проулки, даруя не только спасительную тень, но и уединение. В воспоминаниях коричная пастила осталась самой вкусной на свете.

― Реека?

― М? ― узкая полоска света меж двух полотен, красного и золотистого с зелёными полосами, врезалась в рыжую мордочку, белка зажмурила левый глаз и оттого её расслабленная улыбка стала ещё милее.

― Если бы я не захотела идти за пастилой – ты бы расстроилась?

― Почему ты такое спрашиваешь? Ты же любишь её, чего б тебе не хотеть?

― Значит, ты зря спрашивала меня… Ведь… ты заранее знала мой ответ. Получается, это был твой выбор, а не мой?

― Иногда мне сложно уследить за твоими мыслями…

Она хотя бы пыталась. Кроме неё никто не думал даже попробовать, и потому возвращаться в тесную мазанку с кучей братьев Кинце совсем не хотелось. Пока пальцы сжимали сладкие кубики, она чувствовала свободу от бремени дома.

― Как это твой выбор – не твой? Ты ведь выбрала погулять со мной.

― Но это ты предложила мне. И ты знала, что я не могу отказаться. Ты предложила мне не погулять или… или что-нибудь такое. Ты сказала про пастилу, чтобы я точно согласилась.

― Так-так-так, ну-ка стой. Мне вообще не нравится, к чему всё идёт… ― она всегда надувала щёки в детстве, когда старательно думала. ― Я… ты… нет, сейчас. Смотри, я нашла предлог! Точно, я позвала тебя, чтобы, ну, просто поболтаться с тобой. Мы же подружки? Ну вот! И я хотела позвать тебя как-нибудь так, чтобы тебе было приятно. Выбор – это же не про пастилу! Выбор – это, ну, дружить со мной, наверное. Вот что ты на самом деле выбрала. Не станешь же ты гулять с тем, с кем не дружишь, даже если тебе вкусняшку предложить. А тут кто-то другой за тебя разве может что-то решить?

Ответы Рееки всегда ей нравились, одновременно и обстоятельные, и очень простые. А ещё искренние. Не выученные в пыльных свитках или вызубренные из чужих цитат. И задавать вопросы ей Кинца любила больше всего.

― Спасибо. Так… так я не смотрела на это.

― Не за что, обращайся. Кстати, ты доедать будешь?

Только теперь серая белка вспомнила, что это успокаивающее чувство, расходящееся от пальцев по всему телу, исходит от съедобных кубиков угощения, и лучше бы спрятать их за щекой до того, как подругу ужалит игривое настроение.

Она вынырнула из ярких детских грёз в тёмные сумерки шумного берега, без сожалений вернувшись мыслями от коричной сладости к гонке со смертью и сетям лжи, которые её руками плетут двое лис. Как и всегда, другие звери совершили очередной иллюзорный выбор за неё, ничего не значащий на самом деле, но почему-то кажущийся всем важным. Выбор звука, не принадлежащего той, кому дарован.

Значит, теперь она Тень.

От выцветших в сумерках домиков, сохранивших ореолы пёстрых красок лишь вокруг редких фонарей, развешанных едва ли выше уровня головы, пологий берег сползал к деревянным мосткам причалов, перемежающихся редкими хижинами и лачугами, где бросил якорь ещё один обнион прямо на глазах у троицы зверей.

Искра опаски вспыхнула и тут же погасла – это не охотники за головами. С борта спрыгнул заяц с каким-то маленьким зверем на закорках, и бурно жестикулируя кинулся к ближайшему местному. Шум прибоя заглушал голоса, но гадать не приходилось: кораблик нарвался на пиратов и теперь раненому требовался срочный уход.

Каждому свои проблемы, и Эньетан прибавил шаг, чтобы побыстрее разобраться с поручением сестры. Этой ночью он будет слушать голоса пабов и таверн, наречие вина и азартных игр.

― Улов снова дрянь, рыба уходит…

― Я слышал, тут неподалёку миракор завёлся, вот рыба и боится.

― Дрянь. Опять платить нэ Каразо! Лучше бы они нас просто грабили…

― Слышал? Тариан взял приз с лакьярского корабля? Говорят, целый ларец золота!

― Наверно он уже в Тиканипе, пропивает последнее, ха-ха! А я вот слышал, Инвезо до сих пор не вернулся. Что, так сложно добычу найти что ли?

― А кто его разберёт! Наверняка ушёл на Чёрные Рифы, они там по несколько дней сидят.

― Что они там делают?

― Известно что! Делят добычу да напиваются!

― Вот же дураки, могли бы и у нас напиться, да ещё и в постели поспать. Монеток бы оставили нам от щедрот душевных…

― Да точно говорю, Киран это! Как есть он!

― Откуда тебе знать, башки-то нет?

― На запястье у него браслетик с птицами, Киран такой носил.

― Вот же, чего только в сети ни попадётся…

― Я слышал, те волки с собой рабов привезли – лис из коллегии Тисик и белок каких-то.

― Да ну, это что ж за птицы высокого полёта такие? Вроде волки обычно с собой слуг не таскают по нашим краям?

― Точно говорю! Кортацик от Тианы слышал, а у неё сестра со стряпухой с «Водомерки» знается. У Волков всё строго по букве гар… барзамо…

― Гворзудиамо.

― Да! Вот это. У них просто так рабов сношать нельзя, а тех, кто символ Тисик носит – можно в рабочее время.

― Ты откуда знаешь? Ты даже название кодекса их выговорить не можешь, а тут такие подробности!

― Нужно мне словеса их волчьи выговаривать! А сваха моего двоюродного дяди рассказывала, она как раз при коллегиии в Мерададе работала. В Иерархии даже секс по кодексу!

― Брешешь!

― Сам брешешь! Спорим на три араса?

Лис хищно осклабился и шепнул Лиару, кивнув на парочку зайцев-сплетников:

― Придержи их, я переоденусь обратно в «Навью», такую возможность упускать нельзя.

Дверь безымянного трактира распахнулась от мощного пинка заячьей лапой, и половина постояльцев, сейчас собравшихся в зале за кружечкой пива или киликой вина, потянулись к оружию. Напряжение, накатившее приливной волной, отступило столь же быстро, когда ушастый зверь отчаянно выкрикнул, что ищет лекаря. Из-за ближайшего столика поступило предложение выбросить умирающую мышь в море, дабы умилостивить Тифигдоса ради хорошей погоды и щедрого улова на завтра, раздался смех, и заведение вернулось к своему привычному ритму. В конце зала зайчиха верхом на бочонке, облачённая в жёлто-синий костюм и с белым пятном вокруг глаза снова перебрала струны лютни, настраивая лады, и под низким потолком вновь зазвучали моряцкие разговоры, пропитанные запахами соли, водорослей, кислого пива, мокрой шерсти и подгнившей древесины.

Лишь один зверь проявил толику сочувствия к чужой беде.

Мышь в серой тунике с вышитым цветами плащом подбежала к зайцу, аккуратно уложившему друга прямо на пол, и только потом бессильно осевшему.

― Мой друг… ему нужен…

― О Скиппа, ему храмовник нужен! ― охнула мышь, бросив взгляд на пропитанную кровью рубаху сородича. Пиратка постаралась на славу перед смертью – одежда мыши превратилась в лохмотья, да и шкура была немногим целее.

― У меня есть деньги! Если можно найти эликсир…

На этот раз отозвался выдра-трактирщик, вручивший помощнице очередной поднос и теперь с сочувствием глядящий на разложенное у входа тело:

― Эликсира тебе тут не отыскать, приятель. Лучше помолись Ушедшим – всё вернее будет, чем выспрашивать то, чего у нас отродясь не бывало. Сразу говорю: за комнату беру четыре араса и лакьярские монеты не принимаю!

Когда под раненым оказались не грязные доски, а соломенный матрас с проеденными клопами дырками в выцветшей ткани, мышь, бросая в тазик воды ткань для перевязки, тихо отметила:

― Зря ты на весь зал крикнул, что у тебя есть деньги. Тут разные звери попадаются.

Лишь ощутив под приложенными к сонной артерии пальцами биение, Квейн испытал облегчение и, вместе с ним, лавину выпивающей жизнь усталости. Он даже не с первого раза выбил искры из кресала, чтобы запалить свечку – давно руки художника не дрожали так сильно.

― Прямо сейчас я рад, что мне встретился добрый зверь, а с остальным я буду разбираться потом.

К плеску мокрой ткани прибавился печальный вздох.

― Твоему другу крепко досталось… Скажу сразу, я не уверена, что в моих силах его залатать.

― Он крепкий малый, выкарабкается… Его зовут Гескац, а меня – Квейн.

― Метитка.

Она работала молча при тусклом свете полусгоревшей свечи, споро меняя старые повязки на новые, прощупывая и осматривая раны, прислушиваясь к дыханию и морщась, когда приглушённый тонкой дверью гомон с первого этажа мешал различить оттенки звука.

― Сколько времени прошло?

― Пираты утром на нас напали. Он тогда упал без чувств, но быстро очухался… мы уж думали, всё кончилось, но под вечер он опять потерял сознание. Слишком много крови потерял…

― Если бы только крови…

― О чём ты?

― У него прерывистое дыхание и тёмная кровь в ранах, особенно мне не нравятся раны на груди и бедре. Без исцеляющих чар шансов у него слишком мало.

Уши Квейна агрессивно вскинулись.

― Сколько у него времени? Он ещё не на пороге смерти, я это знаю!

Метитка заинтересованно обернулась, ещё раз окинув зайца взглядом. Обычному зверю не так-то просто определить, сколько ещё осталось посечённому недобитку.

― Я могу изготовить мазь и наложить хорошие повязки. Ещё день его не будет лихорадить, но за этот день вам придётся как-то добраться до Дренна. Там живёт Кирента, рысь из храмовников. Можно попытаться попасть в Тиканип, но я бы побоялась доверять твоего друга прихоти волн.

― Но до Дренна тоже путь по морю?

― Можно и сушей. Спроси утром Анкралтана, он держит парочку дувланов, приученных к тележной упряжи. Они достаточно быстрые животные, а дорога на север отсюда всего одна, не заблудитесь.

― Я… не очень хорошо управляюсь с дувланами.

― Это не сложно, рысь объяснит тебе азы. Или садитесь утром обратно на корабль, и молитесь о милости Тифигдоса.

Видя, как колеблется собеседник, мышь добавила:

― Южнее – риф Морской Звезды, мыс Кама и Чаячий Столп. Севернее – рифы Старый, Морской Змей и Ракушка, а потом Отмель Удачи. Здесь коварные течения, и даже в хорошую погоду сильные волны. Это хуже, чем тряска в телеге. Конечно, ты можешь попытать счастья у капитана какого-нибудь вомфлина, чем крупнее корабль – тем спокойней идёт, но… тут всякие звери встают на ночлег. Поверь, лучше сушей.

― Спасибо. Я не знаю, как тебя отблагодарить…

― Лучше звонкой монетой.

Золотой келепский кругляш сменил расшитый кожаный кошель художника на тканый знахарки. Окровавленные пальцы оставили памятный след на монете, и Квейн грустно усмехнулся про себя – золото Эпохи Ветров почти всегда омыто кровью. Даже если это плата за спасение жизни.

Хищные тени тянули от древних колонн чёрные щупальца, спёртый воздух пах кровью, кислым потом, пылью и почему-то морской водой. Гескац сжимал свой меч, уже предчувствуя, что потеряет его до рассвета, а напротив, вместо кучки незнакомых зверей, стоял всего один силуэт. Это к нему текли тени со всех сторон – из них же и состоял призрак кошмара.

— Убийца!

Меч казался тяжелее кузнечного молота, а острие его дрожало. В свинцовых мышцах пульсировала неподъёмная усталость после тренировки.

В затылок ударил мокрый липкий страх, отняв ещё больше воли и пустив дрожь по ногам и рукам, но мышь не собирался сдаваться так просто.

— Ты убил его! Ты!

Мир качнулся на волнах тьмы, среди которых плыл этот огрызок площади, и силуэт напротив исчез, слившись с чернотой. Теперь страх не колол, пытаясь одним грубым ударом пронзить душу, и свербел неясным присутствием, словно резец протачивая железную волю. Размытое движение слева обратилось стремительным броском, скорости обессиленных рук едва хватило, чтобы успеть вскинуть меч и отразить удар ятагана. Во тьме силуэта проступил змеиный череп, истекающий бесцветным шёпотом: «Ты защищаешь одного вора, стремясь убить второго. Глупец».

Выпад снизу мышь встретил контратакой, но острие меча рассекло лишь бесплотные тени, опасность опалила спину, но чтобы вовремя обернуться и встретить новый удар потребовалось напрячь измождённое тело до хруста костей. Лёгкий ятаган ударил с такой силой, что запястья и предплечья заныли, а щупальца теней не ждали, норовили оплести острие, сделав его ещё неподъёмнее.

Силуэт набрасывался с разных сторон словно ветер, обдавая трупным смрадом и вонью просмоленной палубы. «Почему бы не убить обоих? Убей их всех. Всех воров. Всех убийц. Всех лжецов. Всех клятвопреступников». Каждое предложение сопровождалось выпадом, отразить которые становилось всё труднее с каждым вдохом. Лёгкие жгла бессильная ярость, а мех на щеках слипался в иголочки ни то от пота, ни то от слёз.

«Убей их всех».

— Убийство не решает проблем! — выкрикнул Гескац и не узнал собственный голос. Столь тусклым и слабым тот стал.

«Лжец. Ты жаждешь убить. Убей лжеца. Умри».

Меч прилип к теням, и не встретивший никакого сопротивления тонкий ятаган одним махом перерубил и шкуру, и мышцы, и позвоночник. Мышь затрепыхался, пытаясь схватить соскальзывающую голову – и когда открыл глаза, вновь зажмурился от яркого света.

Теперь его горло сжимала не смерть, а рука выдры. Подростка, но всё равно на две головы выше и заметно крепче. Краткая вспышка осознания выдернула воспоминание из омута ужаса: ему десять лет, уже не мышонок, но далеко не взрослый зверь. Четверо хулиганов только что задирали зайчонка, вздумавшего не делиться лепёшкой за право пройти по их улице. Он заступился за незнакомого мальчишку, и теперь в спину сквозь надорванную рубаху врезался рельеф цоколя, а горло сдавили крепкие пальцы.

— Грабитель, — беспомощный хрип вырвался вместе с последним воздухом.

— Это моя улица! И звери здесь тоже мои. И их вещи мои.

Голос детский, но интонации совсем не такие юные и наивные. А зверята вокруг носили алые платки и повязки Альмандиновых Корсаров. Задыхающийся разум изо всех сил боролся с наваждением, ведь столько лет назад ещё не было никаких «Корсаров», а городом правили совсем другие синдикаты.

Судорожный пинок ногой, как и тогда, отбросил хулигана на шаг, но в следующий миг в его руке сверкнул на ярком солнце знакомый меч, уже покрытый кровью – и пронзил брюхо мыши, проскрежетав по рёбрам и затянув в рану ослепляющую боль, пузырями всплывшую в череп и разорвавшую его изнутри.

— И твоя жизнь моя.

Вместо крика изо рта вырвалось только бульканье и ещё больше пузырей воздуха, а нутро теперь сжимала заливающая его солёная вода. Рывок руки вверх, и лапа Квейна смыкается на запястье, не давая уйти на дно.

— Что ж ты творишь? Чувствуешь же, что удочка тянет тебя сильнее, чем ты её! — корил его заяц, пока мышь выкашливал остатки воды, почему-то окрашенной теперь кровью. — Всегда ты так, держишься до конца, когда надо отпустить.

— Рыцарь всегда бьётся до конца, — первая попытка подняться не увенчалась успехом.

— Рыцарей давно уже нет, эта эпоха давно умерла. Как и ты.

Ледяная волна скользнула вдоль позвонков, лишь теперь мышь обернулся и различил скорбь на морде зайца, а затем увидел, что на его собственных костях нет ни капли плоти.

— Прости, — произнёс Квейн и взмахнул коротким мечом, подаренным другу туманным утром, разбивая череп мертвеца ровно в тот миг, когда тот пытался прокричать «не надо», не имея ни губ, ни языка, ни лёгких, ни гортани…

Резкий рывок вызвал целый каскад боли: сначала вспыхнули все едва успевшие затянуться раны, когда Гескац вскочил на постели, потом кто-то невидимый загнал клинья в оба виска и центр лба, а когда мимолётная потеря ориентации закончилась падением на пол – заныли и свежие ушибы.

С трудом забравшись обратно на соломенный матрас, он устало провёл ладонями по щекам и заставил себя восстановить дыхание, чтобы прояснились и мысли.

На резной прикроватной тумбе догорала оплывшая свечка, бросавшая отсвет на одинокий бронзовый ключ. У изголовья, рядом с подушкой, лежала стопка одежды, увенчанная котомкой. Наконец мышь увидел, что из одежды на нём только панталоны, а грудь, нога и руки обмотаны тугими повязками. Не просто ткань, судя по холодящему ощущению в ранах – кто бы ни накладывал их, он обработал отметины пиратского ятагана каким-то снадобьем.

Желания спать после лавины кошмаров не было и намёка, зато в горле першило от жажды, как в хактвапской пустыне. Ничем не примечательный яркий костюм в келепских мотивах оказался великоват, но подтянутые завязки и шнурки легко решили эту проблему. Всё равно в понимании любого келепца одежда должна быть мешковатой, чтобы пёстрые полосы или ромбы играли на многочисленных складках. Ключ скрипнул, отмыкая давно не смазанный замок, и разболтанная дверь отворилась. В нос сразу ударил запах дрянного пива, тушёных овощей, жареной рыбы и дешёвых благовоний, а уши затопила размеренная мелодия лютни, которой подвывали два пьяных голоса.

«Выпей сладкого вина, оно излечит душу!»

«Лейся, лейся эликсир, голову вскружи! Возвернись моряк домой, ждёт тебя красотка!»

«Отпусти меня Тифигдос из морей на сушу!»

«Лейся, лейся эликсир, голову вскружи! Возвернись моряк домой, ждёт тебя красотка!»

Вино бы сейчас точно не помешало, потому что Тифигдос зачем-то раскачивал весь трактир.

Ступеньки лестницы коварно вздрагивали под башмаками, отдаваясь в свежих ранах, зато стойка трактирщика заботливо поддержала опущенные на неё локти, не дав потерять равновесие.

— А, смотри-ка, живой, — выдра дружелюбно улыбнулся постояльцу. — Дочка еле оттёрла твои кровавые следы от пола.

— Я жутко хочу пить… — засипел голос выброшенной на берег рыбы, и тут же в руку легла керамическая килика ароматной поски. Теперь речь звучала уже не так болезненно: — Спасибо. Вы дали мне приют, позвали лекаря…

— Твой друг был достаточно щедр, мышь. Не бери в голову.

— А где он теперь?

— Совсем недавно вышел. Выглядел мрачнее тучи, за тебя видать переживает. Что ж там на море такого с вами произошло?

― Пираты. К счастью для нас, у них была честь. Мы плыли на «Лилии», от Тиканипа едва отошли…

История не заняла много времени, но позволила окончательно прийти в себя, да хозяин ещё дважды подливал разбавленного вина, унимавшего саднящие раны и отгонявшего бледные лохмотья кошмаров. Помощница, миловидная белка, тоже осталась послушать рассказ красноречивого храброго воина – из всех клиентов остались трое сморённых алкоголем бродяг, донимавших зайчиху-лютнистку подкреплёнными медью просьбами сыграть что-нибудь лирическое. На этом фоне Гескац смотрелся куда интереснее. В отличие от героев трактирных песен, его шрамы рассказывали реальную историю без прикрас, и лютня в итоге подыгрывала его истории.

Мышь читал на мордах слушателей давно ставшие привычными чувства. Насмешка над героической наивностью, воодушевление триумфу справедливости, а в конце – тлеющий уголёк веры в будущее. Хотя бы у девчонки-разносчицы, не успевшей пока разочароваться в жизни. Это тление не вечно, рано или поздно почти все оброненные деяниями Гескаца угольки потухнут и станут пылью, но мышь верил, что один из сотни, быть может, станет пламенем следующей эпохи. И каждый погасший огонёк близил его не к разочарованию, а к стремлению разжечь как можно больше сердец.

Ночь в Нарнале ощущалась более шумной, чем день. Большинство зверей сейчас спали, внутри гостевых дворов царила тишина, которую парочке пьяниц не по силам растормошить, даже устрой они драку, а вот море никогда не спит. После уютной вялой атмосферы трактира шум порывистого ветра и рокот волн обрушились со всех сторон, заставив мышь поёжиться и запахнуть ворот рубахи.

Заяц не мог затеряться в столь крохотной деревеньке, но к сожалению ветер задул часть фонарей вдоль улицы, и теперь для мышиного зрения тени слились воедино, скрыв редкие силуэты зверей среди тёмного фона зданий. Даже звёзды на этот раз по одной мерцали в разрывах туч, чтобы снова скрыться, кокетливо подмигнув зверям Алагоса.

Квейн любил звёзды, но никогда не рисовал их. Гескац однажды спросил своего друга, отчего тот не изображает ночное небо, неизменно вдохновляющее его тёплыми летними ночами.

― Моё кредо не просто нарисовать то, что видят мои глаза, но выплеснуть на холст то, чего страждет моя душа, мой друг. Глаза есть у каждого зверя, и мои мало чем отличаются от твоих, но души – они уникальны. Лично моя мечтает видеть красочную, яркую, добрую и полную жизни сторону мира – её я и рисую. То, что я хочу видеть перед собой, а не то, что вижу. Звёздное небо? О, оно совершенно и так. К чему же мне рисовать его? Моя душа не желает увидеть его лучше, она просто наслаждается тем, какое оно есть.

Вот и теперь заяц замер у тонкого оливкового деревца, запрокинув голову к редким звёздам.

― Квейн!

― Ах, мой друг! ― пружинистым прыжком художник оказался возле чудом выжившего товарища. ― Ты так быстро очнулся! Мазь Метитки, похоже, не так уж уступает целебным эликсирам. Как ты себя чувствуешь?

― Бывало и получше, но пара глотков поски хотя бы убрали мигрень. Раны почти не болят.

― Лучшая новость за сегодня. Как же я сам не подумал поставить у изголовья твоей постели амфору…

― Признаюсь, когда я очнулся, подумал, что пару дней провалялся камнем…

― Всего вечер, мой друг, всего вечер. Но и за столь мимолётный срок ты здорово меня напугал! И теперь даже не проси меня отдать тебе меч! Моё трепетное сердце не выдержит, если ты ещё раз вызовешь на дуэль каких-нибудь пиратов.

Прямая тёмная линия выделялась на бедре зайца – вот и нашёлся меч, спасший утром «Лилию» и её пассажиров.

― Но это было лучшее решение!

― Это было безрассудное решение. Сегодня Малитика была на твоей стороне, но не стоит слишком злоупотреблять благословением Ушедшей. Она покровительствует смельчакам и исследователям, а не дуракам и самоубийцам.

― И рыцарям. Ты знаешь балладу о храбром герое Мероанце, лучшем из рыцарей короля Кеврената? Пока остальные рыцари избирали дамой сердца какую-нибудь знатную дочурку, Мероанц подарил руку и сердце самой Малитике. С тех-то пор она и благоволит героям.

― Может быть, Мероанца она бы и не ленилась бы всё время вытаскивать за шкирку из-под пиратских клинков, но где теперь Ушедшие, и где мы с тобой? Мир больше не полон магии и чудес, а те чары, что ещё остались, лучше бы не трогать без острой нужды.

Мышь усмехнулся и перевёл взгляд на тёмный небосвод. Древние писания гласят, что Скиппа стала последней Ушедшей, и именно ей нужно говорить спасибо за то, что от океана магии остались лишь крохотные крупицы… но она же и окончила Войну Ушедших, забрав из мира могущество, которого он не заслуживал. Это убило и её.

Тишину нарушил голос со стороны:

― Эй! Лопоухий! Подкинь золотишка бедным зверям, по доброте душевной?

Лёгкое чувство отстранённой созерцательности развеялось в один миг, уронив воспаривших в мыслях зверей на твёрдую почву реального мира. Мира, полного бандитами и разбойниками.

Лис, три выдры и шакал. Без брони, но при остром железе, а самое неприятное – все хорошо видят в темноте, в отличие от мышей и зайцев.

― Вы не слишком похожи на бедняков, ― дружелюбно развёл руками художник, даже не попытавшись обнажить меч. ― У каждого из вас в руках по половине воли, а то и по целому, я не могу разглядеть в темноте украшений.

― Слышь, Винеро, он предлагает нам кинжалы продать, ― хохотнул один из выдр.

― Наверное, ему. Мы ему кинжалы – он нам золото.

― А давай так: мы в него кинжалами, а с него – золото!

Гескац же тихо поинтересовался, пока грабители хохотали над собственными же шутками о расправе над жертвами:

― И теперь меч не дашь?

― Какой тебе меч? Хочешь, чтобы раны обратно открылись? Отойди назад.

― Их пятеро, а ты – один…

Лис согласно поддакнул:

― Вот именно, нас пятеро, заяц, а у вас один меч на двоих. Давай-ка ты свой кошель добровольно, а мы вам жизнь оставим. Честная сделка?

― Хорош болтать! ― выдрий темперамент не желал принимать пустую болтовню, когда руку греет рукоять клинка, и два силуэта синхронно метнулись к беззащитной добыче. Следом оживились и остальные трое.

Ветер обрёл форму, звуки заострились и расслоились, и Квейн стал единым целым с травой под лапами, оливой в двух шагах, тучами над головой, дыханием моря. Первый тычок узким мечом он пропустил мимо себя, сделав лёгкий шаг вперёд. Второе лезвие короткого широкого кинжала уже неслось ему в брюхо, но плавный жест руки встретил запястье убийцы словно хлёсткий кнут, и выдра взвизгнул, сжимая второй рукой разбитый сустав – теперь его мысли были предельно далеки от ограбления.

Противник с узким мечом теперь беспорядочно сёк воздух рубящими ударами, тесня зайца на подкравшегося со спины лиса, а третий выдра и шакал завершили окружение и одновременно направили своё оружие один в ноги, второй – в грудь. Безвыходная ситуация и неминуемая гибель для любого воина.

Но Квейн не был воином. И даже художником он был меньшую часть своей жизни.

Мощные заячьи лапы выбросили гибкое тело вверх, затем рывок для начального импульса, группировка, резкое распрямление, и удар ладонями в плечи лиса, чтобы оттолкнуться от этой сомнительной опоры и уйти за спину грабителя. Рыжехвостый даже не успел понять, что произошло, когда точный удар в основание черепа отправил его в страну грёз.

Мощный пинок, и теперь шакал занят навалившимся на него бессознательным телом сообщника, а выдры оказались на одной линии с зайцем. Дальний яростно рыкнул, требуя переднего посторониться и дать проход к прыгуну, но Квейн сам оказал им двоим услугу, подсечкой свалив ближнего к себе врага в миг, когда тот замахнулся и утратил твёрдую опору, а второй получил пинок в морду одновременно с тем, как палаш шакала выбил щепки из тонкого деревца – так некстати возникшей между ним и зайцем преграды. Второй удар он уже и не пытался нанести: все четверо коллег по грабительскому ремеслу уже или лежали без сознания, или скулили от боли, баюкая повреждённые суставы. Сколько бы золота ни таскал с собой длинноухий, пустынника не устраивала цена за попытку это золото забрать, и он попросту сбежал.

Гескац только почесал в затылке, глядя, как Квейн довольно провожает взглядом пару выдр, ковыляющих прочь с оглушённым товарищем на плечах.

― Иногда я забываю, где ты вырос.

― Ты сам попросил меня отвести твой голый хвост в это унылое местечко, ― заяц хохотнул и потрепал друга по макушке. ― Но помни: учение заг-тайчи проповедует гармонию, а не членовредительство. Будь ты сейчас в лучшем виде – и я бы первым ускакал, а не занимался бы тут акробатикой на ощупь. Мои братья и сёстры не помогут тебе с вендеттой, мой друг.

― Это справедливость, а не вендетта.

― И даже так это слово не слишком напоминает «гармонию». Поэтому, если не хочешь прогуляться в горы просто ради славной прогулки в несколько дней длиной, начинай придумывать аргументы уже сейчас.

― Если бы все звери думали как ты… Сколько жизней не прервались бы в самом расцвете!

В обычно легкомысленном голосе проступила тихая горечь:

― Ты заблуждаешься, мой друг… но лучше ты однажды увидишь правду сам. Объяснить её словами нельзя.

Повисла долгая пауза, сквозь шуршание прибоя слышалась светская беседа цикад в отдалении, а ветер задул ещё один фонарь в конце улицы. Мышь кивнул на валяющегося в паре шагов лиса:

― Оставим его вот так?

― А что ему будет? Ночь тёплая, нимакрисы сюда не придут.

― Его ограбят.

― По делам и воздаяние, мой друг. Не это ли будет гармонией? ― тихий смех сопутствовал замеченной в собственных словах иронии. ― Если он не ошибся в своих друзьях, кто-то вернётся за ним. Если же нет…

― Ты удивляешь меня. С одной стороны, ты такой же мечтатель, как я сам, но добрее… а с другой, принципы у тебя более жестокие. В такие мгновения мне кажется, я совсем тебя не понимаю.

Они ушли, так и оставив разбойника дрыхнуть возле подрубленной оливы, и прошло немало времени, прежде, чем лис тихо застонал. Никто из партнёров по банде так и не пришёл, но он и не ждал этого. Тем больше его удивило ощущение чьего-то присутствия.

Шея едва двигалась, а руки плохо слушались – контроль над телом возвращался очень неспешно. Рядом сидел какой-то маленький зверь в пелерине с глубоким капюшоном, и даже лисьего зрения не хватало, чтобы разглядеть морду во тьме.

― Кто ты?.. Что тебе надо?..

― Не быть обузой.

Полушёпот звучал высоко даже для маленького зверя – это был девичий голос, но содержание ответа сбивало с толку. И снова лис не успел понять, что же пошло не так, когда узкое загнутое лезвие хактвапского кинжала без сопротивления скользнуло меж рёбер, пронзив сердце.

Жизнь ушла из изумлённых глаз не сразу, не в один миг.

Она всматривалась в отражение смерти на морде лежащего перед ней зверя, видя как медленно замирает вокруг весь мир, и как успокаивается её собственное сердце, только что бешено колотившееся. Случай на крыше больше не должен повториться никогда. Она не может подвести единственную подругу.

А значит, нужно научиться смотреть смерти в лицо без тени страха.

Без тени сомнений.

Без тени…

Кинца вытерла оружие об одежду мертвеца и устало прикрыла глаза. Так долго они с Реекой мечтали о свободе. Готовились, говорили об этом… и только теперь пришло ощущение перемен. Мрачных и суровых – под стать новому пути, по которому прежняя Кинца не смогла бы пройти. Зато теперь сможет Тень.

Должна ли она сейчас испытывать отвращение? Усталость? Чувство утраты глубоко внутри себя? Желчную горечь на языке? У неё не было ответов, но она знала, кому задать вопросы.

В зале всё ещё слышались голоса, поэтому белка вскарабкалась к окну их с подругой комнаты по стене и осторожно постучала в ставни.

Приоткрывшееся окно дохнуло теплотой комнаты и розами с ванилью, но только знакомая мордочка, подсвеченная тусклым огоньком масляной лампы, заставила Кинцу ощутить, насколько же холодно ей было последние несколько ударов сердца.

― Ты уже освободилась? ― среди всех важных слов, роящихся в мыслях, на язык вкусом пепла упали самые пустые.

― Да чего там дел? Эти здоровяки настолько аскеты, что вкус келепских красок жизни им по щелчку пальцев крышу сносит.

Реека мило рассмеялась – она совсем не выглядела как зверь, за последние двое суток едва прикорнувший несколько раз, да ещё и развлекавший танцами и песнями экипаж «Водомерки» чуть ли не до самого Нарнала. Безупречный пушистый мех всё так же ухожен, в глазах цвета ясного неба ни тени усталости, а переживший морские брызги хвост роскошен как и всегда. Кинца откровенно завидовала хвосту подруги – настоящая беличья гордость, по сравнению с её собственным блёклым серым тонким хвостиком.

― Что ты сейчас сделала? ― рыжая белка осторожно взяла подругу за руки и сразу же ощутила тремор.

― Это… это так заметно? ― оказалось непросто поднять взгляд, прикованный к полу якорем внутренних метаний. ― Я… я сделала выбор. Жестокий выбор. Настоящий выбор.

Нежная ладонь прижалась к серой щеке, веки Кинцы устало смежились… и пришло невероятное утешение. Не бывает верных и ошибочных выборов, бывают лишь последствия, с которыми не выйдет совладать, но янтарное сердце напротив всегда будет рядом. Всегда примет любой выбор и любые последствия на одной стороне с подругой детства.

― Первый раз… всегда сокрушителен. Ты всё ещё стоишь на ногах, можешь этим гордиться.

― Почему это так тяжело?

― Потому что мы с тобой всю жизнь провели в Тиканипе. В городе, где восхваляют жизнь и прячут за драпировками смерть. Потому что пыльные старики нас учили красить мир на чёрное и белое так, как учат древние писания давно закончившейся эпохи. Потому что Лувиша, Акота и Тисик правят в Келепии умами, а Спелирата и Тифигдос объявлены вне закона… И потому что встать на путь свободы всегда невероятно тяжело. Каждый ушлёпок обязательно постарается сбросить тебя обратно в болото пресмыкания перед сильным.

Колыбель тихих слов баюкала, забирала чёрную усталость и бросала робкие лучи рассвета, растапливающие сковавший сердце лёд. Кинца даже не заметила, как оказалась в ласковых объятиях, и спешно ответила на них, прижавшись к Рееке изо всех сил.

― Раньше я всегда вытаскивала кинжал, когда передо мной была смертельная опасность. Когда был выбор без выбора: жизнь или смерть. Теперь… это настолько непохожее чувство…

― Эпоха Ветров жестока. Маленькие звери вроде нас не могут себе позволить ждать равного противостояния. Мы должны действовать ещё до того, как всё начнётся.

― А если мы ошибёмся? Если бы… если бы не началось? Наш первый шаг предрешит судьбу и чужие выборы.

Объятия разомкнулись, рыжая белка вернулась к так и не расстеленной кровати и забралась на неё с ногами, а серая замешкалась лишь на мгновение, поспешив устроиться рядом.

― Твоя мысль… она слишком простая. Слишком лёгкая. Моя матушка была глазами и ушами Тиканипа ещё до Алкуитиса. Ты не представляешь, как много узлов затягивается в той сети интриг, которую плетут сотни зверей своими амбициями. И почти всегда эти петли затягиваются на чьих-нибудь шеях. Пока ты гадаешь, будет ли справедливым твой выбор, где-то на другом конце интриг кто-то сделает его за тебя, и дождёшься ты ровно одного: кто-то решит твою судьбу за тебя. Это ведь ты тогда рассказала мне, что слова «добро» и «зло» не имеют смысла, помнишь?

Точёную серую мордочку тронула слабая улыбка. В тот день подруги очень долго спорили и так вскипятили друг друга, что их робкая первая дружба едва не оборвалась. Реека далеко не всегда была столь цинична.

― А ты… твой первый раз – он ведь был по приказу Алкуитиса?

― И да, и нет. Мою маму ведь убили за шпионаж. И… тогда я хотела перетравить вообще весь город, и не могла спать ночами зная, что ублюдки, отнявшие у меня маму, ещё живы. Если бы не ты… не знаю, наверное, я бы сделала очень большую глупость. Да. У меня был приказ. Но и сама я мечтала отнять жизнь хоть кого-то из их синдиката. Алкуитис знал, кого выбрать для этой работы…

― Потом… тебе стало легче?

― Да.

― Хм…

― Через три дня. Когда я вернулась к тебе и почувствовала, что жизнь не кончилась. А труп… это просто труп. Месть чудовищно горькая на всём своём протяжении, и сладка лишь в миг убийства врага. Это как ложка мёда в бочке дёгтя.

Тишина потянула невидимые щупальца, начав высасывать силы из лишённых отдыха тел, по рукам и ногам потекла смола вместо крови. За дверью прозвучали негромкие шаги – кто-то прошёл по коридору. Прозвучали взвинченные голоса откуда-то с улицы, из окон соседнего дома.

― Кинца?

― М?

― Ты изменилась.

― Я знаю, я почувствовала, что…

― Нет, я не об этом. Смотри.

Реека протянула подруге маленькое серебряное зеркальце в вычурном обрамлении с инкрустацией в виде россыпи янтарных капелек.

― Постой… ты взяла с собой зеркало?

― А как, по-твоему, мне макияж накладывать и мех расчёсывать? На ощупь, что ли?

Покосившись на подругу, серая белка всё же протянула руку и взглянула в своё отражение. Оттуда смотрела усталая аккуратная мордашка с точёными чертами и маленьким носиком. Потребовалось время, чтобы понять, что не так. В чёрных глазах не отражалось пламя лампы.

Белка вздрогнула, выронив серебряный кругляш, и пальцы сами потянулись к груди, к спрятанному под одеждой кулону.

― Думаешь, это она?

Обе подруги всматривались в лежащую на ладони чёрную жемчужину в медной оправе, словно ожидая от неё какого-то фокуса. Тёмный шарик остался безучастным настолько, насколько это возможно.

В тот далёкий день закатные лучи сверкали рыжими бликами среди бессчётных флюгеров Тиканипа, окрашивали копившее весь день тепло море в цвета огня, стекали рыжиной по черепице и проливались длинными полосками на узкие вечерние улочки, полные клумб, кабаков, пёстрых лент празднества Тисик и толп гуляющих зверей, до утра выбросивших из головы все заботы и невзгоды. Веселье звучало в песнях и звучащих повсюду мелодиях, плясало в огнях факелов и фонарей, звенело над выставленными для пирушки столами, полными фруктов, вин и выпечки.

Почти весь город веселился.

Почти.

Маленькая худощавая белочка сидела на крыше, привалившись спиной к чумазой печной трубе. Это была крыша пекарни мыши Вебрица, здесь всегда маняще пахло свежими булочками и теми странными длинными хрустящими узкими батонами, которые принято печь в Тасбале. Ей нравилась эта крыша, она казалась уютнее всех остальных.

Родители всегда учили свою единственную дочку, росшую в окружении кучи братьев, быть честным и послушным зверем – честность и послушность позволяют избегать проблем, отсеивать их из своей жизни и наслаждаться только хорошими её сторонами, как сегодняшний день. Но празднество не казалось Кинце таким уж хорошим или приятным. Это не её празднество, а ответа на вопрос что же – её, никак не находилось. Вокруг так много правил и порядков, как следовать им всем, оставаясь одновременно и честной, и послушной? Как и многие другие зверята Тиканипа, она училась в гимнасии – в чудесном мраморном сооружении с длинной колоннадой и кучей статуй, пусть и местами обколотых, разных мифических существ. Окружённая зайчатами, лисятами, куничками, шакалятами, мышатами и другими бельчатами, а в другом гимнасии на южном конце города, поговаривали, даже волчонок есть. Были ли все эти зверята послушны или честны? Да ни в жисть, как говорила бабушка Оста, хотя белочка и не очень понимала, что такое «жисть», ей нравилось, как это звучит. Были ли они счастливы? Она не знала ответа. Все взрослые отвечали по-разному даже на вопрос «что такое счастье?», что уж говорить о том, есть ли это счастье хоть у кого-то. Правила наполняли жизнь каждого зверя, но почему-то у каждого они свои…

Мыши обожали правила математики, геометрии и механики – по крайней мере, те трое мышат, что учились с Кинцей. Мыши жили в городке и часто занимались часовыми механизмами, замками, архитектурой, конструировали причудливые штуковины, чтобы строить дома, жили всегда тесными семейками и всё время что-то пищали по-мышиному. Их было сложно понять, а единственное правило, полезное в отношении мышей для не-мыши – не трогай мышей, и они не заметят твоего существования.

Куницы же вовсе не признавали правил и рамок – они спорили с менторами, прогуливали уроки, жульничали и списывали, шкодили и пакостничали. Взрослые куницы, кажется, занимались тем же самым. Очень редко когда длинную «шерстяную ленточку» с треугольной мордашкой, глазками-бусинками и носом-пуговкой можно обнаружить в роли плотника, садовника, гончара или ещё кого-то такого, у куниц не было известных мастеров или знаменитых творцов, но в то же время эти вёрткие юркие создания встречались просто повсюду, занимались всем и сразу, откуда-то умели то, что не умеют другие и знали то, что остальным неизвестно. Как вообще с ними общаться? Каким правилам они следуют? А быть с ними послушной казалось и вовсе страшно.

Зайцы кардинально отличались и от первых, и от вторых. Длинные уши встречались повсюду, по ощущениям, Новая Келепия создавалась специально для зайцев – для них существовали амфитеатры, для них придумали хоровое пение, вечера поэзии, целую кучу музыкальных инструментов, художественные галереи, выставки скульптур, виноделие, конкурсы танцев и всё остальное шумное и яркое. То есть, всё то, из чего состоял Тиканип и что бросалось в глаза для любого чужеземца в первую очередь. Были ли зайцы честными? Очень, правда иногда излишне воодушевлёнными в своей честности. Но были ли они послушны? О нет! Нет зверя более порывистого, романтичного и неусидчивого, чем заяц! Они больше всех шумят на собраниях, спорят обо всём и сразу в тавернах, рассказывают истории о далёких краях и сами рвутся в путешествия, будто их гонят, даже если на самом деле их просят остаться.

Шакалы всегда казались странными. Их мало, их невидно и неслышно, но всё же они есть везде. Сидят в арматорских конторах, командуют рабочими в порту, владеют лавками и мастерскими, причём даже в них не находясь – последнего белочка совсем не понимала. Вот мышь Вербиц владеет пекарней и сам же печёт булки, всё просто и понятно, а его жена и мышата ему помогают. Но как работают шакалы оставалось для беличьего ума загадкой. А шакалята в гимнасии всегда были очень тихими и скрытными, вроде бы в непослушности их нельзя упрекнуть, но как можно звать честным кого-то настолько отстранённого? Что самое удивительное, им, кажется, комфортно жить без друзей, чего Кинца не могла сказать о самой себе.

А ещё есть лисы. Иногда игривые, иногда лукавые, иногда миленькие, иногда пугающие. Лисята были главной проблемой для менторов наряду с куничками, но если с последними всё понятно, где проступок, а где порядочность, то лисы всегда были паиньками на виду и почти никогда не попадались на горячем. Это хуже всего! Веселились вместе с остальными шкодами, но попадало всегда всем кроме них! Взрослые же лисы могли поспорить с зайцами за первенство в разнообразных искусствах, однако при этом ещё владели разными ювелирными мастерскими, ателье, торговали тем, что существует обычно в единичных экземплярах или исполняется только на заказ… то есть тем, что дорого стоит. И потому лисы всегда одевались в лучшие костюмы, пировали на широкую лапу и казались самыми успешными. В них не было ни капли честности или послушания, зато именно они казались лучше, эффектнее, обаятельнее и интереснее всех.

Кто из них прав? Чьи именно правила честности нужно соблюдать, ведь все они различаются.

И… где здесь место у белок? Белки есть везде, рыжие уши с кисточками и пушистые хвосты встречаются повсеместно, но… что отличает белок? Неприметность существования? Их умение быть в компании любых других зверей? Но что же в них собственного, личного?

Кинце это не нравилось. У неё есть брат, играющий на лире, брат, умеющий очень вкусно готовить дары моря, брат, всё время влипающий в неприятности, брат, учащийся лучше всех в классе, брат, работающий в порту и брат, управляющий винокурней. И все они были слишком разными, чтобы проводить время с единственной сестрой.

Белочка разжала кулачок и в последних лучах заходящего солнца сверкнула большая чёрная жемчужина. Единственная чёрная бусинка среди сотен и тысяч белых, одновременно и точно такая же, как остальные, рождённая в какой-нибудь устрице или мидии, коих полным-полно на побережье и по всем Путеводным Архипелагам, и в то же время уникальная, встречающаяся в жизни далеко не каждого зверя, сколько бы он ни нашёл жемчужин. И она просто валялась на берегу, у всех под лапами, пока её не подобрала одна девочка.

— Привет! Чё не веселишься со всеми?

Внезапно раздавшийся за спиной беззаботно-весёлый голос заставил белочку вздрогнуть, а чёрный блестящий шарик зазвенел по черепице, высоко подпрыгивая и вот-вот угрожая кануть в сумерки, исчезнув навсегда.

С замершим сердцем и застывшими на глазах слезами Кинца взмахнула лапками, схватив лишь воздух, и отчаянный писк встал комом в горле, когда жемчужина подлетела, отскочив от крыши в последний раз, зависнув над чернотой переулка… и тут рыжая молния промелькнула на этом месте и ухнула вниз.

Когда же белочка, суматошно перебирая вразнобой лапками, подползла к краю, её взору предстала болтающаяся на одной руке ещё одна белка. Реека – кажется, она тоже училась в том же гимнасии, но они почти не пересекались. На её симпатичной мордашке с большими голубыми глазами красовалась улыбка до ушей.

Оттолкнувшись нижними лапами от стены, Реека вытолкнула себя обратно на крышу, вытянула вторую руку к Кинце и разжала кулачок. На ладони лежала чёрная жемчужина.

Кинца протянула было руку, но увидела, как дрожат пальцы и побоялась прикасаться к своему талисману, опасаясь снова его уронить. Ей потребовалось время, чтобы унять дрожь и волнение, а Реека тем временем уселась рядом и держала чёрный шарик, пока он наконец не вернулся к хозяйке.

— Спасибо…

— Та, не за что! Это же я тебя напугала… прости, кстати, я нечаянно.

Хотя обе девочки были белками, они обладали совершенно разным темпераментом и даже их голоса звучали совершенно по-разному. Тихая, задумчивая и всё время держащаяся углов Кинца, и общительная, подвижная, безалаберная Реека почти друг друга не знали, они за всю жизнь перекинулись едва ли парой фраз, но странным образом запомнили имена друг друга с самой первой встречи.

— Та-ак чего ты не на празднике? — снова повторила вопрос одетая в симпатичное кружевное платьице белочка.

— Не знаю… просто… задумалась, наверное.

— М.

— М…

Ниже по улице звучала бодрая танцевальная мелодия, кто-то пел и смеялся. Выше – уже мелодия протяжная, лирическая, а голосов было не различить. Первые созвездия вспыхивали на небе, ночь укутывала две сидящие на крыше фигурки своими тёплыми летними объятиями.

На этот раз первой заговорила Кинца:

— А ты чего тут?..

— Да так… скачу, смотрю, ты сидишь… Подумала, это странно.

Из уст любого другого зверя эта фраза сама показалась бы «странной», но для белок перемещаться не по улицам, а по крышам было в порядке нормы.

— Думаешь, я странная?

Сжав жемчужину в лапках, Кинца поёжилась словно от холода. Её очень многие считали странной. Но самое обидное – она не могла возразить. Она ведь и сама не знала, что странно, а что правильно.

— Да вроде не больше, чем я, а что?

Это был непривычный ответ, белочка вскинула ушки и обернулась к сидящей рядом девчонке, но тут же опустила мордочку обратно, встретив добродушный взгляд в упор и немного испугавшись.

— Да так…

— А.

— Угу…

— Вот Нирио – он точно странный. У меня хвост распушается, когда его вижу, — вдруг призналась Реека, уставившись в пространство перед собой.

Так звали одного зайца, жившего на улице Морских Ежей, он всегда очень громко разговаривал, смотрел поверх головы собеседника, размахивал руками и иногда очень патетично восклицал всякие неуместные глупости в самом обычно разговоре. Кинца слабо улыбнулась и пригладила одной рукой ушко – если смотреть так, то и правда она не очень «странная». Она скорее… «разная». Зверей так много, мир большой – и каждый чем-то от другого да отличается.

Реека тем временем снова заговорила:

— А откуда у тебя чёрная жемчужина?

— Нашла… на берегу. Она там… просто лежала.

— О. Она красивая.

— Мгм.

— Она тебя напоминает.

— М?

Кинца перевела на сидящую рядом белку настороженный взгляд и на этот раз не опустила глаза обратно – Реека смотрела перед собой, неопределённо размахивая рукой и подбирая слова.

— Ну… она миленькая, и… в смысле, не в таком смысле миленькая, а… уф, это сказать сложнее, чем подумать… В общем, ты… э-э…

— Одна чёрная среди мириада белых?

— Да! Точно! Вот именно так! — вскинулась было Реека, обернулась к собеседнице с сияющей улыбкой и тут же неловко стушевалась. — Ты отличаешься от других, но не как Нирио, а как вот она.

И белка кивнула на кулачок, где притаилась жемчужина.

Кинца снова резко отвернулась и уставилась себе под лапы, надеясь, что сидящая рядом белочка в темноте не разглядит её смущённую улыбку. Почему-то, когда она сама думала эту мысль, она ощущала тоску и одиночество, но стоило эти же слова произнести Рееке – и в груди теперь ворочалось щекотное тепло.

— Слушай, а ты запечённые яблоки с корицей пробовала?

Вопрос прозвучал неожиданно и не в тему, но Кинца была безмерно благодарна тому, что он прозвучал – неловкость уже начинала неприятно стучать в висках.

— Угу… — белочка в платьице всё ещё молчала, словно должно быть что-то ещё, и Кинца спохватилась: — Они вкусные.

— О, мне тоже нравятся! Давай сходим возьмём?

— Мгм.

Реека чуть подобралась и тут же с места прыгнула в темноту меж домов, врезалась в противоположную стену, оттолкнулась от неё и с криком «догоняй!» исчезла внизу.

Прижав напоследок жемчужину к груди, Кинца убрала её в поясную сумочку и тоже подскочила с места, спеша за подругой. Впервые в жизни она ощутила, что у неё есть подруга, хотя это и казалось глупым, ведь они обменялись всего парой фраз…

И всё же этой ночью запечённые яблоки с корицей будут казаться ей чуточку вкуснее, чем обычно.

С тех пор прошло много лет, и Кинца всё сильнее ощущала свою связь с шариком черноты, таким же тёмным, как её глаза. Воспоминания о том, что когда-то радужка у неё носила красивый тёмно-зелёный оттенок, давно выцвели.

― Я… не чувствую чего-то заметного. Только усталость, мне очень хочется спать.

― Хм. Разберёмся с этим попозже. А от сна я бы тоже не отказалась… Вы с Эньетаном и Лиаром что-нибудь выяснили такое, что мне надо знать прямо сейчас?

― Не особо. Вокруг нас с полсотни пиратов, но никого, связанного с тиканипскими синдикатами. До рассвета у нас есть время.

― Не много его! Нормально выспаться не выйдет.

― Сейчас мне бы хоть на мгновение уснуть…

― О. ты обратилась к правильной белке!

Кинца совершенно по-детски отвела смущённый взгляд и пригладила одно ухо, но не смогла заставить себя возразить…

Дочь куртизанки, Реека и сама стала ею в тот же день, как повзрослело её тело. Она могла нащупать слабости любого зверя – будь то мужчина или женщина, хоть старик, хоть зверёнок. Колыбельная на беличьем языке и нежно почёсывание за ухом – это была слабость Кинцы, почти мгновенно засопевшей у подруги на груди в безмятежном сне.

А рыжая белка ещё долго блуждала взглядом по узору досок на потолке, ведя внутреннюю борьбу с приливом давних воспоминаний, связанных с непростым возвышением юной девочки в Гранатовом синдикате. Пока Кинца в их дружеском дуэте старательно выводила философию выживания в Эпохе Ветров, Реека выбивала первые ступени на лестнице жизни – и каждый удар метафорического долота крошил чью-то вполне реальную жизнь.

Она была бесконечно благодарна подруге, чьи слова избавили длинную тень белки с янтарно-огненным мехом от шёпота Спелираты, звучащего голосами бредущих за своей убийцей призраков.

Глава 5. Волнорезы

Утренний порывистый ветер гнал с суши в беспокойное море поток жары, переполнившей материк и теперь стекавшей в прохладную воду. Кроны кипарисов, пиний, диких олив и апельсинов возмущённо шуршали прихоти воздуха, но в его пока ещё игривом голосе уже начинал слышаться зловещий рёв Тифигдоса. Собиралась буря.

Дувлан резво скакал впереди телеги, длинное гибкое тело будто бы ныряло над дорогой на пружинистых лапах, и Квейн никак не мог привыкнуть к этому причудливому движению. Тупомордая полосатая голова, напоминающая боёк плотницкого молотка, очень плохо слушалась поводьев. К счастью, скакун оказался достаточно выдрессирован, чтобы и без помощи возницы держаться дороги.

― И кому только пришло в голову запрягать в телегу дувланов? Это же ездовое животное, не тягловое… ― ворчал заяц, пока его уши раскачивались во все стороны в противоход утлой телеге. ― Почему у них нет ни одного лишнего гебежо?

― Телега идёт плавно, ― отметил Гескац, сидящий спиной к покатому борту, баюкающий на коленях меч в ножнах и жующий финик. ― Всё лучше, чем стаптывать лапы. Глядишь, у меня так раны сами собой заживут до горных отрогов.

― Заживут они… Нет уж, сначала храмовник, потом – восхождение. И никак иначе!

Мышь не стал спорить, попытка утренней разминки отозвалась болью под свежими повязками, и пришлось на всякий случай всё перематывать. К счастью, раны не открылись. Помощь от храмовника заменит месяц восстановления обычным отлёживанием.

― Тот выдра у стойки – что он от тебя хотел? ― порыв ветра подхватил и унёс мышиный голос, и пришлось повторить вопрос.

― Это был ночной налётчик. Лиса кто-то убил. Он думал, это мы.

― Что?! Почему ты сразу не сказал?

― Зачем? Лис не был ни благородным зверем, ни добрым. Может, судьба была слишком строга к нему, но мы не Ушедшие, чтобы править ею.

― Мы могли затащить его в трактир! Хотя бы предупредить кого-то…

― Я мог убить его сам, мой друг. Я пощадил разбойника, кто-то другой – нет. Мир полон как добрыми зверями, так и злыми, таков баланс вещей. Так было до Войны Ушедших, и будет тысячи лет после.

― И всё равно мне это не нравится. Чувствую, будто я тоже виновен в его смерти.

― Знаю, мой друг… и поэтому я не сказал тебе сразу. Тогда ты взвалил бы вину на себя, а теперь будешь сердиться на меня, ― заяц обернулся и подмигнул мыши, ― на себя-то злиться уже поздно, а?

Гескац со вздохом отмахнулся и приподнялся, оглядывая дорогу. Слабо стрельнуло в рёбрах. Впереди, над посеревшим от тени туч горизонтом крон и лугов, уже различался тёмный силуэт гор, теряющийся слева пологими холмами и уползающий к самым облакам скалистыми пиками справа.

― Странно, так мало народу… Сколько мы уже едем, а никого не встретили.

― Ну почему никого? Утром проезжали виноградники, там работали весьма милые зайчихи.

― Дорога хорошо утрамбована, но пока нам навстречу не попалось никаких путников!

― В такой ветер и немудрено. Скверная погода.

Оказалось, Ламия услышала маленького рыцаря, и со всем присущим ей извращённым чувством юмора подбросила на путь долгожданную встречу.

Квейн натянул поводья и привстал на козлах, всматриваясь в бегущие по высокой траве волны, гонимые буйным ветром. Следом поднялся и Гескац, сразу же поняв, что так насторожило друга. У дороги валялась рассыпанная корзина инжира, и в заросли полыни тянулся кровавый след. Рукоять меча сама легла в ладонь.

― Разбойники?

― Скорее хищники.

― Вдруг… вдруг тот зверь ещё жив?

― Тебе мало ран, друг мой? ― заяц подстегнул дувлана, и тот охотно продолжил путь.

Скакун вскинулся и зафырчал спустя пол лиги, будто наступивший на ежа. Не успели пассажиры выругаться, как из зарослей разнотравья высотой Квейну по макушку метнулись несколько силуэтов. Массивные обтекаемые тела на тонких птичьих лапах, длинные хвосты с пёстрым веером перьев, треугольные морды с ороговевшим полуклювом и острыми гарпунами зубов за ним, крохотные крылья на коротких передних лапах, увенчанных тем не менее огромными серповидными когтями, и изумрудное оперение с красными вкраплениями. Нимакрисы, целая стая.

Заяц прижал уши к затылку, подобравшись на козлах, но не решился ни спрыгнуть на защиту дувлана, ни встать возле Гескаца, чтобы своим движением не привлечь только больше хищников. Он откровенно растерялся, хотя и ждал этих тварей с тех самых пор, как заметил кровь на дороге. Мышь же ничуть не колебался – с обнажённым мечом он соскочил с повозки, поморщился, и побежал защищать скакуна от стремительных проворных существ на две головы его выше.

Тут уже думать было некогда, и Квейн скакнул следом, метя в спину ближайшего нимакриса.

Короткий меч со свистом рассёк воздух, отпугнув одного хищника, но второй уже подскочил, зловеще распахнув пасть и куцые крылышки. Гескац едва успел отпрянуть, избегая мощных птичьих лап с огромными когтями. Никакие боевые стойки не сработают против столь агрессивных и бестолковых созданий: боли они не боятся и бросаются на любую добычу мельче себя, поэтому невысокий мышь, взмахами клинка лишь царапающий животных, очень быстро уткнулся спиной в борт телеги. Дальше отступать некуда. К счастью, силы у него в руках было куда больше, чем у нормальной мыши, и клинок хлестал двух наседающих хищников по мордам, крыльям и груди с бешеным темпом. Отработанные выученные замахи и уколы быстро сменились на беспорядочное выбрасывание лезвия в сторону наскакивающих клубков когтей, клыков и ярости – во все стороны полетели окровавленные перья.

Тяжелее пришлось зайцу: он не мог выставить между собой и зубастой пастью длинную железку, его оружием были лапы, кулаки и невероятное проворство. Отлично работающие против зверей, но не животных! Заяц сорвал жердину с борта телеги – даже дубина против пасти была куда лучше голых лап. По скорости движения пернатые твари едва ли ему уступали, и оставалось полагаться на реакцию. Шум ветра обратился застывшим саваном, трава вокруг стихла и замерла в ожидании исхода боя, и сквозь тело Квейна устремилась энергия начинающейся бури. Нырок в сторону от укуса, удар в гортань, скачок через спину ещё одного нимакриса, чтобы тот не набросился на мышь с неудобной стороны, снова встречный удар по первой твари, яростно щёлкающей клювом и клыками даже с повреждённым горлом.

Мимолётное сражение досуха выжало силы из обоих зверей, когда хищники всё же додумались сбежать обратно в траву, но, к сожалению, этот краткий миг не пережил дувлан. Несчастный скакун с разодранной шеей обречённо стонал, выдавая дребезжащий трубный звук.

― Ты в порядке? ― крикнул Квейн и, не дожидаясь ответа, подскочил обратно к другу – как раз вовремя.

Пробормотав что-то невразумительное, мышь выронил меч и обмяк, подхваченный товарищем. На руке остался страшный кровавый след от укуса, но куда больше опасений вызывало быстро расползающееся алое пятно на нагрудной перевязи.

Привалившись спиной к колесу телеги, мышь болезненно пискнул и поднял взгляд на зайца, бессильно сжимающего кулаки. Оба понимали: оставшуюся часть пути Квейну придётся тащить Гескаца на закорках, вверх по медленно поднимающейся к горам дороге, и наперегонки с бурей…

Сильный порывистый ветер постепенно перерос в шквал, лишь теперь стало ясно, насколько проницательным оказалось предложение Метитки идти сушей. Что сейчас творится на море не хотелось даже думать. Гескац снова потерял сознание после одного из привалов, и с каждым разом Квейну всё тяжелее давалось решение встать и продолжить путь: мощные заячьи лапы и отменная выносливость воспитанника монахов-отшельников сделали возможным сам поход, но усталости не убавляли. Постепенно всё меньшее значение играла сила тела, и всё большее – сила воли.

Россыпь белых домиков под ярко-красными черепицами, разбросанных по холму над бескрайними виноградниками, стала благословенным даром Малитики. Здесь получилось раздобыть лёгкую двухколёсную тачку, на которой теперь лежал под цветастым лоскутным покрывалом мышь. К сожалению, обменивать тележку пришлось на неприятную новость – один из местных зайцев расспрашивал, не встретилась ли путешественникам по дороге юная зайчиха в красно-жёлтом платье, младшая из дочерей винодела. Квейн счёл справедливым сказать всё как есть и описал корзину, валявшуюся возле кровавого следа – может быть, от тела ещё что-то осталось на захоронение.

― Тифигдосовы твари, ― выругался грузный винодел Ровико, чья мрачная морда резко контрастировала с пёстрым одеянием в разноцветный ромб, с буфами на рукавах и непомерно свободными кюлотами. ― Второй раз уже эта стая приходит!

― Почему её до сих пор не истребили? ― художник вернул дочке хозяина опустевшую амфору и утёр губы тыльной стороной ладони. Вино стало хоть каким-то подспорьем.

― Да гоняли их! Рубиноколы наши, чтоб им… отследили нимакрисов до самого Кавакоста, а там…

― А там уже территория Янтарных Ос, ― за мужа завершила немного пухлая зайчиха, кутающаяся в пёструю шаль с бахромой в дверях домика-мазанки под яркой черепицей. ― Крепко они подрались.

Хозяин винокурни сплюнул на траву:

― Ведь общая ж напасть, нет бы вместе охоту закончить! Троих наших покалечили… старший мой, вот, руку теперь лечит, копьём кость перебило…

Увидев тёмное пламя гнева в глазах собеседника, Квейн не стал рассказывать, что тащит друга к храмовнице. Целительские чары стоят очень дорого для простого обывателя, и если местные узнают, что у путника есть при себе столько золота – быть беде. Настало время прощаться, пока расставание всё ещё может быть тёплым.

Шаг за шагом, лига за лигой, длинноухая фигурка упорно брела через перелески и луга, волоча за собой поскрипывающую тачку. Дорога закладывала всё более резкие петли по мере того, как поднималась вверх по склону, постепенно превращаясь в серпантин. Волнорезами называли огромный горный хребет, разделяющий Новую Келепию на юге и Ветроволнье на севере – у самого Древесного Моря горы напоминали скорее холмы-переростки, лишь изредка просвечивающие скалистыми рёбрами под шкурой густых зарослей кустарников и оливковых рощ, а у самого западного края над удобной гаванью вырос городок Дренн. Неприступная крепость эпохи Войны Ушедших никогда не давалась никому из правителей равнин – в основном потому что никому, кроме мореходов, не была нужна. Одному синдикату это место не взять, а несколько не продержатся в союзе достаточно долго.

Древняя цитадель мрачной грудой замшелого камня нависала над тесно набитыми вдоль естественных террас домиками как злобная, начавшая терять перья от старости, самка фороракоса над птенцами. Ветер выл в бессилии, яростно набрасываясь на каменные стены, но никак не мог сбросить их в море, и отыгрывался на кораблях в самом низу, где утёсы неровным фьордом сползали в бушующие волны. На глазах у Квейна один кораблик, с такого расстояния словно игрушечный, не успел доплыть до коренастого маяка всего ничего, когда мощный вал подхватил его и с ненавистью к матросам обрушил на тёмно-серые рифы, расколов округлый борт. Жестокая участь для новичков, романтичных юношей и девушек, соблазнившихся зовом морских приключений. Опытный капитан, хорошо знающий западные побережья Мизоредона, чувствует, когда нужно держаться ближе к берегу, а когда – наоборот отходить подальше в море, улавливая баланс между опасностью волн и опасностью суши. А ещё ни один из опытных капитанов, чьи паруса сейчас белели в безопасной гавани, не отправит ни обнион, ни даже шлюпку на помощь потерпевшим крушение зверям. В живых останутся лишь выдры, и то не все.

Кулак Квейна забарабанил по двери дома храмовника одновременно с первыми тяжёлыми каплями дождя по брусчатке.

Рысь в тёмно-зелёном хитоне открыла не сразу, но не задавая вопросов впустила едва стоящего на ногах зайца и помогла затащить горячего от лихорадки мыша. Напротив сердца зелёную ткань украшало серебристое кольцо с разрывом, где был вышит изумрудный узор, символизирующий дар Скиппы, который она оставила миру перед тем, как исчезнуть навсегда. Дар целителя, сращивающий серебристые нити жизней, как изумруд – неполный круг.

— Мой друг…

— Вижу. Присядь, гость. Я заварю вам лекарственный чай, как только верну твоего друга на путь жизни.

— Меня зовут Квейн, а его – Гескац.

Кошка с коротким хвостом и кисточками на ушах не стала отвечать, лишь поднесла ладонь ко лбу мыши.

― У вас есть золото?

На стол, возле серебряного подсвечника и пустой килики с глазированным орнаментом на бронзе, легли четыре келепских воли и лакьярский ренер – последние остатки гонораров за прошлые картины. Весь дом Ровико стоил меньше, если вычесть виноградники.

В красивых кошачьих глазах с вертикальным зрачком не блеснуло ни капли алчности – эта храмовница ещё не поддалась крайне распространённому пороку. Для неё монеты лишь справедливая плата за редкие алхимические компоненты, какие пойдут на благословляемые эликсиры и спасут ещё много жизней.

Второй рукой рысь вытащила кулон – серебряное разомкнутое колечко, словно срощенное в месте разрыва небольшим изумрудом – и зашептала слова молитвы на незнакомом келепцу языке Муамрана, мягко мурлыкающим переливами слогов. В воздухе на мгновение промелькнул слабый запах камфоры, а над тёмными пятнами, проступившими на одежде Гескаца, задрожали едва заметные язычки призрачного изумрудного пламени. Даже в жёлтых рысьих глазах отблеск свечи на миг обрёл тот же драгоценный оттенок.

Мышь задышал ровнее и глубже, а когда был готов травяной напиток, уже открыл глаза и сидел, разминая плечо – от ран не осталось и следа. Только корочки запёкшейся крови на слипшейся шерсти.

— Сейчас вам нужен отдых. Ниже по улице есть трактир «Гнездо», — в келепской речи храмовницы тоже звучал слабый урчащий акцент уроженки Муамранских лесов.

— Вы спасли мне жизнь, — Гескац спрыгнул с кровати и опустился на одно колено, склонив голову.

Квейн слабо усмехнулся – друг, как только пришёл в себя, снова стал всё тем же неисправимым рыцарем.

Для чужеземки этот жест оказался слишком непривычным, столь явственно на её морде проступила растерянность. Она разрешила им прийти в себя, прежде чем выбираться на улицу и искать ночлег, а её чай, хоть и странно горчил, действительно немного сбивал усталость и смягчал ноющую тяжесть в мышцах зайца.

Начавшийся шторм не принёс облегчения – воздух оставался всё таким же жарким, душным и липким, а сырость только сильнее мочила шерсть даже в помещении, куда не могли добраться капли ливня. «Гнездо» встретило гостей уютом ясеневой отделки и ярких келепских гобеленов с пёстрыми пейзажами. Это был самый верхний из трактиров Дренна, и путешествующие морем звери оседали на улицах ниже. Кроме Квейна и Гескаца здесь остановился всего один гость – пожилой лис с неровным шрамом через глаз и бельмом. Здоровым глазом он обжёг новоиспечённых соседей и молча вышел под дождь, плотнее запахнув тяжёлый конопляный моряцкий плащ. Заяц отметил простой геометричный орнамент на оторочке – такой нашивали жители высокогорья. И когда-то, в прошлой жизни, эти линии тянулись по его тунике.

— Ты тащил меня весь день… — констатировал Гескац с неприязнью к тому, как часто и стабильно он создаёт товарищу проблемы. — Квейн, я не знаю, смогу ли хоть когда-то достаточно отблагодарить тебя за всё, что ты сделал для меня.

— Прямо сейчас мне будет достаточно горячего рагу и сладкой поски. Первого желает моё тело, а второго – душа.

Приятели заняли один из двух квадратных столиков, прижатых к стене в небольшом алькове сбоку от входа. Тесное и не слишком уютное помещение сейчас позволяло ощутить надёжную защиту от дождя и тягостей дороги. Заяц протянул мыши кошель:

— Забирай, не вечно же мне приглядывать за твоими монетами. Кстати, я бы обрадовался, если бы там завалялась парочка воли.

Гескац хмыкнул и прицепил мешочек на пояс, вытащив несколько медяков для оплаты ужина. Увы, но ничего ценнее серебра у него со времён покупки меча в закромах не появлялось.

— Я бы умер от ран, если бы не ты. Так стыдно, что ты уже второй день меня на закорках таскаешь…

— Я сразу говорил тебе, мой друг – путь мщения никогда не бывает лёгким. Сама Малитика послала тебе испытание силы духа, раз уж ты встал на эту стезю.

— И я преодолею его с честью.

— И желательно на своих двоих.

— Да уж, желательно. Жаль, не хватит золота, чтобы прикупить у рыси целительный эликсир.

— Иногда лучшее исцеление – это не нарываться на раны, — рассмеялся Квейн и с облегчением вытянул под столом лапы. В животе призывно заурчало, и Гескац, услышав это послание, отправился искать трактирщика.

Овощное рагу с щепоткой хактвапских пряностей на какое-то время заняло все мысли и чувства друзей, лишь теперь осознавших, насколько же они были голодны. Каждый проваливающийся в глотку горячий кусок наполнял тело живительной энергией, волнами расходившейся по телу, и оставлял шлейф сонливого утомления.

— Мы в трёх днях от Бривирта, мой друг. Путь туда опасен, если не знать тропы, но сейчас этот риск ещё и лишён смысла. Я не знаю, жива ли ещё Аш-Алари, но что ты скажешь ей при встрече?

Мышь крепко задумался, размеренно жуя. Смерть Мура выбила почву у него из-под лап, ночная глупость нанесла добивающий удар, а встреча с пиратами на море породила отчаянный крик души, истошный вопль, воплощённый в звоне стали. Может быть, не только раны привели рыцаря на грань жизни и смерти, но и состояние духа после такой череды сокрушительных разочарований в самом себе. И вот, когда Спелирата, предчувствуя подкрадывающуюся смерть, пытала лихорадочный разум самыми безумными кошмарами, изумрудный рассвет ясности воссиял над спокойными водами души. Чары храмовницы проникли гораздо глубже ран на теле, коснувшись самого естества мыши, и даровали обескураживающее утешение, смутно пахнущее молоком матери и теплом баюкающих объятий.

Действительно, чего на самом деле он ищет в этом путешествии?

— Я увидел свою слабость, Квейн. Не слабость маленького зверя перед большим, не слабость мастерства фехтования… Слабость своих идеалов. Я… не могу сражаться за справедливость, когда поражения даются так легко, а победы требуют колоссальной жертвы. Я должен стать сильнее. Крепче. Моё сердце должно стать сильнее. Теперь я понимаю: я не шёл искать подмоги, я бежал от собственной слабости.

Заяц удовлетворённо повёл ушами и развернулся на табурете, опёршись спиной о неровные ясеневые доски. Он не сомневался в друге. Мыши славятся своим интеллектом, а романтизм Гескаца ничуть не умаляет его ума.

Дорога – хороший учитель, и сейчас уроки не прошли даром.

Сам заяц ненавидел дороги по этой же причине – слишком много уроков давали монастырские наставники. Узкие горные тропки, где никогда не стихали коварные ветра, а зимой неровные камни покрывала по утрам наледь, въелись в память навсегда. С первыми лучами зари, подсвечивающими курящиеся вокруг восточных пиков облака, пришлось тогда бежать вниз, в Бривирт, за водой из колодца, хотя свой источник был прямо на территории монастыря. Всю дорогу мёрзнущий спросонья голодный зайчонок задавался вопросом, зачем это делать, проклиная наставницу Алари так громко, чтобы голос гор донёс эхо до тигриных ушей – противная девчонка была не сильно-то его старше, но заставляла заниматься такой ерундой. Вместо этого крики услышали парочка гарпий, и тот день чуть не стал последним для нерадивого ученика, а когда он, едва держащийся на ногах, подранный когтями чудовищ, продрогший и шатающийся от усталости, вернулся, проклятая полосатая кошка задала вопрос, от которого кровь вскипела:

― Зачем ты принёс к нам чужую воду? У нас ведь есть свой колодец. Раз уж принёс – вылей её в бочку, а потом отнеси в Бривирт ведро нашей воды. Верни баланс в гармонию, которую ты же и нарушил.

Дальнейшие действия он потом счёл крайне необдуманными: броситься с кулаками на зверя вдвое выше и почти втрое тяжелее, да ещё снабжённого когтями и клыками, оказалось фатальной ошибкой, и обратный путь с тяжёлым ведром пришлось проделывать побитым.

Квейн из будущего понимал, что так Аш-Алари совмещала тренировки, закаляющие тело, с прививанием простой житейской мудрости. Учила его терпению, ибо вспыльчивость прольёт кровь, когда встреченную на тропе жизни неурядицу можно и нужно разрешить миром. Хитрости, позволяющей экономить силы, время и нервы – главное найти короткий путь к цели, к которой на первый взгляд лежит ровно одна длинная, витиеватая и опасная дорога. Проницательности, так необходимой для познания истинных намерений бессчётного сонма зверей, которые обязательно встретятся на пути, даже если просто стоять на месте. Но понимал – не значит одобрял.

Всему этому, из солидарности с Квейном из прошлого, можно учить и другими способами, как он считал. А самое главное, что не устраивало его ни тогда, ни сейчас – у этого учения не было цели и смысла. Заг-тайчи – слишком древняя наука философии гармонии, утерянной в веках. Скорее всего, она устарела ещё в те времена, когда Ушедшие никуда не ушли, и уж тем более представляет собой лишь обрывки тумана былых смыслов теперь.

Куда больше смысла в поступках таких зверей, как Гескац. Пусть вспыльчивых, пусть порой необдуманных, но маленький рыцарь не просто стаптывает лапы на абстрактной дороге жизни – идёт к своей мечте, вполне осмысленной и конкретной. Придёт или нет – он останется в памяти других живым зверем, а не бесплотным призраком, как монахи-отшельники заг-тайчи.

― Теперь, быть может, она и услышит тебя, мой друг. Ведь ты смог услышать сам себя, а на такое способны далеко не все звери.

Мышь грустно усмехнулся – какой ценой далось ему это достижение. Пришло сожаление, что вместо креплёного вина он взял поску.

― Поможет она мне или откажет – я всё равно найду убийцу Мура. И призову к ответу.

― Призовёшь к ответу Штормохода?

― Да. И того куницу, из-за которого всё случилось.

― Но ведь тот куница – воришка, укравший у воришки – мог даже не знать, сколь ценную вещь забирает?

― И что с того? Разве незнание не обратилось смертью другого зверя? Разве лучник, выстреливший на шорох, и застреливший собственного товарища по нелепой случайности, перестаёт быть убийцей?

― Не перестаёт. Но и вина его слишком размыта. Если судить всех зверей, из-за кого случай, извращённый неудачей Ламии, обратился чьей-то смертью – мир станет очень пустынным местом.

― Я так не думаю. В мире очень много зверей, чьи ошибки не забрали ни одной жизни.

― Ты просто плохо искал.

― Странно слышать это от тебя – от зверя, всегда желавшего видеть лучшее. И показывать лучшую сторону мира другим.

― Тот, кто старается наслаждаться хорошими сторонами жизни – мечтатель, мой друг, но тот, кто отрицает существование зла – глупец. Ты, несомненно, живёшь мечтой… но будь осторожен, не обратись глупцом.

***

Древние легенды Келепии описывали катаклизм, едва не расколовший Мизоредон на две части: кто-то из Ушедших, и эту честь принято отдавать Тифигдосу, пробороздил материк едва не надвое, выдернул из его плоти хребет. Так описывается легенда о гибели Акоты. И так описывается история возникновения Волнорезов. Жители гор любили рассказывать эту историю любому чужеземцу, но за ширмой мифа таились и гораздо более ценные знания.

Худосочный шакал плотнее закутался в тяжёлый дорожный плащ, надетый поверх шёлкового халата – в очередной раз он мысленно проклинал стылые ветра высокогорья, пробирающие до костей привыкшего к пустынной жаре хактвапца. Шинчахальса раздражала местная погода, местные звери, одевающиеся преступно легко, когда он всё время мёрзнет, местные опасности, где если не гарпии, химеры, нимакрисы и грифоны прикончат путника, то обвал-то своего точно не упустит. Отвратительная экспедиция с отвратительными перспективами. Но арканист гильдии Тармикиляп не оставлял поисков, чувствуя нависающую над его судьбой мрачную тень политических интриг.

Эти горы усеяны древними руинами, цитаделями и осколками магии Ушедших – приходи да бери. Наивное мнение. И себя Шинчахальс считал наивным дураком, но для него это была необходимость и вопрос выживания.

Никто из местных слыхом не слыхивал ни о каких конкретных руинах, зато каждый встречный охотно травил байки о множестве смертоносных ущелий, пещер и перевалов, откуда никто не возвращался. Все знали, что в Волнорезах полно драгоценнейших артефактов, но никто не мог сказать, где именно их «прийти да взять».

В Бривирте имелась всего одна таверна, и та походила скорее на общественный сарай по меркам оазисов Хактвапа, а тавернщиком в каждый день выступал, похоже, любой зверь, которому было не лень. Шакал заходил сюда в третий раз, и зарёкся, что в последний – тратить в этой стылой дыре ещё больше времени просто нет смысла. Информацию он уже не надеялся получить, но рассчитывал хотя бы на горстку пристойных наёмных клинков, всё лучше взять с собой приманку для гарпий, которая способна выиграть время на отступление, чем идти в горы в гордом одиночестве. Аркана могущественна, но не всесильна.

Длинный каменный склеп, крытый осиновой крышей, обладал лишь намёками на отделку, и убожество работы по камню и дереву местные простофили пытались спрятать драпировками. Правда, и ткани раздобыли дешёвые, не держащие цвет, с неровным рисунком орнаментов и расползающиеся. Как можно проводить здесь дни напролёт пустынник искренне не понимал, и списывал всё на дремучесть горных обывателей, никогда не видевших настоящей архитектуры и пристойного интерьера.

Как всегда здесь кроме спёртого воздуха стояла какофония голосов, озабоченных местечковыми сплетнями.

― Двузубый помер… ― хмель растягивал речь зайца со шрамом через морду и ополовиненным ухом, сидящего напротив не в меру пузатого для своего гибкого народца выдры.

― Отбыл на встречу с Тифигдосом всё-таки! Дед уже давно своё отжил.

― Нужен он Тифигдосу! А вот землю его Реко и Торан между собой не поделят.

― Думаешь, передерутся?

― Думаю, придут на шум звери Эрьятэла – и обоих в пропасть. А землю – себе. Двузубого-то все уважали, а отпрысков он оставил на редкость мерзеньких. Эх, такой могучий зверь, а семя у него как порченное…

― А паренёк-то из Катикерда, лис тот, решился на свою авантюру! ― говорил куница с тремя ремнями поверх расшитой завитками рубахи, пока белка тасовала карты, а остальные партнёры по игре разливали пиво по глиняным кружкам.

― Да ну? Дреннцы с него с живого шкуру спустят, а потом рыбам скормят.

― Он подговорил Раиньяна, он ни то дядька ему, ни то дед… кровь, в общем, от крови. А у того-то серьёзные ребята в банде.

― Вот же лисье племя! Как бы они на нас беду не накликали, когда осиное гнездо разворошат…

― Я слышал, косточки Тиики нашли, ― радостно сообщил заяц в красочном пончо, украшенным местными орнаментами, паре белок, только что споривших, нужно ли тратиться на мёд к орехам, или не транжирить попусту.

― Косточки! Так и знал! Проклятущая девка, мало я её порол, ума так и не набралась! ― проворчал белка-муж.

― Хоть бы слезинку по дочери пролил, пьяница окаянный! ― возмутилась белка-жена.

― Да ты одних непутёвых вынашиваешь! Вот говорила мне мама, с тобой семьи не сделать…

― И сама же спилась. Много она знала! Где те косточки-то хоть, Арино? Забрать бы да похоронить…

― Да у Синих Зубьев. Аккурат там, охотники болтают, грифон завёлся.

― Эк… из-под носа у грифона-то поди что-то забери…

― И не надо оно нам! Жила дурой – дурой и померла.

Скептичный взгляд скользнул по четырём длинным столам, где и устроились местные бездельники, в тусклом свете свечей из вонючего воска горных пчёл. Горцы – не худшие воины. Выносливые, бесстрашные, верные золоту, правда низкорослые. Шакал, и по меркам сородичей-то обладал выдающимся ростом, а среди южан самые рослые лисы едва ли оказывались ему по подбородок, что уж говорить обо всех остальных, менее крупных зверях. Прятаться от несущегося по отвесному склону как по равнине тариона лучше за широкую спину. В глазах оттенка тусклого золота сверкнуло изумление, когда взгляд уцепился за здоровенную фигуру в конце зала: чёрные розы пятен на песочной шкуре, бугрящиеся мускулы, видимые даже сквозь мех, длинный тонкий хвост и тяжёлые наручи с рубленным орнаментом, отливающим бронзовым блеском. Настоящий леопард! Вот из кого вышел бы идеальный телохранитель.

― Добрый день. Меня зовут Шинчахальс. Я ищу наёмника для похода в горы.

Скупо, зато по делу и сразу к сути.

Леопард лишь приподнял бровь, с интересом оглядев севшего напротив непропорционально худощавого зверя, укутанного будто к зиме на Йевении. Глаза у огромного кота оказались очень красивые – ярко-изумрудные, в обрамлении чёрной подводки естественного узора меха.

― Кто же так начинает разговор? ― пятнистый здоровяк хохотнул, подвинул к гостю свою кружку, налил до краёв из миниатюрного бочонка, а сам бочонок оставив себе в качестве новой посуды для питья. ― Выпей со мной! Расскажи о себе! А уж потом обсудим защиту твоей тощей задницы!

Шакал плотнее сжал узкие челюсти, а длинные острые уши медленно потянулись к загривку. Давненько с ним никто не разговаривал настолько неуважительно.

― Думаю, возникло некоторое недоразумение, я не пьяница, которому не с кем поделиться байками о подагре, моя экспедиция…

Здоровяк вскинул ладонь, перебивая голос разума, и взглядом указал на кружку. Взгляд стал более настойчивым и выразительным, как только пустынник дёрнулся в попытке возразить.

В конце концов, ему действительно нужен телохранитель. Если он так помешан на выпивке – можно и стерпеть разок.

Совершенно омерзительный вкус пустого ржаного пива – ещё и недобродившего – не оттеняли даже самые вездесущие пряности. Отвратительное место с отвратительными нищими оборванцами.

Мнение о напитке столь явственно отразилось на физиономии шакала, что леопард расхохотался:

― Да-а, не лучшее, что я пробовал в жизни, но не обижай местных бедолаг! Они стараются как могут. Лучше закуси вот этим, вкус сразу станет добрее, ― он подвинул к собеседнику маленькую плошку с горкой зубчиков чеснока.

Это не спасло положение, но хоть какой-то резкий пряный вкус всё же сгладил углы и вернул Шинчахальсу хотя бы толику хорошего настроения.

― Можем мы теперь перейти к делу?..

― А-а, куда ты спешишь, парень? ― уголки губ шакала сползли так низко, что, казалось, шкура с подбородка слезет – пустынник готов был ручаться, что кародиец заметно младше. ― Мы же только начали знакомство! Ты даже моего имени ещё не знаешь. Кстати, я – Джайгар! Я слышал, тут гарпии водятся, вот решил и прихлопнуть парочку. Такого трофея у меня ещё не было! А ты? Что привело сюда тебя?

― Я же сказал, мне нужен компаньон для экспедиции в горы.

― А-а, да ты уже в горах! Ты что-то ищешь, так расскажи мне!

― Как это относится к твоей функции защитника?

Леопард запрокинул голову, воздел бочонок и залил в себя его содержимое, забрызгав и морду, и грудь. Докинув вдогонку к пиву чеснок, он утёрся тыльной стороной ладони и довольно выдохнул сногсшибательным смрадом.

― Не знаю, что такое «фукции», но защищать легче зверя, которого хорошо знаешь. Давай, выпей ещё! Ты совершенно не знаешь правильного подхода к зверям.

Вставшая на загривке шакала шерсть и дрогнувшие у затылка уши вызвали у здоровяка только новый прилив смеха. Впрочем, ещё пива пустынник всё же пригубил.

― Я состою в богатой и влиятельной гильдии, на меня возложена ответственная миссия, скудная информация осложняет мне работу и вынуждает блуждать по дикой местности без знания точного местоположения цели. Дикая местность здесь очень опасна, поэтому мне нужен спутник, сила которого будет достойна оплаты. Достаточно подробно?

― Уже лучше! ― казалось, из бочонка леопард заливал в себя энтузиазм. ― Не переживай, ещё научишься быть славным парнем. Сколько предлагаешь за мой меч?

― Насколько ты опытен? Кародия находится на другом конце мира, просто так леопарды оттуда не уходят. Ты был изгнан?

― Ушёл искать приключений. Не переживай, тощий, нет такого врага, которого не разрубил бы мой меч.

― Быстро же ты отказался от своего тезиса «нужно хорошо знать спутника».

― От… чего?

― От утверждения.

― А-а, так не всё же сразу, шакал! Мы ведь о настоящем говорим, не о прошлом! Про прошлое и я тебя не спрашиваю.

― И правильно. Условия таковы: ты становишься моим телохранителем до возвращения в любой крупный город, за что я обещаю тебе девяносто хаков. Что втрое больше обычной платы за такую работу.

― А как же задаток?

― Без задатка.

Не признавать же, что долгая дорога до этой дыры настолько подточила запасы, что при себе золота у представителя богатейшей гильдии Алагоса не осталось.

― Не-е, приятель, так не пойдёт. Наёмные клинки не принимают оплату обещаниями ни на Кародии, ни здесь. Я ведь тоже могу сказать, что родной брат принцессы!

Скептично цыкнув зубом, шакал всё же не мог спорить с этим аргументом и потянулся за пазуху. Под полами плаща, в складках халата таился предмет, равноценный стоимости нескольких селений вроде Бривирта.

Немыслимой сложности филигранная клеть из чистого золота тончайшими нитями изысканных узоров оплела сверкающий огранкой лакья ромбовидный рубин в два пальца толщиной. Арканная фокусировка.

Исчезло сокровище так же быстро, как и появилось.

― У тебя всё ещё остались сомнения о моей принадлежности?

Теперь леопард не выглядел таким радушно-беззаботным. Ответ он дал не сразу, успел ещё раз приложиться к бочонку.

― Эк оно как… Тармикиляп, значит? Прости, парень, но слава о вашем отношении к наёмникам ходит не самая лучшая.

― Перестань меня так называть, я старше тебя.

― А мордашка такая милая – как у девчонки!

Угрожающее рычание заставило шутника выставить ладони в жесте примирения.

― Тише, тише, это же просто дружеская острота. Вы, пустынники, всегда слишком серьёзны.

― Мы слишком умны, чтобы смеяться над глупостью.

― Да, а вот самомнение у вас достойно мьекслахчгарров.

Леопардье слово переводилось на общий язык примерно как «принц или принцесса правящей крови, властитель города и младший претендент на трон империи после императора». Этот титул полагался любому чёрному леопарду вне зависимости от происхождения, когда в его крови пробуждалось наследие Ушедших. Леопард, иронизирующий над правителями своей родины, совершенно точно покинул Кародию не добровольно.

Отметив про себя эту особенность наёмника, шакал вернулся к делу:

― Девяносто хаков. В первом же городе, где будет палата гильдии.

― Двести. Во-первых, за риск остаться ни с чем, во-вторых, я знаю, насколько богаты арканисты. Не вчера сюда приплыл.

― Сто. Ты не на своей земле, отвыкай от имперской привычки сорить золотом и изумрудами. Здесь деньгам знают истинную цену.

― Сто пятьдесят. Или вербуй себе в охрану маленьких зайчат.

С имперцами всегда тяжело договориться о цене. Ак-Наамас, пожравший и некогда принадлежавший гиеньим племенам юг материка, и архипелаги Норн-Пелека, и родину выдр Норн-Ясса, стал слишком богат и слишком силён, а леопарды очень быстро забыли о существовании монет из иных металлов, кроме золота. Однако если Джайгар был хольканом, на что намекали бронзовые наручи, его воинское мастерство стоило десятка мизоредонских наёмников. Да и почти тигриные габариты кое-чего да стоили.

― Сто пятьдесят. Как только я окажусь в гильдии.

― По рукам! ― здоровенная лапища угрожающе нависла над столом.

Шакал закатил глаза, но всё же протянул руку навстречу, о чём тут же пожалел. Такой стальной хватки он не встречал за всю жизнь. Под очередной раскат хохота он спрятал ноющую руку под плащ, одним взглядом выражая своё мнение о необходимости так сильно жать.

Сборы в дорогу не заняли много времени, Джайгар только нацепил бронзовые кирасу, латную юбку и поножи с характерными тяжёлыми массивными орнаментами леопардьей культуры, да прихватил котомку и ножны. Меч у воина тоже оказался впечатляющий – тяжёлый двуручник, длиной почти в рост шакала, с огромной рукоятью и украшенный травлением в виде такого же узора из углов и квадратов. Сколько эта железяка весит, арканисту даже думать не хотелось, но раз воин как-то затащил её в горы, то и несколько дней похода протащит. В отличие от укутанного пустынника, леопард накинул поверх только золотисто-жёлтый походный плащ, подбитый перьями гигантских нелетающих птиц с низин.

Шинчахальс с облегчением оставлял Бривирт за спиной – в этой дыре не было совершенно ничего, достойного зверя из самой уважаемой среди хактвапских гильдий. Горсть невежд, живущих в выдолбленных в скалах вокруг долины пещерах, или в курганах из камней. Здесь ведь были горняки, подтачивающие скалы в поисках самоцветов и меди, неужели трудно было немножко постараться над отделкой собственных домов ради банального чувства прекрасного? Видимо, келепская культура слишком тяжела, чтобы подниматься по горным тропам Волнорезов.

Презрительные размышления оборвал преградивший дорогу зверь, ростом даже выше Джайгара. Тигрица. И имя её арканист прекрасно знал – это её он в первую очередь пытался расспросить о древних руинах, как хранительницу Бривирта, но получил лишь предостережения и отказы в любом содействии.

― Госпожа Аш-Алари, у нас с вами нет незавершённых дел. Не могли бы вы уйти с дороги? ― шакалья вежливость буквально сочилась ядом барханного скорпиона.

― Господин Шинчахальс, ваше невежество не оставляет мне выбора. Вы можете идти на поиски собственной погибели, но не втягивайте в это других зверей. Хуже того, если вы всё же найдёте древние осколки Войны Ушедших, вы пробудите столь же древнее зло. Порчу. И она придёт в Бривирт. Я в последний раз прошу вас остановиться.

Шакал мрачно смерил женщину взглядом. Мускулы никогда не были препятствием для арканы, но белые мешковатые одеяния и чётки на запястье явственно указывали на последовательницу учения заг-тайчи, а это уже серьёзнее. Такие звери обладают внушительной силой воли, и воздействовать арканными заклятьями на их разум намного сложнее.

Однако прежде, чем он успел принять решение, вперёд вышел леопард, горделиво подбоченившись.

― Прелестная дама, так сложилось, что этот славный малый нанял меня для защиты его интересов! Боюсь, мы всё равно пройдём, куда пожелаем. Мне бы не хотелось бить такую милую мордашку, ― разнёсся над единственной улочкой зычный голос.

На наёмнике сошлись сразу несколько изумлённых взглядов – и нанимателя, и местных, тут же забывших о своих бытовых делах. Даже бровь тигрицы едва заметно дрогнула.

― Ты знаешь, кто я? ― осторожно поинтересовалась полосатая кошка.

― Конечно! Препятствие на моём пути! ― пятнистый кот захохотал гулко, как из бочки.

Шинчахальс краем глаза отметил, как тихо стало вокруг – никто не полоскал бельё, не слышались голоса играющих зверят, перестало скрипеть колесо тачки. Вокруг начала собираться толпа стервятников, ожидающих зрелища. Варвары, в чьей жизни из всех развлечений только пиво, секс, мордобой и созерцание камней вокруг.

― Это Аш-Алари, ― робко заметил заяц в лоскутном жилете поверх свободной пёстрой рубахи. ― Она хранительница нашей деревни. Ты бы извинился, пока не поздно.

― А-а, молчи, длинноухий, ― отмахнулся леопард, даже не глянув в его сторону. ― Что скажешь, тигрица? Храни свой народ, а мы пойдём по своим делам.

― Вы идёте, чтобы навлечь на мой народ беду. Вы хотите нарушить гармонию между прошлым и настоящим.

― А даже если и так, то что? Прикажешь деревне убить нас?

Сквозь зубы шакал прошипел:

― Что ты делаешь?!

Леопард лишь повёл плечом, предлагая не задавать ненужных вопросов и не мешать.

― Нет. Я остановлю вас сама, ― буднично произнесла хранительница без тени эмоций.

― А силёнок хватит? Предлагаю пари! ― Джайгар обернулся к замершим в предвкушении местным жителям и развёл руки. ― Сразимся один на один! Если ты одолеешь меня – мы примем твою просьбу со всем уважением, развернёмся и уйдём обратно в низины. Но если я возьму верх – ты отправишься с нами! Вторым телохранителем! Ну и лично посмотришь, чтобы никакое зло до твоего народа не доползло.

Толпа восторженно заулюлюкала, а Шанчахальс не без удивления заметил, как помрачнело обычно бесстрастное лицо хранительницы. В следующее мгновение он криво ухмыльнулся: тигрица теперь не могла отказаться от поединка, не потеряв авторитета. Может быть, для неё эта до пошлости прямолинейная провокация и пустой звук, но не для деревни. Простые звери не славятся глубиной мысли или отрешённостью монахов-отшельников, и если нельзя повлиять на выбор мудрого зверя, можно манипулировать стадом дураков. Леопард не так уж бесхитростен, как казалось изначально.

― Я принимаю твой вызов, Джайгар…

Ристалище устроили прямо посреди улицы, под ободрительные возгласы трёх десятков зрителей леопард сбросил обратно походное снаряжение, но когда потянулся к ремешкам брони, Аш-Алари возразила:

― Оставь броню, воин. Она не помешает мне.

Пятнистая лапа не дрогнула, и бронзовая защита тоже грохнулась оземь, за ней последовала и рубаха, являя зевакам покрытую множеством давно заживших шрамов пятнистую гладкошёрстую шкуру.

― Это будет не честно. Да и не так зрелищно! Настоящий воин не прячется за железяками от красивых женщин!

По толпе прокатились смешки, и теперь слившийся со зрителями шакал мысленно похвалил своего охранника: выбесить врага, привыкшего в противостоянии полагаться на полную бесстрастность – хороший трюк.

Обе кошки стояли друг напротив друга в расслабленных позах, даже близко не похожих на боевые стойки. Гордо выпяченная грудь и вскинутый подбородок с одной стороны, и равнодушная стать семи с лишним футов сплошной мускулатуры, снабжённой огромными когтями и клыками, с другой.

― А вы, ― снова кивнул толпе леопард, ― делайте ставки! Чего пропадать такому славному поединку? Эй, шакал! Поправим твои дела, ставь на меня сразу всё!

Выступи холькан против любого из местных отщепенцев, арканист без колебаний последовал бы этому совету, но сейчас склонялся к неизбежному поражению. Как бы ни был хорош уроженец Империи, отшельника заг-тайчи голыми лапами одолеть слишком тяжело.

Какими бы ни были последствия, путь к руинам откроет аркана, а вот лишнее золото не повредит… и когда местный маркшейдер, лис Эрьятэл, начал сбор ставок, шакал назвал сумму в сотню келепских воли против леопарда. Кошель звенел только серебром, едва ли на пару золотых суммой, но глава горняков слишком уважал представителя хактвапской гильдии, чтобы усомниться в наличии у него денег.

Оба противника обладали достаточным опытом, чтобы ещё до первых движений оценить возможности друг друга.

Выросший в культуре не знающих страха воинов леопард научился орудовать когтями раньше, чем узнал слово «милосердие», да и тигры кародийцу не диковинка. Хранительница выглядела гораздо более стройной по сравнению с варварами-сехмерами, и более пластичной, а в глазах цвета морской волны вместо ярости, жажды крови и высокомерия сверкал глубокий океан холодного разума и полного самоконтроля. Джайгар любил такие глаза. Они всегда принадлежали воинам куда более опасным и достойным, чем варвары. Способным бросить настоящий вызов даже холькану… но более всего ему нравилось ощущать, что за аквамариново-голубым зеркалом душа не только воителя, но и личности с глубокими воззрениями. Он уважал свою противницу и ни капли не верил стереотипу, приравнивающему тигров к грубой силе.

Аш-Алари же пребывала в менее выгодном положении – ей прежде никогда не доводилось встречаться в бою с пятнистыми котами далёкого Ак-Наамаса. Однако она отчётливо видела, что литые мускулы ничуть не стесняют леопарда в плавности движений. На две головы ниже неё, он едва ли был хоть немного легче, а если легенды не лгут, холькан способен в боевом раже выдерживать любую боль, всё своё тело обращая в послушное оружие, лишённое недостатков живого зверя. И сейчас, глядя на противника, она была склонна поверить мифу. Изумруды красивых глаз сверкали чуть насмешливо, с вызовом, подначивая сделать первый шаг, но это лишь иллюзия легкомыслия. На самом деле он цепко следил за каждым её вдохом, напряжением мускулов и ловил каждое движение зрачков, лишая даже тени надежды застать себя врасплох.

И тигрица сделала первый выпад. Без боевой стойки, без подготовки – тренированное тело словно взведённая пружина выстрелило в вперёд с немыслимой скоростью и прытью для столь массивного зверя. Пусть чужеземец ожидал чего-то подобного, он просто не мог знать насколько стремительным может быть отшельник заг-тайчи, если не встречался с ними в бою ранее.

Выпад когтями и предплечьями слился в монолитный вихрь, постоянно чередующий удары и толчки, направленные в противоположные точки мощного тела и расшатывая шквалом импульсов равновесие леопарда. Он отражал едва ли каждый третий удар, даже близко не поспевающий за тигрицей, но закалённый воин совершенно не обращал внимания ни на глубокие царапины от когтей, ни на бьющие по суставам кулаки и ладони, ни, что стало для хранительницы самым неприятным открытием, на выбросы жизненной силы в чакры, после которых любой нормальный зверь не смог бы пошевелить и пальцем.

То, что для стороннего наблюдателя казалось беспорядочным мельтешением, для самой тигрицы воплощало аспекты учения, всего лишь исполненные в физическом воплощении языка тела. Разрыв единства гармонии, кивок богомола на лепестке орхидеи, капля росы сверкает в луче зари, лавина сходит по горному склону, волны отступают от берега, волны раскачивают корабль – первая, вторая… восьмая – девятый вал опрокидывает гиндфлим!

Наконец, спрятав в текучей походке собранный в левой ноге и спине импульс, она сумела бросить всю энергию своих веса и силы на резкий рывок. Удар коленом под бедро, толчок в плечо одновременно со встречным ударом в шею – и ей удалось выбить леопарда из равновесия, сбив с ног…

Жители Бривирта встретили обратившуюся беспощадным вихрем тигрицу воем, улюлюканьем и пожеланиями показать чужаку его место, а шакал, заложивший руки за спину в задних рядах, мысленно кивнул, видя подтверждение своих теорий. Монахи заг-тайчи крайне опасны, и если бы их философия не противоречила философии наёмников, любой наниматель охотно отдал бы целое состояние за дюжину таких бойцов. Хольканы – лучшие воины империи Ак-Наамас, с детства взращиваемые как идеальное живое оружие, но и для них безоружный отшельник очень тяжёлый враг. Пустыннику ничуть не мешала толпа перед ним, самый высокий из зрителей, он во всех деталях видел, сколь тщетны потуги телохранителя отразить чудовищный натиск. Может быть, здоровяк и мог выдерживать удары противницы достаточно долго, но она не оставляла ему и шанса перейти в контратаку, а рано или поздно запас выносливости иссякнет даже у медведя.

Шинчахальс уже мысленно выстраивал маршрут через возвращение в Дренн, потом по малоизвестным ущельям и теснинам, которые успел обнаружить, к ближайшему из представляющих интерес каньонов. Выигранная ставка полностью компенсирует неприятную задержку.

Джайгар одобрительно осклабился, оказавшись под сокрушительным давлением тигрицы. На тренировках, чтобы создать такой же натиск, против него выставляли сразу четверых старших учеников, и ещё маленький тогда котёнок очень быстро перестал бояться врагов быстрее себя. Семь раз он сдавался раньше, чем вода успевала перетечь из верхнего сосуда в нижний – за это следовало наказание: без даже мгновения на передышку надзиратель приказывал бежать вокруг дворца, а остановка означала бы дюжину плетей, уродующих роскошный узор пятен на спине алыми бороздами, жгущими больнее огня. После четвёртого экзамена он перестал нарываться на плети, а с восьмого раза прошёл испытание, заслужив право тренироваться с оружием…

Удары тигрицы были быстры и опасны, они обжигали в одних местах и холодили расходящимся по мышцам онемением в других – но леопард попросту не обращал внимания на то, что не считал помехой. Его интересовало лишь одно мгновение: когда в бесконечной череде ударов противницы появится если не брешь, то хотя бы трещина. Ждать пришлось долго, песочная с чёрными пятнами шкура постепенно покрывалась кровточащими царапинами, а в руках и ногах начали проступать первые признаки усталости. Джайгар знал, что прошли всего лишь несколько ударов сердца, его тело не могло отяжелеть так быстро само собой, и это последствия загадочной техники нарушения жизненных энергий… но если так хранительница надеялась перекрыть ручейки его силы, её ждало разочарование и рёв водопада, сносящего любые плотины.

Когда немыслимой силы кульбит подбросил леопарда в воздух, Джайгар наконец увидел возможность. Мягко перекатившись он руками выбросил себя вперёд с той же силой, с какой толкался и ногами – тигрица не ожидала этого и на кратчайший миг сбилась с темпа, попытавшись лишним шагом догнать противника. Это была её ошибка.

Едва коснувшись лапами земли, леопард ринулся на противницу и теперь сам обрушился на неё градом ударов, силой мало чем уступающих тяжёлому кузнечному молоту, какими подмастерья разбивают заготовки в тонкие плоские листы. За прошлые мгновения он успел ощутить, с какой лёгкостью тигрица отводит в сторону любой его удар, полагаясь не на крепость тела, а на ловкий уход от прямого столкновения. Очень разумная техника боя. Слишком разумная. Разум не всегда может противостоять дикой ярости жестокого воина.

Обманный удар заставил её выбросить вперёд предплечье, и клыки леопарда тут же впились в перемотанное лентой запястье. За миг до того, как плавное движение эти клыки выломало бы, леопард обеими руками схватил тигрицу и на пределе крепости сухожилий распрямил ноги, подбрасывая её в воздух, а затем через себя, напрягая уже мышцы всего тела. Огромный полосатый зверь с него весом никак не мог помешать собственному полёту – только защититься от удара о каменистую почву. Конечно же Аш-Алари сгруппировалась, и даже едва не перекатилась в сторону, но Джайгар успел напрыгнуть сверху, вновь принявшись молотить кулаками и когтями. Она могла отражать удары, пока было, куда отклоняться самой, но не когда лежала на земле.

Это избиение можно было прекратить ровно одним способом: грубой силой и железной крепостью тела, а у леопарда и первого, и второго, оказалось заметно больше, чем у пусть и рослой, но слишком полагавшейся на проворство тигрицы.

Ристалище огласил яростный леопардий рык, заставивший отшатнуться шокированных зрителей – чужеземец удар за ударом сокрушал защиту их местной легенды, непобедимой хранительницы, которой всё тяжелее становилось блокировать кулаки и когти. А затем случилось немыслимое – она стала медленнее противника. Слишком измотанная, больше не могла так же быстро выставлять перед натиском трещащие от напряжения и боли предплечья под каждый кулак. Он занёс лапу для последнего удара в голову. И Аш-Алари, и поражённая толпа, и покрывшийся холодным потом Шинчахальс осознавали – ей не защититься. А силы леопарду хватило бы, чтобы в кашу раздробить тигриную морду…

Многоголосый вздох взвился к скалистым утёсам.

Кулак наполовину погрузился в жёсткую почву в толщине когтя от виска тигрицы.

Она открыла глаза, чувствуя, как бешено колотится сердце. Это был настоящий животный страх – то, что воспитанница монастыря забыла уже очень давно.

Глаза цвета морской волны встретились с изумрудными. Благодарность, облегчение и уважение отразились в страсти, упоении и радости.

Он поднялся легко и плавно, подал руку, и она приняла предложение, опёршись, чтобы встать.

После мгновения переглядываний, замешкавшаяся толпа зароптала – никто не знал, как относиться к случившемуся, и снова леопард сделал то, что принято у него на родине после публичного поединка:

― Мы оказали честь твоему народу, Аш-Алари, так пусть же теперь пиво льётся рекой! Отпразднуем бой! А оплатит всё мой господин из гильдии!

С последними словами он щедрым жестом указал на оторопевшего шакала, сейчас лихорадочно обдумывающего, как выкрутиться с долгом.

Дня хуже Шинчахальс себе и представить не мог. Нашёл, на свою голову, охранничка…

Честь, традиции, культура – всё это меркнет перед тягой простых обывателей к пирушкам. Пустынник всегда строго разделял интеллектуальные способности отдельного зверя и разум толпы. Даже в глуши можно разыскать достаточно сообразительного уникума, самоцвет среди отвала пустой породы, и при должном старании хороший огранщик сможет превратить самородок в бриллиант. Но когда даже талантливые звери сбиваются в толпу морд на двести, а то и больше – все почему-то резко тупеют. Все личные мотивы теряются и тонут в пучине столь примитивных чувств как алчность, кровожадность, злоба… или желание упиваться удовольствиями. Бривирт очень быстро из тихой горной деревушки превратился в дикое беснующееся животное, забывшее о величии разума и отдавшееся плотским утехам. За это шакал презирал обывателей.

Однако сейчас шум был ему на руку.

Он замер у самого угла домика, в который кто-то из горняков, заяц с мощными руками и проплешиной под щекой, занёс амфору вина с равнин. Немногим ранее сюда зашёл Эрьятэл, старый лис, который спросит долг либо сразу после пьянки, либо прямо во время неё. Горняки очень простой народ: видят стену – бьют киркой. И когда вскроется истина, половина селения обратит против чужеземца оружие. Как бы ни был силён леопард, сразить одного очень сильного воина всё же сильно проще, чем разделаться с потоком разъярённой толпы.

Тонкие чёрные пальцы с самоцветными перстнями скользнули под складки дорожного халата и нащупали тонкую филигрань клети артефакта. Арканист прикрыл глаза, синхронизируя свой разум и зерно арканы в ладони. Ушедшие уничтожили весь древний мир и выжгли магию, дававшую им же самим бессмертие. Оставили потомкам лишь руины, катаклизмы, снежные зимы и затяжные штормы, поднимающие немыслимых чудовищных колоссов из пучины. И со всем этим звери теперь должны справляться голыми лапами, без помощи чар? Арканисты считали иначе. Фокусировка лакья – драгоценный ключ к древнему как мир замку, за которым скрываются последние тлеющие ниточки некогда бескрайнего великолепного полотна сверхъестественного могущества. Под прикрытыми веками золотые глаза подрагивали, высматривая на грани транса проблеск древней силы – и рубиновая искра сверкнула, опаляя рассудок опасной силой, не принадлежащей никому из ныне живущих.

― А, господин Шинчахальс! Я вас заждался, уж думал было, вас так расстроило проигранное пари, что вы решили сбежать, не заплатив, ― радушно улыбнулся типично лисьей улыбкой маркшейдер.

Не самая плохая по меркам местного отребья одежда, кинжал на поясе, самоцветный кулон на цепочке украшает шею, а немолодая морда обтёсана годами жизненного опыта. Видимо, этот же жизненный опыт заставил лиса оставить сейчас подле себя зайца с проплешиной и куницу в накидке с геометричным орнаментом – типичной для местных, и такой удобной, чтобы прятать под ней оружие.

― Ни в коем случае. Я представляю свою гильдию, и как её лицо, не имею права порочить свою честь.

― Как радостно это слышать! И знаете, господин, я даже не стану просить вас о дополнительной плате за пир. Ваш взнос и так будет очень щедрым.

«Ещё бы, ― скуксил про себя кислую мину шакал, ― в вашей дыре, наверное, никто больше десятка золотых за раз в руках и не держал». Пока большинство зверей ставили серебро, а только самые богатые один-два воли, пустынник назвал баснословную сумму по местным меркам. То, что в Хактвапе считается необходимым минимумом для уважения в обществе, в Волнорезах, по сути выступающих границей между Новой Келепией и Ветроволньем, считается целым состоянием, за которое наследники радостно устроят резню.

― Кстати, к какой именно гильдии вы принадлежите?

― Чербезеп, ― не моргнув глазом солгал пустынник.

Гильдия ювелиров и ростовщиков вряд ли сильно обидится.

Взгляд лиса скользнул по свободно висящей левой руке шакала, пальцы которой украшали сразу три золотых перстня – видимо, они укрепили веру в принадлежности чужестранца. Вторая рука шакала была укрыта полами дорожного плаща, как и следует по традициям пустыни. Краем глаза Шинчахальс заметил, как задумчиво сморщил лоб куница, подняв взгляд к потолку. Он даже знал, что именно смутило маленького зверя: ювелиры никогда не путешествуют одиночками. Это всегда крупный обоз с миниатюрной армией личной охраны. А раз кто-то здесь слишком много думает, играть в игры и дальше смысла уже нет.

― Позвольте показать вам драгоценнейший дар, какой только может существовать…

Мягкий отрывистый акцент Хактвапа, шуршащий как пески бархана и рваный, словно полотно жизни, оставшейся лишь вокруг россыпи оазисов, излился из узкой пасти и мгновенно заполнил всю тесную комнату, хлынув арканным плетением в уши зверей. Тянущиеся за ухоженными когтями тонких изящных пальцев, танцующих в воздухе, незримые нити складывались в глифы магической формулы, и все трое зверей следили теперь за рукой и взглядом шакала, заворожённые, не замечая великолепного мерцания огранки рубина в филигранной оправе.

― Я подарю вам ваши жизни, потому что я и только я – ваш единственный настоящий друг. И я очень признателен вам за то, что сберегли для меня моё золото. Давайте его сюда.

Лис радушно заулыбался, словно встретил давнего приятеля после многолетней разлуки, но на миг его взгляд помутился, и рыжий зверь растерянно тряхнул головой.

― Эрьятэл, друг, я вижу вино у тебя на столе. Давай выпьем за знакомство, и своим друзьям налей.

Крепкие руки главы бривиртских горняков сами потянулись к амфоре и налили в серебряную килику сладкого вина с терпким цитрусовым ароматом. Зайцу и кунице пришлось пить вино за встречу из глиняных кружек. Алкоголь лишь больше ослабил защиту разума, и арканное плетение глубже въелось в сознание, подчиняя её воле хозяина чар.

Спустя недолгое время маркшейдер и его верные звери присоединились к общей пирушке уже изрядно захмелевшие, а долговязый шакал уселся в резном кресле лиса, подперев щёку свободной от украшений рукой. Он мрачно сверлил взглядом дверь и барабанил пальцами по столу, обдумывая следующий шаг.

Чары не будут направлять разум жертв вечно, времени не так много. Троица дураков получила толстый намёк пойти и ужраться вдрызг, поэтому развеявшаяся магия оставит уже спящий разум, но по пробуждении на смену безграничному дружелюбию придёт жажда мщения. Вариантов ровно два: убить горняков или уйти как можно скорее. Первый шакалу не нравился – слишком много шума, а маркшейдер в деревне, живущей вокруг горного промысла, лицо даже более важное, чем глава синдиката. Главаря банды можно свергнуть, а вот опытные маркшейдеры на дороге не валяются, и ценность такого главы куда выше. А хуже мести может быть только одно: кровная вендетта. Нет, лучше уйти. По горячим следам беглецов не догонят, в худшем случае путь особо ретивых следопытов окончится на острие меча Джайгара, а как подостынут, местные предпочтут забыть об унижении, что гораздо выгоднее и безопаснее, чем лаять на гильдию Хактвапа. Но если прольётся кровь – кровная месть может и перевесить здравомыслие. Это, конечно, не помешанные на законах вендетты муамранцы, но жители гор тут не далеко ушли от йевенских лесных дикарей.

На этот раз в бривиртской таверне было тесно, как на базаре в ярмарку. Всё селение завалилось в длинный просторный дом отпраздновать сражение двух огромных кошек, сделав его тут же не таким уж и просторным и ещё более душным. Пиво текло рекой, а жареный лук и чесночные лепёшки быстро дополнили кисловатый запах резким и пряным, почти едким, амбре, придавая неповторимую атмосферу празднику. Пара зайцев притащили барабан и авлос в руку длиной, окончательно превращая спонтанную пирушку в настоящее празднество: высоко в горах немного поводов повеселиться, но если уж такой находится, звери вкладывают всю душу, стараются напиться и натанцеваться впрок, чтобы хватило до следующей оказии.

Джайгар опрокидывал кружку за кружкой на каждый тост в свою честь, за бывшую противницу или даже за шакала, не удостоившего пьянку своим присутствием. Сначала Аш-Алари смотрела на него с недовольством, увидев в безрассудном воине ещё и безрассудного пьяницу, затем – с удивлением, когда некоторые звери вокруг уже ползали на бровях, а он всё горлопанил всякую бравурную чушь, а после – с толикой восхищения. Когда на улице уже начали загораться первые жаровни, отпугивающие зарождающиеся в низине сумерки и гонящие их выше по склонам, а леопард лишь теперь начал хмелеть. Сама хранительница, взрощенная в крайне аскетичном учении, выпила едва ли пару кружек, и большую часть времени просто сидела за столом, принимая адресованные ей комплименты. Предпочитала наслаждаться праздником в созерцании, а не в участии, как за природой и суетой жизни любой уважающий себя отшельник предпочитает наблюдать со стороны.

— Алари! — прогремел раскатистый рык, сопровождаемый тяжёлыми шагами, смрадом чеснока и пива.

Почему-то появление Джайгара вызвало лёгкую улыбку на губах тигрицы. Здоровяк был слишком непосредственен и прямолинеен, чтобы не угадать повод.

— Я поднял за тебя тост четырежды, а ты за меня всего раз! Это не честно.

Он сел напротив, тяжело навалившись на стол. Начни они бой сейчас, и шансов у кародийца бы не осталось и тени.

— К чему повторяться? Я выказала уважение к воину, с которым сразилась днём. Но не испытываю уважения к пьянице, которого вижу сейчас.

— А-а, таковы мы, леопарды! Если пролил бочку крови – выпей две бочки пива, а тремя угости друзей! Так гласит одна наша поговорка.

— Я предпочитаю другую. Если твои поступки нарушили гармонию мира – восстанови её, но не каждый поступок можно исправить.

— Звучит скучно. Это что-то тигриное?

— Это цитата Кахад-Ангриза, монаха времён Эпохи Цветения.

— Уверен, он был не более интересным собеседником, чем булыжник.

— Почему-то мне так не кажется.

— А-а, просто ты живёшь среди булыжников! Ничего кроме них не видела! Вот посмотри на этого парня, — леопард махнул лапой в сторону зайца, под бодрые ритмы музыки пытающегося ухватить хихикающую лису за грудь, пока она танцевала вокруг на потеху публике. — Я видел его утром. Он ругался со своей матушкой, бухтел, что не готов к сватовству. А теперь он пьян и заигрывает с лисой, но даже теперь её не может получить! Булыжник, а не зверь. Ничего в жизни не добьётся.

Тигрица увидела леопарда немного не с той стороны, с которой ожидала. За грудой мускулов пряталась довольно мудрая душа для безжалостного воина. Ренан и впрямь был очень застенчивым мальчишкой, в свои почти двадцать лет упустил всех невест-ровесниц, а матушка, не собираясь терпеть соседских шушуканий, теперь подначивала единственного сына присмотреться к вдове Алоте. Мальчишка был нерешителен, отчего его не взяли ни в шахтёры, ни в пивовары, и хранительница знала, что на самом деле юный заяц очень тоскует из-за собственной мягкотелости. Холькан тоже почувствовал это, хотя и очень причудливым путём.

— Не все в мире идут по пути стяжательства. Ибо этот путь полон борьбы, крови, боли и слёз. Некоторые выбирают менее торные дорожки. Ибо если все звери мира встанут на одну тропу – по ней не пройдёт никто.

— Ещё одна цитата древнего зануды?

— Ты проницателен.

— А-а! Пусть ходят где хотят! Кто-то идёт, а кто-то валяется посередь дороги как булыжник! Нормальным зверям обходить ещё…

— Ты несправедлив в своих речах.

— Конечно! — леопард, кажется, искренне удивился замечанию. — В мире вообще справедливости нет, зачем мне быть единственным?

Теперь приподняла бровь уже Аш-Алари, ожидая продолжения. Правда, сам собеседник развивать мысль не собирался и отобрал у разносчицы ещё кружечку пива, на прощание шлёпнув её по заднице. Зайчиха вздрогнула и подпрыгнула, едва не разлив оставшиеся кружки, но по смущению в глазах не трудно было угадать, что пятнистый чужак ей крайне интересен.

— Почему ты думаешь, что справедливости нет?

— А что она такое?.. А-а, не вздумай поминать высказывания этих твоих древних бездельников! Знаю я, что они говорят. Зло должно быть наказано, а добро вознаграждено.

— Они говорят не так.

— Значит ты не поняла их слов, — холькан расхохотался. — И я тебе вот что скажу: сильный выбирает, кого награждать, а кого наказывать. А сила – это сила. Никакая не «справедливость».

Запрокинув кружку, леопард довольно утёр тыльной стороной ладони пасть и встопорщил усы.

— Если бы всё в мире решала сила – не осталось бы слабости. Мир не существует без гармонии, и все части её уравновешивают друг друга. Все они нужны для чего-то.

— Например, как мужчина уравновешивает женщину?

Тигрица улыбнулась. Вот он и перешёл к сути.

— А-а, ты славный воин, Алари! Почему бы нам не заняться гармонией?

— Это самый топорный подкат, который я слышала в своей жизни…

— А ты их много слышала? Ха! Так я и думал. К чему все эти лисьи завитки из слов для двух зверей, которые просто хотят развлечься?

— Я не хочу.

— Тогда почему ты здесь?

Она вдруг поняла, что не может ответить. Разумеется, она не могла не прийти сюда изначально, на праздник в честь её собственного боя – но почему не ушла потом? Иногда всё же приятно увидеть рябь праздника на зеркальной глади озера внутренней гармонии. Развлечься.

— Что будет, если я откажу?

— Я возьму… вон ту лису!

— А если откажет и она?

— Не откажет.

— Почему ты так думаешь?

— Она слабый зверь. По сравнению со мной – булыжник. У тебя есть сила мне отказать, Алари… но таких зверей как ты – очень мало.

— Ты необычный воин, Джайгар. Все хольканы такие?

— Только я! — он снова расхохотался, встал, выплеснул в себя остатки пива, и сделал шаг в сторону своей будущей добычи. Возле лисицы уже вился местный шакал, но просто ещё не заметил, что ошибся выбором.

Аш-Алари сокрушённо качнула головой: Ткец’Хак’Лак был очень уважаем в Бривирте, опытный торговец и огранщик, он мог бы заполучить любую девушку среди соседей… но хранительница знала, какое малодушие таится за раздутым самомнением и заносчивой привычкой набивать себе цену. Он даже не попытается возразить Джайгару, хотя теперь тигрица была склонна думать, что леопард не стал бы прогонять конкурента силой. Она и правда не встречала столь необычных зверей прежде.

В чём-то жадно хватающий жизнь за хвост воин был прав. Аш-Алари очень давно отвыкла мыслить простыми как палка заботами и удовольствиями, которыми жили очень многие звери. Что поесть, на ком жениться, в какой цвет выкрасить ставни, купить в Дренне платье по келепской моде или по лакьярской? Монахи забытого всеми Ушедшими горного монастыря всегда смотрели за горизонт, всматриваясь в начало мироздания и конец всего сущего, но очень редко обращали внимание на маленькие радости быта прямо под носом. Кародиец, напротив, сам источал жажду сиюминутных низменных страстей, упивался текущим мгновением… но умел и умозрительно воспарить над миром. Тигрица попробовала представить, какой бы стала её собственная жизнь, впусти она и в своё сердце такое же безрассудство – и идея обрушилась на скалы вечного разума сокрушительной волной, устрашая рёвом соблазнов и рассеивающих внимание пустяков. Нет, такая жизнь заставит остановиться на пути учения.

Кроме того, хранительница обязана сохранять лицо – будучи духовным наставником всей деревни, источать ауру авторитета, а не того, чем сейчас занимался леопард, овладевший лисой прямо на столе под бурный восторг толпы. Это была не единственная подобная сцена, горцы редко стесняются своей страсти.

И всё же полосатая кошка не хотела уходить. Вся эта какофония красок жизни вокруг, так или иначе, воплощала собой тот самый мир, гармонию в котором она берегла от посягательств. Миссия, ставшая теперь куда сложнее после проигранного поединка и обязательства сопроводить шакала в проклятые Ушедшими запретные места, не просто так вымаранные из памяти ныне живущего поколения.

Пустынник представился членом гильдии ювелиров, но это была ложь. Нет шакала более трусливого, чем мастер-огранщик, совмещающий благородное ремесло с ростовщичеством – слишком многие захотят расправиться со своим кредитором или поживиться содержимым его кошелька. Вообще одиночное путешествие по Волнорезам – неоправданно рисковая затея, а Шинчахальс пришёл в Бривирт без сопровождения. Из всех гильдий, лишь в одной было возможно такое решение: Тармикиляп. А нет ничего более кощунственного и опасного, чем добравшийся до погребённого под толщей веков наследия Войны Ушедших арканист.

Считается, что аркане покровительствует Синорин – Господин Знания или, как его иногда называют, Прозревший. Ушедший, которому и приписывают создание самой арканы – тайного, запретного искусства, дарующего власть над умами и волей других зверей. Аш-Алари не представляла, почему с уходом магии из мира аркана всё ещё продолжала существовать, но находила это злой иронией: вся светлая сторона немыслимого могущества сотворивших древнейшие цивилизации мудрецов исчезла в катаклизмах, а чёрная тень, брошенная на руины и пьющая из них порчу как нектар, продолжает жиреть и пускать по Алагосу щупальца своей гнили, разносимой арканистами вроде тощего долговязого гостя деревни.

И эти вестники погибели – величайшая из гильдий Хактвапа.

Неотъемлемая часть мира, отчего приходится задуматься – а осталась ли в нём гармония с самим собой?

Высокий худосочный силуэт появился тихо и незаметно посреди чада кутежа – холодный и мрачный. Праздник обтекал желчную морду шакала, словно вышедшая из берегов река не замечает стоящие на пути вековые деревья в половодье. Их взгляды встретились, не выражая ничего, кроме отрешённого замечания: «я знаю, что ты здесь».

Она видела, как старательно сдерживающий отвращение пустынник пытается растормошить уже успевшего завалиться спать в углу леопарда. Получится жестокое пробуждение, если учесть, сколько кародиец выхлебал, и как тяжело ему теперь будет выходить в поход. Хранительницу же более всего насторожило острое желание выйти именно сейчас – после захода солнца, в самую ночь. Хотя и шакал, и леопард прекрасно видят во тьме, горы тоже пробуждаются с приходом тьмы, и порождения древних эпох ни в коем случае не могут считаться дружелюбными.

― Ргур-рх… хактвапец… я не могу идти. Насладись праздником вместе со всеми, нам некуда спешить!

Шакал раздражённо втянул воздух, о чём тут же пожалел – смрад по ноздрям ударил оглушительный. В таверне магия не отзывалась на его зов, и пришлось заставить наёмника проковылять на другую сторону улицы. Пока тот смачно рыгал на чей-то забор, арканист снова пробудил артефакт и направил защитные чары в хмельной разум. С изумрудных глаз спала туманная дымка, и зажёгся живой интерес к действиям нанимателя.

― Это что же, я с тобой могу выпить озеро пива и не захмелеть?

― Нет. Я не буду защищать тебя от твоей невоздержанности, если в том не будет необходимости для меня. А теперь будь добр, собери свои вещи.

― А как долго действует эта твоя магия? Хватит на многодневную пирушку?

― Мы спешим.

― И что же, даже похмелья не будет?

― Мы уходим, Джайгар. Исполняй свою функцию.

― Опять ты со своими фикциями… ну ты и сухарь. Пустыни тебя как мумию высушили, а-ха-ха-ха-ха!

Наконец, отправив наёмника собираться, Шинчахальс обернулся к наблюдавшей всё это время за ними тигрице.

― Если я правильно понимаю, ты будешь сопровождать меня в походе как второй телохранитель.

Скорее утверждение, чем вопрос – и судя по выражению морды, очень неприязненное для хактвапца.

― Я проиграла спор. Таково моё обещание.

― В таком случае, мы уходим. Собирай вещи.

― Почему сейчас? Ночь только началась, и горы опасны с наступлением темноты.

― Мы могли бы выйти засветло, если бы не неуместная пирушка.

― Тогда почему ты не остановил того, кто служит твоему золоту?

― Я не представлял, насколько затратным выйдет «празднование победы», и мы вышли бы засветло, не устройте вы вакханалию. Это все вопросы? Если да – я не намерен ждать ещё больше.

― Древние руины никуда не денутся за одну ночь.

― Они – нет, а я и мой телохранитель – уйдём. Если ты не хочешь остаться здесь – потрудись успеть за нами до того, как потеряешь след.

Тигрица всем нутром ощущала, как старательно шакал поддерживает ровный тон голоса и нейтральное выражение лица. Она казалась ему обузой – не с физической точки зрения, но с моральной. И от истины это не далеко ушло…

Трое зверей вышли из Бривирта практически незамеченными – кто-то забылся пьяным сном, кто-то веселился слишком рьяно, не замечая ничего вокруг, и лишь несколько взглядов проводили самых высоких обитателей деревни в сторону зёва, чернеющего меж заросших коренастым можжевельником и кустистым чабрецом пологих склонов.

Глава 6. По следу

Чем дальше Волнорезы уходили от моря вглубь континента на восток, забирая к югу, тем выше и отвеснее становились склоны, с которых медленно слезал густой покров зелени, как плоть сходит с трупа, постепенно обнажая белёсые кости. Душный и жаркий дождь прошёл, заполнив змеящиеся тропы молочным туманом, продержавшимся почти весь день. Месяцу Цвета не свойственны туманы, и пребывающий не в лучшем расположении духа мышь видел в столь частых шутках погоды очередной вызов судьбы – а вызовы он всегда встречал с честью и гордо расправив плечи. Оставшаяся среди заросших склонов гор сырость всеми силами сопротивлялась попыткам развести огонь в первую ночь, и в итоге сила природы одолела упорство двух путников. Погода стояла тёплая, и в огне не было нужды кроме источника света. На следующий день они покрыли половину пути на Бривирт и миновали старый обелиск Удачи Горца, украшенный орнаментами горных селений и надписью, гласящей ровно о середине дороги – ниже ещё действовали соглашения с обитателями равнин, но выше царил закон гор. Здесь-то ушей путников и достигло эхо голосов:

— Нашёл их! Сразу за перевалом Каона!

— К оружию!

Серые утёсы поднимались достаточно сильно, а зелени стало достаточно мало, чтобы даже не самая громкая речь эхом разносилась на сотни шагов. Заяц смутно помнил местные тропы – упомянутый перевал, заросшая вереском низина меж горбов очень неудобной каменистой гряды, должен находиться совсем рядом, а значит и крикуны буквально за следующим поворотом.

На всякий случай мышь откинул полы дорожного плаща, чтобы ничего не мешало выхватить клинок.

Путь всего один, и кто бы ни выяснял впереди отношения, обойти их не получится, если нет желания карабкаться по отвесным скалам.

Развернувшаяся сразу под перевалом панорама открыла взору путников патовое зрелище: по обе стороны от тропы, рассеявшиеся по восходящим склонам, за камнями прятались две горстки зверей. Попытка перебежать жалкие полсотни шагов грозила самоотверженному смельчаку роем злых стрел, причём с разных сторон и с разной высоты, от чего не спасёт ни один щит. Перестрелка позиционная же не сулила ничего, кроме бесполезного опустошения колчанов: камни и союзные щиты надёжно скрывали стрелков от ответных залпов.

Кто-то из зайцев с одной из сторон заметил два силуэта на пригорке и окликнул:

― Эй! А вы ещё кто?!

Квейн нутром ощутил, как в его сторону повернулись с десяток острых железных наконечников. Гескац же сделал шаг вперёд:

― Мы путники, и путь наш лежит в Бривирт! А вы что тут устроили?

― Не ваше дело! ― прозвучал голос с другой стороны. ― Проходите и не оборачивайтесь!

― Не проходите, ― возразил первый склон, ― помогите нам прикончить этих ушлёпков, и мы заплатим вам золотом!

Второй склон тут же возмутился:

― Это мы вам заплатим! Помогите замочить их, и станете богаче хактвапца!

Мышь и заяц скептично переглянулись – теперь и дурак догадается, что просто так драки не миновать.

― Они похитители! ― яростно взвизгнули камни по правую руку. ― Похитили дочку смотрителя маяка и свалили в туман! Думали, мы их не догоним!

Другой голос с той же стороны поддакнул:

― Думали, можно просто так прийти в Дренн и напасть на уважаемого зверя!

Квейн шепнул спутнику:

― Плохая идея ссориться неизвестно с кем. Тут явно не абы какие звери засели.

Торг, тем временем, продолжался:

― Никакие мы не похитители, мы честные звери! И у нас нет никакой дочки смотрителя маяка! А вот вы лезете в дела гор, и так просто вам это с лап не сойдёт!

― А чего тогда в щели забились и сидите? ― ехидно поинтересовался «склон дреннцев». ― Если украденной девчонки нет – мы посмотрим и уйдём!

― А ты проверь! Оружие оставь и один приходи!

― Ха! Ищи дурака!

В ответ прозвучало грубое оскорбление, тут же отразившееся сразу двумя, и началась перепалка, всё изысканнее расписывающая родословные взаимно ненавидящих друг друга сторон. Неожиданным образом, если верить витиеватым изречениям, большинство зверей должны были благодарить за появление на свет гарпий, гебежо, треску и прочую живность.

Гескац, утомлённый происходящим, гаркнул, насколько хватало силы мышиного голоса:

― Хватит! Я схожу! Я схожу и посмотрю, где там ваша похищенная! Это всех устроит?!

Это обрубило потоки брани, селями текущие со склонов и гремящие на дороге внизу. Горы благодарно выдохнули гулом порывистого ветра.

― Устроит! ― отозвались «дреннцы».

С другой стороны раздался неразборчивый ропот, но и оттуда прозвучало подтверждение:

― Устроит! Только без оружия иди!

― Как выглядит похищенная?! ― обратился к правому отрогу мышь.

― Звать Илекьяса! Лиса! Пятнадцати лет! Уши чёрные, с белыми кончиками, глаза жёлтые! В чёрном платье должна быть, с вышитыми цветами и с красным поясом!

Гескац передал Квейну меч и котомку, а потом обратился к камням слева:

― Я без оружия! Можно подойти?!

― Иди! И без фокусов! Руки держи, чтобы мы видели!

Напоследок Квейн опять шепнул другу:

― Надо было мне. Мне оружие не нужно, и подстрелить меня сложнее.

― Не думаю, что мне навредят. Я не враг им.

Возразить заяц не успел, потому что среди «похитителей» раздался оклик нетерпения, и мышь поспешил к валунам на заросшем склоне.

Их было девятеро – два зайца, трое лис, две выдры и белка с куницей. Все плащах неопределённого оттенка «что-то между серым и бурым в случайный момент заката», под которыми виднелась грубо имитирующая келепский покрой одежда, свойственная всем местным жителям.

Девять пар глаз то неодобрительно разглядывали медленно пробирающегося между камней мыша, то следили за противоположным склоном поверх щитов или луков с наложенными стрелами. На крохотном относительно ровном уступе виднелись следы костра и брошенные с момента привала вещи. Возможно, пленницу успели спихнуть с видного места куда-нибудь в заросли вереска или за большой валун?

― Что, не нашёл? ― насмешливо поинтересовалась выдра, и её поддержал лис десятком шагов ниже по склону – спустил штаны и задрал хвост: ― Давай помогу поискать!

Капельку более дружелюбным оказался заяц:

― Нет тут никаких украденных дреннок, так им и скажи!

Насколько бы храбрым ни был Гескац, но и он очень не хотел бродить безоружным под носом у лучников лишь для того, чтобы заглянуть под каждый куст и убедиться в их пустоте. Кажется, звери из порта действительно всего лишь обознались.

Уже на пути назад он вдруг замедлил шаг – что-то зудело на границе восприятия, отдаваясь мурашками на спине. За камнем, возле белки с щитом. Из-под капюшона, поверх острой лисьей мордочки, сверкнули ярко-жёлтые глаза, поймав блик низкого солнца, зависшего над кромкой скал, словно боялось пораниться об острые камни. Мышь остановился, пристально всматриваясь в разбойницу с коротким луком, а она молча смотрела на него в ответ. Достаточно низкая и худая для лисы – очень юная, но с уже заметной фигурой – не подросток. Лет четырнадцать-пятнадцать по меркам рыжехвостого народа. Почему-то мышь не сомневался, какой узор меха увидит на ушах, если лучница сбросит капюшон.

Послышался трескучий шорох – плечи лука скрипнули, когда натянулась тетива. Стоящий в десятке шагов, за огромным треугольным камнем, заяц прицелился в излишне проницательного посланника.

По спине пробежал неприятный холодок, а на затылке почувствовалось холодное дыхание Спелираты, обещающей скорую смерть.

― Здесь нет никакой пленницы! ― выкрикнул Гескац, и тетива в руках зайца чуть ослабла. Только теперь прозвучал уже тихий вопрос полушёпотом: ― Почему?

― Не твоё дело. Проваливай, голохвостый! ― огрызнулся белка, но лиса, грустно улыбнувшись, произнесла: ― Мой батюшка был против нашей помолвки. Я всего лишь послушала своё сердце. Не говори им, ладно? Любовь – это поиск счастья, а не бремя, которое родители взваливают на детей.

Мордочка маленького рыцаря опустилась вместе с плечами. Дреннцы ловят не похитителей, а обманщиков. Честь и справедливость требовали обличить лжецов, но правда оставляла на языке неприятный привкус горечи. Если блудная дочь вернётся в отчий дом – её сердце будет разбито в самом трепетном порыве, а если исчезнет среди горных перевалов – с тяжестью утраты будут остаток жизни мириться её родители и, может быть, братья или сёстры.

В тяжёлых сомнениях он и вернулся к Квейну, от нетерпения и переживаний за друга уже небольшую ямку в дорожной пыли выбившего нервным притопыванием. Однако слова мыши не смогли убедить посланцев смотрителя маяка…

― Что значит её там нет? Дорога пуста! Другой банды тут не сыскать!

― Да они ему просто заплатили! Эй, мышь! Сколько тебе дали?

― Ах так?! Я ему сейчас стрелу дам!

Щёлкнула тетива, и прежде, чем Гескац успел вынырнуть из раздумий, плавным текучим шагом заяц обогнул его и выставил стремительным жестом ладонь. Свистящая стрела шла очень точно, но мягкое касание заячьей руки отклонило её достаточно, чтобы наконечник вонзился в вереск, а не между лопаток мыши.

Спустя мгновение, оба приятеля уже нырнули за ближайший валун.

― Малитика оторви им хвосты! ― выругался Квейн. ― Они совсем из ума выжили! Сами же договорились, что ты разрешишь их спор!

― Вот чего стоит слово зверя нашего поколения, ― мрачно констатировал Гескац, осторожно выглянув из-за камня – несколько стрел звякнули по камням на склонах и стало ясно, что сражение фактически началось. ― Спасибо, ты уберёг меня от смерти… В который уже раз.

― Я твой друг, а значит не могло быть иначе. Не стоит благодарить за естественный ход вещей. Лучше подумаем, что теперь делать.

― Отсиживаться нельзя… сколько ты разглядел дреннцев?

― С десяток? Может быть, дюжина, но остаётся лишь гадать. Глазами я и восьмерых не уверен, что увидел.

― Если победит правый склон – нас тоже прибьют.

Заяц вопросительно вскинул ухо и тут же рукой притянул его обратно, опасаясь шальной стрелы, а мышь пояснил свои соображения с такой физиономией, что должно было скиснуть вино в его бурдюке:

― Дреннцы правильно думают – там их лиса…

― Но почему тогда ты…

― Потому что никто её не похищал! Она сама сбежала из-под папашиного присмотра. Юношеская любовь… она и в древние времена была непокорной, а уж теперь и подавно.

― Не думал, что ты умеешь врать, мой друг.

― Я и не врал! ― возмутился Гескац, оправдываясь скорее для самого себя, чем для спутника: ― Там и правда нет пленницы. Лиса ведь сама сбежала.

― Наивное решение с её стороны. Теперь многие прольют кровь во имя опрометчивости.

Ещё один брошенный в сторону узкого прохода взгляд выцепил осторожную попытку «дреннцев» ломануться через открытое место под прикрытием щитов, но из троих смельчаков двое отскочили обратно к укрытиям, а третий словил стрелу ключицей, упал, да так и остался лежать посреди дороги, пригвождённый ещё парочкой метких выстрелов. А ответным обстрелом зацепило пару лучников из лагеря «похитителей», повскакивавших стрелять в такую опасную приманку. Воистину устами Илекьясы вещала сама Несида, Роковая Любовница, когда подговаривала горных друзей разыграть сцену похищения.

― Что велит твоя честь в такой спорной ситуации? ― поинтересовался заяц.

― Сражаться за любовь… ― последовал вздох после недолгой паузы, тем не менее достаточной для ещё нескольких злобно свистнувших в воздухе стрел. ― Так поступали герои прежних эпох Мероанц сражался за Малитику лишь ради любви к ней, а Аронис никогда не извлекал меча из ножен, не посвятив сражение одной из своих дам. Девчонка сейчас делает именно это, сама стреляет из лука по собственным бывшим соседям. Она ведь их знала, выросла среди них!

― Интересно, жених сейчас тоже рядом? Или ждёт её в какой-то из горных деревушек?..

Под пространные философские размышления, уже «похитители» попытались проскочить чуть выше по склону, на небольшой утёс, откуда можно было бы стрелять по недругам сверху-вниз, но дорого поплатились: зайца свалил меткий выстрел, и бедняга скатился по склону, пересчитывая костями камни, лис сорвался сам, едва не повторив участь товарища, и только белке удалось запрыгнуть на уступ, однако туда же залетела и стрела, вырвав из пронырливого зверька крик.

― Раньше одних вела забота о юных горячих сердцах, а вторых, наверняка, золото, обещанное смотрителем маяка, ― мышь готов был кусать камень от нелепости творящегося ниже по дороге, но оставался бессилен хоть как-то повлиять на кровопролитие. ― Теперь они убивают друг друга из простой мести. Как… глупо.

― Есть старая легенда. Волнорезы возникли, когда один Ушедший убил другого в этих краях, и с тех пор Порча затаилась в самых тёмных ущельях и в самых глубоких пещерах. Спелирата с тех пор подталкивает зверей убивать друг друга, подкармливая спящее зло, а льющаяся по скалам кровь однажды разбудит его. И Мизоредон содрогнётся вновь.

Тёмные штрихи стали рассекать воздух заметно реже – у лучников начинали пустеть колчаны. Теперь не придётся долго ждать схватки врукопашную. Вопрос лишь в том, кто решится покинуть укрытия первым, придумав, как же подняться по неудобному склону к занявшим выгодную высоту врагам.

― Квейн, ― заяц отвлёкся от созерцания сражения и обнаружил, что Гескац вглядывается куда-то в скалы. ― Мы должны сделать так, чтобы трупов было как можно меньше.

― Что ты предлагаешь?

― В равном бою жертв всегда больше, чем в разгромном. Смотри, кажется, по тем уступам можно пройти.

Заяц проследил за мышиным взглядом и различил едва проглядывающиеся за кустиками вереска неровности склона, выделенные игрой света и тени.

― Думаешь напасть на дреннцев?

― Меня впечатлила та ночь в Нарнале. Только ты сможешь победить вооружённых врагов, даже в горячке боя сохранив им жизни. Я попробую сделать, что смогу, но… мечи точат чтобы кровь лучше лилась, а не наоборот.

― Я пойду один. Эти камушки сложно назвать широкой аллеей, ты свалишься, мой друг.

― Ты спятил? Я не оставлю тебя в смертельной опасности!

― Но…

― И это мой план! Что я за рыцарь, если убоюсь ступить на путь, куда посылаю верного друга? Не обсуждается.

Ещё раз вглядевшись в крутой склон, намётанным глазом художника оценив перспективу и рельеф, Квейн нехотя признал, что может быть и для мыши проход там станет не таким уж серьёзным испытанием.

Со стороны враждующих уже слышались бранные провокации – каждому хотелось заставить противника первым выйти из укрытия, словить оставшиеся стрелы, а потом взбираться по неудобным уступам навстречу смертоносной стали.

На раздумья времени не оставалось, и заяц скинул башмаки. Когда опора под лапами обманчива и шатка, обувь только помешает балансу. Примеру последовал и мышь, полностью доверявший опыту прожившего всё детство в этих горах друга. Всё это время двое путников не высовывались из-за своего булыжника, и видимо в горячке перестрелки спорщики забыли о них – рывок к зарослям на склоне остался совершенно незамеченным.

Теперь требовалось быстро, насколько возможно пробраться за спины «дреннцам» по крайне неудобной цепочке камней, кочек и скальных выступов, рискуя на каждом шагу свалиться вниз, прокатиться по склону добрые шагов тридцать, и в лучшем случае ободраться вдрызг, а в худшем что-нибудь сломать.

Квейн плавно вдохнул и выдохнул. Слабый ветер, обтекавший его мех, начал течь сквозь сердцебиение зайца, синхронно с дыханием. Нагретые камни под лапами словно увеличились в размерах, и единый с горой художник грациозно переступал по зовущей его просторной тропе, незримой и смертоносной для любого другого зверя – как в далёком детстве, когда он лазал к гнёздам горных орлов за красивыми перьями и вкусными огромными яйцами с шершавой скорлупой. Гескац сразу же отстал, но старался выдерживать скорость хотя бы вполовину от заячьей, мысленно завидуя мощным длинным лапам – промедление могло окончиться нелепым опозданием, когда друзья окажутся в нужном месте уже под конец бойни, и в милосердии не будет смысла.

Тем временем, обстановка на склонах накалилась до предела. Два зверя, прячущиеся за одним и тем же уступом, уже обнажили мечи, чувствуя, как закипает в венах кровь. У выдры осталось всего две стрелы в колчане, и обе – выдернутые из щита зайца. Лучник пребывал в полной уверенности, что не сумел зацепить ни одного горного разбойника, что невероятно его злило. А нет зверя более жаждущего жестокой рубки, чем разозлённый выдра!

― Сколько ещё можно тут торчать?! ― прошипел сквозь зубы стрелок, стискивая рукоять. ― Видно же, что и у них стрел по пальцам пересчитать. Эй! ― гаркнул он притаившемуся чуть ниже зайцу, возглавлявшему весь десяток, посланный синдикатом отработать смотрительское золото. ― Заскок! Мы так и будем слушать их тупые визги, или пойдём и перережем ублюдкам глотки?!

― Так хочешь идти первым?! ― отозвался главарь, не спеша выглядывать из-за старой коряги, бывшей некогда кривым деревцем, а теперь превратившейся в белую как кость отполированную временем и ветрами нелепую скульптуру. ― Милости прошу! Твою долю мы сами разделим!

Сидящий рядом заяц пробубнил себе под нос, но выдра прекрасно расслышал слова:

― Трусливый выкидыш. Когда глава узнает – утопит в гавани…

― Если у него нет яиц, ― отозвался лучник, ― так значит я командовать бу…

Договорить выдра не успел – появившийся из ниоткуда незнакомец в рубахе с узором ромбов спрыгнул откуда-то сверху совершенно бесшумно и, даже не успев коснуться вереска, с такой силой впечатал лапу в башку водоплавающего зверя, что та отскочила в служивший укрытием камень, и мир перед глазами с громоподобным треском разлетелся тысячей осколков, чтобы обратиться чернотой забвения.

Не пытаясь гадать, что за длинноухие сородичи ныне сваливаются с гор в случайных местах, заяц наотмашь полоснул мечом, но с удивлением обнаружил собственный клинок летящим в воздухе и красиво вращающимся после того, как предплечье больно уткнулось в выброшенный кулак. Смотреть за оружием вместо врага оказалось фатальной ошибкой, и сначала удар коленом в подбородок заставил несчастного откусить кончик языка, а сразу после резко врезавшегося в сонную артерию ребра ладони и второй зверь нырнул в забвение.

В следующий миг из-за соседнего куста поднялся лис, и стрела с пугающе близкого расстояния устремилась Квейну в грудь. Тот заметил движение больше интуицией, чем глазами, и не останавливаясь ни на миг после падения второго противника, размашистым кульбитом перемахнул камень-укрытие, чудом избежав ранения. Малитика позаботилась о его судьбе ничуть не меньше, чем собственные скорость и мастерство, успевшие подвыветриться за долгие годы мирной жизни художника.

А с противоположного склона уже раздавался боевой клич – «похитители» очень быстро разглядели вызвавшую в рядах врагов заварушку, которой незамедлительно и воспользовались.

Бой был предрешён, когда Гескац наконец спрыгнул с уступа за спину лису, пытающемуся определиться с целью: послать последний боеприпас в проклятого зайца, прикидывавшегося до этого простым путником, а теперь невесть как оказавшегося в тылу, или же в несущихся вверх по склону разбойников. С шумом осыпающихся камешков, с небес свалился мышь, и хотя рыжехвостый зверь был вдвое выше, и в отличие от противника носил укреплённую кожаным подбоем кольчугу, в руках у него был лук – без единой стрелы, как только от неожиданности рука дрогнула и отпустила тетиву. Лис предпочёл поднять руки и не спорить с наставленным на нос острием мышиного меча.

Слова встали комом в горле – что рыцарь мог сказать противнику? Что тому не за что сражаться? Что бой проигран? Он даже не мог бы бросить в длинную рыжую морду классическое «не рыпайся или убью», потому что отчётливо понимал – даже не попытается оборвать жизнь невиновного. К счастью, боевой дух дреннцев был подавлен другими зверями и самим фактом внезапного нападения со спины, иначе, чуял мышь, лис бы понял, сколь фальшива опасность.

Брань, звон стали и глухие удары о щит закончились, не успев начаться. Дреннцы вынуждены были признать поражение, бросить оружие, кошельки, и бежать, пока победители не передумали. Все, кроме одного.

Один из горцев, рослый лис, положил лапу на плечо зайцу из дреннцев. Тот, чувствуя вжимающийся в спину кинжал выдры, дёргаться не стал.

― Ты знаешь, кто я? ― тихо спросил рыжий зверь с необычно заботливой интонацией.

― Н… нет…

― Меня зовут Раиньян. Может быть, тебе будет привычнее прозвище Разгернский Ловчий?

У зайца отчётливо затряслись коленки.

― А, узнаёшь… это хорошо. Передай в городе: дреннцы пролили кровь моих зверей. И я приду спросить долг.

Утративший интерес к несчастному синдикатцу, лис отвернулся, а выдра от себя добавила увесистый удар в челюсть и пинок под зад – видимо, чтобы послание лучше запомнилось.

― Голохвостый! Твоя доля! ― оклик отвлёк Гескаца от развернувшейся сцены, прямо перед носом мелькнул небольшой предмет и звонко шлёпнулся о камень.

Гескац отвернулся от валяющегося у лап кошелька – ему было омерзительно смотреть на предмет, словно клеймом выжигающий на совести обвинение в разбое. Эти звери ведь всего лишь искали справедливого возмездия, как они думали, похитителям своей соседки…

― Э-эй! Гескац и… как тебя, длинноухий? ― один из лис помахал неожиданным союзникам, как только побеждённая сторона скрылась за перевалом.

― Квейн! ― заяц ловко сбежал по склону – рукав его туники всё-таки обзавёлся характерным пятном. Даже последователя заг-тайчи можно ранить, а кровь у них такая же алая, как у всех.

Борясь с тяжёлой когтистой хваткой, давящей сердце, и маленький рыцарь поспешил вниз.

Лжепохититель, облачённый в типичные горские одеяния, держал щит с застрявшими в нём несколькими обрубленными стрелами, и топорик, покрытый свежей кровью. Удалось избежать бойни, но не смертей вообще.

― Я и не думал, парни, что вы так талантливы в засадном деле! Сразу бы вам предложил нам помочь. Вот, возьми, ― он протянул Квейну горсть монет, ― за помощь.

Художник слабо улыбнулся и качнул головой.

― Мы с другом делали это не ради золота, оставь себе.

― А ради чего же?

― Ради предотвращения ненужной резни, ― проворчал сползший с уступа Гескац, неловко пискнувший, когда голая лапа опустилась на коварный острый камешек. ― Эти звери из Дренна были обмануты. Вами же. Они думали, что ловят настоящих бандитов – нельзя убивать за такое.

― Вообще-то можно, ― возразил стоящий неподалёку белка, которому выдра перебинтовывала бок – стрела вошла маленькому рыжему лазутчику между рёбер на том утёсе, и ещё неизвестно, успеет ли он дожить до целителя с такой раной. ― Они нам двоих положили… уроды…

Лис покачал головой, и теперь Гескац его узнал – тот самый, кто предлагал поискать похищенную у него под хвостом.

― Я ценю бескорыстную доброту. Глупо, но благородно. Раз вам не нужно золото, примите благодарность от той, за чьё сердце мы сражались, ― он махнул рукой стоящей в трёх шагах юной лисичке.

Сброшенный капюшон упал на плечи, обнажив большие треугольные уши с белыми кончиками.

― Спасибо. Я не желала им зла, и мне будет приятно знать, что они вернутся домой.

Ироничная фраза на фоне обещания старого лиса.

Квейн мысленно отметил, что вернутся не все – трое остались лежать на склоне и станут кормом для ворон, а ещё двое, кого утащили товарищи, едва ли протянут полтора дня пути. Гескацу такого утешения тоже не хватило, судя по поникшим плечам.

― Неужели нельзя было иначе? Ведь любовь – чувство светлое и непорочное, оно не может порождать кровопролитье! Почему было просто не уйти, не знаю, оставив записку?

Как это часто бывает, излагаемые не в меру романтичным зверьком мысли, ещё и с таким сосредоточенным выражением мордашки, заставляют окружающих зверей сердиться. И, по совершенно непонятной даже самим Ушедшим причине, крайне редко «сердитость» превращается в агрессию.

― Ты не знаешь моего отца! ― лисичка вспыхнула, но когда рядом появился стройный лис и мягко приобнял её, снова смягчилась. ― Он бы достал меня хоть в Рохорре… потому что обещал меня хактвапскому купцу.

Оставалось лишь смириться перед суровой обыденностью Эпохи Ветров – юные лисицы слишком часто становятся желанной разменной монетой для самых разных сделок. Не только из-за славы рыжехвостых как лучших любовников, но и из-за того ореола сладкоголосого изящества, который вокруг лисьего образа возвели лакьяры. Законодатели моды соблазна для всего Алагоса и авторы этикета любви. Квейн и Гескац переглянулись, и ни один не нашёл аргументов, а подошедший третий лис, самый взрослый из всех, предложил:

― Мы идём в Бривирт, раньше свернуть всё равно некуда. Если хотите – можете составить компанию. Меня зовут Раиньян, и я могу обещать вам безопасность в пути.

― Наши пустые кошельки куда вернее защитят наш путь, ― заяц дружелюбно усмехнулся и похлопал по поясу. ― Но мы не собирались останавливаться. Разве вам не нужен привал, чтобы раны хоть немного затянулись?

Ответил один из зайцев, обшаривающих мёртвых дреннцев:

― Не собираюсь дожидаться тут погони. Раньше уйдём в горы – меньше проблем прилипнет к хвосту.

― К твоему-то? ― хохотнула выдра, беззлобно пнув длинноухого под упомянутую часть тела, и сама принялась обыскивать сумку мертвеца. ― Като и Квельгена иди лучше похорони, трофеи потом поделим.

― Почему я?

― Потому что я так сказала. Пошёл! Пока я добрая…

Чем дольше Гескац находился в обществе горцев, тем большее отвращение испытывал – типичные разбойники. И юная лиса очень скоро станет такой же. А он, рыцарь, гордившийся своими убеждениями, достойными древних королей, помог им отнять жизни добрых зверей. Успокаивало лишь осознание, что по следу пришли звери из дреннского синдиката – такие же циничные, беспринципные и жестокие, которые ровно так же обшаривали бы тела без капли стеснения.

― Мы пойдём вперёд, ― наконец принял он решение. ― Возьмём вещи и будем впереди. А к вечеру всё равно на один привал вставать.

Вопреки желанию мыши, путешествовать раздельно не получилось: пока они с товарищем возвращались за брошенным в укрытии снаряжением, горцы успели и закончить с мародёрством, и присыпать камнями своих павших сообщников. Три тела дреннских жителей просто свалили в ближайших зарослях.

Дальнейшее восхождение сопровождал лишь шёпот гор, пока путники не разбили привал: тяжелораненых у горцев было двое, кроме белки крепко зацепило и виновницу торжества, поэтому все спешили добраться Бривирта как можно скорее, не тратя силы на пустую болтовню. Костры тоже разожгли чуть поодаль: Квейн и Гескац следовали доброй традиции ничейных земель и не собирались доверять незнакомцам, равно как и те не позвали к огню бывших союзников.

— Всё думаешь, правильно ли поступил? — заяц менял пропитанные кровью хлопковые ленты на свежие – рана лёгкая, но всё ещё неприятно саднила при движении.

— Думаю. Да, я выбрал сторону любви, но…

— Но романтизм старых легенд не похож на суровую действительность?

— Я следую идеалам, сгинувшим века тому назад. Это… так печально.

— Но ты следуешь им.

Гескац лишь задумчиво молчал, и Квейн продолжил:

— Старые идеалы умерли, потому что закончились звери, живущие ими. Не стало больше королей, не стало их благородных рыцарей… не стало славных традиций чести. Но ты – живой пример тому, что легенды способны не только умирать, но и возвращаться. Пусть ты идёшь не самой проторенной тропой, зато тебя на ней сильнее видно.

— Хорошо ли это?

Заяц на этот раз сам погрузился в собственные мысли под треск костра.

Для отшельника нет ни хороших путей, ни плохих – есть лишь баланс гармонии. Между жизнью и смертью, строгостью и лаской, любовью и ненавистью… конечно же между добром и злом. Избыток чего угодно нарушает гармонию, а нарушенная гармония ведёт к смятению умов и сердец, рано или поздно обращаясь катастрофой. Но все эти слова Квейн не мог озвучить другу – его кредо чести слишком далеко отстояло от гармоничности мира. Рыцари не хранят баланс – они защищают то, что считают правильным, уничтожая противоречащие им постулаты вместе с носителями. Смещают саму гармонию, чтобы те, кто хранят баланс, берегли новое его понимание. Как паладины Вереб-Тайчи, искореняющие Порчу везде, где бы ни заметили хоть призрачный её след, или рыцари Рауа, готовые срубить хоть гору ради исполнения своей клятвы. Гескац не сможет выжить в мире, состоящем из оттенков серого, а кто, как не художник обязан раскрасить для него это полотно?

— Мир… стал меньше, мой друг. Разбит на маленькие черепки. Ныне Кародия для нас почти что миф, а встретить леопарда на другом конце Алагоса – всё равно что разыскать прижизненный портрет Ушедшего. Ну может не для нас лично – мы же путешествуем. Для тех, кто всю жизнь остаётся там, где родился. Но когда мир вокруг уменьшается, мы, звери в нём, становимся гораздо больше, не находишь? Никто более не взмахнёт рукой, меняя местами горы и моря, нет больше тех, в чьей тени мы чувствовали бы себя лишь песчинками. Но остались мы сами, как пел в «Ветре Перемен» Пестроухий Котто. Твой след не затопчут сто тысяч ног, а твой голос не заглушит глас Ушедшего, и мы с тобой, мой друг, сегодня, прямо здесь и сейчас, меняем мир вокруг каждый день. Куда сильнее, чем зверь из прошлых эпох мог бы даже мечтать.

Вместо мыши отозвался голос со стороны:

— Очень интересный взгляд. Не зря говорят, что монахи заг-тайчи себе на уме.

На границе ореола света костра стоял заяц из банды Раиньяна, без оружия и дублета с ламелями. Простую рубаху украшал яркий размашистый орнамент в местной традиции.

— Простите, что побеспокоил вас, но ведь ты, Квейн – отшельник?

Воспитанник монастыря перевёл взгляд на огонь и чуть дёрнул носом, выражая своё отношение к этому прозвищу.

— Я предпочитаю слыть художником. Но твои глаза не обманывают тебя…

— Ароло.

— Ароло. Я действительно знаю учение, о котором ты говоришь.

— Мы сразу поняли, ты ведь голыми лапами уложил двоих вооружённых зверей!

— Это не повод для гордости, — вставил слово мышь. — Мой друг – известный в Тиканипе художник, и как ты мог заметить, со словом он так же виртуозен, как и с кистью. Вот что по-настоящему красит зверя.

Ароло почему-то хохотнул, сразу же спрятав смешок в притворном кашле, и Квейн высказал предположение, высмотренное в языках пламени:

— Вы хотите, чтобы я спас раненых?

— Как ты… как ты догадался?

— Я монах, но не отшельник. Я жил среди зверей и знаю слухи о нашем учении. Молва гласит, что мастер заг-тайчи способен на лету сбить стрелу, голыми руками сразить воина в латах, пробежать по водной глади, обходиться без сна… и исцелять.

Горец поник и кивнул, в опущенном взгляде рыжее сияние костра высветило болезненную скорбь.

— Кажется, Илекьяса не переживёт эту ночь…

— Та девочка, из-за которой всё и случилось? — Гескац удивлённо вскинулся. — Но ведь она говорила с нами сразу после боя, да и потом шла со всеми…

— Храбрилась она. Сама думала, что рана лёгкая, и другим не дала посмотреть, а теперь, вот, горячка у неё началась, теперь даже встать не может…

— Куда её ранили? — нахмурился Квейн, не отводя от огня взора.

— Стрелой плечо задело, с виду ничего особенного было, она и рукой двигать могла раньше.

― Последний миф – не правда, Ароло. Я не храмовник Скиппы и не владею целительными чарами. Я попробую помочь, но не жди от меня чуда.

В лагере горцев уже повисла гнетущая тишина, все понимали, сколь нелепой станет смерть лисы, ради побега которой уже отдали жизни пятеро зверей, а хуже всех приходилось её ухажёру – на нём сейчас морды не было. Квейн присел над часто и тяжело дышащей лисичкой, одолженным у ближайшего зверя кинжалом срезал рукав, и приложил пальцы к набухшей горячей плоти. Не требовалось каких-то потаённых знаний, чтобы понять, насколько плоха рана. Без исцеления оставшийся день пути девчонка вряд ли переживёт, и уж точно не сможет идти по серпантину самостоятельно.

Долгий вдох, плавный выдох, шум гор расслоился на ветер, шорох вереска, уханье филина и дыхание стоящих вокруг зверей, а запах распался на оттенки костра, давно нестиранной одежды, трав, махорки, пива и тушёного мяса с грибами. Квейн объял своим внутренним восприятием мир вокруг, уловил ритм собственной пульсации жизни, резонирующей с миром как единое целое – и ткнул двумя пальцами в основание шеи лисы. Её жизнь ожидаемо билась в полнейшей дисгармонии. Суматошные всплески пульсаций то заходились агонией лихорадки, то истаивали, утекая вовне тела и вымывая из несчастной жизнь быстрее, чем накатывающие на берег волны стирают песчаный замок.

Кратчайший миг единения с мирозданием снова развеялся с новым выдохом, и ночь утратила подавляющую все чувства глубину, а мир, из чего-то древнего, немыслимо колоссального и живого, снова обратился горным склоном у старой каменистой дороги и лагерем.

Уши зайца, поднявшиеся было с притоком внутренней духовной силы, снова легли на спину.

― Она умирает. Я не Ушедший и не храмовник, не в моих силах исцелять наложением рук гноящиеся раны.

― Но ведь ты отшельник! ― вспылил юный лис, на глазах у которого угасала в горячечном бреду Спелираты его любовь. ― Твоё искусство написано самими Ушедшими!

Квейн поднялся и мрачно обернулся к юноше:

― Заг-тайчи – философский трактат, а не свиток исцеляющей молитвы. Всё, что в моих силах – отправить девочку в предсмертное забвение.

― Она и так на полпути, ― хмыкнула выдра – её, кажется, гибель лисицы ничуть не смущала.

― Она выгорает словно промасленная ветошь, а я могу превратить это в тление углей. Жизненные потоки в ней замедлятся настолько, насколько это возможно, но вывести её из летаргии сможет лишь настоящая магия.

Старший лис задумчиво потёр подбородок длинной узкой пасти и, прежде, чем юноша успел снова что-то возразить, поднял на Квейна взгляд:

― Сколько у нас будет времени?

― Три дня она точно будет жить, потом…

― Раиньян, мы успеем за три дня! ― молодой лис с силой схватил плечо взрослого, щерясь от отчаяния. ― Я слышал, в Бривирте есть зельевар, мы сможем добыть эликсир!

Тут же возмутилась выдра:

― Это же шесть воли, а то и все восемь! Кого грабить будем?

Лис мгновенно развернулся к ней и с рыком приблизил пасть к самому носу меркантильной спутницы – та едва заметно отпрянула, но гораздо больше внимания окружающих привлекла её потянувшаяся к кинжалу рука.

― Это будет мой долг и моя проблема! Ты хочешь помешать мне спасти жизнь Илекьясы?!

Выдра рванулась столь резко и неожиданно, что среагировать не успел вообще никто – юнец мгновенно оказался на спине и с прижатым к горлу кинжалом. Прежде миловидная обтекаемая выдрья мордашка теперь внушала страх оскалом и зловеще поблёскивающими в отблесках костра жестокими глазами.

― Ты вернёшь мне долги десятикратно, мальчишка! ― рокочущее шипение холодило кровь. ― Квальген был парнем моей сестры, и он сдох. Сдох ради вашей с этой сукой с маяка авантюры. Ты должен мне больше, чем стоит вся твоя сраная жизнь.

― Нарми! ― рявкнул Раиньян.

С трудом, но всё же авторитет лиса смог затушить ярость разбойницы, и острое лезвие перестало вжиматься в мех на глотке замершего юноши. Она сплюнула возле его виска, встала и демонстративно вернула клинок в ножны, но глаза всё ещё сверкали словно наконечники болтов взведённых арбалетов.

Глава банды кивнул Квейну, не отводя взгляда от подопечных:

― Сделай, что должно, отшельник. Мы слишком далеко ушли по этому пути.

Заяц снова присел над лисой, расстегнул её рубаху, прикрыл глаза на миг, вбирая её сердцебиение в свой разум… и нанёс короткий быстрый удар. Следующий раз сердце толкнёт по артериям кровь ещё не скоро.

― Больше не буду злить безоружных зайцев, ― тихо пробормотал стоящий на границе света и тени куница.

Эхом ему отозвался Гескац:

― Это не должно быть вот так. Сражение за любовь – одна из добродетелей. Убийство невинных, перебранки между братьями и сёстрами по оружию… всё это пятнает саму любовь и отравляет честь.

Ароло, стоящий рядом, устало опустился на свой спальник, подкошенный внезапно накатившей после всего случившегося слабостью.

― Ты странный зверь. Благодетели – это же сказки для маленьких девочек, про рыцарей и королей…

― Ты ошибаешься.

Заяц лишь криво ухмыльнулся, но вдруг раздался голос белки, прикоснувшегося к простреленному боку:

― Почему?

Мышь тоже сел, просто на траву, и принял от Ароло прутик с подпечёнными грибами.

― Королевства Ветроволнья простояли тысячу лет, когда весь мир рушился, и Тифигдос каждый год собирал богатую жатву. Рыцари, следующие заветам добродетелей, дольше всех остальных берегли мир и порядок на Мизоредоне. Когда-то они верой и правдой служили мудрым королям, прежде чем превратиться в… «сказку для девочек». Но их идеалы не забыты благодаря стараниям келепцев, а значит и мир ещё может от ужасов и хаоса вернуться к процветанию.

― Эти твои рыцари, ― куница устроился между зайцем и мышью, притащив бурдюк поски, ― они ничем не отличаются от синдикатов. Король – глава, а «добродетели» – это такой кодекс вычурный. Чтобы казаться важнее. И лучше, чем остальные. Мол, смотрите, мы вежливо разговариваем и красиво кланяемся, поэтому мы хорошие, а остальные – злодеи.

― Добродетели – куда больше, чем этикет! ― Гескац даже пискнул от возмущения. ― Храбрость, честь, самоотверженность, верность и любовь – всё это гораздо больше, чем отдельные слова! За каждым из них кроются десятки постулатов и посылов. Если хотите, как сказал мой друг, философия, а не просто правила.

― Эй, мышонок! ― окликнула его выдра, сидящая теперь строго на противоположной от скорбно согбенного над девушкой лиса. ― Расскажи мне, что такое любовь!

― Любовь – это самая отвлечённая добродетель, но и самая важная для того, чтобы не потерять себя. Готов поспорить, никто из вас не умеет любить так, как это обязаны уметь рыцари.

Выдра и куница только хохотнули, а белка хмыкнул:

― Ну давай, удиви нас.

Краем глаза Гескац заметил, что теперь уже все звери у костра слушают его трактовку.

― Любовь есть разная, и это важно понимать. Любовь Тисик – это любовь жить, веселиться, наслаждаться. Любовь к страсти, вину, вкусной еде и всякому в этом роде. Так вот зверь, не умеющий любить жизнь, не станет сражаться за неё, и не сможет стать рыцарем. Рыцарь должен не только уметь влюбиться в яркие краски жизни сам, но и не дать миру вокруг эти краски утратить! Мир, полный отчаяния и страха блёклый, отталкивающий, им невозможно насладиться, но иногда зверь, один обычный зверь, не в силах изменить его. И тогда рыцари обязаны помочь ему, защитить от утраты вкуса к жизни – и любви Тисик.

Куница запрокинул себе в глотку бурдюк вина, утёр губы и протянул выпивку рассказчику:

― Тогда вкусим келепского вина! Это считается, мышь?

Мышь охотно глотнул слабо пахнущей персиками, вереском и вербеной поски и передал бурдюк дальше, сидящему рядом зайцу. Ночь и правда начала обретать оттенки, отличные от черноты, а огонь заплясал веселее.

― Считается! Даже в тяжком походе есть место радости рыцарской любви, а без неё – дух рыцаря будет сломлен задолго до сражения.

― Звучит как романтичная чушь, ― кисло поморщилась выдра, но когда вино дошло до её лап – всё равно сделала щедрый глоток. ― Если всё время веселиться, напиваться и трахаться, ночью тебя прирежет какой-нибудь разбойник, пришедший на твои пьяные вопли, и конец твоему походу.

― А вот для этого и нужен рыцарь! ― довольно вскинул палец к звёздам Гескац. ― Его долг – дать защиту веселящимся зверям, а самому отдохнуть – когда кто-то другой присматривает за миром вокруг.

― Так значит, быть рыцарем – это всё время кутить? ― поинтересовался белка. ― Это мне нравится, я бы стал рыцарем.

― Конечно же нет. Ведь кроме любви Тисик, есть ещё любовь Акоты. Любовь одухотворённая, возвышенная. И ею рыцарь тоже должен владеть в совершенстве. Говорят, это Акота когда-то давно изобрёл все искусства на свете…

― Изобрела. Акота – это ж девка!

― Брешешь, ― заяц рассмеялся и подмигнул Гескацу. ― Акота был парнишкой, вечно-молодым красавцем.

Сам сказитель придерживался как раз второй версией, но сейчас обсуждение начинало уходить не туда.

― Так вот… И Акота оставил нам умение наслаждаться не компанией в постели или бьющим в голову вином, а чудесными закатами и рассветами, луговыми цветами, красивой музыкой, изящными танцами, мерцанием звёзд, поэзией… В общем, тем, что сложно потрогать, но что волнует наши чувства.

― Ну, цветы-то потрогать не сложно, ― возразил куница и протянул лапу к ближайшему стебельку вереска.

Заяц беззлобно пихнул его в плечо:

― Что ты прицепился? А звёзды или закат? Это же просто для красного словца. Цветы тоже красивее, когда ими весь луг усеян, а весь луг ты не потрогаешь.

― А чего «красное словцо» меня за нос водит? Искусство любить… ха, да этот Акота, небось, как все менестрели, ничего не придумал и только сам у всех сказки воровал да пересказывал.

Тут уже возразил глава банды, и в свете костра и без того лукавая рыжая лисья морда показалась вовсе потусторонней, словно сама Ламия на мгновение вселилась в Раиньяна.

― Ты разве никогда не слышал баллады Акотианы? О, Кел, как много ты упустил.

― Что, прям так здорово?

― Вся современная песенная традиция выросла из Акотианы. Какого барда или менестреля ни возьми, у всех в сюжете будет посыл, что в Акотиане прозвучал. Да и правила слагания баллад – трагедии, комедии, три акта, вступление и завершение… Почаще спускайся в низины, приятель. Келепцы ещё удивят тебя красотой привычных слов. Складывать их только надо правильно.

― Обычно слова складывают, чтобы морочить голову, ― расслабленно откинулась назад выдра, опёршись на локти. ― Если есть чего по делу сказать – так много слов не нужно.

Ответил ей Ароло:

― Это как инструменты. Ну, слова. Да, чтобы доску к доске приколотить – и пары гвоздей достанет, и правда. Так ведь можно же резьбу сделать красивую, покрасить ещё… ну, чтобы глаз радовало.

― Именно так, ― подхватил Гескац. ― Наши чувства – это инструменты, чтобы ощущать мир вокруг, но в наших силах преобразить мир, чтобы душа воспарила над бренным бытием. Душа низменная, не знающая красоты мира, умеет совсем мало – в основном есть, испражняться, да когти выпускать и челюстями щёлкать. А вот душа возвышенная, познавшая любовь Акоты, ищет красоты в мире. Одежды не тёплой и удобной, но красивой, домов не просто для защиты от непогоды, но для уюта, а городов не таких, где звери живут толпой по принуждению и страдают от грязи, блох и вони сточных канав, но процветающих, которыми горожанин станет гордиться, и которые захочет защитить. И рыцарь должен защищать эту красоту и тех, кто её взращивает. Воитель, презревший красоту мира и зверей искусства, рыцарем считаться не может.

― Слушай, а где любовь к жене-то? ― не выдержал белка, и куница сразу рассмеялся: ― А нету! Ха, потерял ты её!

― Не будь у меня дырки в боку…

― А она у тебя есть. Вот дырка есть, а жены нет. Ха-ха-ха-ха!

Метко брошенный камень попал кунице аккурат в лоб, что вызвало смех уже у остальных зверей Раиньяна, и заяц обнадёжил маленького рыжего спутника:

― Ничего, вот вернёмся в деревню – ещё раз попробуешь. Она точно согласится.

― Ну тебя.

― А ты ей балладу напиши! Ну, вроде как любовь Акоты будет. О как. Она точно растеряется и скажет «да».

Этот аргумент пришёлся белке по нраву, судя по тому, каким задумчивым стало выражение его мордочки, а мышь тем временем продолжил:

― Любовь к семье – это последняя, третья любовь. Любовь Пашгака. Не зря же его зовут Хранителем Очага.

― Я слышал, его зовут Хранителем Знаний, ― возразил Ароло, но в глазах его горело любопытство – заяц скорее хотел побольше услышать, чем оспорить слова попутчика.

― Так и есть, из-за того, что его всегда почитают мыши, а все схолы да гимнасии, где в городах учат зверят, обычно мышиные. Немудрено, что и Пашгака иногда считают покровителем учения, а не семьи. Но вообще-то это всё связано! Один зверь, лишённый заботы и корней, обречён на тяжкую участь: вся его жизнь только у него в лапах, а стоит руке ослабнуть – так и жизнь покатится под откос и её уж не словить. Где уж тут о науке думать? А вот зверь, не переживающий о выживании, у кого хватает времени отвлечься от бытовых тягот и заглянуть в реку мыслей – вот такой зверь может заняться и учением, что своим, что чужим. И мыши испокон веков берегут традицию учения мышат. Так вот, очаг семьи – это опыт старших поколений и энтузиазм младших. Все заботятся обо всех, и когда один зверь чувствует, что жизнь его становится слишком тяжка и тревожна, его выручает семья. И не зная любви к своей семье – не получится заботиться о ней, да и семья едва ли будет беречь нерадивого отпрыска, который не отвечает любовью даже на материнскую заботу. И любовь к жене – лишь маленький кусочек любви к семье. Любовь к детям, к родителям, к братьям и сёстрам – это всё необходимые для мирной жизни качества что для рыцаря, что для простого зверя. Рыцарь же, как о детях, должен заботиться о простых зверях, а как родителей почитать короля и его свиту. И чувства при том должны быть взаимны, иначе такая семья станет хуже ямы со скорпионами!

Белка почесал себе за ухом:

― Как-то… не так я себе любовь к жене представлял…

― У тебя просто любовь Тисик, ― любезно предложил куница свою версию. ― Просто удовольствия хочется, а к ответственности и детям ты не готов.

В следующий миг он уже спрятался за спиной зайца, видя как товарищ опять начал шарить по земле в поисках камешка.

― Так значит, ты у нас идёшь путём рыцаря? ― обратилась Нарми к Гескацу, сейчас снова расслабленная и оттого кажущаяся даже милой. Обманчивость выдрьей внешности сейчас играла как никогда.

― Да. Я встал на этот путь, но… пока мне тяжело даются шаги. Мир забыл о рыцарях и… иногда я не уверен, правильно ли поступаю, что ворошу историю в поисках утерянных идеалов. Как сейчас. Я надеялся защитить любовь Илекьясы, а в итоге…

Нарми долго молчала, глядя в огонь, а затем встала, обошла костёр, и села в паре шагов от юного лиса, дрожащий рукой поглаживающего щёку повисшей над пропастью смерти любимой.

― Ит?.. Прости.

Прозвучавшее слово оказалось столь неожиданным, что замер не только тот, кому оно адресовалось, но и вступившие в жаркий спор заяц, белка и куница.

Лис поднял взгляд, полный боли, и на этот раз в глазах выдры отразилось сострадание.

― Про долги… забудь, что я сказала. Мы все знали, на что идём. Просто… не дай нашим поступкам обратиться прахом, ладно? Мы её спасём.

Юноша дрогнул, на ресницах заблестели слёзы, и в следующий миг он отвернулся, утирая морду кулаком.

― Эликсир спасёт её, ― уверил Ароло, а затем послышались слова утешения с разных сторон. Лишь Нарми молчала, глядя теперь на далёкие звёзды и будто вслушиваясь в их молчаливые мысли, да Квейн отрешённо катал в ладони кусочек подгоревшей корки от съеденной лепёшки.

Лишь раз, тогда ещё зайчонок, он видел, как старший монах так замедляет сердце зверя, чтобы спасти его от неминуемой смерти и дать срок жизни до прибытия храмовника. Он читал трактат, но сейчас совершенно не был уверен, что всё вышло как надо, и что Илекьяса ещё откроет глаза в будущем. Мир живёт по своим правилам, звери принимают неверные решения и расплачиваются за ошибки – кто чем. Квейн вмешался в чужую судьбу, нарушив гармонию мира. Прикоснулся кистью своего видения к реальности, а не холсту, и теперь пытался понять, насколько верно поступил.

Утро спутники застали уже на ногах, с одной стороны чувствующие мстительное дыхание Дренна, а с другой страждущие увидеть огни Бривирта и спасение для умирающей лисы. Солнце поздней весны быстро затопило горные ущелья и долины жарким маревом, и тащить носилки стало сложнее. Итезьиса пришлось едва ли не силой заставлять уступить место другому, и убедил страдающего от отравленной горечью любви юношу лишь аргумент о неизбежной потере темпа, если он выдохнется и замедлит всю группу.

Затемно до деревни дойти не успели, да и на заре тоже – пришлось отпугивать свалившегося с небес грифона. Чудовищная тварь порчи, покрытая перьями пополам с чешуёй, клацающая клювом вполовину роста мыши и размахивающая когтями, каким не то что нимакрис, вердекар бы позавидовал, огласила оглушительным клёкотом горную тропу. Лишь этот визг позволил избежать жертв, заранее предупредивший всех об угрозе.

Звери Раиньяна бросились врассыпную, на ходу вскидывая луки, а Квейну и Гескацу оставалось лишь встать возле Итезьиса, выполняя одновременно роль живого щита для неспособной постоять за себя лисы, но в то же время и приманки.

К счастью, чудовище оказалось нетипичное для порождений порчи: получив с десяток стрел во все места и меткий укол в глаз от героя-любовника, грифон вновь яростно заклекотал и несколько раз ударил крыльями, выбрасывая себя всё выше и выше, пока не смог взметнуться за ближайший утёс. Обычно монстры сражаются до конца, ни капли не переживая о собственной сохранности.

Когда Гескац озвучил это наблюдение, Нарми поделилась местной легендой:

― Говорят, когда Тифигдос убил Акоту и создал Волнорезы, крупицы души Акоты осели в душах порождений тёмной магии, привив им любовь к жизни. Прямо как в твоих байках – любовь Акоты, ― выдра с иронией хмыкнула.

Миф дополнил куница:

― В этих краях звери, когда видят как с неба опускается хвостик от семечки одуванчика, так это и называют – крупицей Акоты. Считается, если ты подставишь ладонь, и хвостик её не облетит – большая удача в твоей жизни будет.

― Но удача же – удел Малитики?

― Я тебе что, буквоед трясущийся, знать кто там кого уделывает? Так говорят, хочешь – верь, хочешь – нет.

― Удача – слово очень многогранное, ― пришёл на помощь Квейн и хлопнул друга по плечу. ― Малитика покровительствует авантюристам, охотникам и странникам, но ведь и в жизни простых зверей есть место удаче? Кому позаботиться об их невзгодах, как не Акоте?

― Пока я чувствую, как за мной только Тифигдос со Спелиратой приглядывают, ― проворчал маленький рыцарь.

Крыши Бривирта в обрамлении террас и утопленных в скальный массив пещер, доработанных резцами каменщиков, показались лишь после полудня.

Банда Раиньяна незамедлительно занялась поиском храмовника, эликсира или хотя бы знахарки, а Квейн и Гескац заглянули в таверну поспрашивать об Аш-Алари. Художник обвёл взглядом старые стены, монументальное продолжение плоти суровых гор. Как горцы одевались в простую бесхитростную одежду, не нуждающиеся в показной роскоши, так и здания облачилось в доски и ткани по необходимости, а не помпезности ради. Глаза, уши, нос и сердце – все чувства здесь в унисон твердили: это чужой край. И творец жадно внимал каждому оттенку живого полотна вокруг, как посетитель выставки богатого мецената по имени Алагос.

― Говорю тебе, тот пустынник это был! ― лиса за стойкой в пёстром пончо, где на чёрном фоне кроме привычных горцам узоров распустились бутоны красных роз, настойчиво уверяла немолодую зайчиху, то и дело бросающую сердитые взгляды на режущегося за столом с приятелями в морру зайца.

― Откуда тебе знать? Стал бы зверь из Чербезеп у нас золото красть. Они же все каждый богаче целого синдиката.

― Какая ты резвая! С каких-то пор золотишко Эрьятэла «нашим» стало?

― А с тех, с каких он с нас подати собирает да зверей своих вооружает. Звери-то нас защищают.

― Дурёха ты, Канта. Да и шакал не из ювелиров был. Как пить дать – из Хутиздайш.

― Он-то? Из наёмников? Вот эта мотыга с ручками? Да он даже оружия не носил. Ты как себе вообще представить можешь, чтобы он что-то тяжелее ложки поднял?

― А ты по зайцам шакала не суди. Росту в нём о-го-го, а я видала, как такие с виду доходяги саблями хактвапскими машут. Пустынники все худые да жилистые, пустыня любого зверя высушивает.

― Тебя послушать, так он того леопарда бы уделал… ― зайчиха отвлеклась на бурно хохочущих игроков: ― А ну, мальчики! Кто примет его ставку на серебряк – со мной иметь дело будет! Так и знайте, я ему и араса не дам сегодня больше!.. Кхм, так о чём мы?

― О том, что пустынник увёл золото Бривирта.

― Да где это видано? Будь то правда, Эрьятэл уже шкуру бы с него спускал у Столба. А он, пьянь эдакая, до беспамятства упился.

― Боятся его. Стал бы кто ювелира бояться? А вот наёмничка, да ещё из пустынь – за милую душу.

― Да что ты заладила? Леопарда все боятся! А будь шакал вором – не пошла бы с ним хранительница.

― А ты видела вчера, как леопард глазки-то ей строил?

― А толку? Дурак он, не знает, что у отшельников чувств нет.

― О-хо-хо, милочка… уж этот чувства в любом звере пробудит.

― То-то он в тебе два раза их пробудил вчера…

Их беседу прервало вежливое покашливание чужеземца в пёстрой рубахе, перехваченной расшитым келепским кушаком.

― Дамы? Могу я получить чуточку вашего внимания?

― Мы, ― поправил подошедший следом мышь столь же яркого вида, но с вертикальными полосами вместо ромбов, ― мы лишь путники, ищущие одного зверя.

― Ну попробуйте, ― состроила им глазки лукавая лиса.

― Опять чужаков принесло, ― недовольно отметила зайчиха. ― Эти хоть приличные звери… Вы ж келепцы?

― Тиканипцы, ― эффектно исполнил рукой пируэт художник, дополняя вежливый кивок. ― Квейн. А моего друга зовут Гескац.

― Канта.

― Имьялана.

Пока зайчиха просто назвала имя, с любопытством разглядывая чужеземцев, лиса грациозно ответила на эффектный жест зайца собственным текучим движением.

― Так чего вам? Так и знайте, у нас тут сейчас низинников не привечают.

― Мы услышали, ― перешёл к сути мышь, ― вы говорили о хранительнице. Её имя Аш-Алари, верно?

― Верно, ― загадочно сверкнули лисьи глаза, ― знаете её?

― Вроде того, ― неопределённо отмахнулся заяц. ― Насколько я знаю правила, хранительница без веской причины не может покинуть деревню. Почему же она ушла?

― А ты откуда взялся такой умный… ― зайчиха вдруг резко развернулась и гаркнула на разносчицу, наполняющую кружки перед игроками: ― А ну не смей доливать Рего! Не смей, я сказала! Винга тебя не для того воспитывала, чтобы ты последние мозги пропащим зверям вымывала! Отойди от него! Вот то-то же… О чём я?

― Ты как раз говорила, почему ушла Аш-Алари, ― тактично напомнил Квейн.

― Ах да. Был тут у нас шакал один, дней пять тут крутился…

― Четыре, ― поправила лиса.

― Дольше, чем нужно было! Всё спрашивал этот проходимец наёмные клинки, да как к каким-то руинам в запретных ущельях пройти. Мутный тип.

― Ага, в одиночку к нам пришёл, это когда поблизости-то грифон объявился.

― Да-да! Я вообще слышала этой весной тварей наплодилось! Говаривают, и в низинах от них уже звери страдают. Вы не встречали?

― Конечно они не встречали. Видишь же, живые ещё?

― Вообще-то встречали, ― возразил Гескац. ― но наши спутники отпугнули чудовище дюжиной метких выстрелов.

― Вот-вот! ― обрадовалась зайчиха. ― Говорю же, дюжина зверей нужна! А шакал тот – он один пришёл. Да и леопард тот до него тоже. Но Джайгар-то хоть сам как гора, а шакал… никогда их имена не выговаривала… Доходяга он, одним словом.

Лиса приобняла Квейна за плечо одной рукой и второй вложила ему в лапы кружку пива:

― Шакал искал плохие земли, опасные, где дремлет зло… А хранительница хотела его остановить. Да не вышло! Леопард вызвал её на поединок: мол, если совладает она с ним – никуда они с шакалом не пойдут. А как он верх возьмёт – так хранительница с ними двумя отправится, да приглядит, чтобы зло так и дальше дремало, а зверям простым беды не было…

― Ага, ушли они, как же… и золотишко наше с собой прихватили!.. Рего! Ты кому нашу младшенькую ставишь?! Он же гол как сокол! Я тебя самого в приданое отдам! А ну иди сюда!..

Художник отчаянно закашлялся – ни то от кислющего привкуса пива, ни то от очередного вопля Канты над самым ухом, ни то от новости, что какой-то леопард смог одолеть саму Аш-Алари. С хихиканьем Имьялана милосердно похлопала его по спине.

Гескац не спешил расспрашивать друга, и только когда рагу из всего не-мясного, что завалялось в закромах повара, было подано, дал любопытству волю.

Поморщившись от сногсшибательного чесночного смрада – бривиртцы, кажется, боготворили чеснок – Квейн отозвался:

— Я должен признать, дух мой неспокоен, мой друг. Какие бы ни ходили о леопардах слухи, но победить Алари?.. А что ещё больше омрачает меня – это сама цель экспедиции. Никакой зверь в здравом уме не станет искать погибели в запретных краях Волнорезов. Думается мне, никакой тот шакал не ювелир и не наёмник… Очень мне это всё не нравится. А ещё, если не поспешим, не сыскать нам их отряд и до новой эпохи.

— Я понимаю спешку… уф, у местного повара вообще обоняния нет?.. Я понимаю спешку, но скоро ночь, а мои лапы короче твоих. Треклятые раны ноют от постоянного марша.

— Знаю, мой друг, знаю… но Волнорезы – очень дикие горы. Земля и камень раскололись здесь едва ли больше дюжины веков тому назад, и не счесть числа ущельям и утёсам. Можно странствовать всю жизнь и не отыскать даже десятой доли всех потаённых уголков. Чем дальше от нас Аш-Алари и двое её загадочных спутников, тем тяжелее нам будет. Кроме того… шакал-пустынник, одинокий странник, по следу которого местный глава не пустил головорезов, когда пропало золото? Тут не обошлось дело без чар.

— Ты хочешь сказать… — мышь поднял на друга настороженный взгляд.

— Да. Кто ещё, кроме арканиста, это может быть? Я боюсь за Аш-Алари.

— Ну почему?! Почему Малитика испытывает меня так сурово?! На каждом шагу я встречаю одну гадость за другой! Теперь ещё и это…

— Немудрено, мой друг. Шагать против течения всегда тяжелее, чем отдаться ему.

Гескац шумно втянул носом воздух, расправил плечи, размял шею и хрустнул костяшками пальцев.

— Не знаю, как там положено по твоему учению, но по течению плавают только опавшие листья и обломки кораблей, а я – я или дойду до самых истоков и перенаправлю русло, или… а впрочем нет! Я не разобьюсь о рифы, пока ты рядом, Квейн.

— Вот это боевой дух! — заяц с гордостью хлопнул маленького рыцаря по плечу. — Ты ещё удивишься, как легко может быть открыть в себе второе дыхание, если воля сильна, а разум спокоен.

Вскоре перекусить завалился и отряд Раиньяна, не досчитавшийся участников любовной трагедии. Как пояснил Ароло, юный лис сейчас как цепью прикованный сидел возле любимой и дожидался, пока целебный эликсир вернёт её в чувства. А Нарми добавила, что лучше бы Илекьясе очнуться, ну или тиканипцу, остановившему её сердце, поскорее тронуться в путь. Вкус чеснока в блюде стал ещё нестерпимее.

Квейн почти сумел убедить тавернщика приготовить для южных гостей тушёных грибов без пряностей, когда по залу длинного дома разнёсся клич:

― Эй! Кто здесь чужеземцы?!

Ввалившийся лис с половиной правого уха строго окинул столы суровым взглядом, и местная белка отозвалась:

― Совсем, старый, нюх потерял? Соседей в морду не узнаёшь?

Меж драпировок и досок прокатился хохот, но посланник Эрьятэла добился своего: мышь, заяц, выдра и лис с куницей обратили на него внимание. Горняк прошествовал мимо жаровни к стойке, ближе к занятым чужаками местам, и объявил волю маркшейдера с достойной городских глашатаев хорошо поставленной келепской речью:

― Разыскиваются звери, хорошо оружием владеющие и опасностей не страшащиеся! Староста Торникц и мастер шахт Эрьятэл объявляют награду за нахождение разбойников шакала Шинчахальса и леопарда Джайгара, спасение из их лап тигрицы Аш-Алари, и возвращение в Бривирт головы шакала и всего, что при нём найдено будет!

На этот раз хохотнула Нарми:

― То-то, я смотрю, среди своих ты дураков не нашёл на леопарда лезть!

Зал доброжелательно оценил шутку путницы, отчего лисья морда растянулась в желчном гневе.

― Награда достойная! Да будет известно храбрым, ― выделил он слово, ― путникам, что Бривирт испокон веков славится своими горняками, и кроме железа в наших шахтах добываются самоцветы!

― Рассказывай свои сказки равнинникам, ― отмахнулся Раиньян, утратив к крикуну интерес и обвив пальцами глиняную кружку. ― Те крохи, что вы выковыриваете раз в десятилетие, не стоят верной смерти от пятнистой шкуры.

Теперь глашатай не выдержал и вспыхнул, саданув кулаком по стойке.

― Неуважение к предложению старосты и маркшейдера – неуважение к жителям Бривирта! А ну кончайте, а не то…

― А не то что? ― выдра мгновенно оказалась на ногах с кривым хактвапским кинжалом в лапе. Лезвие хищно блестело в отсветах пламени, направленное на горняка.

Гомон в зале резко оборвался и звери замерли, затаив дыхание. Некоторые медленно потянулись к собственному оружию. Одно дело дуэль словесная, и совсем другое – угроза оружием старому доброму соседу.

― Сядь, Нарми! ― рыкнул Раиньян, и когда выдра исполнила команду, смачно сплюнув на пол, обратился к вербовщику: ― Интересные у вас тут методы. Сначала предлагаете самоубийственное задание, а как отказывают – сами готовы убить? Подумай ещё раз своей тупой башкой, насколько ты вправе приказывать тем, кого ваши дела не касаются.

Лишь затем глава банды вполоборота бросил на собрата хищный суровый взгляд:

― Забыл, старый урод, кто твою шкуру от садридских клинков спас? Или, может, напомнить, кто утопил в крови Ашаркал?

Гескац поёжился, ощутив как прокатилась сквозь него волна стылой жестокой славы сурового разбойника. Хоть почти с самого начала он осознавал, с кем спуталась их с художником дорожка, и представить себе не мог, сколь могущественна может быть слава жестокого головореза. Некоторые из местных даже дышать забыли.

Постепенно гнетущая тишина отступила, снова впустив в уши присутствующих треск пламени жаровен. А затем прозвучал мышиный голос:

― Мы с товарищем найдём ваших обидчиков.

Квейн ощутил, как и без того кислое пиво стало ещё кислее и пожалел, что вернул чесночную похлёбку повару. Иногда Гескац слишком далеко отходил от реальности и слишком близко подбирался к романтизированному образу рыцаря из баллад.

― Но не для сражения, а для выяснения правды.

Любопытные взгляды сошлись на равнинниках, облегчённо отпустившие местных охотников за головами, а ободрившийся посланник подсел за стол к двум наивным зверям.

― Чудесно! Наконец-то я вижу перед собой зверей с истинно храбрым сердцем, не бегущим в страхе поджав хвост от каждого шороха в кустах!

Он произнёс это нарочито громко, и лису за соседним столом пришлось снова осадить вскипающую выдру.

Квейн устало покосился на грибы в глиняной плошке, совсем без аппетита.

― Нами движут собственные мотивы, друг мой лис, и пролитой крови в наших намереньях нет.

― Именно так, ― поддакнул Гескац, ― мы ищем тигрицу по личной нужде. Раз путь уводит нас в горы – так тому и быть.

― Без головы шакала, увы, вам не получить награды.

― Она нам и не нужна. Так в какую сторону ушли эти шакал, леопард и тигрица?

― Ты уверен, что не желаешь ни золота, ни самоцветов? Турмалины и агаты…

― Пыль и камни, ― перебил лиса заяц, переведя на него взгляд. ― Ты, может быть, не помнишь меня, Халгьер, но я помню тебя. Вы с Эрьятэлом всегда были не разлей вода, но даже в молодые годы ты не был столь вспыльчив. Я вижу, шакал больно ранил чувства маркшейдера, и теперь стенает и твоё сердце. Прошу, не дай боли ослепить тебя. Судьба хранительницы намного важнее личных обид.

Растерянный лис долго всматривался в тиканипского художника, пока наконец его взгляд не прояснился неожиданным озарением.

― Квейн?..

Заяц скупо кивнул.

― Ничего себе, как ты вырос! Я помню тебя зайчонком с ушами в половину роста… Алари… она, кажется, была твоей наставницей?

― Истинно так.

― Монастырь так и не простил твоё бегство… и вот ты вернулся сам. Зачем ты здесь?

― Найти её.

― После стольких лет разлуки… хотел бы я увидеть вашу встречу.

Мышь с лучшим расположением духа поглощал местную кухню и выглядел бодрее спутника:

― Ты можешь отправиться с нами! Волнорезы опасны, всё лучше будет идти отрядом.

― Это Гескац, мой добрый друг. Ради него я и вернулся в место, которое так старался забыть.

Лис с интересом оглядел мышь, отмечая его развитые плечи и в целом крепкое для маленького зверька телосложение. Короткий меч на перевязи смотрелся на нём более чем естественно.

В свою очередь и маленький рыцарь уцепился взглядом за потёртый эфес скимитара с золочёным навершием. Оружие, как и его хозяин, выцвело и поседело от опыта прожитых лет, став оттого лишь опаснее в привычной руке. Клинок опытного воина всегда обретает со временем черты характера своего хозяина, и хотя таранный удар авторитета Раиньяна заставил дрогнуть крепость Халгъера, ошибкой было бы счесть немолодого лиса безобидным.

― Ни я, ни другие жители деревни, не пойдут с вами. Мы уже потеряли четверых, кто пошли по следу негодяев. Я говорю это тебе по старой дружбе, Квейн. Таково слово старосты – отныне искать Шинчахальса дозволено только наёмникам.

― Они убили четверых ваших? ― изумился Гескац. ― Как-то это…

― Никто не знает, что в точности произошло. На тропе случился обвал, и из двух групп следопытов вернулась только одна. Эрьятэл уверен, что это козни шакала, а Торникц…

― Считает вас, горняков, слишком горячими головами, чтобы доверить вам ещё одну вылазку? ― судя по реакции лиса, Квейн попал в яблочко. ― Сколько вообще ему лет? Он был старым ещё когда я жил при монастыре.

― Ха, старик и правда давно живёт в долг! Но возвращать должок… думаю, Спелирате лично придётся с него взыскивать, на меньшее он не согласится.

Заяц мягко улыбнулся, тронутый бризом ностальгии, и перед глазами встали пастельные картины холстов, где оживало прошлое. Морды обратились размытыми пятнами, а детали истёрлись, но крыши домиков и плечи зверей светились шалями солнечных лучей, а ноздри дрогнули, впитывая вернувшийся из прошлого запах чабреца и можжевельника. В равнинах он почти позабыл этот тревожащий сердце аромат.

― Вдвоём – так вдвоём, ― не унывал мышь. ― Куда же отправились эти звери?

― Сыновье Урочище, ― лис обратился к зайцу, ― ты помнишь это место?

Тот кивнул, а Гескац поинтересовался у друга:

― Это… это какая-то деревня? Что за сын там живёт?

― Это не зверь, а камень. Два утёса нависают над огромным ущельем: большой, «Отец», и маленький, «Сын». Со стороны сына дикие места, и овеяны они дурной славой. Молва ходит, там есть что-то, руины какие, или пещеры, но живыми оттуда обычно не возвращаются. И живут там далеко не только гарпии.

Халгьер нахмурил брови и даже на миг ощерился, выражая неприязнь к прошлому гостю Бривирта:

― Шакал все уши прожужжал о запретных местах вокруг, будто смерти искал. Точно-то никто не скажет, но что успели выяснить наши следопыты – вроде как туда они ушли. Думается мне, если вы найдёте засранцев, голову от трупа отчекрыжить много сил не потребуется. Лишь бы хранительница ещё была жива…

― Тогда нам стоит поспешить, ― Квейн поднялся из-за стола, его примеру последовал и Гескац.

Лис поморщился:

― Вы сгинете вдвоём.

― Знал бы ты, сколько раз Тифигдос и Спелирата уже настаивали на нашей погибели! ― насуплено упёр руки в бока мышь.

Горняк хмыкнул и, скрепя сердце, предложил:

― Вам, может, хоть кольчужки продать какие?

― По горам, да в жару? ― скептично развёл уши заяц. ― Не глупи, так выйдет только хуже.

― Но от щита я бы не отказался!

― А я – от дорожного посоха. Такого, с острым наконечником с одной стороны, ― хохотнул Квейн.

Каково же оказалось удивление маленького рыцаря, когда никому неизвестная горная деревушка предложила кроме обычных дощатых кругов с кожаной обивкой, с оковкой и умбоном, парочку полностью железных узорных щитов! Увы, за серебро такая работа не продаётся, и пришлось остановить выбор на самом заурядном варианте. Художник же взял копьё из нескончаемых запасов деревни. Уж такого примитивного оружия тут держали про запас, на случай когда из-за перевала нагрянет другой горный клан, и вооружать придётся даже зверят.

У окраины деревни мышь стоял уже с переброшенным за спину красивым круглым щитом, выкрашенным в глубокий синий оттенок с белым орнаментом свойственной горцам геометрии. Под лапу маленького зверя, он не носил пока ни единой царапинки и даже пах свежим деревом.

Гескац поднял голову к острым граням окружающих Бривирт неровных хребтов – они готовились разгрызть соскальзывающее на них солнце, а после опустил к своим изрядно утомлённым дорогой лапам в пропылившихся тяжёлых башмаках.

― Ты крепкий зверь, горам так просто тебя не остановить, ― подбодрил его заяц. ― Да и после плотной трапезы хорошая прогулка только в пользу пойдёт!

Постепенно сумерки сгустились настолько, что в стороне от проторенных троп пришлось зажечь фонарь, дабы не свернуть себе шею на случайном неровном выступе.

Ореол рыжего света то и дело выхватывал из ночной темноты камни, кусты и рельеф склонов, оживлял тени и заставлял их то испуганно жаться в складках местности, то безудержно плясать за уступами или особо крупными булыжниками. Но раздался мелодичный орлиный крик, слишком сложный и протяжённый для птицы, и Квейн затушил огонь. Нельзя привлекать внимание гарпий.

Глава 7. Кости и камни

В какофонии перемежающегося щелчками и чириканьем визга раздался раскатистый рык, и ещё два силуэта устремились в пропасть, катясь по склону и ломая о камни кости, сброшенные широким взмахом огромного двуручного меча.

Эти мерзкие чешуйчатые твари ростом едва ли с мышь досаждали отряду уже вторую ночёвку подряд, отдалённо напоминающие молохов-переростков, порождения Порчи оказались достаточно разумны, чтобы следовать за жертвами тихо и нападать из засады, используя остро обколотые камни и заточенные палки-дротики.

— По склону лезут ещё десяток! — рыкнул Джайгар, ближайшего схватив за морду и с размаху размозжив о камень.

Аш-Алари едва успела прикончить первую волну на краю разбитого лагеря:

— Об этом я и предупреждала! Здесь всё кишит тварями Порчи, само мироздание защищает тайны этих мест!

Не оборачиваясь, Шинчахальс безэмоционально ответил:

— Не думал, что так легко устрашить ту, кого местный сброд зовёт хранительницей.

Лежащий в ладони кристалл изредка сверкал гранью, хотя костра путники не разжигали, а звёздный свет едва касался густого мрака. Один за другим, трое ящеров рухнули на жухлую траву с криками истошной агонии, когда аркана затушила их и без того слабые искры разума.

Окрестности лагеря усеивали трупы тварей, изломанных тигриными ударами, разрубленных мечом или убитых незримой силой арканы, но новые и новые ящеры лезли на троицу путников, не ведающие ни страха, ни здравомыслия – лишь жаждущие растерзать живую плоть.

Метко брошенный топорик оцарапал тигрицу в очередной раз, но ни одному порождению Порчи пока не удалось задеть её хоть сколько-то серьёзно, а леопард отступил от края, на всякий случай держась ближе к своему нанимателю, хотя тому помощь пока не требовалась. Этим он позволил нескольким юрким теням вскарабкаться на ровную поверхность и броситься на него всем скопом. Лезвие меча с чавканьем вспарывало плоть и с хрустом дробило кости, но один из монстров умудрился рубилом пропороть Джайгару штанину и зацепить мышцу перед тем, как лишиться головы.

Самый хитрый из налётчиков сумел незаметно, как он думал, пробраться по карнизу в десятке футов над местом битвы, и свалился на голову самой щуплой и неподвижной из жертв. К его изумлению, невидимая волна воздуха резким толчком отбросила саму тварь в одну сторону, а рубило – в другую. В следующий миг тысячи игл одновременно вонзились в рассудок забившейся в конвульсиях ящерицы, проткнув каждый нерв по отдельности, и резко взвились вихрем чудовищной боли, какой прежде монстр никогда не знал. Этот болевой шок и оборвал хрупкую жизнь.

Только когда трупы начали ложиться уже вторым слоем, выжившие враги побежали. Гибкие шипастые силуэты заструились по склонам и камням, скрываясь за ближайшими кочками или расщелинами.

Уперев меч в грунт, Джайгар пнул ближайшее тельце и с шумом втянул пропахший кровью, прелой листвой, гнилостным разложением и сладковатым тлением органики воздух.

— Жалкие твари. Но их много. Кажется, они решили убить нас бессонницей, а не этими их камушками.

— Стая уйдёт рано или поздно. Горы кишат ими, но между стаями нет единства… по крайней мере, мне хочется в это верить, — мрачно отозвалась Аш-Алари, тряхнув руками и сбросив капли крови с когтей. — Гораздо больше меня волнует запах. Твари принесли Порчу на хвосте, здесь нельзя спать.

— Эй, кеш, — леопард обернулся к шакалу, назвав его варварским словом, обозначающим на побережье Рохорра военного вождя. — Правду звери говорят, что рубины защищают от Порчи?

― Так и есть. Покуда вы не жрёте мясо порождений и не пьёте из тронутых проклятьем луж, рубины защитят вас. Алмазы лучше, но нужны очень крупные бриллианты, таких в мире мало.

― Это не все опасности, арканист. Порченная тварь может отравить твою кровь крохотной царапиной.

Джайгар скептично покосился на своё бедро, и тигрица добавила:

― Не все порождения способны на это, но бойтесь тварей, которых приходится убивать второй раз.

― Ты хочешь сказать, эти трупы могут подняться?

― Да. И лучше бы их сжечь.

Шакал уже скатывал свой спальник, не собираясь тратить ни капли лишнего времени предстоящей ночёвки.

― Здесь нет столько дров, чтобы спалить эту груду мяса. Поторопитесь, если не планируете провести без сна вторые стуки.

Пришлось подняться на новую гряду, во мраке карабкаясь по едва различимым уступам, прежде чем смрад Порчи наконец отступил и свежий горный воздух разбавил гнетущее напряжение. Огня снова не стали разводить, да и окружающей жиденькой растительности едва хватило бы на нормальный костёр, и пустынник первым завалился отсыпаться, потребовав разбудить его на последнюю вахту.

Джайгар бросил рядом свою подстилку и занялся раной. Льняных лент, пропитанных целебными мазями храмовницы из Дренна, пока хватало, но частота стычек начинала беспокоить. Три схватки с гарпиями, шесть – с ящерами, один раз из расщелины в скале вытекла река огромных паукообразных тварей, от которых едва удалось унести ноги, а вчера ожил, казалось бы, обычный булыжник, валявшийся посреди дороги. Такими темпами даже столь могучие звери как леопард и тигрица могут истощить свои силы и пропустить удар даже от кого-то вроде проклятых молохов.

― Твоя рана выглядит опасной, простой перевязки может не хватить, ― Аш-Алари бесшумно опустилась рядом, скрестив ноги. Она не использовала ни спальных мешков, ни подстилок, уютно чувствуя себя и на голом камне.

― Не переживай обо мне, я купил эти бинты у храмовницы… Я бы поделился, но кажется тебя всерьёз не зацепило.

― Благодарю за предложение, у меня и правда нет ран, заслуживающих внимания.

― Откуда такая уверенность?

― Я чувствую собственные жизненные потоки, они в порядке.

― А мои?

Тигрица криво ухмыльнулась, окинув спутника взглядом – после боя он выглядел будто более полным жизни, чем в обыденном походе.

― Не нужно владеть тайными техниками учения, чтобы ощущать твою жизненную силу, холькан. Ты в полном порядке.

― Можешь звать меня Гар. Лично мне легче прикрывать спину Алари, чем незнакомой кошке… пусть и весьма привлекательной.

― Ты даже сейчас можешь об этом думать?

― А-а, о чём тут думать? Разве в бою ты много думаешь? Просто слушаешь свои рефлексы и следуешь им. Иногда остальное тело мудрее одной головы, остаётся лишь его послушать.

― Бездумное следование рефлексам – верный путь в ловушку. В бою это будет ловушка врага, а в жизни – ловушка обстоятельств. Первая может повредить твоё тело, а вторая – душу.

Леопард хохотнул, совершенно не волнуясь о попытке Шинчахальса провалиться в сон.

― Чтобы думать вас с пустынником хватит за глаза, а моё дело – мечом махать.

Это был образ мысли настоящего солдата, леопард напомнил тигрице, что говорит она с имперским солдатом, а не с простым наёмником. Заполненный бандитами, разбойниками, синдикатами и вольными клинками мир крайне сложен, а доверять звери могут лишь себе, и тот, кто перекладывает работу мысли на чужую голову, очень быстро будет предан. Империя Ак-Наамас же, насколько слышала песни о ней отшельница из уст менестрелей, представляла собой нечто совершенно иное. Невероятно мощная власть черношкурых принцев и принцесс тяжёлыми цепями опутала Кародию, заковав в рабские ошейники и кандалы десятки тысяч зверей. Гвардия правителей-чародеев, те самые хольканы, служат не более чем разумным оружием без собственной воли, и Джайгара взрастила именно эта традиция слепого подчинения командиру. Крайне удобный воин для своего хозяина, но крайне уязвимый зверь для обычной жизни на Мизоредоне.

― А ты? ― поинтересовался воин. ― Тебя зовут отшельницей. Что интересного в отрешении от всего весёлого?

― Учение не запрещает нам «веселиться». Оно лишь заставляет помнить, что мир существует в гармонии с собой, и по-настоящему мудрый зверь должен созерцать и постигать эту гармонию, а не вмешиваться в неё. Как Шинчахальс, к примеру.

― Даже если ты увидишь, что кто-то вмешивается в гармонию, ты останешься в стороне?

― Звери живут выборами и решениями, и далеко не все они нарушают гармонию. Большинство выборов – лишь часть её. Вереб-тайчи, учение, породившее непримиримых истребителей Порчи, действительно требует от последователей судить каждый поступок, но не с точки зрения гармонии, а с точки зрения распространения скверны по миру. Заг-тайчи… это очень древня философия. С тех пор поменялось очень многое, но мы храним последние осколки мудрости минувших эпох. Даже спустя тысячу лет должны остаться звери, помнящие о том, что весь Алагос – нечто единое и живущее своей странной жизнью. Жизнью, что сложена из мириадов судеб простых зверей, но не управляется ими.

― Как по мне, так Алагос – просто четыре куска суши, да моря между ними. Что толку просто бродить по ним туда-сюда? Нужно брать от жизни всё!

― И звери забирают. Такова часть гармонии мира. Но иногда забирают слишком много… и тогда случается Война Ушедших.

― И отшельники вмешиваются?

― В ту эпоху? Да. Наши предтечи участвовали в конфликте, пытаясь сохранить баланс.

― Может, вмешайся они до войны, когда было время одуматься, и войны бы не было.

Тигрица вновь украдкой взглянула на леопарда – иногда очень причудливо из его уст звучали довольно мудрые высказывания вперемешку с пустым трёпом простого вольного клинка.

Тьма облаков медленно пожирала звёзды одну за другой. Стоило здоровяку закончить перевязку и завалиться набок, храп зазвучал уже спустя несколько ударов сердца. Было, чему позавидовать – особенно Шинчахалсу, в чьём дыхании всё ещё слышалось биение бодрствующей мысли. Сколь бы скуп на внешнее проявление эмоций ни был арканист, этот поход страшил его. Тигрица с уважением воспринимала железную самодисциплину шакала, поставившего цель похода, какой бы она ни была, превыше личного смятения, но всё же эта цель со всей очевидностью претила естественному дыханию жизни. Там, в запретных ущельях, живым зверям делать нечего.

Аш-Алари смежила веки, выравнивая дыхание. Зрение – слабый помощник в ущелье, где и при свете дня за камнями легко затаиться даже крупному существу. Удар сердца раздался гулким эхом и прокатился по костям. Следующий отпечатал в восприятии узор собственных артерий и вен, где бежала кровь, послушно сворачивающаяся у свежих ссадин. Третий очистил мышцы от утомления, а разум – от посторонних мыслей. Четвёртый проник вовне полосатой шкуры, унесённый прохладным ночным ветром и развеянный по ближайшим камням. Пятый прокатился заметно дальше, вступая в резонанс с мирозданием, и отделяя шорох редких трав от шелеста лапок многоножки, бегущей в десяти шагах.

Нежная колыбельная раздалась в голове отшельницы оглушительным визгом, являя свою истинную суть. В крике гарпии не было слов, не было смысла, лишь чары Спелираты, поглощающие разум и незаметно подменяющие его безумием. Как много путников, захваченные врасплох коварными чудовищами, поддавались этой иллюзии, слышали голоса любимых, утешающие и баюкающие сердце.

Многие и многие годы назад брата по монастырю сожрала стая этих тварей, а он даже не попытался защититься…

Но неопытная девочка, зазубрившая тайные тексты выцветших древних трактатов, уже давно выросла, и слова отныне были для неё не пустым набором звуков, а отражением мира в зеркальной глади озера духа. Ветер гонит облака, но небо остаётся на месте.

Хлопанье крыльев выдало присутствие трёх порождений Порчи, пока ещё осторожных, приземлившихся в дюжине шагов от спящих зверей. Их смущал застывший сидящий силуэт, но тело тигрицы пребывало в покое вечности сознания, и ни движение уха, ни дрогнувший кончик хвоста, ни встопорщенные усы не выдали её. Естественный для любого другого зверя язык тела подчинился немоте отшельницы.

Первая гарпия подкралась к ней, тихо ступая уродливыми задними лапами по шуршащим камушкам террасы на горной тропе – медленные и осторожные шаги. Тварь была слишком разумна и осторожна, пыталась понять, насколько еда беззащитна. Ещё два удара сердца, и все три пришли в движение: добыча спала, очарованная проклятым пением – можно лакомиться.

Самая смелая из гарпий даже не успела удивиться, когда мощные тигриные пальцы сжались на тонкой пернатой шее и переломили её резким рывком – хранительница лишь после этого открыла глаза, уже поднимаясь на ноги быстро и гибко, без тени косности в тренированных мышцах. Оба других чудовища бросились к леопарду, видя в нём гору куда более аппетитного мяса и куда большую опасность, если здоровяк очнётся, но успели среагировать на рывок тигрицы.

Вороные крылья с проступающими на запястьях изогнутыми когтями, тощие тела, плешивые и костлявые, но таящие чудовищную силу древней магии в дряблых мускулах, морды, крайне отдалённо напоминающие что-то псовое, увенчаны зазубренными клювами, а в глазах тлеют лиловые угли вместо зрачков. Ноги же, неестественно длинные, к пальцам от звериных переходят в птичьи, врановые, с серповидными монструозными когтями, острыми как наточенная сталь.

Тигрица проскочила под выброшенными ногами вспорхнувшей твари, избегая способных отсечь небольшому зверю конечность серпов, выбросила руку к груди второй, менее расторопной гарпии, и удар сломал несколько угольно-чёрных перьев выставленного на манер щита крыла, а рёбра чудовища уцелели. Пришлось тут же делать перекат – первая гарпия обрушилась в пикировании на непокорную еду, однако встретила лишь восходящий удар ногой и рухнула на острые камни, вереща от боли. Добить упавшую летунью тигрица не успела, вторая набросилась на занесённую для добивающего удара руку и вспорола рыже-чёрную шкуру до самой кости, пустив вверх по плечу волну оглушительной боли. Выставив на пути болевой вспышки щит разума, Аш-Алари второй рукой перехватила гарпию за крыло и, полагаясь на инерцию мощного тигриного тела, подмяла под себя пусть и сверхъестественно сильную, но всё же лёгкую тварь, а спустя мгновение грудная клетка порождения уже была раздроблена и сплющена наполненным внутренней энергией отшельницы ладонью. Последняя выжившая гарпия успела подняться, но один на один с тигрицей шансов уже не имела, и попыталась взлететь. Огромная кошка настигла её тугим прыжком, сдёрнув к твёрдым камням и едва не сорвавшись с края террасы. Хруст и щелчки костей оборвали истошный визг, и тигрица поднялась, расправив плечи. Угрозы больше нет.

― Неплохо. Я удовлетворён твоим содействием.

Она и не заметила в горячке боя, когда Шинчахальс поднялся. Сейчас шакал стоял, заложив одну руку за спину, а второй держа кристалл фокусировки. В чём-то он походил на гарпий – столь же долговязый и тощий силуэтом. И источающий такую же зловещую ауру арканы. Возможно, именно она помешала песни чудовища пленить разум шакала.

― Ты в порядке?

― В большем, чем ты.

Аш-Алари осмотрела глубокие кровоточащие раны на предплечье и поморщилась – рана и впрямь серьёзная. Арканист предложил:

― Возьми бинты Джайгара.

Леопард спал как котёнок, видимо, и не подозревая, на каком волоске повисла мгновением ранее его жизнь. Тигрица присела и отыскала в походной сумке спутника туго скрученный валик, источающий слабый аромат целебной мази – боль перестала сверлить клеть ментальной защиты почти сразу, как повязка легла на разрубленную мышцу, и если это действительно зачарованное снадобье, утром рука будет как новая.

Горы снова погрузились в мёртвую тишину, нарушаемую лишь посвистом ветра среди древних камней – шакал уже завернулся обратно в спальник, когда она подняла взгляд.

― Та гарпия. Она вскочила быстрее, чем я рассчитывала. Это твои чары удержали её?

Ответа не последовало, но тигрица тогда спиной чуяла опасность и уже готовилась выдержать ещё один ужасающий удар когтей. Порождения оказались слишком проворны, нельзя было убить одну, не пропустив удар от второй…

― В следующий раз буди нас сразу. Глупое геройство, ― всё же пробормотал Шинчахальс.

― Вам нужен отдых…

― Он станет вечным, если ты погибнешь, недооценив врага.

― Спасибо.

Следующая фраза настигла тигриные уши, когда Аш-Алари уже снова готовилась погрузиться в созерцательную медитацию гармонии с миром вокруг:

― Ты… можешь как-то лишить меня чувств с помощью своих приёмов?

― Что?

― Я не могу уснуть. Утомление замедлит наш темп и притупит остроту моего ума, а это вредно для моей миссии.

Эти слова смогли пошатнуть безупречный самоконтроль хранительницы, вызвав у неё искреннее удивление. Уж таких слов она точно не ожидала от скупого на проявление живых эмоций пустынника.

― Это… возможно. Ты уверен?

― Или так, или я могу стать обузой.

В тихом голосе прозвучало раздражение вместо печали, подавленности или даже вины которых подсознательно ожидал бы любой нормальный зверь. Тигрица присела возле замершего шакала, прекрасно знающая, в какие точки нужно ударить, но никогда прежде не сталкивавшаяся с такой необычной просьбой. Он совершенно не боялся – терпеливо ждал, мерно дыша. Его жажда контроля себя и своей жизни не имели ничего общего с гармонией мира, более того прямо противоречили ему, и воспитанница монастыря терялась в попытках объяснить самой себе, как мыслит этот странный зверь.

Несколько быстрых тычков в основание черепа, под ключицу и в центр спины. По жизненным потокам тощего зверя пошли волны бессилия, погружающие излишне пытливый ум в волны несущей успокоение пустоты… Она не пыталась объяснить леопарду, почему не нельзя будить Шинчахальса на предрассветную вахту, а тот и не думал спрашивать – просто привалился к камню, уложив рядом меч. Выдрессированный для войны, холькан просто делал, что должно, не задавая вопросов.

До Сыновьего Урочища оставалось менее двух лиг, смешное расстояние… если не брать в расчёт горную местность, иссечённую ущельями, каньонами и расселинами. Над головами высились недосягаемые вершины, на которых болтались обрывки ночных облаков, медленно истаивающие под палящим солнцем, лысые и неприятно-серые, но путь искателей лежал вниз, к корням Волнорезов, заросшим уродливыми зарослями искажённого Порчей терновника и густой травой, скрывающей затаившуюся опасность.

Приходилось карабкаться почти по отвесному утёсу, проявляя чудеса акробатики, лишь чтобы увидеть на гребне удобный перевал буквально в сотне шагов, совершенно невидимый снизу, а потом спускаться по таким же крутым склонам вниз спустя ещё одну кряжистую гряду.

Очередную обросшую шипами двуногую ящерицу отряд заметил совершенно случайно, едва не свалившись ей на голову, и не желая преследования очередной стаи, путники приложили все силы чтобы перебить абсолютно всех отродий. Очень хотелось надеяться, что сбежать не удалось ни одной твари, но теперь приходилось брести, постоянно озираясь и вслушиваясь в шелест растительности, что ещё сильнее замедлило путь.

― Всяко проще, чем в Рохорре, ― кряхтел Джайгар, подтягивая на уступ своего нанимателя, в горной местности не более способного к путешествиям чем калека без половины конечностей. ― Там везде тигры… вот ты вроде тощий, кеш, а что ж тяжёлый-то такой?.. тигры везде, вердекары бегают, их там гургорами кличут, а как порченное что выползет – так в пару этажей ростом. А тут какие-то шипастые коротышки. Даже бить жалко.

Пустынник и отшельница не сдержали улыбки – видимо, именно руководствуясь принципом «бить жалко» пятнистый воитель иногда отрывал подвернувшимся под руку монстрам головы голыми лапами.

Только когда солнце перевалило зенит, а позади остались трупы грифона, сколопендры с каменным панцирем и ещё стайки ящеров с каменным оружием, за очередным базальтовым клыком путников встретила рассыпавшаяся стена по пояс высотой. Первый рукотворный артефакт за всё время пути.

Шинчахальс склонился над обтёсанными камнями, надеясь высмотреть какую-то резьбу, указывавшую бы на происхождение руин, но не обнаружил ничего кроме стёсанных временем граней.

― Это то, что мы ищем, кеш? ― Джайгар встал рядом, закинув меч на плечо – лезвие темнело от сукровицы сколопендры, въевшейся в сталь – счистить эту гадость так и не вышло.

― Не думаю, что здесь есть ещё какие-то руины. Но нужно найти их сердце.

― Что именно ты ищешь? ― наконец, настало время прямых вопросов для тигрицы. Она знала много легенд, ещё больше слухов выглядели очевидной страшилкой для баек у костра, но даже она, та, кто жила в этой части гор с самого рождения, понятия не имела, что за руины притаились во тьме запретных троп.

― Древнюю библиотеку Тэстира.

Не увидев и проблеска понимания в глазах спутников, Шинчахальс нехотя пояснил:

― Понимаю, что вам незнакомо имя этого Ушедшего. Он считается покровителем знаний и предвидения в Иерархии… увы, всему остальному миру, видимо, не нужно ни то, ни другое. Где-то здесь, если верить моим источникам, в древности стояла обсерватория, где ученики Тэстира занимались своими исследованиями – и она была уничтожена одним ударом, когда Блуждающий Воин сразил на этом самом месте Малитику. След этого удара и есть Волнорезы. Что именно творили здесь Ушедшие меня мало волнует, прошлое нам не увидеть, но при любой обсерватории древние обязательно строили библиотеку. И уж точно её бы построили последователи Тэстира.

― Я слышал, это Вокомон сотворил оружие, способное убить самого Тифигдоса, ― поделился своей историей Джайгар. ― Настиг засранца и едва не прихлопнул его, но удар только оставил шрам на карте – Волнорезы. А Малитику, как говорят, прикончили Спелирата и Синорин.

Тигрица пересказала местную интерпретацию возникновения гор, про Тифигдоса и Акоту.

― Как я сказал, сказки для обывателей мне безынтересны, мне нужна библиотека.

― Что заставляет тебя думать, что из всех руин именно эти – руины той обсерватории?

― География. К тому же, я уже обследовал соседнее место четыре декады назад. Это стоило мне всего отряда отборных наёмников, сгинувших вместе с уплаченным им золотом.

― А-а, надо было сразу звать меня! ― Джайгар расхохотался, и спутникам пришлось напомнить ему вести себя потише в столь опасном месте.

Тигрица же продолжила вопросом куда более существенным:

― Если ты уверен, что здесь творили магию ученики Ушедшего, мы можем быть уверены в изобилии Порчи. Здесь будет место силы, а после катаклизмов все они, все до единого, стали колыбелью погибели.

― У вас же есть рубины, не так ли?

Леопард выудил из-под нагрудника не огранённый алый камушек, перемотанный шнуром, и пригляделся к нему на просвет. В сердце рубина уже зияло зёрнышко тьмы, пустившее метастазы щупалец к краям.

― Кажется, мой ещё продержится. Поверить не могу, этот малыш защищает меня от участи превращения в чудовище! Смотри, шакал! Если байка окажется только байкой, я тебя первого сожру. А-ха-ха-ха-ха-ха!

Аш-Алари поморщилась и пихнула здоровяка в плечо, предлагая уже во второй раз заткнуться и не приманивать неприятности, а сама смотала с предплечья правой руки ленту – так было принято носить самоцветы у послушников монастыря, встречавшихся с Порчей гораздо чаще, чем хотелось бы любому зверю, и тем более часто с ней имела дело хранительница Бривирта. Её кристалл уже почти полностью был чёрным, она так и не заменила его с того дня, как отправилась спасать горняков, дорывших свою шахту до древнего зла…

Шинчахалсь со скепсисом посмотрел, как чёрный осколок с красной окантовкой прячется обратно под тигриные обмотки, и вытащил из-за пазухи ещё один кристалл – конечно же огранённый и в серебряной оправе, иначе у члена гильдии Тармикиляп и быть не могло.

― Возьми. Последнее, что мне нужно, чтобы ты напрыгнула мне на спину. А раз у вас обоих теперь есть рубины, я не вижу смысла переживать о Порче. Теперь мы можем идти дальше?

Несмотря на удобное колечко в оправе, тигрица и второй самоцвет примотала к предплечью, однако не собиралась отступаться от своих убеждений:

― Может быть, мы даже выживем, и может быть, даже не станем чудовищами. Но сон Порчи будет потревожен, древние твари пробудятся и расползутся по окрестным горам. Пострадают непричастные звери, и ещё больше зла поползёт по Алагосу. Нельзя будоражить древние проклятья, даже если они таят ценные знания.

Зрачки шакала, обрамлённые золотыми кольцами радужек, дрогнули лишь на миг, но тигрица прекрасно поняла, о чём тот думал, переведя взгляд на наёмника. Верный солдат без труда исполнит приказ, а он уже доказал, что ему по силам победить хранительницу.

Как ни странно, догадался об очевидном решении проблемы и сам леопард, и примирительно вскинул ладонь:

― Мы тихонько посмотрим и украдём из-под носа у спящих проклятий парочку свитков. Мы ведь тихие ребята, а? Ну а коли не выйдет – позаботимся о том, чтобы некому было расползаться.

Аш-Алари в сердцах сжала кулак и взмахнула рукой, словно отбрасывая что-то.

― Как же вы не понимаете? Порча – это не существа вокруг. Это скверна, пропитавшая сам мир. Она как ил в стоячей воде, как… песок в твоей пустыне, ― взгляд исподлобья упёрся в шакала, едва не оттолкнув его физически. ― Если не бередить барханы – они просто существуют. Но стоит пескам подняться в воздух, и песчаная буря заберёт многие жизни.

― Твоя аналогия ложна и некорректна, ― шакал снова заложил руки за спину и, не дожидаясь, пошёл дальше по теснине. ― Порча – это всего лишь оставшийся в мире след магии Ушедших. Да, несомненно опасный, но это означает лишь, что его нужно изучать и учиться контролировать, а не бояться и бежать. Нельзя сбежать от самого мира.

― Это яд, убивающий Алагос. Нет ничего хуже, чем разгонять его по крови, приближая конец.

Про себя арканист ухмыльнулся – хранительница оказалась ближе к истине, чем думала сама. Весь мир пронизан линиями силы, как подлесок мицелием и корнями. Наверняка в древности над поверхностью метафорического корневища возвышался прекрасный густой лес в виде сил Ушедших, разнообразный и невероятный. Но Ушедшие перед уходом забрали и свою магию, оставив лишь зарытые в почву Алагоса догнивающие корни. Их теперь и стараются уловить мастера арканы, довольствуясь бесполезными продуктами разложения вместо сочных плодов и крепкой древесины. К сожалению, теперь невозможно найти «корень», не тронутый гнилью Порчи… и это главная причина, почему Синорина, известного также как Арканлорд, считают злой сущностью, ответственной за секреты, убивающие тех, кто к ним прикоснётся.

Из мыслей его вырвал удивительно тихий оклик леопарда:

― Кеш… Это что, рука?

Теснину образовывали два заросших склона: один очень кряжистый, отвесный и гладкий, второй – напоминающий груду перелопаченной битой породы. Рельефы Волнорезов весьма необычны и резки в силу происхождения, и изначально никто не обратил внимания, что «неровный склон» очень уж сильно напоминает очертаниями лежащего зверя…

Тонкие пальцы сами нащупали за пазухой рельефную клеть фокусировки, и шакал прислушался к пульсу зачарованного кристалла, пытаясь ощутить ближайший «корень» вне пространства.

В дюжине шагов от путников тянулась покрытая трещинами каменная стенка, закругляющаяся кверху и дальше чуть приподнимающаяся. При должном воображении можно было разглядеть очертания локтя, предплечья и кисти с пальцами, зарытыми в землю под тяжестью веков.

Аш-Алари осторожно заглянула в одну из щелей склона, и по позвоночнику прошла волна холода: во тьме виднелась ровная белёсая поверхность кости колоссальной толщины, а растрескавшийся камень был не более чем «кожей» на ней.

Значит рельеф выше – грудная клетка и перекинутая через живот вторая рука.

― Нам нужно уйти.

На этот раз в голосе звучал примитивный страх вместо сакральной убеждённости.

― Как хорошо, что эта гадость сдохла тысячу лет назад…

Артефакт фокусировки не отзывался, но ноздри щекотал знакомый запашок гниения и разложения, и на морду шакала легла мрачная тень осознания. Теперь он вытащил из подсумка горсть аметистовых призм, заранее зная, что сейчас увидит. Взяв один из вытянутых кристаллов, он начертал в воздухе нехитрый узор, мысленно довершая его арканной формулой… и кристалл повис в пространстве, медленно покачиваясь.

Порченное место, в котором лежит древнее мёртвое чудовище. И член гильдии Тармикиляп как никто знал, что Порча любит лишь одну вещь более, чем обращать в монстров живых: поднимать мёртвых.

Он уже сделал было пару шагов назад, когда земля мелко задрожала под лапами всей троицы, а со склона посыпалась пыль и покатились мелкие камешки.

― Назад! Уходим! ― рыкнула тигрица, но пустынник возразил бесцветным от фатального осознания голосом: ― Нет! От этого не сбежать. Нужно уничтожить порождение.

Пальцы дрожали, но острые грани аметистов продолжали вычерчивать в воздухе один и тот же узор, уже три камня парили возле хозяина.

Гигантский скелет с камнем вместо плоти грузно поднимался, величественно и неотвратимо, оставляя на месте своего многовекового погребения котлован сырой земли и зловещего чёрно-лилового тумана. Дымчатые щупальца нехотя отлипали от титанических костей, всасываясь в землю, а тварь наконец повернула на пятящихся морду неопознаваемого зверя с четырьмя расколами-глазницами, мерцающими лиловым блеском.

― Кеш! Это невозможно убить! ― леопард впервые в жизни ощущал трепет беспомощности перед врагом, но всё равно сжимал меч. ― Нужно спрятаться там, куда он не пролезет!

― Шинчахальс прав! ― отчаянно крикнула тигрица, всеми силами пытаясь вернуть себе спокойствие разума и успокоить сердцебиение. ― Мы не успеем вскарабкаться и на первую гряду, он сделает всего один шаг!

Сам арканист непривычно резко рявкнул:

― Успокойтесь! Мне нужно несколько мгновений! Отвлеките тварь и дайте мне время!

Ростом древний мертвец был под стать хактвапским дворцам или двухмачтовым гиндфлимам, не менее семи десятков футов. Длинные, почти до земли руки раскрыли обсидиановые когти, а бугристые ноги сотрясали землю с каждым неловким шагом медленно пробуждающегося чудовища.

Раздался боевой рык и звон стали о бронзу – хранительница с изумлением увидела, как холькан лупит себя мечом в нагрудник, привлекая внимание монстра и быстро смещаясь подальше от шакала. Осознание, что этот здоровяк обошёл её в самоконтроле и самообладании, заставило и тигрицу стряхнуть липкие оковы страха – она ринулась в другую сторону, с доступной лишь монахам заг-тайчи скоростью взметнувшись по неудобному рельефу гряды, с которой до этого путники и спустились.

Широкий замах вышел куда быстрее и проворнее, чем можно было ожидать от такой гигантской махины. С гулом обсидиановые гребни устремились к Джайгару и взбороздили каменистую почву с той же лёгкостью, с какой зверь может поднять сноп брызг, ударив по воде. Вместе с камнями и комьями земли леопард взлетел в воздух, успев отпрыгнуть от когтей чудовища, но не от взорвавшейся под лапами поверхности.

Он успел отбежать слишком недалеко – на излёте лапа порождения прошлась и по тому месту, где стоял шакал. Шинчахальс, уже окруживший себя шестью аметистами, начал было готовить формулу сокрушительного заклятья, но успел лишь в последний миг призвать арканную защиту, до крепости железа уплотнив воздух перед несущейся на него лавиной камня. Мощнейший удар выбросил арканиста на десяток шагов, и тот рухнул на гряду, оглушённый звоном в ушах. Расплывшееся зрение медленно обретало чёткость, а на языке ощущался железистый привкус крови, но травмы стали меньшей из проблем: цепкий разум содрогнулся от удара и последовавшего падения, и выпустил из мысленного плетения аметисты. Найти их теперь среди вспаханной породы было решительно невозможно, а без них – невозможно составить чары.

Привлечённый движением рыже-чёрно-белого пятна – тигрицы в монашеских одеждах, монстр выбросил вторую руку в её сторону со скоростью выстрела из баллисты, и кошка обратилась бы кровавым фаршем, будь она хоть немного медленнее. Взвившись в воздух, уже в полёте она ударила с гулом пронёсшуюся под ней каменную кожу, завершила сальто и приземлилась чудовищу на локоть, когда его когти вонзились в землю на тигриный рост. Всё ещё стремительная и неуловимая, пробудив весь потенциал жизненных сил, она неслась вверх по застрявшей руке, к морде четырёхглазого чудовища, а то вдруг взмахнуло второй рукой над плечом первой, будто обычный зверь, пытающийся смахнуть мерзкую сколопендру, бегущую к лицу. Невыполнимый для простого смертного прыжок выбросил хранительницу над просвистевшими когтями, и она снова приземлилась на плечо, совершенно не представляя, что делать дальше, зато ощущая, как отзываются неприятным звоном мышцы ног, только что создавшие недостижимый без всплеска жизненной силы импульс. Бить каменную кожу или кости толщиной в ствол небольшого дерева? И то, и другое, не добавляло энтузиазма, а каждый миг промедления приближал следующий замах титана.

Джайгар не обращал внимания ни на шум в голове, ни на острую боль в боку, ни на привкус крови во рту. Если кто и может совладать с тем, что сейчас пыталось прихлопнуть Аш-Алари, то арканист, а значит нужно дать мастеру чар столько времени, сколько потребуется, и окровавленный леопард, изодранный каменной шрапнелью, бросился на исполина с занесённым мечом. Клинок бесполезно звякнул о каменные пальцы раз, другой, третий… Силы холькану было не занимать, камень разлетался в крошку под ударами закалённой стали, и ему удалось привлечь внимание порождения. Оно на время забыло о повисшей на трещинах в щеке тигрице и, так и не отпустив собственное плечо, занесло искажённую стопу, чтобы расплющить не умершую с первого раза пятнистую мошку.

Шинчахальс, спотыкаясь и хромая, смог взобраться на очередной булыжник и скатился с него, в очередной раз сжимая трясущейся рукой фокусировку. Где-то же должна проходить линия силы, хотя бы самая чахлая! Всё безуспешно, артефакт не отзывался. Как долго его телохранитель и отшельница ещё смогут держаться таким темпом? Если он не сплетёт заклятье прямо сейчас – умрут все. Оставалась только ставка ва-банк. В канаве, служившей ложем исполину, всё ещё стоял зловещий зловонный туман, и пусть он был чудовищно опасен, но источал могущество древней магии, которую в силах направить талантливый арканист, даже рискуя заражением скверной проклятья. Нужно лишь успеть…

Но это было невозможно.

И без того неровное ущелье теперь усеивали груды щебня, осколков породы и земли, арканист едва выкарабкался как можно дальше, пытаясь ощутить через фокусировку всплеск силы, а теперь нужно пробираться обратно. Без талантов Аш-Алари эти два десятка шагов займут непозволительно много времени.

Тем временем тигрица, уцепившись за щели на каменной щеке, с размаху погрузила когти в ближайшую глазницу, концентрируя в кончиках пальцев всю жизненную энергию своих чакр. Мир на кончике когтя, сливовое семечко на горе и гора, уместившаяся в семечке сливы. Она не до конца понимала тот трактат, истлевший и лишённый части строк, но если не попытаться сейчас – то следующего раза просто не будет.

Лапа увязла в обжигающем холоде, пытающемся одновременно содрать шкуру с костей и вторгнуться в кровь. Тьма вспыхнула отзвуком боли и ярости, чёрно-лиловая дымка вырвалась из провала и потекла по камням словно кровь, а монстр пошатнулся и отступил на шаг, так и не сумев раздавить вновь отпрыгнувшего леопарда.

Тигрица успела оттолкнуться всеми лапами за миг до того, как лапа с обсидиановыми когтями размазала бы её по каменной коже как комара, но уцепиться за плечо уже не смогла. Правая рука, окутанная смердящей дымкой, перестала слушаться, и тигрица сумела только скользнуть по локтю и вовремя ударить ногами, чтобы отбросить себя в сторону и не оказаться под ногой исполина. После она рухнула на усыпанную каменными обломками гряду – и всё тело взорвалось болью, ударив по раскалённому агонией рассудку кузнечным молотом. В шаге от потери сознания, тренированная воля ощутила, как щупальца чистейшего зла тянутся сквозь бреши боли, и Аш-Алари испустила истошный отчаянный крик, всё своё естество устремив на борьбу с забвением. Стоит ослабить железную броню разума хоть на мгновение, и Порча отравит дух, чёрной плесенью прорастёт на потоках жизненной энергии, начав необратимое превращение зверя в монстра.

Крик донёсся до ушей леопарда, явственно давая воину понять, что один союзник пал и более не подсобит в ближайшие мгновения.

― Давай, шакал! Делай свою аркану! ― крикнул он одновременно грохотом удара гигантской лапы за спиной, но не расслышал в рокоте и собственного голоса.

Неприятное осознание проигранного боя засвербело в затылке, но холькан продолжал битву насмерть, не взирая ни на что. Не из-за приказа, и даже не из-за осознания, что неизбежная смерть придёт тем быстрее, чем раньше воин позволит упадничеству овладеть собой. Он был рождён для войны, воспитан войной и умрёт в войне, сражённый непобедимым врагом. Валши Лелла будет гордиться своим далёким потомком и сделает его гвардейцем Вечного Воинства в чертогах посмертия.

Каменная тварь двигалась с ужасающей скоростью, обсидиановые резцы в тигриный рост вспахивали и землю, и камень, а постоянные прыжки по пересечённому полю боя вымотали даже Джайгара. От очередного взмаха он уже не мог увернуться и подставил меч под коготь монстра. Потребовалось предельное напряжение мышц всего тела, чтобы таранный удар всего лишь отбросил мощного леопарда как маленького котёнка, а не переломал все кости. Лезвие меча в последний миг заставило скользнуть обсидиан, а не врезаться прямо в спину или плечо, что гарантированно располовинило бы воина, но на этом оружие прекратило своё существование, лопнув у самой гарды.

Теперь даже призрачной надежды ранить древние кости не осталось…

В грохоте яростно машущего когтями исполина никто не мог расслышать голоса маленького зверя, но звон короткого меча об умбон сумел преодолеть поле боя и заставил титана повернуть жуткую сочащуюся дымом морду. Сразу же в каменную кожу врезался крохотный камешек, ловко пущенный пращой.

Леопард не пытался всматриваться, кто ещё решил явиться на бой с порождением Порчи, на четвереньках метнулся прочь, не собираясь упускать шанс, и лишь затем бросил быстрый взгляд на камни, выискивая Шинчахальса.

Как раз последнего замешательства великана оказалось достаточно, чтобы арканист кубарем скатился вниз, в зловонную дымку проклятья, тут же потянувшуюся к жизненной эссенции неразумной жертвы. Но на шакальей пасти промелькнула ухмылка: арканисты не боятся Порчи, они подчиняют её и обращают в топливо для заклинаний. Конечно надёжнее были бы аметисты, но и фокусировка в самом эпицентре источника силы великана заискрилась внутренним светом.

Свободной рукой шакал начал чертить в воздухе линии глифов, голосом довершая их воплощение, кровь на золотой филиграни фокусировки задрожала и начала собираться в невесомые шарики, отслаивающиеся и парящие. Когда чудовище подняло обломок скалы, чтобы метнуть в парочку новых назойливых букашек, аркана начала тянуть из проклятых костей силы. Исполин пошатнулся, так и не брошенный снаряд выпал из искажённой ладони, разбив каменную кожу плеча и оголив кости, скатился и раздробил пальцы ноги. Шинчахальс продолжал самозабвенно повторять заклятье, развеивая всё больше и больше древней магии, оживившей тварь, умершую больше тысячи лет назад. Взгляд оставшихся трёх глаз метнулся по хаосу теснины в поисках источника столь быстрого истощения, но чудовище само же и превратило дно каньона в заполненный пылевой взвесью кавардак, где даже тремя глазами не так-то просто увидеть одинокий сгорбленный силуэт, бубнящий слова арканного языка, сплетающиеся в пьющие порченную не-жизнь формулы.

Раздробленная нога подломилась, тварь опёрлась на руки, и оголённый плечевой сустав брызнул крошкой. Вся махина начала заваливаться набок – и раздался ужасающий грохот, выбивший почву из-под лап всех, кто ещё мог стоять, а в воздух поднялось новое облако пыли, скрывшее поле боя непроницаемой завесой, забивающей глаза, ноздри и пасть…

Ближайший хоть сколько-то пригодный для передышки уступ, где не воняло бы Порчей, нашёлся лишь к ночи. Всё это время отряд теперь уже из пяти зверей брёл молча, поддерживая друг друга, пока хватало сил поднять и переставить лапу ещё один раз, оставив позади тысячи шагов сквозь боль и ледяную свинцовую усталость.

Большая часть целительных бинтов Джайгара ушла на опухшую лодыжку тигрицы, где кости треснули во время падения с ожившего каменного великана. Остальные ленты покромсали на заплатки для бессчётных царапин и ссадин шакала и леопарда. Скрепя сердце, арканист выудил из самого потаённого запаса и маленький глиняный пузырёк, забитый вощёной пробкой. Целительный эликсир, предпоследний оставшийся с прошлой экспедиции, но сейчас необходимый полосатой кошке – какой бы хорошей ни была мазь на бинтах, треснувшие кости она не срастит, в отличие от этой смеси, благословлённой молитвой храмовника Скиппы.

Весь отряд выглядел жалко: походные плащ и халат шакала изодрались, пропитались пылью, грязью и кровью, бронзовая броня холькана утратила бравый блеск, а один набедренник вовсе потерялся где-то в пыли. Во что превратился некогда белый наряд хранительницы – и вовсе без слёз не взглянешь. Лохмотья теперь скорее мешали двигаться.

Даже мышь и заяц, подоспевшие к самому финалу боя, успели угваздаться и ободраться, пока продирались через раскуроченное поле боя и помогали троим искателям руин выкарабкаться.

Первым же делом Аш-Алари размотала обмотку на предплечье, обнаружив, что даже свежий рубин почти полностью почернел. Если бы не камень пустынника – шансов защитить рассудок от Порчи бы не осталось. Как только магия стянула раны, а сжатый в кулаке самоцвет стал желанным утешением безопасности против проклятья, тигрица ослабила самоконтроль только на миг – и тут же свалилась в тяжёлое чёрное забвение. Внутренняя борьба с Порчей съела все её силы и даже больше. Заяц и леопард уложили спутницу на подстилку последнего, и здоровяк протянул щуплому маленькому зверю, едва ли достающему ему до подбородка кончиками вскинутых ушей, лапищу в жесте приветствия:

― Вы с маленьким другом спасли нас! С такой дрянью я ещё не дрался… а поди ж ты – победили! Как вас звать?

― Квейн. А это – Гескац. Если бы мы опоздали хоть на миг… зачем вы вообще влезли сюда? ― художник сам едва держался на ногах – сначала марш через горы с самым быстрым темпом, постоянное чувство опасности, минимум сна, ужас от вида восставшего великана и отчаяние от состояния бывшей наставницы… заяц был очень рад наконец присесть и с благодарностью принял бурдюк креплёного вина от незнакомого леопарда.

Джайгар едва успел представиться, когда его оборвал пустынник:

― Есть более важный вопрос: что здесь делаете вы? Я рад вашей помощи, но не могу не задать этот вопрос.

― Ищем вас! Вернее её, ― мышь всплеснул руками и кивнул на потерявшую сознание тигрицу, ― а вы забились в место, где солнце не светит, и разбудили Ушедшие знают что за чудовище.

― Цель моей экспедиции – поиск утраченных знаний. И если вы станете моими телохранителями, по возвращении в крупный город будете щедро вознаграждены.

Раздался утомлённый хохот, перешедший в рык:

― А-а, охранять тебя – задачка не для слабых духом, парень…

― Перестань так меня называть. Уж лучше оставь это твоё варварское словечко.

― Как скажешь, кеш. Продешевил я, к тебе нанявшись. Кому расскажу, обо что сломал меч – никто ведь не поверит.

― Зачем ты вообще бил эту громадину мечом? ― не сдержал любопытства Гескац. ― это же сплошной камень!

― Если есть меч – лучше бить, чем не бить. Не ждать же мне, пока меня раздавят!

Заяц тоже отвернулся от тигрицы, как только убедился, что дыхание у неё ровное, сердце бьётся спокойно и жизненные силы входят в обычный поток под действием эликсира.

― Неужели нельзя было обойти валяющегося посередь ущелья гиганта?

― А, самый умный, ушастик? ― холькан снова тепло усмехнулся, будто и не пережил только что тяжелейшее испытание в жизни. ― Пока засранец лежал без движения – гора горой! Кто б подумал, что это вообще может встать!

― Из-за вашей невнимательности едва не погибла хранительница Бривирта, если бы…

― Довольно! ― золотые глаза опасно блеснули на узкой морде с острыми точёными ушами. ― Моя благодарность за спасение не распространяется на праздные обвинения и пустой шум. Мы в сердце порченых земель, и если вам нечего здесь делать – уходите откуда пришли. Если вам нужно поговорить с хранительницей – извольте ждать её пробуждения молча. Как вы вообще выследили нас?

Гескац сощурился, наблюдая, как быстро к пустыннику возвращается заносчивость и убеждаясь в догадках друга – только гильдейцы могут настолько свысока смотреть на других зверей. Но всё же ответил:

― Мы и правда боялись, что не сумеем найти вас тут, пока не станет поздно. Но вы очень любезно оставили за собой горы трупов порченных тварей.

― А зачем вам вообще Алари? ― поинтересовался леопард. Казалось, благословенные бинты вернули ему не только целость шкуры, но и растраченные силы.

Мышь и заяц переглянулись. С одной стороны, ни у одного из них не было и капли доверия к арканисту, но с другой не было и повода скрывать мотив для встречи с хранительницей.

Гескац почесал в затылке:

― С чего бы начать…

― С начала и начни! ― здоровяк устроился поудобнее, привалившись спиной к камням. ― Всё равно до рассвета отходить будем, так хоть не скучно будет. А то этот парень, ― небрежный жест в сторону шакала вызвал хищный оскал, ― скучен как бархан. Кстати, его зовут Шинчахальс. Гильдеец! С ним не пропадём.

― Ты всё обо мне решил разболтать? ― прошипел «гильдеец», зло сверкая глазами.

― А что такого? Ты парень знатный, а эти ушастики наши шкуры спасли. Уж знать имена-то наши они заслужили.

― Откуда тебе знать, что это не наёмные убийцы?

― А-а, посмотри на их морды, кеш! Из них такие же убийцы, как из меня – танцовщица… Выйдет с душой, но стыда все вокруг не оберутся! ― леопард снова расхохотался собственной шутке, и гнев нанимателя сменился обречённым смирением. Шинчахальс предпочёл списать манеры наёмника на варварские обычаи Ак-Наамаса.

Гескац тоже хлебнул креплёного вина, вернул бурдюк Джайгару.

― Что же… на самом деле я искал Аш-Алари для духовного наставления, хотя вынужден признать, поначалу надеялся и на её когти… В мире осталось так мало добрых зверей! Добрых и честных, готовых с честью отстаивать свою правду, когда вокруг правят золото, яд и сталь. И… я подвёл своего друга, не смог защитить. И теперь хочу призвать к ответу главу одного из тиканипских синдикатов.

Рассказ занял много времени – мышь не мог без художественных отступлений к легендам о рыцарях короля Кеврената, взывающих идеалам справедливости. Квейн дважды отходил проверить тигрицу, а Шинчахальс как привалился к уступу, возле которого отряд устроился на ночлег, так и замер с закрытыми глазами, и лишь подрагивающие уши выдавали, что пустынник не спит.

Взгляду художника предстали три кардинально разных холста.

Пыль, грязь и кровь не могли скрыть ярких красок далёкого Ак-Наамаса, предстающего в портовых байках краем золотых дворцов, буйствующего цветения невиданных растений, боевой магии имперского рода Леллатц и гор изумрудов, заменяющих привычные всем деньги – так их было много в тех краях, если верить болтунам. В Джайгаре воплощались все эти образы, чуждые Келепии и всему Мизоредону, Играли в пышущих жизнью и силой изумрудных глазах и чёрных пятнах на роскошном жёлтом мехе. Батальное полотно восславляло гордого несокрушимого воина, смеющегося над смертью – и своей, и чужой. Меч его был сломан, но ясно представлялся на холсте.

Пастельные тона тронутых патиной ностальгии воспоминаний рисовали поверх нынешнего образа могучей тигрицы пусть и крепко сбитую, но всё-таки простую девчонку. Долговязую, с дурацким чувством юмора, пытающуюся делать вид, что не кичится своей шикарной рельефной мускулатурой, обыденной для тигров, но требующей жестоких постоянных тренировок для большинства остальных монахов. Чего Квейн ожидал от встречи с бывшей наставницей спустя столько лет? Едва ли битвы с ожившей горой, но сейчас он с толикой облегчения воспринял отсрочку в первых словах друг другу. Нужно немного времени, чтобы краски картины прошлого перетекли по холсту, отобразив портрет настоящего.

Наконец, оставался чужеродный лоскут роскоши, богатства, интриг и высокомерия среди серо-бурых пятен глухих диких гор. Отрез парчи, брошенный на гальке линии прибоя. Тлеющие кусочки мирта на свалке. Золотая монета в хижине нищего рыбака. Пустынник мало отличался от бессчётных собратьев Врат Мизоредона, ото всех купцов, банкиров, ростовщиков, гильдейских арматоров… но там они были окружены красками своего мира – такими же роскошными, яркими и броскими, а здесь образ шакала вызывал неверие в реальность происходящего, словно старый мастер кисти и красок, в приступе пьяной блажи, бесподобно нарисовал персонажа поверх дрянного горного пейзажа подмастерья.

― …И вот я узнал, что некий шакал явился в Бривирт, очаровал местных зверей, похитил хранительницу… ― закончил историю Гескац. ― Что я должен был подумать? Конечно мы с Квейном отправились по вашему следу так быстро, как могли.

― Очаровал зверей? ― Джайгар с ухмылкой обернулся к нанимателю.

Тот пытался промолчать, но даже сквозь опущенные веки чувствовал жгущую насмешку леопарда.

― Я не верил, что ты одолеешь в поединке монаха заг-тайчи. И ставил на неё.

В ночи снова прокатился гулкий хохот, отражаясь от склонов и взвиваясь к тёмным небесам.

― А-а, парень, ты слишком засиделся в своей пустыне!

― Не называй меня так. Я старше и я твой наниматель.

― Как скажешь, ― всё ещё смеясь, леопард обернулся обратно к новым знакомым, и тут же встретил недоверчивый взгляд зайца.

― Ты… сразился в поединке с Аш-Алари и одержал победу?

― А-а, дружеская драка, я сразил её своей неотразимой красотой!

Гескац несколько раз перевёл взгляд с зайца на кота и обратно, прежде чем цокнуть языком в изумлении, обращаясь к другу:

― Если ты можешь голыми лапами уложить пятерых зверей и скачешь по отвесной скале, как по аллее, мне страшно представить, на что способна хранительница. Как? Ушедшие побери, как ты это сделал?

Последний вопрос уже был обращён к леопарду.

― Подрастёшь – узнаешь, ― на этот раз фыркнул со смеху не только сам холькан, даже на шакальей треугольной морде дрогнули уголки губ.

Гескац же возмущённо подбоченился:

― Что за грязные намёки? Пусть я и мал ростом, но мечом владею не хуже куда более крупных зверей!

― Не обижайся, мышонок. Я вижу, что сердце у тебя большое и храброе. Твоя мышиная родня должна тобой гордиться, ― прежде, чем озадаченный Гескац успел найти ответ, леопард продолжил: ― Если тебе нужен будет чемпион – я с тебя много не возьму! Выставляй меня на бой хоть против самих Ушедших, после ожившей горы мне уже ничего не страшно!

Это предложение выбило мышь из колеи ещё сильнее:

― Э-э, вообще-то я вообще не этого хотел… то есть, суд поединком, конечно, подразумевает выставление чемпионов, но я думал…

― Чемпион не станет гарантией, ― вдруг тихо произнёс Шинчахальс, чьи глаза тускло блеснули тапетумом в ночи. ― Противник может использовать яд для гарантированной победы или вовсе чары. Если ты так жаждешь восстановить справедливость на своих правилах – воспользуйся протекционизмом гильдии. Твои враги исчезнут тихо и быстро, и ты даже не узнаешь как.

― А вот это – прямо противоположно тому, чего желаю я. Я ищу не просто мести, но справедливости для всего общества! Звери должны знать, что власть синдикатов порочна и пуста, и что в мире ещё могут существовать звери, в чьих сердцах сияет честь.

― Ты ищешь погибели, Гескац. Честь – это хорошее и красивое слово. Но не менее пустое, чем власть синдикатов, как ты думаешь. Даже более пустое. Потому что за ним нет ни силы, ни власти.

― Ты ошибаешься, Шинчахальс. Ты мыслишь как обличённый властью гильдеец и смотришь на мир однобоко, но есть более одного способа привести мир к процветанию. Например…

― Например сон. Ты уже грезишь, Гескац, так ложись спать. Завтра мы должны продолжить путь.

Подавая собственный пример, шакал улёгся набок, даже не пытаясь на этот раз расстелить спальник. Тёплая погода и чёрная усталость позволили пренебречь комфортом.

Квейн положил ладонь другу на плечо:

― Твои доводы не тронут сердце акрканиста. И нам правда нужно отдохнуть. Я тоже должен поговорить утром с Аш-Алари. И я боюсь этого мгновения.

― Да она не кусается, ― отмахнулся леопард. ― Добрейшей души кошка.

― Ты её не знаешь, ― Квейн с улыбкой покачал головой.

― А ты знаешь? ― на первый взгляд невинный вопрос, после кивка, свернул совсем не туда: ― Расскажи, кто в её вкусе! Она по зайцам? А-а, по твоей кислой мине вижу, что нет. По шакалам? По лисам? Все любят лис!

Чем скептичнее расходились уши Квейна, тем сильнее это веселило Джайгара, в итоге взорвавшегося хохотом.

― Я точно могу сказать, кто точно не в её вкусе: бестолковые похотливые наёмники.

Леопард вновь рассмеялся, а мышь перевёл взгляд на потребовавшего заткнуться и спать пустынника. Переубедить зверя с настолько чёрным сердцем, как у арканиста – для настоящего рыцаря что-то вроде личного вызова. Что может послужить лучшим доказательством возможности исправить весь мир, если не мгновение, когда почитатель Синорина вспомнит о чести?

Лишь Квейн и Джайгар остались бодрствующими, и когда мышиный храп затрещал на уступе, леопард спросил:

― Почему ты не спишь, ушастик? Разве вы, зайцы, видите в темноте?

― Нет, но я прекрасно слышу. В горах слух даже надёжнее зрения.

― Ну… ― здоровяк заворочался у своего пригретого места, ― тогда разбуди меня на следующий дозор.

Художник лишь изумлённо вскинул ухо, когда понял, что пятнистый кот уснул быстрее, чем уложил голову на предплечье. На последствия утомления это не походило, и оставалось только завидовать самообладанию воина в сердце порченных земель.

Утро наступило ещё до восхода солнца: Гескац на предрассветной вахте учуял сладковатую гниль в воздухе и растолкал остальных. Сон в поражённом Порчей месте – вернейший путь к потере рассудка.

Отряд спешно поднялся ещё выше и перевалил очередной изломанный хребет – лишь теперь внизу они увидели руины древних стен, упавшие колонны и поросшие порченным терновником фрагменты статуй. Аш-Алари, видя торчащий в жухлой траве кусок руки разбитого изваяния, потёрла собственное запястье. Во сне она видела, как с костей слезает плоть, а когти и фаланги покрываются кровью жителей Бривирта, передавая небывалое чувство насыщения агонизирующему разуму, ублажая его и заставляя забыться. К счастью, это был всего лишь сон. Жизненные потоки, бегущие через чакры, оставались чисты от скверны. Вчерашний бой с внутренним врагом выигран.

― Алари…

Из раздумий её вырвал голос зайца. Сильно повзрослевший, он сохранил узнаваемые черты, и теперь в груди волновалось странное чувство растерянности – столь похож, и в то же время совершенно другой.

― Как давно я не произносил это имя… ― Квейн слабо усмехнулся, точно так же коснувшийся внутренним взором выцветших образов прошлого.

― Ты ненавидел его, ― с теплотой, противоречащей словам, ответила она.

― Я считал тебя слепой дурой, косно следующей словам, которые ты сама не понимала. Мало что поменялось.

― Во многом ты был прав… Я думала учитель наказал меня, когда заставил воспитывать тебя. А он думал, что с твоей помощью я обрету гибкость ума… Что же, я хорошо научилась усмирять свой гнев благодаря твоей мерзкой роже, на которую приходилось смотреть каждый день.

― А-а, вот это встреча старых друзей! ― Джайгар огласил проклятые скалы хохотом – возможно, впервые за тысячелетие его голос создавал здесь иллюзию жизни.

Шинчахальс, в свою очередь, проявил меньше восторга:

― Вчера вы двое не были столь щедры на праздную оскорбительную болтовню.

Тигрица мрачно рыкнула, размяв пальцы правой руки.

― Вчера я едва осознавала мир вокруг себя. Порча чуть не пожрала мой разум.

― Рубин ещё не полностью чёрен, ты в безопасности.

― Ты сам спустился в порченный туман. Твои камни ещё чисты?

― Это и правда стоило мне серьёзных расходов… ― из-под складок изодранного халата показалась золотая брошь с прозрачными осколками в оправе. ― Но у меня есть ещё одна.

― Что это? Неужели… ― Квейн пригляделся к украшению, и уши его взволнованно вскинулись.

― Да, это был алмаз. И это всё ещё алмазные осколки. Хотя бы частично они покроют мои безграничные траты на текущую экспедицию в будущем.

― Размер оправы… каким же огромным был бриллиант!

Видимо, пребывающий с утра в хорошем настроении, пустынник проявил чудеса многословности:

― Обывательское невежество восхищаться размером древнего кристалла. Впрочем, я могу понять такое поведение отшельника. Война Ушедших стёрла древние торговые связи и альянсы, но не могла уничтожить безграничное богатство прежних эпох. Хактвап сохранил наибольшее богатство своих предков… ― шакал покосился на леопарда, ― возможно, и империи удалось кое-что сберечь, но столь юное политическое образование даже не застало Скиппу, поэтому ваши богатства вызывают у меня сомнения.

― А-а, древние, новые – какая разница? Алмаз – он и в Квиррии алмаз. Любой принц купит тебя с потрохами, кеш!

― Как я говорил, типично обывательское невежество. А теперь задумайтесь вот о чём: мир усеян золотыми монетами, их перечеканивают и переплавляют в оправы, кольца и ожерелья, а меньше их не становится. Когда последний раз вы слышали о муамранских золотых шахтах? Даже на Кародии, сколько бы рабы ни копали горы под джунглями, золото очень трудно добыть. И тем не менее, мир усеян золотыми монетами. Скажите спасибо за это наследию древности. Ушедшие могли творить солнечный металл из воздуха, чему вы видите свидетельства в каждом городе. Так почему вас удивляет размер алмаза?

Мышь гордо выпятил грудь:

― Истинная ценность прошлого – не в самоцветах и порочном металле. Ушедшие были мудры и благородны, они создали сотни трактатов о законах жизни, вот что по-настоящему ценно! И если бы те знания не были утеряны – мир по-прежнему процветал бы, давно залечив чудовищные шрамы катаклизмов, а не управлялся продажными, жестокими и беспринципными зверьми с лапами по локоть в крови.

Пустынник с сочувствием посмотрел на маленького зверя, и молча начал спуск по склону. За ним последовали тигрица и заяц, а леопард ответил:

― Будь Ушедшие мудрыми – не ушли бы. Ха!

― Мы ничего не знаем о причинах Войны Ушедших. Может быть, проникшая в Алагос Порча могла отравить даже их разум?

Пропустив мышь вперёд, леопард полез замыкающим.

― Келепцы всё ищут и ищут записи об этих причинах, да никак не найдут. Странно, не правда ли? А я так скажу: Ушедшим было просто стыдно, какими дураками они оказались, вот они напоследок и подчистили всё за собой! ― на этот раз хохот резко оборвался, когда под лапой здоровяка вывалился камень, и Джайгар едва не сорвался со склона.

― Проявите терпение, ― снизу шакал уже окидывал оценивающим взглядом руины, держа руку за пазухой на случай появления каких-нибудь тварей. ― Мы пришли в библиотеку, так потрудитесь добыть нужные вам знания, а не тратьте время на пустую болтовню.

Теперь сложно угадать, каких размеров изначально был комплекс. Здания обрушились, смешались с горной породой, а ветер и пыль подточили мрамор, лазурит и даже гранитные плиты. Шакал втайне боялся, что возникшие поперёк континента Волнорезы полностью погребли библиотеку, и был рад ошибиться. Искажённые провалы окон и дверей, треснувшие, перекошенные, зияли зловещей чернотой и почти неуловимо пахли порченным гниением, а фокусировка слабо отзывалась в разуме покалыванием остаточных нитей магии, скрученных в этом месте в уродливый, бледный, истлевший клубок. Хребты над головами путников уже покрылись позолотой утреннего солнца, но здесь, внизу, тьма словно скапливалась, гневно прячущаяся от света – ненавидела и его, и всё живое, что осмелилось приблизиться к логову преданной забвению погибели. Каждый из пяти зверей ощущал здесь гнетущее напряжение на границе чувств, будто за ним наблюдает кто-то незримый, но безумный и очень опасный. Даже леопард выглядел куда более собранным и не пытался засеять пространство вокруг себя шутками. Среди прочего, его очень угнетало отсутствие меча и необходимость встречать любую угрозу голыми когтями или кинжалом.

Впрочем, кинжал чужеземца очень впечатлил такого любителя клинков, как Гескац. По мышиным меркам это можно было бы считать полноценным мечом, а причудливый орнамент с прямыми углами завитков на гарде и навершии говорил с мастером фехтования на незнакомом языке, пробуждая любопытство одновременно с опаской.

― Алари, ― голос Квейна прозвучал тихо, увязнув в предрассветных сумерках. ― Я должен узнать это сейчас. Почему ты пошла на это?

― Я проиграла поединок Джайгару, ты же знаешь.

― Я не об этом. Там, впереди, нас ждёт Порча. Не может существовать благой цели идти во тьму.

Шакал негромко отозвался, едва размыкая губы:

― Если ты боишься – ты можешь уйти. Я не нанимал тебя.

Но тигрица уже распознала суть вопроса воспитанника, полосатый хвост задумчиво качнулся, а усы дрогнули.

― Путь Синорина порочен, это так… но тайна вечно будет манить искателей. Эти руины пожрут тысячи душ, прежде чем сгинут окончательно, и я сочла разумным указать путь сильнейшему воину, какого встречала в наших краях, и мастеру арканы. Если они не совладают с тьмой – то кто? Это мой шанс закончить власть страха здесь.

Нехотя, через силу, но заяц кивнул.

В Порче нет и никогда не было гармонии, она противоестественна для всего сущего в мире, и дать ей бой – означает попытаться восстановить истинную гармонию мира. Как иронично – всю кашу заварили выходец из империи, железной дланью держащей за горло целый материк, и арканист из гильдии, славящейся самыми зловещими и опасными практиками взаимодействия с Порчей. Но Квейн слишком хорошо знал учение о бездействии собственного монастыря: монах не смеет решать судьбу баланса сил в мире, иначе сам же и сойдёт с пути гармонии. Он может лишь помочь или помешать другому зверю, если угроза равновесию очевидна.

― Вы двое, ― пустынник вполоборота взглянул на мышь и зайца. ― У вас есть алмазы или рубины? Так и знал. Возьмите, мне нужны телохранители, а не ещё два монстра за спиной.

Ещё пара рубиновых кристаллов перекочевала из рук в руки.

― А ты хорошенько запасся, ― хмыкнул леопард. ― Сколько их у тебя ещё?

― Достаточно.

― Это будет настоящий подвиг… ― Гескац сжал в кулаке красный кристалл в серебряной оправе. ― Мы бросим вызов самой чудовищной силе, какая вообще может существовать в мире. Хранительница, это ли есть путь гармонии?

― Нет. Это путь безрассудства. Путь авантюриста. Путь Малитики.

― И путь риска пробудить наследие Ушедших, которое пожрёт тысячи судеб, ― вдруг добавил шакал. Его слова привлекли взгляды всех спутников до единого, отражающие разные оттенки изумления. ― Что вы уставились? Или кто-то из вас считал, что я наивный дурак и не знаю, куда лезу?

Тигрица скептично согласилась с такой оценкой, на что леопард отозвался гулким хохотом, и на мгновение ледяное напряжение отступило – этот миг храбрости и стал тем необходимым толчком, чтобы отряд вошёл во тьму руин.

Глава 8. Глаза страха

Лиару снились карточные фокусы. Лишь к исходу пятого дня «Водомерка» обогнула Волнорезы: большую часть пути матросам приходилось грести вёслами из-за штиля, а как поднялся ветер – пришёл и шторм. Если бы Шанх’Зиль не доверился предчувствию и не завёл обнион в гавань Дренна, от судёнышка бы и щепок не осталось, а как погода наладилась – вернулся и глухой жаркий штиль. И всё это время Лиар, честно следуя своей легенде, развлекал команду и пассажиров ловкостью рук и показным мошенничеством, заставляя карточную колоду творить такие трюки, за которые за настоящим игровым столом хвост оторвали бы не задавая вопросов. Вот и во сне куница сидел на пустой палубе и показывал фокусы чайкам, раз за разом вытаскивая одну и ту же карту из их перьев – «утопленника». Птицы надсадно хохотали своими резкими голосами, а потом на чистом келепском требовали показать ещё раз. Снова ловкий жест, движение запястья, ладонь привычно сгибается, и между пальцев застревает потрёпанный край вощёной бумаги… и фокусник в ужасе роняет карту, разглядев изображение на ней. Вздувшийся мертвец под схематичным изображением волн выглядел точь-в-точь как сам Лиар, и вонял настоящей мертвечиной. Чайки снова омерзительно загоготали, и он проснулся, часто дыша. Гамак в немыслимо тесном из-за обилия пассажиров трюме был натянут на самом верху, больше напоминая случайно застрявшую на гвоздях ветошь, чем спальное место, но маленькому зверьку больше и не требовалось. С доступным лишь куницам проворством, шерстяной ленточкой он скользнул вниз, не потревожив ни одного из спящих под ним волков, и так же, на четвереньках, прошмыгнул под провисшими гамаками на палубу, чтобы немного проветрить голову. К своему удивлению, он заметил копошение у фальшборта, пока несущий вахту матрос скучал на носу и считал низкие волны.

Сходня уже свисала через борт над морской гладью, и на палубе её удерживала лишь беличья лапа, а на нос Лиара нацелился наконечник арбалетного болта. Сердцеедка и Кинца, ставшая за эти несколько дней Тенью, замерли так же, как и растерянный куница. К счастью, бывшая куртизанка передумала спускать тетиву и опустила оружие, а второй рукой поманила ближе.

― Что вы делаете? ― Лиар не был дураком, и перешёл на шёпот, чтобы не привлечь внимания дозорного.

― Сходим с корабля, ― ответила таким же шёпотом белка, в ночи сравнявшаяся цветом с подругой, но всё ещё более пушистая и оплетённая кружевами. ― Это же сходня – по ней сходят. Давай с нами.

― Зачем? Разве завтра не запланирована обычная остановка?

― Запланирована – вместе с нашей смертью.

― Что?! ― Лиар сразу зажал рот ладонями, поняв, что писк вышел громче нужного, но вперёдсмотрящий всё ещё смотрел вперёд.

― Альмандиновые Корсары позади, ― пояснила Тень, когда Сердцеедка отвесила кунице подзатыльник, ― общей угрозы больше нет, и лисы пустят нас в расход.

― Но почему?

― Потому что у нас золото, дурак, ― ответила за подругу Сердцеедка, снова взявшись за сходню. ― А ещё мы много знаем. Ты знаешь, из какого синдиката эта парочка?

― Нет… я думал, они вольные игроки.

― Как бы не так. Уже в Нахкаре они знали о событиях в других городах слишком много. Ты не задумывался, как Эньетан так легко узнал Звездочёта? Квильтцы ведь его тихо прислали, основные синдикаты ничего не просекли, а твой дружок безошибочно разыграл партию.

― Ну, если так подумать… и правда странно.

― Вот и думай. А в Нахкаре они с сестричкой наступили на хвост целому хактвапскому паше. Вообще-то после этого долго не живут.

― Наступили на хвост в переносном смысле?

― Разумеется, дурак! Волшебную штучку у него угнали вместе с ларцом золота. Есть не так много фракций, какому такое сошло бы с рук. И все варианты – один другого хуже для нас с тобой.

― Не понимаю…

― И не надо. Хочешь выжить – прыгай с нами и греби к берегу.

Картёжнику не требовалось много времени, чтобы собрать свой нехитрый скарб: бурдючок, колода карт, колода дополнительных хороших карт, игральные кости, две со смещённым центром тяжести, пара платков, заплечный мешок, пара кошелей – со скорлупками и с камешками, нашейный мешочек для настоящих монет, дорожный плащ с потайными карманами, лёгкий кинжал и замотанные в ветошь золотые монеты от сделки с Квильтским Алмазом – там же лежала и малахитовая змейка на серебряном полукруге, подаренная Звездочётом Эньетану. Совсем бесшумно выбросить сходню не вышло, но и теперь дозорный лишь поковырялся в ухе да сладко зевнул. Странно ещё, что не уснул на посту. Импровизированный плот поплыл к берегу, ведомый тремя маленькими гребцами. Штиль сейчас играл им на руку и позволял надеяться доплыть, а не быть унесёнными волнами в открытое море, где Тифигдос с радостью поглотит три дармовые души.

Прибой вытолкнул доску на прохладный ночной песок. Обе белки и куница наконец смогли взять передышку и дать лапам отдых: оказалось, тонкая полоска берега в ночи давала очень неправдоподобное чувство расстояния, работать руками пришлось куда дольше, чем хотелось бы.

— Так… и что дальше? — Лиар поднялся, отряхивая ладони – он совершенно не представлял, где именно находится, и в какой стороне лежит ближайшая деревня.

Прежде он путешествовал трактами по суше, и прибрежные земли с одной стороны гарантировали отсутствие неприятных встреч с переигранными нечестным образом зверями, но с другой – полное непонимание, кто тут главный и как не попасть впросак самому.

— А что дальше, сейчас застрелим тебя и заберём твои денежки! — Сердцеедка рассмеялась, глядя как напрягся парень, и отмахнулась: — Ай, да расслабься, я всего лишь куртизанка, а не разбойница. Хочешь – ищи ветра в поле, хочешь – с нами топай. В Ветроволнье каждый сам себе хозяин. Пока на кочевников или охотников за головами не наткнёшься, конечно же.

Лиар одёрнул полы подмокшей рубахи – осадочек остался – и задумчиво вздохнул. Доверять белкам не очень-то хотелось, но чем они в сущности хуже любых других зверей вокруг? А кочевые банды всадников и впрямь были в этих краях огромной опасностью, и хотя троих маленьких зверей заарканят ничуть не хуже, чем одиночку, всё спокойнее будет странствовать в компании. Лиар Вес был не из тех зверей, кто строит долгосрочные планы и боится неизвестности.

— Я не против компании. Но чур из арбалета в спину я первый стреляю!

— Ха! Идёт. Ты мне уже нравишься.

― И… куда нам идти? Вдоль берега? Когда мы пытаемся спрятаться от тех, кто путешествует морем?

― Да, вдоль берега. Только в другую сторону! Уж на какую-нибудь захудалую деревушку да наткнёмся.

― Где нас сразу и схватят…

― Н-да, с твоим оптимизмом слава бравого авантюриста тебе точно не грозит…

― Я и не авантюрист, я карточный шулер.

― А я – шлюха. Но знаешь, вечно ей оставаться не собираюсь. Топай давай, или пнуть тебя для ускорения?

Воздух был жарким и сильно пах степной травой, а в бесконечно далёком небе мерцала пыльца тысяч раскрошенных алмазов. Хотя по прямой от Тиканипа до Ветроволнья совсем недалеко, севернее Волнорезов всегда теплее. Из далёкого Хактвапа зной пустыни растекается по всему Мизоредону, на севере упираясь в дирджийские джунгли, а на юге – в Волнорезы. Некоторые считают, что пустыня имеет свою душу и пытается пожрать континент, неуклонно расползаясь век от века – очередное наследие Войны Ушедших и последствие их невообразимой силы, обращённой против самой себя.

Небо на востоке уже начало светлеть, когда впереди наконец показались саманные дома, причём не горстка рыбацких лачуг, а вполне крупное селение: к воде тянулось тонкое щупальце единственной улицы, а основная часть зданий нагромождением трапеций, прямоугольников и квадратов расположилась на холме выше. Огни не горели – в предрассветный час масло в фонарях успевает закончиться, а если где ещё и тлеет фитиль, светлеющее небо даёт больше света. Чарующе-розовое в Келепии, здесь оно выглядело бледнее и беднее.

― Как думаешь, что это? ― обратилась Сердцеедка к подруге.

Рассвет сделал белок полными противоположностями друг друга: стоящая на пригорке Реека окуталась ореолом рыжины зажжённого солнцем меха на красном кострище кружев, в то время как окутанная шалью сумерек Кинца полностью соответствовала своему прозвищу, только выбирающаяся из пологой канавы и с низко натянутым капюшоном чёрной пелерины.

― Сутки от Дренна?.. Точно не Чечак, там есть гильдии, значит это крупный город. А тут…

― Может, безымянная рыбацкая деревушка? ― предположил Лиар, одёрнувший себя не пялиться на беличью талию в кружевном корсете.

― Какие из них рыбаки? ― отмахнулась «талия», в чём её поддержала подруга: ― Да, смотри, на холме довольно много домиков, а у воды совсем чуть-чуть лачуг. Так рыбой не прокормишься…

― О! ― Реека подпрыгнула и грациозно вскинула руку, указывая вдаль – с пригорка открывался вид на луга, где едва различимо темнело медленно меняющее очертания пятно. ― Это стадо гебежо! Знаете, что это значит?

― Эм… что там всё в навозе? ― предположил шулер.

― Вот сразу видно, не синдикатский ты зверь… Мы в Ветроволнье – в диких землях! Тут твоё стадо мигом уведут, если не можешь его защитить.

Вновь Кинца эхом подхватила слова Рееки:

― Защищаться надо от всадников, это могут делать только другие всадники. На дувланах, очевидно, не на гебежо. А дувлан стоит как средненький обнион! Чахлый синдикат себе такое не может позволить.

― Ага. Значит, здесь есть крутые ребята, которым есть, с кого стрясать хороший оброк. Такие селения на картах рисуют, и в дне от Дренна, до Чечака, есть только Фасенак.

В Лиаре пробудилась надежда на гостеприимство местных:

― А ты знаешь, кто тут всем заправляет? Мы можем с ними подружиться?

Угасла надежда так же легко, как и вспыхнула, когда Сердцеедка грустно покачала головой.

― Не, даже названия главного синдиката не знаю. Но не унывайте! Я умею создавать хорошее впечатление!

После пёстрых красок Тиканипа, извечной мелодии уличных музыкантов, воспринимающейся естественным фоном любым городским келепцем, и вечного аромата цветущих клумб, тесно набитые однообразные домики, иной раз даже не оштукатуренные, нагоняли тоску, а обилие мышей на улицах, облачённых в типичные невнятные одеяния выгоревших оттенков, создавало стойкое ощущение какой-то беспросветной нищеты. Одно побережье, всего несколько дней пути, однако по другую сторону Волнорезов путников встретил совершенно иной мир. На этом фоне яркая белка в очень дорогом облачении по последней моде притягивала взгляды, во все стороны пошли круги перешёптываний на глади бытовой рутины, и не приходилось сомневаться, что очень скоро к чужакам проявят интерес и «серьёзные звери».

― Кто это? Разве ночью приставали корабли?

― Смотри, Ариска, белка из Лакьяраки!

― А твоё какое дело? Нашёл, на кого пялиться!

― Кто эти трое? Видел их раньше?

― Проблемы это. А та в красном – самая большая из них.

― Это не гильдейская ли делегация, часом?

― Что им делать в нашей глуши?

― Вот это корсет у неё… Хоть бы раз такую ткань потрогать!

Первый встретившийся постоялый двор приглашал путников странной вывеской в виде круга с вырезанным треугольным сегментом и непривычным запахом. Когда Лиар заметил растерянность на мордочке принюхивающейся Сердцеедки, его губы тронула снисходительная улыбка знатока.

― Это запах сыра. Помнишь тех гебежо? Местные просто обожают делать из их молока сыр, и это у нас он «вонючка для нищих», а тут – любимое лакомство в каждом доме. Они его вообще во все блюда пихают.

― Да ладно. Им это нравится? Может, у них тут сыр какой-то другой?

― С неразбавленным вином, говорят, вкусно получается.

Реека с интересом окинула спутника взглядом, этот тощий пройдоха, похоже, разбирался в варварских обычаях лучше неё.

― Думаешь? Неразбавленное вино я люблю… Особенно в хорошей компании. Всё, решено! Идём попробовать сыр. Идём, ты платишь.

― Эй! Это ещё почему?

Только после третьего настойчивого стука в дверь заспанный мышь в домотканой рубахе, кое-как перехваченной пояском из пёстрого плетёного шнура, наконец впустил гостей. Внутри интерьер был таким же миниатюрным и аскетичным, как и снаружи. Для куртизанки одного из трёх крупнейших синдикатов Тиканипа мышиная архитектура казалась не просто скудной, а попросту нищей. Лиар в неприметном облачении путника и Тень в чёрных одеждах здесь смотрелись как родные, а вот разодетая Сердцеедка предстала павлином в курятнике. Особенную зависть у подруги вызвал роскошно распушённый хвост, когда у самой Кинцы он запачкался и слипся после плота и путешествия по песчаному берегу.

― Когда ты успела прихорошиться?

Реека обернулась с искренним изумлением на мордашке, будто её спросили, почему она белка.

― Мы шли всю ночь, у нас было полно времени.

― Но мы не останавливались…

― Это вы не останавливались. И вообще, чем приставать ко мне, лучше поухаживай за собственным мехом, а то мальчики не угостят вином. Кстати об этом!

Белка подмигнула кунице, и тот сразу насупился:

― У нас у всех одинаковая доля, я не буду за вас платить! Сначала выиграй у меня в карты, тогда и поговорим.

― О-о, вот это уже разговор! Хозяин! Готовь нам свой лучший завтрак и готовь лучшее вино! Мой друг сегодня щедр!

Дважды мыша-трактирщика просить не требовалось, он и так уже разглядывал восхитительно разодетую фигуристую клиентку с жадным аппетитом, не имеющим никакого отношения к набитому брюху, и ничуть не сомневался, что денежки у такой особы и её приятелей водиться должны. Он поспешил расталкивать мышиное семейство и сгонять детей на кухню, а троица осталась в небольшом тесном зале выбирать столик. Крохотные, свойственные степной архитектуре окошки с внешней стороны загораживал обвитый лозами трельяж, и отдельные побеги вползли через проёмы, уютно разбавив скудный интерьер подсвеченной лампадами зеленью. Пять столиков жались вдоль стен, в центре оставляя толстую квадратную колонну из того же самана, украшенную гербариями, расписными глиняными безделушками и расшитыми платками. Реека выбрала столик у окна, привлечённая живым декором, а усевшаяся рядом Кинца напомнила:

― Лиар – карточный мошенник, ты забыла? Зачем ты согласилась?

― Согласие есть согласие, ― самодовольно устроился напротив куница, уже перебрасывая колоду из руки в руку с приятным шелестом. ― Если я проигрываю – плачу за всех! Но если побеждаю… ― он хищно улыбнулся Сердцеедке.

― Я делю с тобой постель?

― Что?! Нет! Ты платишь! ― он едва не выронил карты, мгновенно растеряв весь бахвальский настрой.

― М-м-м, как скажешь. Уговор есть уговор, поэтому ничем не смогу помочь, если передумаешь… ― промурлыкала белка с медовым придыханием и трепетом пышных подведённых тушью ресниц.

На мгновение куница задумался, когда она успела прихорошиться, ведь на тушь-то времени точно не было! Да и сколько её запасов вообще тащила белка во вроде бы маленькой сумке, пусть и вздувшейся как всплывшая дохлая рыба.

Нет, он не поведётся на эти пошлые чары куртизанки! Конечно, белка обладала сногсшибательной красотой, но это не то оружие, которым можно одолеть опытного картёжника.

― «Три вторых», «Рука Акоты», «Переплюйка», «Винохлёб»? Выбирай, во что проигрывать.

― «Доверься Ламии».

― О-о-о, я даже не надеялся на такую удачу, ― хищная ухмылка вернулась на треугольную кунью мордочку.

Два взгляда встретились, полыхнув ярче лампады. Тёмные с едва различимым ореховым оттенком бусинки напротив небесной голубизны полудня. Две хищных ухмылки объявили войну игривого очарования против самоуверенного блефа, неотличимого от правды. И между двумя огнями затаила дыхание Кинца, с теплотой в груди наблюдающая за необычайно милой на фоне всех событий последних дней дуэлью. Не важно, кто победит, она лишь хотела поймать немного сияния маленьких повседневных радостей тонущей в тенях душой.

Игра «Доверься Ламии» целиком и полностью строилась на умении блефовать и врать в глаза оппоненту. Спихнуть ему в руки все карты раньше, чем он сделает то же самое, обманывая о номинале и мастях достаточно искусно, чтобы противнику было легче поднять ставку, чем решиться вынести вердикт, отделив правду ото лжи. И в противостоянии один на один эта игра раскрывалась с самой трудной стороны.

Лиар жил блефом и мастерством обращения с картами. Вместе с Анамом они именно этим ремеслом добывали прокорм младшим сёстрам и матушке, язык карт стал кунице таким же родным, как куний, и даже более близким, чем общий, происходящий из старокелепского заячьего наречия, на каком говорит теперь весь Алагос. Глупо было даже сомневаться, что какая-то жрица Тисик сможет хоть немного сравниться с ним в мастерстве.

Очень быстро веер карт в руках белки раздулся до непристойных размеров, и едва ли она могла хоть как-то выпутаться из такой ситуации, но девчонка оказалась коварнее, чем можно было подумать. Стоило кунице поднять взгляд в попытке прочесть противницу, как искорки лукавого ехидства взывали к его сердцу из-под полуприкрытых век и подведённых ресниц, и взгляд тут же соскальзывал на открытые аккуратные плечи или, что ещё хуже, глубокий вырез декольте в обрамлении кружев, упирающийся в бархатный корсет с изысканной вышивкой. Увы, но так же, как с детства Лиар владел языком карт, выросшая при борделе Сердцеедка владела языком соблазна, гораздо красноречивее играя жестами, пластикой тела и наклоном головы, чем примитивными звуками речи. И если отвести взгляд, вовремя сохранив холодную голову, куница мог, то запах трёх сортов роз и ванили, отбрасывающий кедровую тень, ярко щекотал нос, направлял мысли совершенно не в то русло и заставлял сглатывать предательскую слюну.

Возникшие в руках Лиара девять плохих карт вовсе не были ошибкой, твердил он себе, это хитрый замысел, гамбит для победного хода, и вообще у противницы карт втрое больше… и тут под столом что-то коснулось его голени. Затем колена. Белка не собиралась убирать лапку, и парень задрожал всем телом, с трудом вернув себе самообладание и гневно пискнув.

― Что за дела? Не пытайся своими штучками отвлечь меня, дочь Несиды!

― Но ведь это работает… ― жеманная улыбочка источала благоухающий нектар соблазна. И конечно же она не убрала ногу.

― Это не честно!

― Почему?..

― Ты… ты не в карты играешь, ты со мной флиртуешь!

― Вовсе нет… вот, смотри, тут три «лучника» с мастью мен.

Он стиснул зубы и закатил глаза. Кинца спрятала смешок ладошкой, глядя как страдает куница. Ей редко доводилось видеть подругу за работой, но каждый раз она находила это очень смешным. И очень волнующим.

― Н-не верю я тебе! Не думай, ч-то это сработает, «лучник» эт-той масти давно выш…

Он не мог поверить своим глазам: на столешнице лежали ровно те карты, которые назвала белка. Вышла ведь масть таго! Он был готов взвыть – и от такой глупой детской ошибки, и от того, что треклятая куртизанка вытворяла под столом. И самое ужасное, он испытал разочарование, когда дразнящая лапа наконец исчезла, за что теперь распрощался с изрядной долей самоуважения на сегодня.

Когда она вообще успела сравняться с ним по количеству карт?

― Я думала, ты лучше знаешь эту игру. Как-то даже обидно выигрывать у тебя, ― теперь белка откровенно насмехалась, причём с таким наивно-невинным видом, что внутри куницы против воли зарделось желание утешить её обиду.

Это уже не блеф, это настоящие чары. Впору было заподозрить что-то из арсенала Эньетана, который умел наполнить отзвуком забытых чар свой голос.

Лиар много слышал о зверях, рождённых под созвездием кого-то из Ушедших. Эхо древней магии может отозваться на их голос, если каким-то образом одарённый ни то благом, ни то проклятьем зверь сумеет раздобыть источник мистической силы. Например, перо феникса, голосовую связку гарпии или нераспустившийся бутон лунной орхидеи. И тогда в голосе зверя могут прозвучать запутавшиеся в ветрах Алагоса чары Ушедших, эхо древности, пленяющее разум жертв и меняющее местами ложь и истину, иллюзии и реальность. Так вот несносная белка ни в каких перьях не нуждалась! Куница чувствовал её коготки вокруг собственного сердца и аркан на шее без капли магии, а отбросить эти мысли совершенно не удавалось – они казались слишком привлекательными, чтобы сопротивляться.

Не зря говорят, что красивые звери всегда лгут. Будь Лиар такой же красоткой – тоже бы пудрил всем подряд мозги просто ради развлечения.

С неимоверным трудом, но всё же шулеру удалось переиграть куртизанку ценой всех своих трюков – и конечно же он пожалел о выставленном условии. Парочка монет сбережения Сердцеедки не уменьшат, а вот мысли об упущенном уединении теперь крепко засели в фантазии и мешали ровно сидеть за столом.

После Келепии степная кухня показалась путешественникам очень непривычной – мало пряностей, нет рыбного соуса, никакого мяса – что впрочем не удивительно для мышиного заведения, корнеплоды вместо фруктов, и всё под сырной корочкой. Куница какое-то время жил в краях с такой же культурой, а вот белки оказались в замешательстве. Вино им не помогло, поэтому впредь Сердцеедка решила разыскивать кухню с более келепскими традициями, если будет такая возможность.

Вся троица уже собиралась снять комнаты, когда распахнулась дверь и в «Сырную Голову» ввалились полдюжины куниц в кожаной броне с тиснением и при дубинках. Металла в Ветроволнье тигр наплакал, зато плотной толстой кожи гебежо, вердекаров или арконусов под выделку – ушами жуй. Дочь хозяина, выполнявшая работу разносчицы, с писком сбежала во внутренние помещения, а вот самому главе семейства и владельцу заведения такой возможности не дали. Через арку постояльцы могли наблюдать, как несчастному мышу пересчитывают рёбра дубинками, настоятельно разъясняя неизбежные последствия для зверей, не платящих своевременно взнос за защиту.

― Уф, мне его даже немного жалко, ― Лиар болезненно сощурился, когда мышь получил тычок в почки и запищал в слезах.

― Н-да, похоже, не часто у него останавливаются… ― у Сердцеедки тоже пропал аппетит. ― Видимо, сырная кухня и степняков не очень-то привлекает.

― В Тиканипе я такого не помню.

― Потому что Врата Мизоредона – цивилизованный город. Если с глупым зверем надо потолковать, это хотя бы не при клиентах будут делать. Ай, бедняжка…

― Степняки ребята более прямолинейные. Суровый край… Цк! Надеюсь, зубы уцелели.

― Какое там, вон на полу валяется.

Наконец синдикатцы закончили мудрое наставление и перешли к честной сделке: пока две куницы держали окровавленного хозяина трактира на коленях, глава рэкетиров, лохматый куница с жутким шрамом на левой половине морды, лишившим его глаза и уха, объяснял, что старшая дочь мыши будет стоить у кочевников хактвапский золотой – как раз удвоенную сумму долга, которую тот теперь обязан собрать в пять дней.

Один из хозяев жизни только теперь заглянул в зал для завтраков с пивной кружкой в одной руке и заляпанной кровью дубинкой в другой. Тут же его взгляд прилип к прекрасной белочке в кружевах.

― Хо-хо, братва, вы посмотрите, какие у старины Ронца бриллианты случаются! А нам жалкие пару золотых зажмотил.

— Что ты делаешь? — шёпотом процедил Лиар, когда Сердцеедка кокетливо помахала зверю синдиката.

Теперь уже трое куниц разглядывали путников, и Тень рефлекторно натянула и без того низко опущенный капюшон пелерины.

— Эй, как вас зовут? Мы раньше ваши морды не видели.

— Зови меня Сердцеедкой, красавчик. А это мои друзья – Тень и Картошка. А ты кто будешь?

― Картошка? ― обиженно процедил Лиар, не открывая рта.

— Хе-хе, меня Иглобрюхом кличут, но ты можешь звать меня Кан.

— Эй, ты чего такой дружелюбный, — возмутился другой рэкетир и отпихнул товарища, сам встав на его место: — а меня зови Лойт! Не часто в наш край такие красивые белочки захаживают!

— О-о, ты такой милашка, — на этот раз трепещущим ресницам аккомпанировали плавно покачивающийся хвост и изящное закидывание ноги на ногу. — Вы с Каном хозяева этой деревеньки?

— А то ж! Лучше нас никого тут нет. Если б не мы – Фасенак был бы дыра дырой!

— Дурень, — снова высунулся Кан, впихиваясь обратно в арку, — ты её видел? Это ж палагряное кружево! Для тех, у кого хватает на такое золота, у нас тут груда сараев, а не город.

— О? То есть, у нашей гости куча золота?..

— Что растрещались, сверчки? — раздался грозный оклик одноглазого главаря, и шестёрки послушно расступились. Лойт даже по-разбойничьи церемонно представил гостям имя своего предводителя: Арод Одноглазый.

Сердцеедка состроила глазки и ему.

— Добро пожаловать в мой город. Чего ищете тут?

— Не знаю… развлечений? Красивых вещей? Интересностей?.. — игриво глянув на топчущихся за спиной Одноглазого прихвостней, белка игриво добавила ещё один вариант: — красивых смелых и сильных мальчиков?

— Кхе-оставь-себе-кхе, — тут же пробурчал Лиар, впервые в жизни наблюдающий, как совершенный новичок в каком-то месте так свободно заигрывает с синдикатом.

Однако никаких печальных последствий не случилось. Предводитель только ухмыльнулся и небрежным жестом изобразил приглашение:

— Тогда идите на холм. Тут вы ничего кроме пыли и нищеты не найдёте. Если Изумрудные Всадники спросят – скажи, ты гостья Песчаной Лазури.

― Как прихорошусь с дороги – загляну к вам. Надеюсь на сладкое вино!

― Хы, ― Лойт подтянул жмущие штаны, ― куда тебе ещё прихорашиваться?

― Будь в «Сытной Лачуге» до заката, ― Одноглазый оказался более стоек к женским чарам и его голос всё ещё отдавал хрипотцой палача, любезно предлагающего осуждённому последнюю речь. ― И друзей своих можешь взять. Ну или не взять, это уж как хочешь.

Посчитав разговор оконченным, он дал остальной банде знак, и всей гурьбой куницы отправились на выход. Один напоследок ещё раз пнул скорчившегося на полу мыша, выбив из того ещё один сдавленный стон.

Только теперь Лиар выдохнул и ощутил, как успел вспотеть за прошедшие мгновения. Он метнул суровый взгляд на распущенную спутницу:

— Что ты творишь? Они же тут хозяева! А если бы им приспичило тебя ограбить?

— С чего бы им это делать? Я их гостья.

— Ага, а их шестеро и у них дубинки.

— Слушай, тебя что, в каждой деревне раньше грабили, что ли?

— Нет, но я и не строил синдикатам глазки!

— Может, стоило попробовать? — Сердцеедка рассмеялась совершенно беззаботно. — Ладно, трусишка, всё ведь так дружелюбно вышло!

Тень впервые за столь долгое время изрекла из-под надвинутого почти до носа капюшона:

— Они бы вернее ограбили нас, покажи мы страх.

Лиар пробурчал уже менее напористо:

— К чему привлекать внимание? Это не наше дело, а мы – не их дело.

— Они здесь власть. Что такое власть, Лиар?

— Э-э-э… Сила?

— Они куницы, маленькие звери, в их телах нет большой силы, и любой лис будет втрое сильнее… даже кто-то вроде Эньетана.

— Ну, они могли бы зарезать и десяток лис, я думаю. Сила ведь и в количестве тоже бывает.

— Горожан здесь больше, но они подчиняются синдикату и дают избивать себя до кровавых соплей.

— К чему ты клонишь? Я не понимаю…

За подругу ответила Сердцеедка:

— Она спрашивает тебя, вечно ли ты собираешься оставаться маленькой букашкой, лебезить перед сильными и обыгрывать в карты слабых? — теперь улыбка казалась мягкой и даже нежной – куница отвёл взгляд, внутренне отмечая, что беличья мордашка и для его вида смотрится очень привлекательно – такая аккуратная, с большими ясными глазами и милым розовым носиком. Щёки, пятна от переносицы к бровям и внутренняя часть ушей светлее, а кисточки на ушах и веки наоборот темнее – очень приятный рисунок окраса.

— Какая-то была сложная подводка…

— Ха, привыкай. Тень всегда была такой. Ещё до того, как стала Тенью. Ну так, чего скажешь?

— Не знаю. Я всегда так жил, да и… разве это плохо? Я не люблю привлекать к себе внимание.

— Внимание – оно штука такая… не от тебя зависит, в общем. Кто в жизни глаз от травы не поднимает – никогда его на тебя и не обратит, а кому надо – тот всегда тебя найдёт.

Кинца тихо добавила:

— Мы жили в Тиканипе в чужой тени. И вот нам дана свобода… а ты хочешь снова отдать её кому-то в дар. Это глупо.

— Эй! Я не собирался никому давать свою свободу! Как ты связала вообще свободу и докапывание до местных авторите… ах! Я… пожалуй, я просто помолчу.

Рыжая белка хихикнула и погладила серую по плечу:

— Не переживай, он мальчик умный, ещё догадается.

Завтрак успел остыть, да и вид хозяйки заведения, трясущимися руками оттирающей с пола кровь мужа, не прибавлял аппетита, поэтому трое зверей выбрались проветриться, на прощание оставив на стойке по серебряному кили. Капля в море, если мышам требуется раздобыть целый хак, но это их проблемы. Обычно трактирщики умеют достать деньги, одно дело выразить сострадание парой драгоценных монет и совсем другое – решать чужие проблемы своим кошельком. Таким дуракам Эпоха Ветров быстро преподаёт очень болезненный урок.

― Так… что думаешь делать дальше? ― поинтересовался Лиар, потянув носом воздух и неприязненно поморщившись – где-то поблизости воняла выгребная яма. Тиканип куда лучше умел маскировать запахи нечистот.

― Прогуляться тут и там, посмотреть то да сё, ― неопределённо пожала плечиками Реека, подмигнув пялящемуся на неё бельчонку через дорогу. ― Хочешь, чтобы я за тебя придумала, чем тебе заняться?

― Ты выглядишь, будто у тебя есть план…

― Так значит, тебе нравится, когда девушка ведёт? ― кокетливый трепет ресниц превращал насмешку в соблазнительное заигрывание, терзая куньи чувства как шторм рыбацкие лодчонки.

― Чтоб тебя! Я не об этом…

― Ну-ну…

― Ох, я уже жалею, что с вами связался…

― Так чего не уходишь?

Куница не удержался отвесить белке пенделя, но и это не сбило её настроя. Отсмеявшись, она сочувственно подсказала:

― Нормальные парни используют для этого руку, а не ногу. Но ничего, все мальчики делают ошибки на пути становления мужчиной.

Только когда Лиар выкипел и снова смог взять себя в руки, разговор вернулся в серьёзное русло. Сердцеедка всё-таки была опытной синдикаткой и лучше обоих спутников знала, как выжить в мире чужих правил.

― На чужой территории придётся отдариваться. В Ветроволнье это даже более… не знаю, как сказать…

― Сакральный жест? ― Подсказала Тень.

― Да! Мы должны показать себя хорошими гостями, чтобы местные захотели быть с нами хорошими хозяевами. Это в Келепии гворзудиамо кое-как в чести, а тут… Сильно не понравимся Изумрудным Всадникам – закончим в рабских клетках. Песчаная Лазурь – это так, мелкие сошки.

― Ты хочешь… ― нерешительно начала фразу Кинца, но не смогла закончить.

― Да, а почему нет?

― А что ты хочешь? ― в отличие от белок, куница их с полуслова пока понимать не умел.

― Я же куртизанка.

― Постой, ты хочешь потрахаться с синдикатом?..

― Ну почему сразу «потрахаться»? Фи, как грубо! Есть сотня способов развлечь собеседника, если ты владеешь искусством слова, жеста и взгляда. Не все такие деревянные деревенщины, как ты – некоторые красивых и образованных девочек нанимают вообще не ради перепихона. Но да! Если это будет необходимо, я не вижу причин строить из себя недотрогу. Какой в этом смысл?

― Никогда не слышал о таких методах… переговоров.

― А о каких слышал?

― Ну не знаю, Вежливо встретиться, как положено, «снюхаться» там, таланты свои показать…

― И как часто ты не договаривался?

― Ну бывало иногда, конечно…

― Вот и оставь работу профессионалу. Я тоже не вчера родилась.

― Ты пойдёшь одна?

― А что, ты тоже куртизанка?.. То-то же. Осмотритесь с Кинцей в городе, чем тут живут, о чём болтают? Нам бы уйти подальше от берега – куда отсюда дороги ведут? Где безопасно, где не очень? Что ты как маленький?

― Ладно, ладно… где встречаемся?

― Одноглазый позвал меня в «Сытную Лачугу», вот около неё и встретимся, как солнце в зените будет.

Шулер кивнул и остановился, прислушиваясь к пульсу города, прикидывая, где тут площадь, если она есть, или просто таверна, как вдруг что-то тёплое, нежное и мягкое пленило его щёки, а спустя миг и губы. В груди сначала дохнуло холодом предгрозья, а затем затопило всё медовым теплом летней жары.

Ещё долго он стоял посреди дороги, даже когда обе белки скрылись за поворотом.

Та лёгкость, с которой Сердцеедка играла его чувствами, одновременно и бесила Лиара, и восхищала. Чувствовалась лисья школа «Мечты Рыжехвостого».

Фасенак жил своей захолустной жизнью на самой границе цивилизации. Ещё не дикая степь благодаря близости побережья, вместе с прибоем выплёскивающего на берег огрызки келепской культуры, но и совершенно точно не то цветение, какое вышибало дух из непривычного к масштабам чужеземца в Тиканипе. Несколько задрипаных улиц, усеянных безликими домиками и населённых такими же пресными жителями. Повсюду слышалась мышиная речь вперемешку с келепской:

― Слыхал? Скотокрадов-то тех поймали!

― Которые третьего дня трёх гебежо увели?

― Ну!

― А казнь когда?

― Так завтра утром! Думаю, шкуру с них спустят.

― Скука, прошлый раз, когда нимакрисов на Корвелека спустили, веселее было.

― Кавецек! Кавецек! И правда приехал! А ну, рассказывай, что там в Карукене делается! Правду говорят, там тигры завелись?

― От же, спасу от тебя нет, Лотит! Только переоделся с дороги, хоть пивом угости.

― Да хоть залейся этим пивом! А привёз-то чего? Самоцветов раздобыл от горцев?

― Прикинь? Ронцу рёбра переломали!

― Да уж слышал. Бедняга, знал ведь, что этим кончится…

― Он теперь три хака должен! Всю его семью иначе в рабство продадут.

― Три хака?! Брешешь! Да во всём городе нет столько!

― Ты по себе-то других не суди, он Кечилесте на приданое знаешь сколько насобирал?

― И сколько?

― А вот помнишь, в начале весны вомфлин у Вдовьего Утёса на камни выбросило? Так вот там груз парчи был, а нашёл кто?

― Ах ты ж!..

― Ага, сынишка Ронца! Зуб даю, у него в сундуках этого тряпья – новый вомфлин можно купить!

― Эй, Селейка! Видала сейчас, кто по улице-то прошёл?

― Белья нестиранного видишь сколько? Я, как тройня родилась, света белого не вижу…

― А старшенькая чего? Пущай помогает.

― Да сватаем, вот, за Наксинека, куда уж ей…

― Ой ну тебя! Слушай лучше! Белка то была, вся в бархате, вся в кружевах! Ну точно лакьярка. А хвостище! Лисам на зависть. Неспроста она тут у нас, просто так такие звери в наше захолустье не заглядывают. Как пить дать – из гильдии какой.

― Ой, да брось, что тут гильдейцы-то потеряли?

― А помнишь, в шести лигах обоз намедни разгромили кочевники? Вот и прислали её тут концы разыскать. Асины за ней придут, так и знай! Кровь прольётся.

― Какие ещё осины?

― Ну те, убийцы их пустынные, которые зверей убивают быстрее, чем ты моргнуть успеешь.

Архитектура и культура сменились до неузнаваемости, а вот звери остались такие же, какие были. Это нравилось кунице: куда бы ни занесли его ветра эпохи, везде можно найти что-то привычное и понятное. Например, охочих до карточного азарта ротозеев, устроившихся за столом в тени навеса, во дворике между пекарней и пивоварней. Трое мышей и пара зайцев, одетые слишком бедно для синдикатцев и без оружия – лучшая добыча для шулера-чужеземца.

Таких даже не нужно подталкивать к болтовне – сами расскажут всё и обо всём, пока ставки остаются совершенно несерьёзными и игра идёт скорее на интерес. Особенно при таком количестве пива.

Но всё же приятно проведённое время и горсть дармовых медяков стали лишь утешением к неприятным новостям для белок: Ветроволнье совершенно не подходило для увлекательного странствия втроём. Если южнее Волнорезов в обитаемых землях угрозу представляли в основном нимакрисы, да в лесистых частях фороракосы и хищные птички чуть поменьше, то севернее по степям носились стаи вердекаров, тварей выше тигра ростом, регулярно прореживающих и скотоводческие стада, и популяции диких арконусов. Конечно, вердекаров любили охотники: оперение хищников дорого стоит как украшение одежды, а за зубы и когти щедро платят ремесленники, но убить даже одного стремительного убийцу, в рывке способного догнать дувлана, а силой челюстей перекусить пополам маленького зверя, огромный подвиг. Что уж говорить о нескольких.

И это была меньшая из опасностей степей.

Взрослый арконус – огроменная махина под три этажа в холке, и прирученные они могут тащить на себе столько же груза, сколько потянут десяток гебежо. Этим пользуются кочевые кланы, используют арконусов как странствующие дома и одновременно осадные башни, с которых так удобно осыпать стрелами и дротиками зверей внизу. Как будто этого мало, дувланами кочевники тоже не брезгуют, собирая внушительной численности группы налётчиков, чтобы разорять обозы и небольшие поселения, а иногда и другие кланы. Жестокие к незнакомцам, кочевники или просто убивают их ради добычи, или ловят живьём, чтобы потом продать в рабство в Хактвап. Возможность разойтись миром зависит исключительно от удачи: насколько хорошее настроение будет у вождя. Хотя по Фасенаку бродило множество слухов о поразительном гостеприимстве кочевий, иногда выхаживавших даже тяжело раненных зверей, которые потом возвращались домой давным-давно отпетые, куда больше историй рассказывали или о чудовищных кровавых расправах, или о встреченных путешественниками на невольничьих рынках родственниках или друзьях.

В таком окружении и местные синдикаты куда меньше походили на вежливых дельцов, перерезающих глотки тихонько и без свидетелей, и куда больше на простых разбойников. Суровый край взращивает суровых зверей. Одного бедолагу освежевали за долги, другого скормили гигантским жукам за измену, третий попытался отбить девушку главы, за что был закопан заживо, а четвёртого с помощью чар заставили отгрызть себе ладонь. В сущности, синдикаты везде работали примерно одинаково, в Келепии разве что ширма благообразия была повыше и роспись этикета погуще.

Наконец, сама местность, в отличие от опутанной сетью проторенных троп или даже мощёных дорог Келепии, представляла собой дикое высокотравье, где можно дни напролёт идти по тракту и не встретить ни души, а сойдя с дороги – не суметь отыскать её обратно.

Сомнительное местечко выпало троице маленьких зверей для начала «свободной жизни». Этой мыслью Лиар и поделился с белками, когда все трое собрались напротив «Сытной Лачуги» – симпатичного по местным меркам заведения со свежей штукатуркой и даже кое-каким украшением фасада в виде посредственной резьбы по дереву.

Кинца тоже не принесла хороших новостей:

― Местные очень не любят восточных соседей. К ним часто заходят каботажники, а даже келепский пират цивилизованнее степного дикаря. Я бы сказала, Фасенак ещё слишком «Келепия» на фоне остального Ветроволнья. Пойдём вдоль берега – будем в привычной для нас культуре, отправимся вдоль волнорезов – хлопот не оберёмся.

― К сожалению, если мы боимся лис, идти нам надо именно вдоль гор, ― вздохнул шулер.

― Да. А ещё мы не для того покинули Тиканип, чтобы цепляться за привычки и прятаться от неизведанного. Лично я хочу понять, кто я такая…

― Белка, ясное дело!

Тень только хмуро смерила спутника взглядом, и в мыслях куницы промелькнула мысль, что Кинца хоть и пронизывает мрачным предчувствием зверей, кто умудрится посмотреть ей в глаза под капюшоном, но на деле выглядит очень хрупкой и чувственной девочкой, если суметь пробиться сквозь это странное ощущение. Очень субтильная, она совсем не походила на великого воина, зато обладала причудливым взглядом на мир, заменяющим ей воинский дух.

Из размышлений шулера выдернула Реека, буднично-легкомысленным тоном сообщившая:

― Предлагаю обокрасть Песчаную Лазурь!

Шулер аж икнул от неожиданности, и, судя по движению капюшона, в кои-то веки даже Тень оказалась застигнута врасплох.

― Прости?.. ― развёл руками Лиар.

― Прощаю. А что ты предлагаешь? Без скакунов мы и дня не пропутешествуем, чтобы не помереть. А кто чужаку продаст дувлана?

Сейчас Тень была на одной с шулером стороне, пока не улавливающая зерна коварства в безумном плане подруги:

― Со скотокрадами тут расправляются жёстче всего. Нам не сбежать…

― От Изумрудных Всадников? Не убежать, да. А от Песчаной Лазури куда как проще.

― Хм… малые синдикаты тут как банды, боятся их разве что соседи, а дальше родного городка ни связей, ни друзей…

― Вот, ты уловила! А ты? ― преступно-невинные голубые глаза сбивали с толку, когда речь шла о подготовке смертельно опасной авантюры.

Лиар скрестил руки на груди, всё ещё не ощущая восторга:

― Откуда ты знаешь, что Песчаные попросту не попросят Изумрудных нас поймать? Может, самих Песчаных мы и облапошим, но они же не тупые.

― Действительно, откуда мне знать, как тут синдикаты живут, после визита к самому главному из них? ― саркастично коснулась коготком губы белка, и тут куница увидел блеск свежего лака на этом коготке.

Да и в целом Сердцеедка выглядела ещё роскошнее, чем прежде, и даже сменила старые кружевные перчатки на новые бархатные, тоже без пальцев – старые подрались во время акробатического представления на «Водомерке». Оставалось только гадать, когда неугомонная белка успевает уделять своей внешности столько внимания, пока двое её спутников всё ещё покрыты дорожной пылью и попахивают многодневным морским путешествием в жаре и духоте.

― Я могу вам гарантировать: если мы провернём всё тихо и быстро, преследователям станет просто невыгодно нас ловить. На всякий случай, ― вдруг на миг она стала непривычно серьёзной, ― ты же в седле держаться умеешь?

― Не как муамранцы, но не падаю… Может, мы и сможем убежать, но как угнать дувланов? Не будут же их просто привязанными к колышку без присмотра держать! Они ж каждый целое состояние стоят! Наверняка есть стойла, охрана, какие-то, я не знаю…

И снова Лиар подавился возражениями, когда тонкие изящные пальчики погрузились в мех его воротника, а спустя мгновение белка прильнула всем телом, заставив куницу до дрожи трепетать.

― Эй… ты слишком пугливый, детка. Вы с Эньетаном и так уже, считай, целый Квильт кинули. Поверь в себя.

Медовый полушёпот и умопомрачительный аромат духов тесными путами остались на теле куницы, даже когда белка отступила.

Кинца снова спрятала улыбку ладошкой – она обожала смотреть на подругу за работой. Даже самые дерзкие парни становились мягкими и податливыми в плену ласк. Говорят, лисы Алкуитиса хоть тигра, хоть медведя могут заставить ползать на четвереньках и урчать как котёнок. Маленькая белка пусть и не могла посягнуть на столь крупную добычу, но лисьими чарами овладела в совершенстве, и зверьми помельче помыкала как хотела. А Лиар становился просто неприлично милым, когда так замирал и начинал тяжело дышать.

В порыве милосердия, Тень помогла приятелю вернуться к мыслям о делах:

― Я узнала только общие черты местных серьёзных зверей. Ты разведала что-нибудь конкретное?

― В Фасенаке шесть синдикатов, ― обернулась к ней красивым пируэтом Реека. ― Лисы и выдры есть только у Изумрудных, ещё есть свой синдикат у мышиной общины – там только мыши, конечно же, остальные четыре – куньи банды. Пять-шесть зверей, в Тиканипе такое разве что подростки синдикатами называют. В случае, если мы капитально облажаемся, можно даже попробовать справиться силой.

― Уверена?

― Нет. Но если выбор встанет между «драться» и «сдаться»… я рискну. Что важнее – малые синдикаты тут не прямые служки большого, как у нас, а что-то вроде, ну, наверное падальщиков. Где Изумрудные кормиться побрезговали – там и сидит мелочёвка. Поэтому я и говорю, что план ограбить Песчаную Лазурь – не самоубийство, а наш единственный нормальный шанс. Если совсем повезёт – их же соседи их после позора и разгонят.

― Как бы они нас не опозорили вместо этого, ― буркнул Лиар. ― нам всё ещё нужно как-то выкрасть у них самое драгоценное. Тут у тебя какие идеи, госпожа Моя-Мама-Малитика?

― Да будет тебе известно, сегодня ночью Песчаные задумали знатный кутёж, господин Боюсь-Своей-Тени. А как известно, пьяная зайка норе не хозяйка! Кхм, то есть, у пьяных зверей украсть можно что угодно, а мы, как удачно, приглашены.

― Днём.

― Да, днём. Но ты что же, думаешь, я не смогу там просидеть до ночи? Детка, да я всю сознательную жизнь этим на жизнь зарабатывала! Жизнь, заметь, в лакьярской парче и с лакьярскими же рубинами в серьгах… Что ты мои уши разглядываешь? Я дура, по-твоему, рубины в огранке «лакья» тут открыто носить?

― Ты… ты и их с собой взяла? ― недоверчиво покосилась на неё Кинца.

― А что я, оставить их должна была какой-то клуше из «Мечты Рыжехвостого»? Ага, щас!

― Действительно, зачем тащить с собой мешок золота, если можно взять пару серёжек ценой в мешок золота, ― философски выдохнула серая белка.

― Однажды тебя ограбят, ― посулил куница.

― Вот ровно поэтому первым делом я подружилась с главной силой в этой дыре. Удачи кому-то из местных ограбить уважаемую гостью Изумрудных Всадников.

― …Которой ты перестанешь быть сразу, как мы угоним дувланов.

― А ты планируешь сюда возвращаться? То-то же. Найдите стойла и посмотрите, что там как, а я разузнаю их планы на вечер.

Белка вручила свою дорожную сумку подруге и, покачивая бёдрами и хвостом, удалилась в сторону таверны.

― Она всегда такая? ― Лиар усилием воли отлепил взгляд от походочки и перевёл на оставшуюся спутницу. Вернее, на её капюшон.

― Только когда у неё хорошее настроение, ― на серой острой мордочке лежала тень улыбки, приятно смягчающая и без того тихий приятный голос.

― О, замечательно! Значит, ей поднимает настроение ввязываться в смертельно опасные авантюры.

― Она смелая.

― Или глупая.

― Ты считаешь умными зверей, до конца дней своих боящихся взять судьбу в свои руки?

― Нет, но нужно же и меру знать!

― Можно действовать как Алкуитис: месяцами строить план, рассылать шпионов, подкупать и запугивать ключевых зверей, стравливать конкурентов… Так делать можно и даже нужно. Но для этого нужен синдикат. К тому же, Алкуитис может и хозяин своей судьбы, но как ты оперируешь картами, он тоже пользуется инструментами своего ремесла. Своими слугами. Чем сложнее работа – тем сложнее и инструменты для неё. В какой-то момент тебе начинает не хватать неодушевлённых вещей и ты начинаешь пользоваться живыми зверями… И тебе важно, чтобы инструменты оставались не слишком своевольными. Ты начинаешь ограничивать рамками их амбиции. Или аккуратно манипулируя, как Алкуитис, или показательно расправляясь самыми жестокими методами с выскочками, как Штормоход. Реека долго была инструментом, можешь ли ты осуждать её счастье, когда она наконец обрела свободу?

Обычно немногословная, Кинца снова выдала пространный монолог под стать актёру пьесы, если добавить в негромкую речь привычной келепцам выразительности.

Конечно Лиар не мог сердиться на рыжую белку, взирая на её поступки с такой стороны.

― Я слишком не привык к… таким масштабам, когда нужно играть одушевлёнными картами. Знаю, вы считаете меня трусом… но да, мне страшно! Я ведь никогда не влезал в самое осиное гнездо. Может, я и куница, но дрессировать насекомых никогда не учился.

― Я тоже боюсь. Нужно просто сделать так, чтобы другие боялись сильнее.

― Просто… если бы это было просто!

― Со временем мы научимся.

Перед закатом они встретились на пригорке у мельницы. Судя по торчащим гнилым щепкам в мощной каменной кладке, истёртой ветрами времени, когда-то жернова крутились благодаря водяному колесу, а теперь работать приходилось гебежо, лениво бродящему по кругу и вращающему механизм. Пастушок было утянулся следом за троицей чужаков, но быстро смылся, как понял, что его заметили. Может быть, речка слишком обмелела, а может быть, вокруг осталось слишком мало древесины для ремонта колеса, а в Фасенаке – мало зверей, кому хватило бы на это ума.

Пасторальный пейзаж дополняли стрекозы, слабый тёплый ветерок и сливающиеся в убаюкивающий фон голоса жителей городка, доносимые с оставшихся вдалеке улиц.

Реека долго копалась в сумке, прежде чем выудить красивый стеклянный пузырёк изумрудно-зелёного оттенка, закупоренный не какой-то там пробкой, а серебристой крышечкой на шарнире. Она прижала к горлышку хлебный мякиш, на мгновение опрокинула сосуд, пропитав каплей содержимого, и упрятала стекляшку обратно.

― Что это? ― поинтересовался куница, перебирающий свою старую потрёпанную колоду – так он успокаивал нервы перед предстоящим делом.

― Зелье, чтобы голова не болела. Эти ребята пьют как дувланы после скачки! Тяжело им тут на пиве живётся, вина-то в Ветроволнье мало…

― Ха, так вот в чём твой секрет! Все вокруг будут пьяные, пока ты единственная с холодной головой?

― Эй, с каких это пор у меня холодная голова? Просто хмелеть мне не нравится. Я что, по-твоему, без пива недостаточно горячая?

Куница хмыкнул и отмахнулся:

― Рассказывай лучше, что нас ждёт.

― Ночью Песчаные устраивают пьянку, и я даже боюсь представить, как они там ужрутся, если днём они глушили как на фестивале, но это для них пьянкой не считается. В общем, всё будет даже легче, чем я думала. Только народу много. Сам синдикат – всего шестеро зверей, а они всяких друзей собирают, ну и за звонкую монету девочки будут.

― Одной тебя им не хватит?

― А сам не хочешь попробовать обслужить дюжину вонючих пьяниц разом? Я мастерица красоты, а не кусок мяса с кучей дырок, знаешь ли.

― Да расслабься ты, я ж пошутил просто…

― Ладно тебе оправдываться, так бы и сказал, что просто ревнуешь.

Шулер испустил протяжный тяжкий вздох. Как эта белка каждый раз оборачивает любую фразу против него в самом похабном ключе?

Сердцеедка же продолжила:

― Вечеринка будет в доме у Лойта, это через проулок от Хлебной площади. Довольно глухое местечко, Песчаные не любят, когда им кто-то мешает – значит и нам помешать будет некому. Думаю, около полуночи вменяемых уже не останется, тогда будет ваш выход. А что со стойлами?

На этот раз заговорила Кинца:

― Плохое место. У них тут два дувланохранилища во всём городке: личное у Изумрудных, и одно для всех остальных синдикатов. Охраны почти никакой, но чужаков там мгновенно срисовывают все кому не лень и выгоняют. Незаметно можно пробраться, но сложно, а на дверях вполне серьёзные замки. По крайней мере, насколько я разглядела – близко не подходила. Шталмейстер со своей семьёй живёт прямо напротив, в соседнем доме. Даже если тихо просочимся внутрь – тихо выехать никак не сможем. Тревоги не избежать.

― Н-да… Это всё осложняет. Ребята Одноглазого нам так уйти не дадут.

― А у тебя есть какое-нибудь снотворное, чтоб им подсыпать? ― поинтересовался шулер.

― Нет, ядов у меня с собой нет. Да и отравить целую кучу зверей, которые пьют что попало откуда попало? Это надо вообще всё пиво у них перетравить. Столько снотворного мне бы с собой в амфоре тащить пришлось.

― И что же делать?

― У тебя есть кинжал?

― Ты спятила?!

― На всякий случай! Если мы не придумаем ничего лучше.

― Мы должны придумать что-то лучше! Нельзя драться с целым синдикатом!

― В зюзю пьяным, где нормальных бойцов три-четыре зверя? Не переоценивай местный сброд.

― Какая разница, как они умеют драться, если с гостями их больше десятка будет? «Толпой и тигра валят», слышала? Или «нет никого смелее стаи трусливых шакалов». А, вот, или «один в поле не воин».

― Да-да, ты знаешь поговорки, я поняла. А теперь, господин Я-Умнее-Синорина, предложи альтернативу.

― Рх! Снотворного нет, в отрыв не уйти… Я не знаю! Что толку от Ушедшего в рукаве, когда у противника их два? Да и в рукаве у нас веретено с огарком…

― Поэтому я и спрашиваю, есть ли у тебя кинжал.

― Ну есть…

― Покажи.

В куньей лапе незаметно появился небольшой прямой кинжал келепской ковки, облегчённый под маленького зверя и почти без гарды.

― М-м-м, ― протянула белка, ― теперь сделай так…

Спустя мгновение очумелый Лиар нервно сглотнул, дрожащий рукой нащупавший у своего горла тонкое лакьярское лезвие. Он никогда не жаловался на плохую реакцию, однако сейчас даже не заметил движения.

Со смешком Сердцеедка убрала оружие и взглядом предложила кунице сделать свой ход. Схватив кинжал левой рукой, шулер в мимолётном движении перебросил его в правую так же быстро, как мог подменить карту под носом у самого бдительного оппонента… и снова не понял, что произошло, когда правое запястье больно врезалось во что-то, а острие собственного кинжала прижалось к подбородку бывшего хозяина.

Бывшая помощница Алкуитиса напомнила, что кроме секса в её работу входили и убийства. Не зря Лиар никогда не доверял шлюхам.

― Я думала, ты проворнее, ― белка подбросила оружие в ладони и вернула владельцу рукоятью.

― Нечестно, ты была готова…

― Ты тоже, но всё равно бы умер. Ладно, не так хорошо, как я надеялась, но лучше, чем я ожидала. Ты же в курсе, что Песчаные попытаются нас выпотрошить, как только мы угоним их скакунов?

― Только об этом и думаю.

― Попробуй найти в себе решимость ударить врага, когда ты заранее знаешь, что он враг и хочет твоей мучительной смерти, ладно?

Какой бы красивой ленточкой ни перехватывали свиток с надписью «начни резню первым», содержимое от этого не станет ни на коготок приятнее. Шулер никогда в жизни не начинал бой насмерть первым! Какое-то время он просто смотрел на бегущую под откосом воду, затем запрокинул мордочку к темнеющему небу и провёл по ней ладонями. Наконец встал и пошёл вниз по склону проветрить голову.

― Бедняжка, ― проводила его взглядом рыжая белка.

― Забавно, он всегда пытался сбегать от чужой власти над собой, но никогда даже не думал воспротивиться ей с оружием в руках, ― эхом отозвалась серая.

Она впервые за день сбросила капюшон, подставив точёную мордашку тёплому ветру.

― Твои глаза стали ещё темнее.

― Снова?

― Да. С той ночи в Нарнале – я уже не могу разглядеть, где зрачок, а где радужка.

Кинца отвела взгляд и закусила губу, тут же опомнившись и закрыв рот. Она всегда стеснялась своих резцов, но пока не решилась подточить их до красивой аккуратной дуги, как это делала подруга – очень болезненная процедура, а она плохо умела переносить боль.

― Я… иногда чувствую их.

― Э-э… глаза?

― Ну да. То есть, не глаза-глаза, а эту тень внутри них. Я… будто вижу чуть больше в темноте. Не миражи, а… смыслы? Тени голосов, тени мыслей… Это всё только в моей голове, и я думаю: может быть, я схожу с ума?

Теперь уже Реека успокаивающе коснулась предплечья подруги.

― Не думаю, что это Порча. Да, она склоняет к жестокости, а мы пытаемся сами стать более жестокими, но Порча отнимает всё кроме жажды крови, а ты всё такая же задумчивая, всё так же задаёшь вопросы и ищешь ответы… и всё так же мило улыбаешься.

С последними словами Кинца и правда слабо и беззащитно улыбнулась, прислонившись к Рееке благодарно и доверчиво.

― Тогда что это, если не Порча?

― Не знаю, но если ты и правда сможешь видеть чужие мысли – мы станем самыми крутыми белками на всём Алагосе.

Теперь серая белочка даже проронила смешок.

― Нет, я должна понять. Должна узнать. Даже если это не Порча, мои тени будут ничем не лучше, если я буду относиться к ним как к такой же неизвестной, но огромной силе. Сейчас я в плену теней, и смогу стать свободной только их осознав.

― Тогда я просто побуду рядом. Даже в плену вдвоём сидеть веселее, правда?

Когда город потонул в сумерках, на крыше закрывшейся на ночь гончарной мастерской две едва различимые тени отделились от рельефа башенки-надстройки, выполняющей роль чулана. Походное снаряжение, не нужное ворам, сейчас осталось там же.

В доме пьянствующих куниц имелись две цели: одна важная, вторая – привлекательная. Ключ от стойла таскал при себе сам Одноглазый, но он не нужен ему во время развлечения с красотками. Однако кроме этого имелся и ларец драгоценностей, сокровище, скопленное рэкетирами годами упорного обдирания собственных соседей.

Лиар и Кинца должны были просочиться в открытое Реекой окно, разыскать в доме, полном пьяных мордоворотов добычу, и постараться тихо уйти. Наивно казалось надеяться на беспробудный хмельной сон: если банда Одноглазого так заливается пивом чуть ли не каждый день, едва ли то же самое пиво свалит их теперь. Но хотя бы притупит слух, обоняние и осторожность.

― Вы с Реекой всегда жили в Тиканипе? Она, кажется, очень разочарована таким захолустьем, ― куница нарушил тишину, устав вглядываться в ставни и ждать сигнала.

― Мы покидали город, смотрели, как живут звери вдали от Врат Мизоредона… но увидеть было сложно.

Снова неоднозначное иносказание прозвучало в ответ, но на этот раз шулер был готов:

― Это как? Вы… путешествовали слишком быстро?

― Нет, ― в какой-то миг он начал думать, что продолжения не прозвучит. ― Но обычно звери не пытаются увидеть иную жизнь, даже если она прямо перед их глазами.

― Думаю, твоя подружка не хотела видеть другую жизнь, просто потому что она не такая богатая.

― Ты совсем не знаешь её.

― Я точно знаю, что она мастерски умеет меня бесить.

Тонкие губы серой белочки тронула слабая улыбка, снова быстро растаявшая под надвинутым капюшоном пропылившейся степью пелерины.

― Так… значит, звери не хотят видеть другую жизнь? А на что ж тогда смотреть, на свою, что ли?

― Ты куница, тебе проще. К тому же бродяжка. Но звери, долго живущие на одном месте, слишком привыкают к своему быту. И слишком отвыкают от иных нравов. Остальной мир быстро становится для них чуждым, непривычным, непонятным… они начинают бояться увидеть что-то отличное от привычного уклада.

Это была одна из тех вещей, которых серая белка не боялась. Для неё не существовало «привычного мира»: она так и не смогла найти в нём место, уютное своему сердцу.

― Кажется, начинаю понимать. Это как деревенские звери всегда говорят, что в городах живут жадные, коварные и жестокие негодяи. А на самом деле просто не хотят задуматься, что звери в городах живут совсем иначе, и всякие жадность и коварство там ни при чём.

― Да. Я же говорила, что тебе будет легче понять.

― Я просто всё думаю, вдруг мы попадёмся?

― Тогда мы умрём. Может быть быстро, а может быть медленно и под пытками.

― Кхем…

― Ты ждал слов утешения?

― Ну, честно говоря… да.

― Тогда ты задал неправильный вопрос. Правдивый ответ на него не может утешить, а ложь только притупит страх на время. И потом станет только хуже.

Лиар снова крепко задумался, пытаясь определить, с кем из белок ему общаться тяжелее. Он начинал подозревать, что это с ним что-то не так, раз полные противоположности друг друга ему одинаково некомфортны. Следующая мысль немного подправила предыдущую, заменив «некомфортны» на «неудобны». Потому что каким-то загадочным образом как раз комфорт в компании двух белок он в некоем виде ощущал.

Тень вдруг тихо поднялась, пошатнувшись, и шагнула назад.

― Что? Ты куда?

― Я… в порядке, мне нужно мгновение…

― Эй, мы же сигнала ждём! Тебе нельзя уходить!

Она не ответила, бесшумно спрыгнув с крыши. Куница тоже приподнялся, но тут же обернулся обратно на окна, лихорадочно пытаясь выбрать между планом и странным поведением спутницы. Как это вообще понимать? Это какая-то подстава?

Тяжело дыша, Кинца привалилась спиной к облезлой стене.

Она узрела закат солнца.

Вместе с Лиаром они сидели в глубине глинобитных коробок, откуда едва ли можно вообще видеть небо, и уж точно не горизонт, но перед глазами как наяву восстала глубокая, бесконечная тьма, тысячами тысяч звёздных глаз взирающая сквозь все стены на крохотную белку, отбрасывающую гигантскую тень. Солнечный диск сорвался с бледного горизонта и рухнул в бездну, лишив мир света – и две чёрные звезды взирали из этой темноты на оттенки мрака. Шепчущие, шелестящие, дышащие – и в то же время абсолютно немые.

Миг краткого видения не продлился и одного удара сердца, но раздробил сознание на бессчётные осколки, обратив бесплотным дымом и их. Потребовалось огромное волевое усилие, чтобы уцепиться за собственное «я» и не обратиться дымом вслед.

Безуспешно пытаясь успокоить сердцебиение, белка взглянула на собственную руку – всё такая же ладонь с тонкими пальцами, узкое запястье, предплечье… всё выглядело как прежде, но тень закоулка на фоне словно вязкая смола отзывалась на каждое движение, тянулась и скручивалась, чтобы тут же снова стать обычной, лишившись и следа иллюзорных искажений.

А затем она ощутила тень внутри материи.

Внутри стен, под почвой… внутри самой себя. Мир резко обрёл прежде немыслимую глубину, и Кинца рухнула на колени, с трудом удерживая рвоту. В домах вокруг жила чернота смысла, заложенного в стены и перекрытия строителями, впитавшая в себя отзвуки бытовой брани, запахи скверной стряпни, шорох тараканьих лапок, уют очага и чувство защиты обитателей. Тьма под ногами казалась бесконечной, чудовищной, и прислушаться к ней, попытаться вникнуть, означало потерять себя в бесконечности необъятного мира, распасться в небытие. А внутри самой белки тени пульсировали жизнью и разумом – искрами черноты, каждый миг и каждый удар сердца фокусирующими в себе стремление оставаться единым целым и не отдать даже крупицы себя окружающей тьме мира, где мириады звёзд смотрят сквозь любые преграды за этой борьбой. И вечные мерцающие точки с насмешкой ждали, когда же их жертва утратит волю, сдастся, обратившись единым целым с миром теней вокруг…

Вторая волна образов схлынула, и белка дрожащими руками приподняла себя над пылью переулка. В горле стоял ком, мешающий дышать, корнями тянущийся куда-то к сердцу и будто пьющий из него жизнь. Рефлекторно проскребя коготками по вороту блузы в попытке его ослабить, она прохрипела нечто невразумительное. Без сил дышать, кричать или исторгнуть яд темноты, она снова упала в пыль, мечтая избавиться от боли… и избавление пришло одновременно с тем, как сдавленный кашель выплеснул капли крови, а перед глазами потемнел весь мир и струйки мрака потекли с кончиков пальцев, поразительно объёмные и реальные. В ужасе тряхнув рукой, белка увидела, как тени закручиваются вокруг пугающей воронкой, а когда спало и это наваждение… на серой глине стен стало заметно больше трещин.

Вытерев слёзы и сплюнув кровь, Кинца тяжело привалилась к стене спиной, боясь закрыть глаза и снова увидеть совершенно другие звёзды, но не в силах держать веки поднятыми.

Лиар бесшумно перетёк подоконник и сразу же юркнул за старую ободранную тахту, забросанную нестиранной одеждой. Убедившись, что проникновение осталось никем не замеченным, он мысленно выругался в очередной раз. Сердцеедка как специально ждала с отворением ставен, пока Тень сбежит с поста. Сейчас оставалось лишь надеяться, что серая белка придёт в себя, что бы с ней ни случилось, и поспешит нагнать товарища по плутовскому промыслу.

Куница даже подумывал пересидеть в своём сомнительном убежище, пока подельница не вернётся, но громкая музыка, песни и хохот снизу заставляли пошевеливаться: Сердцеедка, как и обещала, устроила какое-то представление и развлекала синдикат, но едва ли она Акота во плоти, чтобы отвлекать внимание до самого рассвета. А пьянствующий синдикат и не думал спать.

Как только неприязненное чувство утекающих песчинок времени стало сильнее трусливого желания дождаться спутницу, Лиар покинул укрытие и выглянул в коридор. Справа явственно пахнущая хлебом, хмелем, куриным бульоном и пряностями дверь: судя по всему, второе окно со ставнями выходило в кухню. И как бы ни соблазнительно было перекусить за счёт Песчаной Лазури, звучащие женские голоса вынуждали отказаться от чревоугодия. Судя по едким отзывам в адрес девочек для увеселения, там сейчас находились или сами куницы синдиката, из женской части коллектива, или званые стряпухи, чьи-то подруги или родственницы.

Выбрав противоположный от кухни поворот коридора, вор аккуратно двинулся осматривать комнату за комнатой в поисках или резного ларца, или связки ключей, крайне раздосадованный, что не все его потенциальные убийцы сейчас пялятся на белку в кружевах. Или уже без них. Пришлось приложить волевое усилие, чтобы выбросить из головы голых белок и вернуться к обыску дома.

Спальня, кладовка, непонятного назначения крохотная комнатушка, заваленная хламом, подсобка с кучей винных амфор и парой пузатых бочонков. Лестница вниз, неровные ступеньки разной ширины мелькают под лапами, и измочаленная гомоном голосов музыка бьёт в уши одновременно с тем, как лавина запахов алкоголя, пота, духов, мускуса и жареных яиц обрушивается на ноздри. Именно на втором этаже происходил самый чад кутежа, и Лиар поспешил сбежать ещё ниже. Совершенно не хотелось бродить по коридорам с риском нарваться на случайно вывалившегося отлить синдиктаца.

И снова тесные коридоры с кучей поворотов и разветвлений – кажется, мыши исключительно из принципа строили лабиринты вместо нормальных жилых комнат. Спальня, гардероб, большая кухня, отхожее место, корявый большой зал, колоннами и простенками перерубающий прямой путь, который мог бы быть удобной анфиладой, на множество коридорчиков. Здесь Лиар прильнул к стене в попытке успокоить всполошившееся сердцебиение: на тахте валялся куница, душащий одной рукой горлышко амфоры. К счастью пьяница лишь заворочался, не разбуженный ни громким шумом сверху, ни тем более тихими шагами незваного гостя. Внутреннее ощущение времени вопило и било в барабаны, почему-то поставленные на висках вора – ему казалось, он уже вечность шляется по треклятому дому-лабиринту, всё время натыкаясь на одни и те же комнаты, а потом за поворотом, где вроде бы был, находя незнакомое помещение.

И всё же придётся вернуться на второй этаж. Где бы ни стоял сундук с сокровищами – он не наверху и не внизу. Ключи тоже не попадались – только разбросанные тут и там одежда да оружие.

Кто-то неосмотрительно бросил среди шмоток маленький кошель. Сплошная медь внутри, но арас воли бережёт, как известно. Уже собираясь пройти дальше, Лиар бросил ещё один взгляд на дрыхнущего пьяницу… и внимание привлёк кожаный свёрток под лапами зверя. Мгновение за мгновением, пока плут шастал на запретной территории, страх притуплялся, а чувство азарта нарастало, и сейчас, удивляясь самому себе, он подкрался ближе к спящему. Теперь получилось разглядеть морду: в битве с вином – а это им разило от горлышка амфоры – пал Кан из утренних знакомцев.

Лиар унял дрожь в руках, сунув лапу в потайной карман и нащупав кромку карточной колоды. Как бы шулер ни боялся – его рука будет твёрже разящей длани Блуждающего Воина, когда речь идёт о картах. В Тиканипе ему напомнил об этом Эньетан, а теперь куница успокоил собственные чувства сам. Аккуратнейше поддев ногу спящего, он когтем подцепил свёрток и потянул на себя. Свёрток весил совсем немного и бесшумно поддался.

Пьянчуга всхрапнул во сне, заставив заледенеть всё нутро вора, но рука его не дрогнула. Теперь аккуратно опустить ногу… выдохнул Лиар лишь скользнув за угол и тяжело привалившись к стене. Только теперь он осмотрел непривычного вида добычу, и обнаружил в кармашках развёрнутого отреза кожи несколько бронзовых отмычек. Пару раз в прошлом приходилось такими пользоваться, но едва ли шулер сделал бы себе комплимент назваться профессиональным взломщиком. Впрочем, может кто-то из белок в этом деле опытнее. Трофей обрёл своё место на поясе нового хозяина.

Ведомый инстинктом плута, а не противоречащей любому авантюристу осторожностью, воришка взметнулся обратно по неровной лестнице, молясь всем Ушедшим, чтобы Сердцеедка подержала внимание ещё немного, он забежал в просторную комнату за тяжёлой кедровой дверью… и сразу ощутил вкус победы на языке. В углу, возле столика с бронзовой вазой объедков, стоял роскошный деревянный ларь, окованный железом и украшенный резными панелями. Он один уже выглядел дороже всего здания. Отличный приз!

С замиранием сердца воришка склонился над добычей и не удержался погладить кончиками пальцев резьбу. Явно не местная работа, или как минимум не местного мастера. На железных полосах характерные раскованные ромбом с вогнутыми гранями заклёпки, так делают только в некоторых городах юга, а резьба по дереву имитирует лакьярские витиеватые орнаменты. Подделка, но даже так этот образчик искусства на голову выше всего, что прежде попадалось глазу в Фасенаке. Такой же узор вырезан и на бронзовом наличнике с замочной скважиной, но нутро исполнено из железа. Сложно угадать точное происхождение сундука, но главное – не хактвапская работа. Иные взломщики рассказывали, что проще взломать мысли через ухо, чем вскрывать замки пустынников.

Руки так и чесались опробовать отмычки: с поразительной скоростью отхлынул мандраж риска, обнажив пестреющее ракушками азарта дно куньей души. Мимолётное помутнение, так бы потом Лиар назвал это, заставило его попытаться вспомнить старые добрые времена странствий с братом.

Вдох, выдох, и отмычки погрузились в лоно замочной скважины.

Конструкция оказалась не самая примитивная, очень быстро обнаружился томпол, мешающий сдвинуть засов. Неприятный сюрприз, мастер явно не на коленке этот запорный механизм собирал. Куница высунул язык и весь обратился в слух и осязание, выискивая зазоры между пригнанными деталями и нащупывая все необходимые конструктивные элементы. Музыка, смех и шутки отступили на задний план, а скрип подрагивающих отмычек и тихие щелчки начали рисовать в мыслях образ дурацкого препятствия между Лиаром и его золотом…

Наконец засов поддался, внутренний запор гулко щёлкнул, и сундук пал перед бывшим картёжником, так удачно расширившим своё амплуа первым же взломом!

А затем крышка сама резко прыгнула вверх, и сундук с громким щелчком внутренней пружины бросил в морду отпрянувшему зверю сеть. С такими подлостями куница прежде не сталкивался, и успел краем сознания подумать, что сундук стоило бы осмотреть перед вскрытием – это ведь частая практика втыкать ловушки против воришек, которыми Алагос кишит от Мизоредона до Кародии. И уж точно нечто подобное могло бы ждать своего мгновения в сокровищнице синдиката, нарочито кричащей резными панелями: «Я дорогой и качественный ларец, подумай дважды, прежде чем соваться ко мне без ключа!»

Все эти мысли вспыхнули в голове куницы, пока он падал, опутанный сетью с бола на углах, и исчезли так же быстро, как и появились, вместе с грохотом задетого столика и упавшей вазы. Музыка в соседней комнате оборвалась.

Пока одна половина Лиара истошно вопила внутренним криком и билась в истерике, вторая, обладающая инстинктом самосохранения, выгнула тело и заставила вывернуться из плена сети. Забыв обо всём, воришка метнулся в коридор, где чудом разминулся с парой растерянно лупающих глазами собратьев из синдиката. Ввинтившись между ними, Лиар понёсся в сторону единственного возможного пути отхода – лестнице наверх.

― Братва, да у нас тут вор!

― Я думал, мы взяли только девочек, а тут такой приятный сюрприз! Лови его!

Несколько меховых лент понеслись по коридорам на четвереньках, скача от стен так же ловко, как по полу. Лиар считал себя достаточно ловким и юрким зверем, он мог бы сбежать даже от выдры, но сейчас за ним гнались такие же куницы. Причём не картёжники, а убийцы и рэкетиры, привычные увечить неугодных им зверей.

Лестничный пролёт беглец преодолел одним тугим прыжком, и сразу же оттолкнулся от стены, выбрасывая себя ещё дальше – как раз вовремя: один из синдикатцев влетел в стену аккурат там, где только что был вор, и силы этого толчка хватило бы с запасом, чтобы погоня прекратилась прямо там. На повороте его обогнал ещё один преследователь, и один только рельеф мускулатуры уже загнал сердце Лиара в пятки – он и не знал, что куницы могут быть настолько атлетичны! Два зверя прокатились по полу, к счастью избыток пива в организме противника позволил беглецу отделаться лишь ледяным страхом.

Коридор почти вывел к комнатам с большими окнами, и спасение уже дохнуло в нос стократ проклявшему свой авантюризм Лиару запахом свободы, когда на макушку обрушился глиняный горшок с горячим рагу и, разлетевшись на черепки, ошпарил рассудок сквозь шкуру. Мгновенно утративший ориентацию в пространстве, верещащий от боли, воришка попался в лапы Песчаной Лазури буквально за три прыжка до улицы – аккурат напротив кухонной двери, откуда его и отоварила одна из стряпух…

Пинки и удары слились в один пульсирующий фиолетово-алыми разводами клубок боли, очень быстро ноги и руки перестали слушаться хозяина, а на языке проступил вкус крови, подмешавшийся к размазанной по морде подливке.

― Поднимите его, кто это вообще такой? ― пробился сквозь водопад брани смутно знакомый голос.

― Ба! Да это ж тот, из «Сырной Головы»!

Лиар с трудом разлепил глаза, когда его с силой дёрнули за мех на загривке, заставив поднять голову. На него взирал деревянный глаз в обрамлении уродливого шрама. Одноглазый, кажется не был зол, уцелевшая половина его морды выражала хищную насмешку, но оттого страх колотил несостоявшегося воришку лишь более крупной дрожью.

Это была какая-то незнакомая комната, значит второй этаж. Лиар и не заметил, что его куда-то уволокли, за градом побоев. На полу лежали внахлёст два облезлых ковра, по хактвапской моде забросанные подстилками и подушками вместо мебели. На полу подносы с яствами, лютня, в стороне светила масляная лампа. Видимо, здесь и происходила основная часть веселья. Двое куниц держали пленника под руки, остальные сгрудились вокруг, уже при оружии – кто поигрывал дубинкой, а кто и кинжалом. Сам одноглазый восседал на пухлом тюке, укрытом пёстрым пледом, в компании симпатичной мышки и… Сердцеедки. Именно к ней он обернулся с вопросом:

― Что это твой приятель такой невежа? Пришёл без приглашения, позарился на чужое… А ты, значит, сообщница его?

― Мы вместе прибыли сюда, но больше нас ничего не связывает, ― небрежность в голосе белки прозвучала столь естественно и искренне, что Лиар затрясся в животном ужасе – неужели всё это и правда было подставой? Но как они могли?!

― Да ну?

― Мне его лично убить, господин? Я могу! Правда я не очень хороша с кинжалами…

― А держи, ― он протянул ей изогнутый клинок с медным навершием на деревянной рукояти. ― Много ума не надо, чтобы прикончить уже пойманную добычу.

Белка сделала навстречу забывшему дышать от ужаса кунице несколько грациозных шагов, поудобнее перехватила кинжал, примерилась… и хищное острие бросилось к груди вора скорпионьим жалом.

Лиар зажмурился и взвизгнул, но Спелирата не схватила его душу, а лишь запустила в неё когти, разжав хватку. Один из куниц перехватил руку белки под одобрительный кивок главаря:

― Не надо, так он не будет мучиться.

Только что напрягший каждый мускул, парень безвольно обмяк в хватке пленителей, содрогающийся от невыносимого страха и глотающий слёзы вперемешку с мольбами о пощаде.

Его отчаяние позабавило синдикатцев, обменявшихся парой шуток, а один из куниц даже приставил к горлу вора кинжал, запугивая ещё больше:

― Чего с ним делать будем, босс? ― вопросило пивное амбре искажённым голосом Лойта.

Одноглазый пошкрябал когтями шрам в наигранной задумчивости.

― Ну, можно сломать ему пальцы на загребущих руках… или раздробить колени, чтобы ногам не было повадно в чужие дома лезть. Или выпотрошим его! Целый горшок мясного разу на него извели, что же теперь есть? Вот его печёнку и приготовим. Что думаете?

Вся банда сразу же рассыпалась горой предложений одно другого кровожаднее, и к сожалению ни один вариант не обещал быстрой смерти. Даже белка и мышь высказались! Вдоволь насладившись сломленным и доведённым до слёз пленником, Одноглазый вскинул лапу, оборвав очередную волну хохота:

― Ладно! Вот я что придумал, для начала… ― изуродованный куница вдруг замер, и в комнате повисла густая тишина.

Вдруг главарь кашльнул, ещё раз – и на краю его губ проступила алая пена. Мышь и белка, снова оказавшаяся за плечом хозяина праздника, отпрыгнули синхронно и испуганно запищали. Лиар на миг ощутил, как железной хваткой держащие его руки пальцы ослабли в растерянности, дёрнулся изо всех оставшихся сил – и замер, сам не поверив, что это сработало.

В следующий миг только что тянувшееся вязкой патокой время понеслось половодной рекой. Пара куниц бросились к Одноглазому, уже начавшему заваливаться вперёд, ещё двое – ловить бегущего вора. Остальные оказались слишком пьяны, чтобы быстро соображать. За спиной вдруг раздался яростный вопль:

― Порвите белку! Отравленная булавка! Она отравила его булавкой!

А ведь говорила, у неё нет яда!

Упомянутая белка промелькнула мимо, и только её голос скороговоркой уцепился за уши измученного пережитым куницы:

― Быстрее, не плетись!

Легко сказать! Лиара всё ещё колотило, не беги он на четвереньках – каждым шагом бы спотыкался, дыхание резало лёгкие, а суматошное сердцебиение заливало глаза оглушающей тенью предобморочного состояния. И всё же предложения синдикатцев о самых изощрённых пытках заставляли удерживать тонкую ниточку самосознания и все оставшиеся силы тратить на отчаянное бегство вверх, к окнам, а потом прочь из города.

Что-то щёлкнуло, и куница споткнулся о неожиданно перегородившую проход преграду: Сердцеедка с трудом поднялась, шипя от боли. В её лопатке торчал миниатюрный арбалетный болтик. Действуя вперёд мыслей, куница ухватил её и втянул в комнату, а белка взвизгнула от боли – он рванул её как раз за подбитую руку.

Окно было закрыто.

Но даже будь путь свободен, куницы хлынули в комнату сразу на хвостах беглецов, и шанса нырнуть в спасительный проём давать не собирались. Взмах кинжалом, глухой шелест промелькнувшей над головой дубинки, где-то в углу арбалетчик перезаряжает своё миниатюрное, но смертоносное оружие – одна из «поварих». Здесь не горели свечи и лампы, а из коридора доносился лишь слабый отсвет настенного фонаря в конце коридора. Не будь все участники драки белками или куницами – драться приходилось бы вслепую. Но тьма не была им преградой, и вот Лиар ощущает жгучую боль на плече, бедро немеет и отнимается от жуткого удара окованной дубинкой, от боевой палицы отличающейся лишь крайне халтурным исполнением. Кто-то кричит брать беглецов живьём, чтобы сполна взыскать за убийство босса.

И наконец пришла тьма.

Правда, не принесла с собой забвение, какое ожидал ощутить плут в смерти или, как минимум, потере сознания. Вместо этого раздался крик ужаса – не его собственный, что самое удивительное. Пропавшее на миг зрение снова выделило силуэты в темноте – мечущиеся и хаотичные. Два тела уже лежали без движения, ещё одно рухнуло прямо сейчас, и среди общей неразберихи выделился тонконогий силуэт со слишком длинным для куницы хвостом. Он вскинул руку, сжал пальцы, и с силой дёрнул нечто невидимое на себя, а последний, четвёртый синдикатец взвыл от боли и рухнул на колени. Неведомый убийца одним быстрым росчерком оборвал его жизнь взмахом кинжала во второй руке.

Щёлкнула тетива.

Сердцеедка, выронив трофейный арбалетик, устало опустилась на пол, когда ещё один появившийся в дверях силуэт обмяк, издав предсмертное сипение.

Только теперь Лиар с удивлением различил в спасительнице Тень – худая серая белка в чёрных одеждах уже стояла на коленях возле подруги, выспрашивая в порядке ли та. Повинуясь какому-то смутному толчку чувства несправедливости, куница слабо пискнул:

― Я тоже в порядке, спасибо, что спросила, ― его изумил собственный обессиленный голос.

― Прости! ― тут же обернулась Тень – кажется, ей и впрямь было стыдно за своё бегство. ― Я… я подвела вас обоих!

Было странно слышать такой растерянный лепет от той, кто только что чуть ли не в одиночку перебила всех преследователей. У куницы появилась масса вопросов к её смертоносности… и чувство вины за то, что сам он сидел на полу неспособный пошевелиться, пока подстреленная Сердцеедка добралась до арбалетчика, сумела одной рукой его прикончить и подхватить оружие. Похоже, стоит оставить кровопролитие на белок, а самому остаться картёжником.

Поток сбивчивых оправданий прервала с трудом вставшая на ноги куртизанка-убийца:

― Всё в порядке, Кин. Ты спасла нас. Но теперь нам нужен целительный эликсир и надо добить оставшихся в здании… Эй, Лиар, насколько тебя покоцали?

― Меня сейчас вырвет…

― Хах… значит, будешь жить.

К ужасу теперь уже не воров, а грабителей, остатков синдиката и след простыл, лишь Кан как ни в чём не бывало храпел внизу. С одной стороны, это означало, что дом пуст и безопасен. Но с другой – город вот-вот узнает о случившемся, и сюда нагрянут звери. Будут это друзья Песчаной Лазури, простые мародёры или конкуренты из других синдикатов – все одинаково захотят убить троицу чужеземцев.

Ключи Одноглазого нашлись среди сброшенной верхней одежды, вместе с кошелём, а на самом трупе главаря – недурственные бронзовые украшения.

Ларец явил взору несколько глиняных пузырьков с криво намалёванными серебристыми колечками, разомкнутыми зелёной точкой. Рыжая белка облегчённо вдохнула, как только на её руке, животе и спине шкура начала затягивать раны, не оставляя и следа. Второй пузырёк опорожнил куница, и по его телу тоже заструилось мягкое весеннее тепло с ароматом камфоры, растапливая пульсирующие болью пучки во всех уголках тела. Он почти успел привыкнуть к страданиям после всех побоев.

― Богатые засранцы, хоть и степняки…

Кроме целительных эликсиров зёв сундучка явил россыпь монет и самоцветных украшений. Здесь же были и пружинные пластины механизма, швырнувшего сеть в лицо взломщика. Очень захотелось хорошенько пнуть творение сумрачного хактвапского гения, но без башмаков вышло бы себе дороже. Набив трофеями поясные сумки, туда же кинув и пару оставшихся целебных эликсиров, грабители поспешили убраться заранее выбранным отходным путём: к тайнику с походным снаряжением, к выгребной канаве, на восток города и к стойлам. Бежать пришлось наперегонки со временем. Дувланы станут первым местом, которое постараются защитить потревоженные фасенакцы, как муравьи в муравейнике первым делом бегут к яйцам.

― Какой из ключей?

― Я знаю? Пробуй самые большие!

Третий ключ провернулся в скважине, глухо щёлкнув, и двери впустили грабителей-скотокрадов в резко пахнущий дувланьей жизнедеятельностью коридор с арками стойл по обе стороны.

К великому счастью сёдла и уздечки болтались на крюке тут же, и когда всполошился старший сын конюха, вышедший на шум в городе и увидевший распахнутые ворота, преступников и след простыл.

Только далеко за пределами Фасенака, валящиеся от усталости физической и моральной, авантюристы наконец позволили себе перевести дух и тут же рухнули без сил.

Краем мысли куница отметил, что голова у него всё ещё пахнет рагу, стоит найти где-нибудь ручей или дойти до моря. А ещё захотелось есть. Эти мысли показались ему умилительными на фоне недавних ужаса, паники и отчаяния.

― Дери меня медведь, мне всю одежду искромсали!

Он приподнял голову и узрел одно из редчайших мгновений: Сердцеедка выглядела взлохмаченной и подранной, а не как обычно вышедшей на минутку со званого ужина. Ничуть не стесняясь компании, белка принялась раздеваться, и куница поспешил уронить голову обратно, устремив взор к звёздам.

― Ты же не выкинула старую одежду? ― скромно поинтересовалась вторая белка.

― Нет, но она старая! Я её два дня не стирала.

― Два д… что? Мы были на корабле два дня назад.

― Мы были в порту Дренна. Был шторм, помнишь?

― Но мы же едва сошли на берег!

― Это вы из комнат не вылезали, а мы с Навьей не любим вонять потом и солью.

Последовало шебуршание ткани, шнуровок и юбок. Когда Лиар наконец отдышался и поднялся в полусидячее положение, Сердцеедка как раз убирала зеркальце и шкатулку с косметикой в сумку.

― Ты даже теперь красишься?

― А вдруг ты захочешь позвать меня на свидание? ― как всегда, кокетливая и беззаботная. Как будто и не была на волосок от смерти буквально только что.

― Слушай, там, в комнате… Если бы он не остановил твою руку…

Знай он спутницу чуть меньше – решил бы, что прочёл ответ в ласковых искренних глазах. Но теперь куница прекрасно осознавал, что эта маска невинности не даст трещины и в миг убийства. Способна ли вообще была эта белка на настоящие чувства?

― Что там у вас произошло? ― хотя Тень и сейчас сидела в капюшоне, в её голосе как раз чувствовалось волнение, скрываемое достаточно умело, отчего не приходилось сомневаться в искренности.

― Всё началось с того, что он попался как дурак. Сундук был с сюрпризом, и наш горе-взломщик с таким грохотом в него попался, что конечно же его схватили. А потом… Ты же помнишь, Одноглазик нас всех вместе увидел. Вот он и хотел, чтобы я доказала, что не с ним.

― И ты…

― И я сделала вид, что пытаюсь ударить его в грудь. Кинжалом.

― Вид? ― Лиар фыркнул, что в куньем исполнении напоминало скорее птичье чириканье. ― Ты била насмерть.

― Они бы в любом случае меня остановили. Ты же слышал, им хотелось развлечься, замучить тебя пытками, а не закончить всё быстро.

― Да, но если бы он не остановил твою руку?!

― Я бы поцарапала тебе рёбра. Я же «плоха с кинжалами», помнишь? В руках дилетанта не такое уж это и опасное оружие.

Лиар снова развалился на спине. Он не верил ей. Не хотел верить, но и для сомнений слишком устал.

― Я думал, это ловушка. Сначала убежала одна, потом вторая чуть не насадила моё сердце на острие… Я думал, вы решили продать меня Одноглазому.

Прошуршала трава, и куница ощутил мягкое прикосновение к плечу.

― Эй. Мы ищем свободу, ты забыл?

Следом подругу поддержала и Тень:

― На Мизоредоне очень легко продать чужую жизнь. И вместе с ней ты всегда продаёшь свою. Жизни – куда менее универсальная монета, чем золото или медь. За них не покупают финики или платья. Только служение. Кому-то, кто принимает такую плату. А мы хотим жить без рабских ошейников.

― Ты могла бы убить меня, чтобы отвести подозрения. Разве это «продать себя»?

― Да. Потому что я признала бы себя слабой. А так… Ха, ну, мы чуть не умерли, но ведь дрались за свою жизнь, верно? А не просто встали на колени и подставили шеи.

Пока Лиар обдумывал эти слова, Реека обернулась к Кинце, убрав ладонь с плеча приятеля:

― Кстати. Почему ты опоздала? Что случилось?

Ответа не последовало, но судя по всему произошёл какой-то диалог взглядов, потому что в следующий миг куница подскочил, услышав:

― Если это не для его ушей, я могу его вырубить.

― Эй! Я могу просто отойти! ― он одёрнул полы подранной и заляпанной собственной кровью рубахи под заливистый хохот белки. ― Но мне вообще-то тоже интересно. Я ведь чуть не умер из-за этого.

Тень заломила руки в борьбе внутренних терзаний, но всё же отказала:

― Прости. Я… однажды расскажу тебе. Но не сейчас. Я… я буду должна, если хочешь…

― Не парься, я с ним пересплю и он обо всём забудет!

Слова «Нет, спасибо, шепчитесь на здоровье! Пойду смою рагу» раздались из шелестящего высокотравья.

Где-то вдали прозвучал визгливый клёкот луня, и мягкая ладонь ветра пригладила степь, словно баюкая дитя.

Капюшон чёрной пелерины соскользнул, и точёная серая мордочка поднялась к безучастному небу, глядя на светлеющее небо столь же отрешённо, как оно смотрело в ответ.

― Некоторые считают, что свет дня несёт нам ясность мышления, а ночное небо – это бездна безумия, рано или поздно ждущего всех нас. И из бездны смерти рассудка на нас взирает Спелирата, и звёзды – глаза её. Кажется, так кричал тот куница, прежде чем ему отрубили голову?

Реека пересела к подруге и обняла её со спины.

― Жемчужина?

― Не знаю.

Белка надолго замолчала, пытаясь понять, что произошло в начале ночи. Она коснулась теней, или они овладели ей? В древние времена, наверняка, это было бы благое знамение, ведь в ней проснулся дар магии. Можно было бы пойти за наставлением к тем, кого ещё не звали Ушедшими, обучиться их мудрости, выслушать взрощенные вечностью советы, и встать в один пантеон с теми, кого сейчас почитают как богов. А теперь мир представлял собой лишь руины. Не только городов, но и идей, культур, торговых связей и жизненных ориентиров. Зверь, ощутивший в себе нечто потустороннее, обязан в первую очередь задуматься о прикосновении Порчи – не обратится ли он безумным кровожадным чудовищем с пастью в половину тела и лиловыми огоньками в мёртвых глазах?

― Я услышала тени. Они… не звали. Они просто шептали, были здесь, и они были громче всего мира, громче моих мыслей. Я слышу их в других зверях… в тебе. И могу позвать их. И тени причинят ужасную боль.

― Звучит неплохо, если они слушаются тебя, а не наоборот.

― Я всё равно боюсь. Вдруг они просто пока не поняли, что я не одна из них? Вдруг… однажды они меня заметят и заберут?

― Я не дам им забрать тебя у меня. И ты тоже не давай.

― Тень… сначала она забрала мои глаза, потом имя. А теперь?

― Почему ты смотришь на это как на потерю, а не приобретение?

Впервые за весь разговор Кинца опустила голову, перестав играть с небом в гляделки, и заворочалась в тёплых утешающих объятиях, пахнущих тремя сортами роз и ванилью. И ещё кедром. Именно эхо кедрового аромата почему-то казалось ей настоящим отражением Рееки – не наигранная любвеобильность или задиристая весёлость остального запаха, а тихая мудрость, прячущаяся от остального мира под розовым кружевом и ванильным обаянием.

― Ты… права. Это не потеря. Но и не приобретение. Это перемены. И я… боюсь их. Что, если я не справлюсь, не успею приспособиться? Не успею понять…

― Я ещё не встречала в мире такой ерунды, которую ты бы не смогла понять. Мы ведь давно искали повода встать на путь перемен, не правда ли? И мы знали, что он очень опасен и сложен. И может нас убить.

Кинца свернулась клубочком в объятиях и обвила подругу хвостом – совсем не таким роскошным и ухоженным, но она давно смирилась, что только единицы белок могут выходить свой хвост до такого драгоценного сокровища, как у Рееки.

― Я убила стольких зверей… Мне было очень плохо, когда я зарезала того лиса. А теперь я боюсь не того, что сделала, а того, что услышала во тьме их теней.

― Не бойся, я рядом.

― Это так… необычно. Ни с кем из братьев, ни с мамой или папой я не чувствовала себя так легко, как с тобой.

― А мне ни с кем не было так интересно, как с тобой.

― Даже на свидании с лисами? ― Кинца скромно хихикнула и ощутила, как тёмные щупальца страха исчезли.

― Уф, ты только никому не говори, но мне с ними дико страшно. Они так смотрят, будто всё про тебя знают. А лакьярские лисы – хуже всех.

― Знаешь, я тут подумала… как вообще Лиар прошёл весь свой путь? Он ведь одиночка. Думаю, я бы давно сломалась, если бы была одна.

― А как это делают все одиночки? Сначала получают тумаки за свои ошибки, кто выживает – учится быть осторожным и не лезть на рожон. Это мы с тобой две самоуверенные дуры и полезли к целому синдикату, а он, как любой нормальный зверь, говорил, что это плохая идея.

― Получается, одиночки не бывают решительными? Нет, это странно… думаю, решимость не связана с одиночеством. Одиночки… наверное, даже самые храбрые и решительные из них, самые сильные – если у них нет кого-то близкого, они просто не увидят повода использовать свою смелость. Иногда мне хочется что-то сделать, но я ни за что не решусь, пока ты не подначишь меня. Подумать только, какой пустой стала бы моя жизнь.

Реека вдруг хихикнула и почесала подругу под щекой:

― А знаешь, к чему я ещё не смогла тебя подначить?

― К че… о нет.

― О да. Давай найдём тебе парня!

Кинца тяжко вздохнула, чем вызвала новую волну хихиканья, но не могла не признать – ночь стала чуточку светлее и свежее. Реека всегда пряталась за собственным легкомыслием от всего мрачного и жуткого, что переживала или совершала сама, и тяжело отрицать, что укрытие это вполне уютное и приятное.

В мире, где правят жестокость, острая сталь, яды и золото, звери ищут безудержного веселья в вине, музыке, плотской страсти или дурманах. Поэтому и странствуют по свету менестрели и барды, поэтому амфитеатры Келепии всегда полны зеваками. Чем мрачнее одна сторона монеты – тем ярче должна быть другая, чтобы сопротивляться этой тьме.

Глава 9. Наследие провидца

— Кеш, напомни-ка, кто такой, этот Тэстир? Думается мне, не безудержным весельем он славился, как Тисик…

Леопард обвёл взглядом огромный зал. Древние потрескавшиеся стены накренились и исказились, уронив на тяжёлые резные плиты огромные осколки. Пара гигантских пауков, свивших здесь гнёзда, сбежали в темноту иных залов, стоило лишь арканисту пронзить их примитивный разум пиками ужаса.

Снаружи руины библиотеки казались грудой битого камня высотой едва в четыре леопардьих роста, заросшие мхом и оплетённые шипастыми лозами камни навевали жуть и тоску, но не сулили совершенно ничего интересного. Внутри же расхитители словно уменьшились втрое, ну или камни внезапно стали больше. Всё такие же искорёженные, стены поддерживали потолок уже на едва различимой во мраке высоте, и если бы не огромные щели в крыше – зловещий сгусток тьмы вовсе не дал бы разглядеть деталей.

— Это же… магия Ушедших, — с трепетом выдохнул полушёпотом Гескац, но даже так вздрогнул от собственного голоса, вернувшегося исковерканным эхом. — Поверить не могу.

Пока шакал что-то бормотал себе под нос, выписывая пальцами сложные пассы вокруг фокусировки, за него ответила Аш-Алари:

— Тэстир известен как Прорицатель Реальностей. Пространство и время были подвластны его взору, и с помощью столь великого дара он искал истины и направлял смертных владык, уберегая их от ошибок.

— Не очень у него получилось, — на этот раз в мыши проснулся скепсис, а леопард, бродящий теперь возле обломков и приглядывающийся, не завалялся ли где случайно лишний меч, поддержал:

— Видать, это он лучшим вариантом посчитал. Ха, не хотел бы я знать, что ж он там ещё увидел!

Тигрица пригляделась к одной из разбитых резных плит – узор смутно напоминал орнаменты на одеждах горных деревень, не похожий ни на мотивы Келепии, ни тем более на лакьярские.

— Предания гласят, Спелирата отравила безумием разум Хозяйки Зеркал, Ламии, и та исказила образы, увиденные Тэстиром. И когда тот потерялся в зазеркалье лжи, Синорин развеял силы великого прорицателя.

— Но зачем? — изумился Гескац. — Зачем вредить прорицателю, заботящемуся о светлом будущем для всего мира? Он же использовал свой дар, чтобы уберечь зверей от ошибок.

— А-а, ты ничего не смыслишь в политике, мышонок! — леопард выудил из-под камней часть лапки гигантского паука, взмахнул пару раз и отбросил в сторону. — Обличённые властью звери убивают друг друга не за то, что сделано, а за то, что может быть сделано. Если этот Тэстир и правда мог предвидеть будущее мира – он мог бы и действия врагов предсказывать. А кому ж такое понравится?

— Какая нелепость! Из-за страха раскрытия злобных планов, негодяи сразили героя, что мог бы уберечь Ушедших от войны, а простых зверей от катаклизмов. И всё ради чего? Ведь теперь и победители, и побеждённые стали просто историей.

— Ты очень легко поделил их на героев и злодеев, — присоединился к разговору Квейн, старающийся запомнить застывшее вокруг него сокрушённое и печальное величие. — Так же легко это делали звери и в древности. Никто не знает, во что верили сами Ушедшие, какие истинные мотивы двигали их поступками и кто кому перешёл дорогу, а кто кому был верен до конца.

— Ну Спелирата-то точно злая, она же покровительница безумия! И Синорин… — тут Гескац запнулся, покосившись на арканиста. Тот продолжал самозабвенно бормотать что-то, бродя по залу.

— Вот видишь, мой друг? Тот, кого одни звери боятся, считают хранителем тёмных чар и запретных знаний, для других – духовный наставник, ― заяц зажёг бронзовую лампу с рельефными змейками, переданную ему шакалом.

Мышь скрестил руки на груди и насупленно встопорщил уши.

— И всё равно на мой взгляд тут всё достаточно очевидно. Кстати, я не понимаю, почему так мало записей со времён Ушедших. Они же и при жизни были выше любых королей просто несоизмеримо, разве писцы и менестрели по всему Алагосу не должны были ловить и записывать каждый их чих?

— Должны, — отозвалась тигрица – сейчас она помогала Джайгару двигать булыжники и искать трофеи на замену утраченному клинку, а заодно приглядывать за проходами в другие залы. — И мудрый зверь задаст вопрос не «где эти записи», а «кто уничтожил их».

Теперь уже Квейн скуксил физиономию и небрежно отмахнулся.

— Я столько времени прятался от цитат этого старого дурака, и вот как и не покидал монастырь. Спустись из гор в долины, Алари. Прежнего мира не существует, пали тысячи и тысячи городов, а те, что сейчас стоят на их месте, не имеют ничего общего с древними. Не нужно специально что-то уничтожать, время и само неплохо справляется. Сколько веков прошло с последнего катаклизма? Они сами по себе изничтожали целые цивилизации, должно быть, сотни лет. Потом была Эпоха Ушедших, и даже те самые Ушедшие не ведают, сколько она длилась – потому как уже все «ушли», а все писцы по всему свету закончились. Потом Эпоха Надежды, которую нынче тоже измеряют крайне смутными границами, но уж никак не меньше четырёх веков, и вот идёт век седьмой Эпохи Ветров – и только теперь Келепия окрепла достаточно, чтобы раскапывать руины да искать обрывки древней культуры. Ты правда думаешь, что за тысячу с лишним лет, а то и две, была нужда специально что-то уничтожать? Не ищи везде злого умысла, ибо он сводит с пути гармонии, принимай мир таким, каков он есть. Не ты ли учила меня этому?

― Я учила тебя не верить в доброту мира, а искать гармонию и замечать дисгармонию. Этому ты так и не научился, зато остался таким же наивным мечтателем, как и прежде.

― Хватит болтать, ― раздался сухой тихий голос шакала. ― Следуйте за мной, чтобы избежать влияния Порчи.

― Что ты выведал, арканист, ― столь скупое объяснение тигрицу не устраивало.

― Здесь остались крупицы силы, ещё не извращённые влиянием Порчи. Я чувствую безопасное направление.

― А что именно мы ищем, кеш?

― Всё, на чём ты увидишь староволчьи символы. Скорее всего глину и камень, потому что я не рассчитываю найти здесь более удобные носители информации.

― Мы тут наворотили что-то, вроде исписано волчьими буквами.

Шинчахальс немедленно приблизился к груде битого камня, где тигрица и леопард нашли фрагменты фрески с надписями. От изображения остались лишь смутные пятна, и только на нескольких фрагментах часть надписей ещё оставалась читаемой при скромном участии фантазии, додумывающей отсутствующие буквы.

― Что там сказано, арканист? ― подошёл ближе Квейн, силясь разглядеть в полумраке детали.

На взгляд художника, фреска казалась достаточно чуждой стилистически, чтобы поверить в иерархическое происхождение образов. Даже древние келепцы рисовали куда менее абстрактно и геометрично.

На этот раз Шинчахальс снизошёл до скупых пояснений:

― Это действительно обсерватория. Часть этих надписей – поэтичное описание созвездий и их значений.

― Ты здесь ради них?

― Нет. Считай стихи эпиграфом к сути этого места. Меня интересует содержание во всех деталях, а не красивое вступление.

― Там есть про созвездие Короля? ― немедленно поинтересовался Гескац, всматривающийся в древние символы, выхваченные тусклым огоньком лампы. Хотя он умел сносно читать на современном языке Иерархии, некоторые из этих букв казались незнакомыми, а сквозь решето искажённых эпохами слов вытекал смысл.

― Нет. Возможно, оно было на уничтоженных фрагментах.

Леопард же решил подбодрить мыша:

― Отправься в Ак-Наамас! Там на каждом углу воспевают принцев и принцесс, а-ха-ха! Никаким королям и не снилось.

― Ты не понимаешь… Короли – это мудрецы, ищущие процветания, а империи нужны лишь власть, порабощение и завоевания.

― И кто оказался прав? ― Джайгар пошкрябал когтем треснувшую краску в стороне и, когда часть изображения осыпалась вместе с огромным шматом штукатурки, аккуратно отстранился со всей возможной невинностью. ― Кто умеет завоёвывать и порабощать – процветает. Кто грезит сказочками – давным-давно закончился. Я бы не стал называть дураков мудрецами.

― То были ужасные и тяжёлые посткатаклизмические времена!

Пока Гескац гордо выпятил грудь, Квейн осуждающе посмотрел на наёмника и уничтоженный им кусочек искусства. Леопард ему подмигнул.

― Короли пытались сохранить толику альтруизма и здравомыслия в тяжелейшую эпоху – и смогли! Когда звери одичали настолько, что вели себя почти неотличимо от нимакрисов, именно короли Мизоредона сохранили оплот культуры всего Алагоса!

― Битые черепки они сохранили, ― отмахнулся воин и поднял кусок потолочной плиты, теперь мало отличимый от обычного булыжника. ― Толку теперь с них? Ни сожрать, ни трахнуть.

― Хватит болтать, ― шакал отвлёкся от срисовывания одной из надписей в книгу серебряным карандашом. ― Джайгар, осмотри те пару коридоров. Там нет Порчи, сообщи если увидишь ещё какие-то носители информации.

― Как скажешь, кеш.

Квейн и Гескац составили компанию Джайгару, пока Аш-Алари осталась сторожить самого виновника экспедиции. Лампа тоже осталась при хозяине, а троица разведчиков зажгла факел. Впрочем, его быстро затушили. Коридор, разрушенный до состояния двух замшелых гребней лишь со следами каменной кладки, порос дикими лозами, иссохшими с виду, но опасно зашелестевшими, когда звери подошли ближе. Здесь искажение пространства сыграло злую шутку: как и весь комплекс обсерватории, всё здесь казалось огромным – и порченные растения в том числе.

Мышиный меч врубился в сухое щупальце как в толстую ветку – оставил зарубку, но не остановил движение лозы.

― А-а, дай сюда! Тебе силёнок не хватает.

Гескац не то чтобы возражал, но его оружие оказалось в леопардьей лапе быстрее, чем мышь вообще осмыслил вопрос. Его вполне внушительный клинок смотрелся в руке пятнистого здоровяка скорее как поварской нож. Вот таких ударов лозы пережить уже не могли, и маленький рыцарь проникся невольным уважением к могуществу гостя из полумифических земель далёкой империи – холькан ведь даже не напрягался.

Когда же он любезно протянул оружие обратно владельцу, мышь поднял ладонь:

― Нет-нет, оставь пока у себя. В твоих руках от него пользы будет побольше.

Тогда в ладонь Гескаца лёг акнаамасанский кинжал. Широкий тяжёлый клинок на бронзовой рукояти с массивной геометричной гардой и навершием в виде оскаленной леопардьей пасти, такой же как на нагруднике и ременной пряжке наёмника. Для мыши оружие воспринималось скорее тесаком по весу и балансу, хотя двулезвийная заточка рушила образ. Для большого знатока местных и заморских клинков, это был не просто дежурный обмен снаряжением ради грубого функционала. Сейчас маленький рыцарь сжимал в ладони настоящий кусочек другого конца Алагоса, чувствовал сердцебиение мощи жестокой империи и отголосок ярости самого Джайгара, словно провёл с ним тренировочный поединок.

― Какое необычное оружие.

― Нравится?

― Очень тяжёлое для меня. Хорошо для рубки, но колоть им я долго не смог бы. Неприятная инерция.

― Этот кинжал должен разить любого врага – хоть мышь, хоть медведя, хоть вердекара, хоть тифигдосову тварь. С зубочисткой не далеко бы я ушёл по рохоррским пустыням, а-ха-ха!

Пока мышь представлял силу, с которой этот клинок вонзался в плоть полосатых варваров-сехмер, тёмное небо над головами сменилось мраком уцелевшего флигеля, и ореол света стал ярче: заяц снова зажёг факел и поднёс к самому клинку, заставив свет и тень исполнить танец на потёртой и покрытой вмятинами бронзе.

― Я часто слышал, как воины говорили, что оружие – продолжение их тела. Большинство врали. А этот кинжал… он точно часть тебя, ― художник цыкнул зубом, по достоинству оценив схожесть оружия и его владельца.

― У нас с ним кровное родство, ― хмыкнул здоровяк, не спеша идти дальше – он не видел причин не давать парочке чужеземцев повосхищаться заурядному предмету Ак-Наамаса. ― Мы с ним в одной кровавой бане купались!

Гескацу почудилось, в этот миг кинжал стал ещё тяжелее, а вот Квейн хохотнул шутке.

― Вы с ним одинаково… мощные. Всеподавляющая сила, но не примитивная, не лишённая определённого изящества. Пусть и исполненного всё в той же несокрушимой тяжеловесной манере. Пока я не могу до конца ощутить суть этого предмета, но однажды…

― Вот не зря про вас, келепцев, говорят, что одни искусства на уме! Зверей искусства я люблю. Их не нужно спаивать, чтобы разговорить!

― Сам ты не очень похож на любителя искусства, ― отметил Гескац, заткнув оружие за пояс. Мышь не мог не отметить точности наблюдения друга, теперь ещё раз окинувший взглядом леопарда.

― Чем это я не похож?

― Как-то… не очень я могу тебя представить с кистью в руке, например.

― А читающим стихи?

Этот вопрос на миг озадачил обоих маленьких зверей, что очень развеселило Джайгара. В ещё более благодушном настроении, чем прежде, он махнул спутникам следовать за ним.

― Как доберёмся до ближайшей таверны – я напьюсь и буду весь день читать стихи! А-ха-ха-ха!

Обрушенная галерея снова обратилась относительно целым помещением, мрачное, затянутое тучами небо скрылось в колодце обрушенного потолка, и звери вошли в длинную залу с колоссальными колоннадами шестигранных столпов по обе стороны. Завалы перекрывали изрядный объём пространства, и уже Квейн замер, подёрнув настороженно ушами:

― Тихо. Там кто-то бродит.

Теперь это услышали и остальные – ритмичный шелест отдавал каменистым стуком.

Переглянувшись, спутники осторожно двинулись в обход завала – они терялись в догадках, что за существо может издавать такой необычный звук. «Существо» тоже, судя по всему, шло поинтересоваться, что за говорливые гости нарушили его вечный покой: статуя волка двигалась как живая, и даже ткань гиматия, переброшенная через плечо отломанной руки, сминалась как настоящая. Белёсые мраморные глаза, утратившие всякие следы краски, оставались так же неподвижны, как и высеченные в задумчивом напряжении губы, но вот ноги очень даже быстро толкнули статую вперёд, и единственный кулак с гулом пронёсся перед мордой Джайгара.

Гескац первым отпрыгнул в сторону в полнейшей растерянности:

― Это ещё что?!

Тяжёлый кинжал лёг в руку, но что толку рубить камень?

Холькан без колебаний обрушил на ожившее изваяние шквал ударов, одновременно уклоняясь от свистящего кулака. Меч если и царапал зачарованный мрамор, в движении это не было заметно, а двигалась глыба с пугающей скоростью. Поведение мраморного волка было столь же неестественным, сколь и само его существование: от части ударов меча он проворно уклонялся, но некоторые просто игнорировал, принимая на любые части тела. Не пытался атаковать ни чем, кроме руки, причём бил одним и тем же образом, хоть как-то перенаправляя удар только движением ног и поворотом торса. Общая рубленная пластика движений тоже вызывала зловещее отчуждение – на первый взгляд никаких невозможных изгибов, но буквально в каждом шевелении чувствовалось что-то неестественное.

Квейн попытался свалить врага, ударив обеими ногами в мраморную спину, пока камень сражался со сталью, но толчок только отбросил самого зайца – вес у статуи оказался под стать любой другой полноразмерной мраморной скульптуре.

Тем временем мышь заметил тусклый отсвет в паре шагов от брошенного художником факела. Мёртвый зверь и сгнившем доспехе, вмятом глубоко в грудную клетку, сжимал истлевшими пальцами боевой молот, на удивление чистый и не тронутый ржавым налётом времени. Не кирка, но явно лучше любого кинжала!

Боёк чекана с размаху опустился на колено выбеленного волка, и впервые за весь бой по полу покатились высеченные из статуи крошки. Тут же Гескац крикнул:

― Квейн, отвлеки внимание этой штуки! Это оружие нужно Джайгару!

Легко сказать! Подняв камень поувесистее, заяц вскочил на завал и со всей силы швырнул его в морду статуе, когда та в очередной раз вынудила леопарда отскочить от стремительно летящего в голову кулака.

― Лови меня, булыжник! Я здесь!

Дальше пришлось замолчать: как только Джайгар перестал тупить келепский меч о неуязвимый камень, однорукий волк обратился к той цели, которая всё ещё пыталась его атаковать. К счастью для зайца, живое проворство уберегло его от стремительного напора проклятой магии.

Как только в руках холькана оказалось оружие потяжелее мышиной зубочистки, мгновения ожившего монумента были сочтены.

Быстрый как ветер и подвижный как вода, заяц словно бесплотный призрак пропускал мимо себя все удары неживого врага, каждый раз оказываясь на миг быстрее и предвидя бесхитростный узор движений ожившего камня. А затем мрамор меж лопаток волка взорвался снопом осколков под заострённым бойком чекана. Мгновенно забывшая о юрком враге, статуя извернулась с неизменной пугающей прытью, и леопард едва успел уйти от смертоносного кулака. Начался ужасающий в своей сокрушительной мощи танец, за которым мышь и заяц могли только бессильно наблюдать со стороны.

Джайгар встречным движением выбрасывал молот и сразу же отступал на пару семенящих шагов, избегая ответного удара, подстраивался под ритм движений статуи и цикл повторялся вновь. Хотя магическое изваяние било единственной рукой с силой достаточной, чтобы в каменных обломках, задетых кулаком, оставались заметные лунки, холькан сам сейчас сохранял совершенно каменное выражение морды без тени страха – только сосредоточенность на победе. Постепенно противник покрывался сколами и трещинами, и вот наконец вторая его рука с грохотом упала на каменные плиты пола, разбившись на три фрагмента. Волк замер будто в растерянности, не понимающий что делать без кулаков, и следом уже его голова рассыпалась несколькими фрагментами, окончательно забрав из статуи магическую жизнь. Для верности Джайгар и торс раскрошил несколькими ударами, а затем пинком уронил оставшийся фрагмент изваяния.

— Вот же сумасшедшим был тот камнетёс! — только теперь в шумном дыхании и тяжело вздымающейся груди леопарда двое его спутников смогли различить усталость. — Кому вообще пришло в голову делать статую-убийцу?

Заяц поднял с пола кусок мраморной волчьей морды. Часть щеки и надбровья заключали в себе неподвижный, но очень натуралистичный глаз в обрамлении валиков век – это был умудрённый годами волк, и намётанный взгляд художника даже мог различить отголосок волевого характера в складках морщин.

— Думается мне, скульптор создавал мыслителя, а не воителя. Когда-то резец творца с любовью и тщанием высек этот образ без капли злонамеренности… но теперь Порча владеет этим местом.

— Какая она ценительница скульптуры, эта Порча… Не хотелось бы мне тратить столько сил на каждую каменюку в форме зверя, эдак лапы отсохнут!

Тем временем в руке леопарда лежал чекан с бронзовой рукоятью и стальным бойком – на нём не было ни патины, ни ржавчины, зато по бронзе струились непривычные символы, похожие на текст фрески.

Рядом Гескац с сожалением разглядывал свой меч, теперь больше похожий на пилу из-за огромного числа сколов на кромке, хотя боёк молота даже не поцарапался.

— Интересное оружие, мышонок. Где ты нашёл его?

— Мы, кажется, не первые сюда забрались. Вон там скелет лежит.

За соседним завалом нашли своё последнее пристанище сразу трое зверей: неизвестному обладателю молота компанию составляли небольшой беличий скелет при бронзовом каркасе саадака и заяц, на чьей руке остался лишь поеденный ржёй умбон, как напоминание о щите, а под камнем соблазнительно торчала позеленевшая бронзовая рукоять меча. К сожалению, от лезвия остался только прах, в чём убедился мышь, попытавшийся вытащить себе новое оружие.

— Интересно, кто были эти звери?

— Смельчаки и дураки. Прямо как мы! А-ха-ха-ха-ха! — леопард заткнул трофейное оружие за пояс, а после нагнулся и поднял из кучки каменной крошки, пыли, праха и истлевших останков снаряжения солнечный кругляш – золотую монету. Единственный предмет, кроме молота, сохранившийся почти в первозданном виде. — Впрочем, дураки при деньгах. Ну точно наши товарищи из прошлых веков!

Квейн поднял факел и попросил у Джайгара взглянуть на золото.

― Сейчас воли чеканят с амфорой и виноградной лозой, а здесь виноградная гроздь. Монете больше четырёхсот лет!

― Но это же всё ещё воли?

― Торговцы такой не примут. В те времена монеты были немного легче: квильтцы ещё не натаскали кладов из Старой Келепии, а лакьяры не открыли свои южные рудники. Золота было сильно меньше… Но это всё ещё золото! Думаю, за восемь кили его можно продать банкирам… Может, ещё меди чуток досыпят.

― Удобно же с вами, умниками! ― леопард поднялся от останков с кислой физиономией, не обнаруживший других трофеев. ― Может, вы и снаряжение воинов узнаете? Сколько может стоить молот?

Квейн вернул монету и теперь крутил в руках чекан, пока Гескац подсвечивал ему факелом.

― Не мизоредонская работа, ― отметил мышь.

― Да, а вот тут узоры напоминают иерархические… вообще очень аскетичная вещица, почти без декора – только обнажённая натура предназначения. Точно волчья работа.

― С ними о древности судить сложно, они куют всё то же и всё так же, что и в прошлые эпохи.

― Да, копируют форму, низведя суть до примитивных догм, ― вздохнул художник и протянул леопарду молот обратно. ― В самой Иерархии за него наверняка дадут немало, но на Мизоредоне придётся поискать такого заядлого ценителя иерархической культуры.

Тем временем мышь вглядывался в кости предшественников, силясь представить себе, кем были звери при жизни и зачем залезли сюда.

— Может быть, они были героями? Пришли сюда, чтобы остановить зло и… не знаю, очистить это место?

— Или мародёрами. Залезли сюда в поисках побрякушек, тут же кишки друг другу и выпустили, когда не поделили какую-нибудь ерунду, ― рассмеялся Джайгар, теперь раздвигающий башмаком камни, в надежде что с тел могло слететь какое-нибудь украшение или ещё парочка золотых монеток.

— Да что здесь брать? Кроме камней в стенах и камней, пытающихся нас убить, я пока ничего не вижу.

— А-а, выжившие всё и забрали! Дурацкое дело не хитрое, сколько я таких видел уже… хотя молоточек я бы на их месте прихватил. Надо его нашему умнику показать.

Тут из-за груды фрагментов потолка раздался голос Квейна:

— Эй! Посмотрите-ка на это! Очень непростой мастер эту статую делал.

— Да ну! — Джайгар рассмеялся, но всё же вернулся к месту битвы. — А я думал случайный бродяга с улицы!

Посмотреть и впрямь было на что: разбитое тело в местах сколов, кое-где обнажило странные канальцы в кончик когтя толщиной, а в паре мест, где по этим линиям прошли трещины, виднелись целые узоры, отдалённо напоминающие буквы причудливого и давно забытого алфавита.

— Что это? — озвучил общий вопрос мышь.

— Не знаю… — заяц перевёл взгляд на рукоять молота леопарда и тот, заметив любопытство, снова взял оружие в руку, вглядываясь в безупречную гравировку. — Нам точно стоит вернуться к Шинчахальсу.

— Думаешь, это аркана?

— Не уверен. Что-то я не слышал, чтобы потомки учения Синорина могли вдыхать жизнь в статуи зверей.

— Да, но зачарованные клинки иногда встречаются. У нас частенько что-то эдакое продавалось в Тармикиляпском павильоне, а лакьяры, я слышал, иногда как раз такие буквы гравируют на своих рапирах и золотом запаивают, чтобы такая красота пронзала железо как ткань и раны наполняла смертью.

— Это ещё что, — включился в разговор Джайгар, — вы просто не видели те мечи, что в Ак-Наамасе куют жрецы! Стоит наследнику крови Леллатц взять это чудо в руку, как лёд и пламень приходят в наш мир, чтобы разить врагов империи. Вот это я понимаю чары! И никаких закорючек не надо.

Немного подумав, Квейн добавил:

— Знаете, про закорючки я ничего не скажу, но вот молот… я читал о таком оружии. Говорят, в древности под знаменем Ушедших сражались несметные армии воителей, закованных в зачарованное железо с головы до пят. Каждый из них обладал силой десяти тигров и проворством десяти куниц, а их латы не мог пробить ни один клинок. И вот чтобы биться друг с другом они ковали себе необычное оружие – огромные причудливые топоры и вот такие вот молоты, а вместо дерева для рукоятей использовали металл, ибо ни одно дерево, даже самое крепкое, не могло сдержать их волшебной силы.

— И на Кародии есть такие легенды, — поддержал Джайгар. Когда-то не было спасения от кровожадных разорителей Блуждающего Воина, стрелы не могли ранить их шкур, и ни один меч не брал их ржавых лат, и только Вал’Сшииз Ас’Леп’Леллатц смогла встать на пути погибели. Со своими детьми она отбила Кародию, и когда весь мир обратился руинами, Ак-Наамас возвысился над пеплом мира, став империей и начав свой золотой век.

― Вал…шиз… Валши Лелла? ― Квейн в удивлении вскинул брови, впервые услышав имя Ушедшей на языке, как считается, её родины.

— У вас в истории всё связано с родом Леллатц? — поинтересовался мышь.

— А как ты думал? Разве можно построить империю, не присвоив себе все заслуги? — леопард в очередной раз расхохотался, а Квейн и Гескац переглянулись, разделяя сомнение, уж не за такое ли отношение к императорскому роду он оказался на Мизоредоне.

На обратном пути мышь позавидовал зайцу, в очередной раз осмотрев убитую кромку клинка:

― Хорошо тебе, сражаешься без оружия – и не сломается ничего.

― Кроме собственных костей! ― гулко хохотнул леопард, ничуть не стесняясь нарушать тишину загадочного и опасного места.

― В этом есть толика истины, мой друг. Мои лапы вернее железа, но не обладают ни остротой, ни твёрдостью как твой меч. Статуя наглядно показала мне, что Порча – не зверь, против неё нужно совсем другое оружие.

― Как вы вообще добрались сюда с одним мечом на двоих и без брони? ― поинтересовался Джайгар, на что Гескац хмыкнул:

― Скорее это ты как на себе столько железа таскал по этим горам? Здесь же невероятно жарко.

― А-а, ты просто не знаешь, что такое жара, мышонок. Вот носить броню в джунглях Кародии – это настоящее испытание силы воли и крепости тела, а тут… ха, да это же лёгкая прогулка!

— Да уж, молва ходит, что тигры всех сильнее, а медведи – крепче, но те говоруны, видать, просто леопардов не встречали.

— Мне всё ещё сложно представить, что ты голыми руками победил Алари, — Квейн замедлил шаг, углядев в отсветах ещё один фрагмент фрески – к сожалению, полностью стёртой временем. — Не удивительно, что Ак-Наамас захватил всю Кародию, если у них такие воины в роли обычных солдат.

— Почему, кстати, ты здесь, а не на родине?

— Волны вынесли, а-ха-ха!

Шакал и тигрица встретились на полпути, прихватившие пару битых изразцов с фрагментами записей. На удивление, Шинчахальс выглядел очень бодро и взволнованно для своей обычной сдержанности, присущей всем пустынникам.

Он сам выхватил молот из рук Джайгара, как только увидел символы на бронзе, после чего замер, словно мог читать содержимое.

— Великолепно… это оружие застало самый стык эпохи Войны Ушедших и первого катаклизма. Мы на верном пути!

— Что там написано? — не выдержал Гескац.

— Это магический завет. Такими пользовались маги Иерархии в древности, да и до сих пор эта традиция не утеряна в Мерададе. Это была попытка найти компромисс между арканой и привычной в те времена магией Ушедших, символы на молоте – это иерархическое наречие арканы.

— И что же завещал молоту его создатель? — поинтересовалась Аш-Алари, смотрящая на оружие как на нечто мерзкое и злое.

— Разить врагов Тэстира и Добога, чья сила порочна. Оружие было создано с помощью арканы, чтобы разрушать арканные же доспехи.

— Ну, с ожившей статуей он справился, — пожал плечами леопард, — Видать, его мраморная туша тоже арканными доспехами считалась, ха!

— Ожившая статуя? Здесь? Вы… уничтожили её? — столь резкая перемена к трепету на морде шакала не укрылась от спутников.

— Да, Джайгар разбил её на множество кусочков… а что не так, — Гескац теперь чувствовал себя неуютно, — Ты что-то знаешь о таких статуях?

Шинчахальс немедленно вернул молот наёмнику, затем вытащил арканную фокусировку и, пробормотав несколько слов себе под нос, вгляделся в конец коридора, переходящего в обрушившийся зал.

— Это конструкт. В древности их было полно по всему миру. Строители, носильщики, уборщики, повара, ткачи… они выполняли для Ушедших и их учеников будничную работу, какую в наше время выполняют рабы. Руками конструктов были построены города древности… и их же руками уничтожены. Во времена Войны Ушедших живые статуи по всему Алагосу разом сошли с ума и принялись истреблять всё живое, до чего могли дотянуться. Вы… вы видели там, в зале, статуи из металла? Или их фрагменты?

Трое разведчиков переглянулись, и Гескац озвучил общую мысль:

— Нет, только камень. А что, железные статуи опаснее?

— Намного. Если увидите хоть одну – мы уходим немедленно, и так быстро, как только сможем.

— Ого, кеш, есть на свете что-то, чего боятся даже гильдейские арканисты?

— Ты не представляешь, о чём говоришь, наёмник. Так что вы видели там, впереди?

После короткого рапорта шакал отдал приказ:

— Идти тихо, далеко не расходитесь и будьте осторожны. Это место опаснее, чем я полагал.

— Опаснее ожившей горы? — тигрица поморщилась, глядя как растут сомнения в сердце единственного зверя, из-за которого все и влезли в логово Порчи.

— Может быть. Но мы ещё не нашли того, что ищем.

— А что мы ищем? — негромко пискнул Гескац.

— Знания.

Та мрачная атмосфера, подавляющая мраком боевой дух, что окутала путников на подходе к руинам – вернулась. Теперь все ощущали наблюдающую за ними опасность, затаившуюся в тенях далёкого прошлого. Осторожно, зал за залом, комната за комнатой и коридор за коридором, отряд двигался сквозь обсерваторию, слепо утыкаясь то в предостережения шакала, ощущающего впереди Порчу, то в банальные завалы-тупики.

В одном из залов стены потекли бесформенной серой массой, пытаясь поглотить непрошенных гостей, и только силой арканы удалось прекратить движение материи, прежде источившей камень и пожравшей целый отряд, от которого осталась лишь зелёно-голубая бронза доспехов и оружия.

В иной же галерее, средь разбитых статуй и подпирающих бесцветное небо колонн, путников встретила стая птиц без плоти и перьев. Тигрица и заяц единственные обладали реакцией достаточной, чтобы сбивать на лету проклятые скелеты, острыми клювами пронзающие плоть словно стрелы и едва не раскроившие череп Шинчахальса. Мёртвые тела здесь оказались заметно свежее – железные наручи, поножи и кольчуги ещё не проржавели насквозь, а заговорённый лакьярский меч, изящный и лёгкий, с филигранным узором, перетекающим с гарды на клинок, сменил старый меч Гескаца. Здесь же отряд в лице Джайгара поживился и горсткой украшений с мёртвых тел.

— Что? — леопард пожал плечами на осуждающие взгляды двух монахов заг-тайчи. — У нас уже вся шерсть в засохшей крови, как выберемся, нам всем не помешают эликсиры. Раз не хотите скромной награды за риск, так я себе всё оставлю!

— Эти вещи принадлежали зверям, погибшим ужасной смертью и даже не погребённым, — возразил Гескац. — Негоже так поступать с последними крупицами памяти о них.

— А-а, это такие же наёмники! Вот посмотри, у этого скелета вся рука в перстнях. И все из разных мест. Он сам обирал тела, как и все, кто продаёт свой меч в обмен на поживу.

Мышь открыл уже было рот для возражений, но тут шакал указал на один из перстней:

— Дай-ка мне вон тот, с рубином.

Спор мгновенно стих, когда арканист принялся бормотать свою тарабарщину над украшением. Затем он нахмурился, вытащил кристалл в золотой оправе, и снова его губы беззвучно зашевелились.

— Что там такое? Это ещё один волшебный артефакт?

— Да. Но суть его… ускользает от моего понимания. Это странно.

— А что на нём написано?

— Ничего. Этот перстень зачарован не арканой. Идём дальше, а мне нужно подумать.

Удерживать любопытство закостенелых умов Шинчахальсу становилось всё труднее: он видел, как всё меньше терпения и больше недоверия проступает во взглядах путников. Однако сейчас он действительно не мог трактовать странное чувство, отозвавшееся резонансом на арканный взгляд. Так же как разум арканиста устремился к сути перстня по коридору магического плетения, и сам перстень словно потянулся в ответ. Немногие трактаты в закрытых библиотеках гильдии могли дать ответ – по крайней мере из тех, к которым у Шинчахальса был доступ. Магия Ушедших, как считается, не имела ни плетения, ни точных формул, направляемая просто силой воли или фантазии создателя. И в себе эти чары несли отблески всё тех же воли и фантазии, слишком могущественных для простого смертного. Может ли случайно подобранное с трупа украшение быть настолько древним? И знал ли прежний его владелец, что таскает на своём пальце?

Словно призраки, пятеро зверей блуждали среди останков павшей многие века назад истории. Рубленная геометрия, некогда строгая, чётко выверенная и симметричная, рассыпалась и растрескалась, утратив ясность так же, как канули в лету идеи этого места. Бумага истлела давным-давно, унеся в забытье философские учения, научные трактаты и историю звёзд, которую, судя по уцелевшим фрагментам фресок и глиняных табличек, здесь изучали древние волки. Впрочем, звёзд не похожих на нынешние.

Вязкая пыльная тишина зачарованных залов казалась не только вечной, но и лишённой всяких границ. Руины просто не могли простираться на такую площадь, какую исходили пять пар лап – а ведь огромное число проходов остались неизведанными, тронутые Порчей и оставленные хранить свои секреты.

Тяжелее всех приходилось самому низкорослому зверю, тратившему три шага там, где тигрица или леопард делали один.

― Должно быть, когда-то здесь стоял целый небольшой городок, судя по количеству пространства – здесь легко уместилось бы всё население Дренна вместе с Бривиртом.

― Я слышал, что в древности ученики Ушедших возводили бессмысленно-гигантские сооружения, ― Квейн ощутил дрожь от звука собственного голоса, расползшегося по спящим аркадам зала. ― Я и представить не мог, насколько они были гигантоманами.

― Может, тут жили существа вроде того окаменевшего великана? ― предположил его друг.

― Думаешь, до Войны Ушедших эти существа были разумны?

― Не знаю. Может быть, их и вовсе не было, а кто-то вроде Тифигдоса сотворил их для уничтожения целых городов? По крайней мере, это было бы в его духе.

Прозвучал задумчивый бархатистый голос Аш-Алари:

― Когда я направила свою внутреннюю энергию в глазницу монстра, я ощутила потоки силы в нём. Отвратительная энергия Порчи теперь владеет телом, но когда-то по этим каналам струилась нормальная жизнь. Нельзя заполнить русло ядом, если когда-то обычная река не проточила бы его.

― Я так и не обучился этой технике, ― вздохнул Квейн. ― Было бы очень любопытно ощутить, был ли след жизни в той статуе. Я словно бил стену. И ладно бы хотя бы саманную, но это мрамор…

― Если нам повезёт, повода проверить догадки не выпадет, ― шакал пристально вглядывался в стены и обломки, сейчас как раз присевший возле очередной груды битого камня под проломом.

Он то и дело вытаскивал какие-то фрагменты, исчерченные волчьими буквами, которые не мог расшифровать из-за скудости уцелевших слов, и тигрице с леопардом приходилось прятать эти «трофеи» в свои походные мешки, как самым мощным зверям, принявшим на себя роль носильщиков. И на этот раз он поднял с пола осколки изразца.

― Постой… ― Гескац вдруг замер, ощутив как мурашки пробежали вдоль спины, и обернулся к бывшей наставнице друга. ― Ты сказала «Порча владеет телом». Про того великана. Пожалуйста, скажи, что это просто неудачно подобранные слова? Мы же убили его.

Вместо тигрицы ответил арканист:

― Его убили тысячелетие тому назад. Может быть два. Как ты мог видеть, он встал и напал на нас. Мне удалось развеять силу Порчи в нём, но её здесь слишком много. Рано или поздно гигант снова оживёт.

― Об этом я и говорила, ― Аш-Алари рассержено встопорщила усы. ― Ты подумал, что будет, если твари больше не захочется сидеть здесь и она уйдёт к какому-нибудь поселению? Что ей противопоставят простые звери?

― Мир полон опасностей, такова жизнь. Под морскими волнами живут чудовища куда более опасные, из десятка кораблей только два доходят от Хактвапа до Шефетасса в зимний сезон, а через Путеводные Архипелаги от Келепии до Йевении – по самому безопасному из ныне существующих путей – добираются хорошо если шесть. Гибнут сотни зверей. Ты предлагаешь оборвать все связи между материками?

― Я и правда не вижу смысла так рисковать, но моряки сами делают свой выбор и потом расплачиваются за него. Такова гармония мира. Но выпущенный из забвения великан просто уничтожит всё и всех, до кого доберётся. Это не выбор зверей – умереть от его поступи. Это не гармония.

Квейн поддержал бывшую сестру по учению:

― Да, мы всё ещё не знаем, что ты здесь ищешь, но каждый миг рискуем жизнями. И своими, и чужими. Кем был Тэстир? Кто-то вроде Синорина? Тот, чьи тайны ещё при его жизни убили сотни тысяч, и стольких же могут забрать после смерти? В прошлом зале на нас напали скелеты в зачарованных доспехах…

― И я всё ещё считаю, эти доспехи надо было забрать, ― вставил замечание Джайгар.

― …До этого – скелеты птиц, ещё раньше на нас сползла эта каменная жижа со стен. Если бы не рубины – мы сами уже давно стали бы чудовищами.

― Между прочим, это рубины кеша, ― снова напомнил леопард, разочарованно тряхнув опустевший бурдюк. На фоне всех прожитых битв и кошмарных образов, только иссякшее пиво смогло испортить ему настроение.

― Да, и спасибо за защиту от безумия конечно… но ради чего это всё?

― А ради чего было твоё бегство из монастыря? ― Шинчахальс оставался всё так же скуп на эмоции, и голос его шелестел прахом в забвении руин. ― Ради чего твой мышиный друг так жаждет мести? Ради чего Джайгар миновал два моря и один материк, перебираясь на противоположный от Кародии край света? Всех нас ведёт личная цель. Моя привела меня сюда. Так ли важно, в чём её суть?

― Вообще-то хотелось бы узнать, ― раздался настойчивый мышиный писк. ― Наши цели ясны, а вот твоя…

― А моя слишком сложна для обывательского понимания.

Гескац возмущённо фыркнул. Пустынник более чем оправдывал стереотипы о заносчивости и самовлюблённости гильдейских арканистов, мнящих себя хозяевами мира. Если бы не он – тигрица бы до сих пор была в Бривирте и могла научить мыша чему-то полезному для восстановления справедливости в Тиканипе. Но вот она, а вместе с ней и Гескац с Квейном, вынуждены таскаться по обители смерти в поисках неизвестно чего. Ещё и таскать камни в сумках. Как келепец, маленький рыцарь умел ценить осколки древних знаний, знал, что в них таится секрет процветания уничтоженных Ушедшими и катаклизмами цивилизаций. Но одно дело секреты культуры, и совсем другое – тайные знания, во многом и привёдшие прежний мир к краху.

Сам же арканист терзался вовсе не моральными дилеммами. Маги Иерархии умеют хранить секреты, и если их арканные чары Тармикиляп известны, то фундаментальные основы магии остаются под замком. Здесь же, в древней обсерватории Тэстира, может храниться та искра знания, что способна запалить свечу осознания. А тот, кто принесёт знание гильдии, заслужит то, что сейчас так необходимо лишившемуся учителя ученику – безопасность. На какое-то время.

К сожалению, пока всё, что принесли поиски – это бессмысленные фрагменты изразцов и фресок, письмена на которых может и могли бы подарить крупицу сведений после нескольких месяцев кропотливого труда, но только дурак посчитал бы их соразмерной наградой за все траты на экспедицию. Единственное, что имело хоть какую-то ценность – золотой перстень с рубином. Не как ювелирное изделие, тут на избалованный богатствами Хактвапа взгляд гильдейца была очень посредственная работа, а то зачарование, что он в себе содержал.

Отряд с облегчением воспринял команду встать на привал, все давно стоптали ноги, но если наёмники – как всех четверых воспринимал шакал – сейчас праздно отдыхали, сам он взывал ко всей мощи своего остро отточенного разума, до предела концентрируя внимание на плетении узоров арканных чар. Фокусировка в этих залах слабо вибрировала от переполняющей её силы, искажённое пространство всё ещё пронизывали полноводные реки силы, в то время как вне руин приходилось ловить лишь жалкие ручейки, и это стало сильным подспорьем.

В груде камня догорал уже третий факел, а для лампы осталось совсем немного масла. Серебряный карандаш начал чертить сложные узоры по пустым страницам фолианта – это будет помощью чарам. Когда требуется столь сложная и громоздкая формула, хотя бы базовую часть можно оставить для восприятия глазами, чтобы не приходилось целиком всё держать в чертогах мысли.

Рубин в золотой филигранной клети послушно отозвался на ментальное касание, и мнимое изображение начало обретать эфемерную плоть в незримом магическом фоне, активируя чары. Почти сразу перстень отозвался собственным устремлением, словно живое существо, чувствующее чуждый взгляд и ищущее ни то угрозу, ни то добычу.

Пол под шакалом провалился, увлекая в бездну видения, и латунные пластины пришли в движение, перекрывая одни печати другими и смещая узоры созвездий по чуждому небу. Некоторые звери считают звёзды знаком и первоисточником судьбы, и арканист Тармикиляп презирал их за заблуждение… но не мог отрицать – сложные узоры созвездий действительно удобный «язык» для отображения пространных мистических теорий. В древности звери мыслили точно так же, и холодные искры пробежали по позвонкам шакала, когда он осознал: когда его современники ищут среди звёзд неведомые знамения, Ушедшие обладали несоизмеримо большей силой, способной переписывать судьбы целых цивилизаций. И для этих записей им требовался язык…

Из раздумий его вырвал предостерегающий крик, переросший в рык леопарда.

Из пролома выскочила омерзительная искажённая тварь с неестественно длинными конечностями, мех которой тащил за собой полог теней, стелящийся за едва различимыми глазом движениями. Тигрица и заяц мгновенно бросились наёмнику на помощь, но нападение было слишком внезапным – невзирая на доспехи и весь опыт, леопард пал в мгновение ока, и тварь отскочила от пятнистого тела вместе с куском его глотки в пасти.

Заг-тайчи мгновенно зажали вихрящийся комок когтей, клыков и теней в клещи, но едва ли хоть один удар достиг цели – по потолку это порождение Порчи металось так же быстро, как по полу и стенам. Меч и щит Гескаца встретили врага по другую сторону коридора, и уже мышь едва успел избежать смерти, если бы не усиленный арканой голос Шинчахальса – этот выкрик мгновенно убил бы любого зверя, расколов рассудок на тысячу частей, но монстр лишь замедлился на мгновение.

Наконец тигрице удалось достать взмахом когтей сотканную из теней спину, острая как хактвапские кинжалы внутренняя энергия, сконцентрированная на самых их кончиках, погрузилась в вязкую ядовитую тьму – и лишь немного замедлила казавшееся неуязвимым существо. Сразу же, как тварь развернулась, лишь чудом не превратив бок тигрицы в мясные лоскуты, в неё врезался отскочивший от стены заяц, а Гескац уже выбросил острие клинка в спину окружённому врагу.

Квейн ощущал себя частью руин, их величия и агонии, всё восприятие сосредоточив на пульсирующих древностью образах колоннад, залов и галерей, некогда полных жизнью и работой мысли, а теперь напитанных тьмой и смертью. Эхо его воли отражалось от растрескавшихся замшелых стен и возвращалось ненавистью самих камней к Порче и её порождениям. Эту ненависть художник и собрал в себе, чтобы вместе с истово клекочущими над прудом журавлями раскрасить мир оттенками избавления.

Чудовище двигалось быстро и непредсказуемо, но вынуждено было отбиваться сразу от троих врагов, когда его сознание находилось под неустанным натиском арканы. Поднырнув под очередной взмах теневых когтей и отпрыгнув от клацнувших у виска челюстей, Квейн обрушил нисходящий удар из мгновенного сальто, широким мазком рассёк черноту проклятия прямым солнечным лучом… и к своему изумлению понял, что лишь дым стоял на пути удара.

― Сзади! ― рявкнул шакал, но было поздно.

И тигрица, и мышь на мгновение так же растерялись, встретив взгляды друг друга сквозь рассеивающийся угольный дым, а силуэт монстра возник тем временем за плечами зайца.

С сотрясающим стены рыком Аш-Алари выбросила когтистую лапу в морду чудовища, вложив в удар всю внутреннюю энергию, какая ещё оставалась – и это сработало. Силуэт стал менее размытым, обрёл различимые черты и стал более похож на нечто из плоти, и когда лакьярский меч с шелестом вошёл в грудь твари, тигрица дёрнула вытянутую искажённую голову отродья на себя, ещё глубже насаживая его на лезвие и едва не вырвав оружие из рук маленького союзника.

У их ног, подёргиваясь в предсмертной конвульсии, лежало ужасающее исковерканное Порчей нечто, теперь совершенно неузнаваемое в исходной видовой принадлежности. Покрытое проплешинами на половину тела, очень жилистое и костлявое, существо даже умирая пыталось выбросить непослушную руку в сторону своих убийц, а тлеющие сиреневые угли в чёрных дымчатых глазах пылали ненавистью ко всему живому.

Когда Гескац подбежал к растерзанному другу, Квейн попытался утешить его ужас, но смог только выплюнуть густую пенящуюся кровь. Его спина превратилась в окровавленные лохмотья, и под содранной шкурой можно было разглядеть как болезненно вздымаются рваные лёгкие меж рёбер, заставляя плоть мучительно пульсировать.

Аш-Алари тоже рухнула на колени и сразу же аккуратно ударила пальцами в чакры воспитанника, заглушая боль и замедляя кровоток.

― Потерпи, это только выглядит страшно, сейчас…

Подавленный и всё ещё чувствующий кипящую после боя кровь в венах, Гескац резко обернулся к Шинчахальсу.

― Что это было?! ― острие сверкнуло яростью, нацеленное на острую вытянутую морду.

Ответом стал лишь холодный сосредоточенный взгляд золотистых колец вокруг медленно расширяющихся зрачков – они всегда пугающе сужались, когда арканист взывал к своим сильнейшим чарам.

― Это место проклято! Здесь нечего делать живым! Ты! Это ты полез сюда, обрекая и себя, и нас, и ещё Ушедшие знают кого на погибель! И ты даже не потрудился рассказать, что за дрянь ты ищешь здесь!

― Возьми себя в руки, мышь.

― Ну уж нет! Я снова едва не потерял друга из-за чьего-то чужого безумия! Синдикаты – не более чем безмозглые разбойники, они – массовое зло, из-за которого страдают звери по всему Алагосу… но ты… Ты – воплощение зла куда большего, Шинчахальс. Ты – продолжение Порчи в обличье зверя! Твоя аркана – это творение Синорина, того, кто обожал Порчу и множил её! И ты упорно идёшь тем же путём, забирая жизни ради амбиций, власти и богатства.

― Ты закончил?

― С меня хватит! Мы уходим прямо сейчас, как только мой друг сможет встать на ноги. Ему нужно исцеление! А ты… Ты можешь оставаться и, раз тебе так нужны эти проклятые камни, ― мышь яростно рассёк мечом очередную едва различимую надпись, сохранившуюся на фрагменте стены, ― то умри за них сам, а не прячься за спины невинных!

Выпустив пар, он вернулся к зайцу, уже не созерцающему краски мира вокруг, но окутанный слепой надеждой друзей из прошлого и настоящего.

Шакал же обернулся на лежащее в нескольких шагах тело мёртвого наёмника, покосился на хранительницу Бривирта, которая теперь полностью выйдет из-под контроля его интересов, и сунул руку в потайной карман изгвазданного походного халата, нащупав перстень.

Мышь прав.

Все, присутствующие здесь, подвергают себя риску кратно большему, чем наивные мореходы, отправившиеся из хактвапских гаваней к Рохорру в месяц голода. Никто, кроме самого Шинчахальса, не имеет здесь личных интересов, способных этот риск оправдать и окупить.

Пустыня быстро иссушает чувство сострадания своих детей, приучая к постоянному виду голода, борьбы за выживание и неравенству, где горстка обитателей дворцов Оазисов владеют богатством, жизнью, судьбами и свободой всего Хактвапа. И арканист не испытывал сострадания к павшим – не вспомнил бы их имён спустя годы, не пролил бы слёз.

Но он ощущал ответственность.

Это его экспедиция, его интерес и его ставка на собственное будущее. Смерть наёмников означает ровно одно: автор плана не справился с претворением собственной идеи в жизнь. Зверь, чей разум воплощает в реальности иллюзорные образы, сплетённые из незримой силы ума и крохотных пылинок деревней магии, потерпел крах в направлении куда более материальных помощников.

Скорее всего мышь, в истерике, нападёт на виновника гибели друга и придётся его убить. Тигрица попытается не допустить этого, а вот её уничтожить намного сложнее. Но даже если нет – вдвоём или поодиночке отсюда не выбраться живыми. И, как итог, руины заберут всех пятерых.

И нет способа всё исправить… кроме языка созвездий.

Есть немного времени, пока двое временных союзников обрабатывают раны третьего, ещё не осознавшие бессмысленность этого действия и ослеплённые личной привязанностью – сейчас сосредоточиться будет проще, чем когда они обратят на шакала внимание.

Тэстир до сих пор считается покровителем мудрецов и гадателей в Иерархии, волки ставят статуи Ушедшего со свитком – в виде своего собрата, разумеется – и под их сенью старательно рассчитывают будущее тех жалких осколков под их контролем, что всё ещё живут по пыльным страницам кодекса гворзудиамо. Великий прорицатель был бы разочарован в своих потомках. Во всём мире он забыт якобы как не предсказавший собственную погибель и победу Порчи, но на самом деле никто не знает, что в точности стало с Ушедшими, куда и как они «ушли». Все эти легенды и мифы пусть остаются уделом сказителей, развлекающих толпы в амфитеатрах, а мастеру арканы нужно истинное знание.

В одной ладони Шинчахальс зажал перстень, а пальцы второй легли на тонкую филигрань фокусировки. Время от детских игр перейти к истинной сути арканы, берущей начало в смерти магии Ушедших.

На этот раз целью стало сознание самого творца, но плетение обратилось не кувалдой молотобойца, а линзой ювелира, позволяющей смертному разуму проникнуть под завесу древней тайны.

Шакал брёл по сотканным из призрачного тумана чертогам со смутно узнаваемой архитектурой – ещё не разрушенной временем и не осквернённой Порчей. Размытые силуэты, лишённые черт, но в узнаваемых тогах Иерархии с пущенными через плечо гиматиями, проступили вокруг, занятые своими делами.

«В созвездии Западной Арки погасла ещё одна звезда, ты уже слышал? Меня тревожит небо Эфира».

Эфир? Этот термин встречается в очень небольшом количестве трактатов и как-то должен быть связан с пространственными искажениями. Как могут гаснуть звёзды? Почему «Арка» называется западной, ведь она всего одна и даже в древних манускриптах не связана со сторонами света? Поток мыслей снёс вихрь неясных образов, голоса призраков вытянулись и закружились, леденящей вьюгой пронзая разум и обволакивая ошеломляющей пеленой. Теперь Шинчахальс стоял в колоссальных размеров неизвестном зале, перед бронзовой конструкцией высотой в двухэтажный дом, причём монументальной старокелепской архитектуры, а не новых зданий, убогих карликов на фоне величественной даже в смерти цивилизации. Вместо крыши мерцало ночное небо, обрамлённое расступившимися створками чистого золота, не добытого в горах, но воплощённого кем-то из Ушедших из пустоты. Позолоченная управляющая панель с обеих сторон ограничивалась дюжиной рычагов, усеянная кристаллами и тускло мерцающими прожилками. Призрак обратил к гостю из иного времени безликую морду, словно ожидающий приказа или какой-то вести, а бронзовый титан воззвал к маленькому огарку слабого и слепого разума своей сутью, охватывающей прошлое и будущее разом, соединяющей материальный мир с чем-то совершенно иным.

Арканная крепость резонирующих остатком воли формул спасла жертву видения от невыносимой агонии неизвестности, и взор застлала звёздная карта, пронизанная клубами молочного тумана среди разноцветных звёзд. Он не знал этого неба, оно не принадлежало Алагосу. И в этом небе он узрел неизбежную трагедию, а нутро вспыхнуло чужеродным стремлением переубедить огни судеб…

Перстень содержал в себе частицу этого могущества.

Кем бы ни был его прошлый владелец, он не купил его на рынке, а нашёл здесь, в руинах. И даже не понял, что нацепил на палец древний ключ, отпирающий само время.

К сожалению, арканист не располагал парой лет, чтобы досконально изучить содержание и форму артефакта – требовалось решить проблему здесь и сейчас, по-варварски грубо пробудив искру древней мощи практически наугад.

Мышь как раз закончил кричать в потолок и сильнее стиснул рукоять заговорённого меча. Времени совсем мало.

Серебряный карандаш зашуршал по странице фолианта, оставляя обрывочные наброски глифов, соединённых отметками последовательности фрагментов формулы, а отсветы лежащего на груде битого камня факела отразились в гранях рубина фокусировки неестественно ярко.

Шинчахальс резко остановился, видя перед собой обрушенный коридор, половину пути преградил завал высыпавшихся из широкого пролома камней, а невысокий потрескавшийся потолок здесь кренился книзу на правой половине.

― Между прочим, это рубины кеша, ― наёмник выступал в защиту нанимателя, что не могло не радовать – пусть лучше он занимается пустым трёпом, чем отвлекался бы от мыслительных процессов единственный, кто знает, что искать.

― Да, и спасибо за защиту от безумия конечно… но ради чего это всё?

«А ради чего было твоё бегство из монастыря?»

Этим словам нельзя прозвучать. Шакал точно знал, что сейчас произойдёт.

― Мы поговорим об этом чуть позже. Обнажите клинки, ― шакал отступил на шаг, где резонанс фокусировки был сильнее и возможно было призвать более сильные заклятья.

Окутанная чёрными тенями тварь выметнулась ровно из той же дыры, что и в прошлый раз, но на этот раз нетерпение подвело её, оставив между ней и леопардом десяток шагов. Два неестественно быстрых прыжка по стене мгновенно сожрали это расстояние, но молот холькана ударил без промаха, когда аркана попыталась сдавить проклятый разум и на кратчайший миг дезориентировала неудержимое существо. Аш-Алари пришлось отвести собственный удар, чтобы не попасть под серповидные когти, но меж её лап уже проскочил Гескац, задев заговорённым мечом брюхо отродья, а Квейн метким ударом отвёл искажённую руку, неумолимо устремившуюся выпотрошить маленького воителя даже сквозь щит.

Снова силуэт начал таять в дыму оттенка золы, но на этот раз арканные огни обволокли плешивую плоть, не дав ей рассеяться и выйти из окружения. Несколько ударов сердца, потребовавшие напряжения всех сил всего отряда, и изрубленное чудовище вздрогнуло в последний раз.

― Что это за тварь? Я ещё не встречала ничего подобного… ― тигрица тяжело дышала, чувствуя, как медленно остывают перенапряжённые мышцы.

― Нам не нужно было приходить сюда, здесь слишком много тьмы, уродующей картину мира. И отравляющей тех, кто созерцает полотно. То есть, нас.

Квейн мрачно поморщился, глядя на глубокие порезы на бедре, но это пустячная рана, пока есть перевязочный материал, а Гескац обернулся к арканисту:

― Кажется, «позже» наступило, Шинчахальс. Ещё одно такое чудовище, и даже наш непобедимый воин нас не спасёт, ― мышь многозначительным жестом указал на разрубленный как воск наруч леопарда, валяющийся сейчас на полу в виде двух искорёженных половинок.

Пустынник устало выдохнул и помассировал висок – такое количество заклятий требовало невыносимого ментального напряжения. Но всё же маленький рыцарь, невесть как добравшийся досюда с одним лишь воинским духом, имел право услышать ответы.

Да и видеть леопарда и зайца живыми Шинчахальсу нравилось больше. Сейчас он даже ощущал какое-то приятное удовлетворение – пока разум твердил, что их жизни не имеют существенного значения, сердце смутно припоминало, что живой зверь иногда должен чувствовать и живые эмоции.

― Мы ищем знамения о Войне Ушедших… ― долговязый худощавый зверь осторожно сел, привалившись спиной к выщербленному временем камню и чувствуя, как отступает колючая пульсация из висков. ― Тэстир, в обывательском понимании, не сумел предсказать ждущих Алагос катастроф, но это не более чем красивый миф из бардовских песен. Мы ничего не знаем о реальных событиях Войны Ушедших. Ты считаешь, что я следую заветам Синорина, но ты ошибаешься. Аркана включает в себя заклинания всего пантеона, крупицы абсолютно всех сил, некогда определявших облик мироздания… и заклинания Тэстира даже теперь обладают пророческой силой. Я ищу здесь не выдуманные мифы, а осколки правды: что на самом деле предвидели ученики Ушедших и сами вершители судеб мира. Я солгу, если скажу, что делаю это из зверолюбия и ради какого-то абстрактного «великого блага», но ни Акота, ни Лувиша, ни Малитика, ни Вокомон, ни Пашгак не уберегут новые поколения от ошибок прошлого… а вот наследие Тэстира – может. Ваше любопытство утолено?

Последний вопрос был адресован уже всем сомневающимся.

Тигрица хмуро скрестила руки на груди:

― За благородными словами ты скрываешь корыстные помыслы. Это однажды приведёт тебя к новой катастрофе, и твои чары останутся бессильны. Оглядись вокруг – мы уже потревожили чудовищное зло, с которым едва можем совладать.

― Я уже говорил тебе, хранительница. Если я не сделаю это сейчас – кто-то другой придёт сюда позже. Имеет ли смысл говорить о мотивах отдельных зверей, если на самом деле речь о стремлении цивилизации восстановить утраченные знания? Нельзя отречься от опыта прошлого в надежде, что старые ошибки не повторятся сами собой.

На этот раз снова заговорил мышь:

― Слушай, я, может, не всё знаю, но ты же вроде из самой богатой Гильдии? Почему ты сюда не пришёл с армией в сотню зверей, ну или с десятком таких же как ты арканистов?

На этот раз на морде шакала отразилось неприкрытое презрение к вопросу. Чем больше заклинателей разделят между собой славу – тем хуже будет положение лично Шинчахальса, и тем призрачнее окажутся шансы выбраться из ловушки гильдейских интриг. И это уж точно не то, о чём он стал бы говорить с мечтательными идеалистами, ослеплёнными собственными предрассудками.

― У меня был хорошо экипированный отряд опытных бойцов. Но это место – не первое, куда я пришёл. Должен признать, что вы, звери без лат и зачарованных клинков, добились большего, чем опытные и очень дорогостоящие наёмники… впрочем, и с той опасностью, что встретилась мне прежде, вы пока не знакомы. И молитесь всем Ушедшим, чтобы и не познакомились.

― Ха! Ну теперь-то у нас оружие поинтереснее, чем прежде! ― Джайгар подбросил чекан и тот выписал эффектный пируэт в воздухе, прежде чем вернуться в ладонь. ― С тобой приятно иметь дело, кеш!

― Рад слышать, ― без тени радости исторг из себя шакал. ― Мы закончили с болтовнёй?

― Пока что, ― мышь зловеще убрал меч в ножны.

Запас благословенных бинтов таял непозволительно быстро, но и на этот раз раны не имели значения. Пока самые тяжёлые сражения проходят без последствий, дальнейший путь может быть не только в обратную сторону.

Золотая оправа на этот раз удерживала растрескавшиеся осколки, а не цельный рубин. Грубое воззвание к ключу повредило его и лишь чудом не разрушило арканную фокусировку. Это очень удручало шакала: трофей, который мог бы стать серьёзным козырем в гильдии, сейчас бесполезный кусок металла и минерала, а множество его секретов так и останутся нераскрытыми. Как минимум потому, что коридоры из видения, ведущие к латунному исполинскому механизму, остались позади отряда – наглухо запечатанные Порчей намного надёжнее, чем завалами.

Боёк молота раздробил последнюю волчью черепушку, и в пустых глазницах затух отблеск Порчи. После всех демонов и статуй, восставшие кости казались отряду передышкой, хотя ещё месяц назад Квейн хвост бы дал на отсечение, что застыл бы от страха, узрев несущихся на него мертвецов. Руины обсерватории Тэстира без сомнений многое поменяли в непрошенных живых гостях.

В очередном зале авантюристов встретили не только прах и кромешный мрак, который пришлось разгонять предпоследним факелом, но и упавший каменный стеллаж с печатями. И среди этого мусора Шинчахальс умудрился разглядеть оттиск целого текста, разбитый на несколько фрагментов.

― Кеш, смотри, сколько букв! Тебе должно понравиться.

Сбоку валялась груда бронзы и латуни – металлические элементы какого-то станка, деревянные части которого сгнили в прах. Вдоль дальней стены вытянулись стеллажи уже стоящие как положено… и не пустые.

Не рискуя подносить открытое пламя, Шинчахальс пробормотал несколько слогов над фокусировкой, вздохнул, не ощутив магии где стоял, и повторил процедуру через несколько шагов. Теперь рубин испускал мягкое белёсое свечение, отбрасывающее причудливое кружево тени от золотой клети.

― Джайгар, разгреби завал так осторожно, как сможешь, и отложи обломки с надписями в сторону. Келепцы…

― У нас есть имена, ― напомнил Гескац.

― …подойдите ближе.

Приглашение восприняла на свой счёт и тигрица.

― Это… пергамент? ― неверяще вскинул брови Гескац, различив на каменных полках серые от времени и пыли прямоугольники.

― И папирус, ― взор Квейна уцепился за горсть свёрнутых ссохшихся трубочек.

― Как они ещё целы?..

Выбрав лежащий отдельно обрывок, шакал аккуратно тронул когтем самый его край, и то, что некогда было обработанной кожей, осыпалось невесомой трухой.

― Не настолько целы, ― вздохнул мышь и осторожно отступил на шаг, когда его дыхание подняло горсть пылинок.

Художник испытывал смешанные чувства разочарованного любопытства и в то же время облегчения, что смертоносные знания, возможно записанные здесь, так и останутся в прошлом. А тигрица озвучила эту же мысль вслух:

― Время – надёжный сторож. Тебе не забрать у него секретов, арканист.

― Посмотрим…

В одной руке всё ещё держа фокусировку, второй он выудил и перехватил на сгиб локтя фолиант, где отыскал страницу таких же непонятных случайным зрителям значков, что и на остальных.

Спустя несколько мгновений фокусировка уже болталась под обмотанным золотой цепочкой тонким запястьем, а пальцы арканиста сложились причудливой фигурой над древним свитком – и пыль осыпалась со свежего пергамента. Теперь прикосновение уже не привело к трагическому распаду материи.

― Восхитительно, ― в розовых глазах мастера холста и кисти отразился трепет перед воскресшим кусочком прошлого.

К сожалению, радость была недолгой. Чернила так и остались выцветшими бесформенными тенями, где буквы приходилось угадывать.

― А… ты можешь наколдовать и чтобы текст вернулся?

Шинчахалься выглядел искренне разочарованным и даже слегка рассерженным, что ярче любых слов давало ответ на фоне привычной сухости пустынника.

― Ладно, но даже так… кажется, я всё ещё могу различить очертания символов.

― Это займёт много времени. Очень много. Намного больше, чем мы можем себе позволить пробыть здесь. Нам нужно забрать эти записи.

Мышь окинул шеренгу стеллажей скептичным взглядом.

― Нам понадобится телега, чтобы вытащить столько трофеев. Ты хочешь вернуться сюда с ещё одной экспедицией?

Мрачное выражение морды шакала трактовала Аш-Алари:

― По этим скалам не провести гебежо с телегой, пройдёт разве что дувлан… но засовывать столь ветхие записи в седельные сумки – проще сразу стереть с них остатки чернил.

― Именно так, ― смирение наконец стёрло следы эмоций с острой точёной шакальей морды, увенчанной агрессивными треугольниками ушей. ― Я всё равно не смогу восстановить всё, что здесь есть. Лишь малую часть… Сколько вы сможете нести?

― Если выбросить часть битой глины, что ты нам насовал…

― То, что может содержаться здесь, стократ ценнее.

Звери обменялись мнениями о вместимости своих походных сумок, и консенсус оказался не таким уж удручающим. Дело оставалось за малым: угадать, где записано то, ради чего сюда пришёл Шинчахальс, а где – рутинная ерунда из разряда остатков запасов пшеницы в кладовке или где вовсе пустые страницы, только ждавшие своей очереди.

Этот привал обещал стать очень долгим.

― Никогда не думал, что окажусь в проклятых руинах в твоей компании, ― пока арканист чуть ли не вынюхивал записи на полках, а его телохранитель разгребал черепки и битый камень, отрабатывая гонорар, Квейн встал возле подсвечивающей им факелом тигрицы. ― Не мог представить, что твоё слепое следование доктринам вообще позволит тебе оказаться в подобном месте.

― А я не думала, что ещё хоть раз увижу тебя.

― Признайся, ты надеялась, что меня сожрут гарпии или прикончат разбойники?

― Нас учили мыслить причинами, а не следствиями. Я была уверена, что тебя убьёт твоя глупость, а форма, в которой она воплотится, не так важна. Науку ты не усвоил… но всё ещё жив. Кто-то из Ушедших видимо в шутку решил оставить тебе жизнь.

Заяц всмотрелся в тигриную морду, сейчас контрастно расчерченную ярким желтоватым светом, выделяющим аккуратные черты массивного подбородка, широкого носа с чёрной окантовкой и тонких, для тигра, бровей. В глубине глаз оттенка морской волны мерцал задумчивый закат. Да, тигрица была мощным и даже массивным зверем, но сохранила какие-то резкие, заострённые черты той вспыльчивой девчонки из минувших лет. Вот чей портрет стоило бы однажды написать. Квейн боялся заглянуть в её глаза и увидеть в них ту же труху древних свитков, какую видел у старейшин монастыря – и на сердце стало легче, когда он убедился в собственной ошибке.

― Как давно ты стала хранительницей?

― Семь лет назад.

― Ты семь лет не возвращалась в монастырь?

― Путь хранителя…

― Это путь старика. Да, авторитетного, но сидящего сиднем на одном месте и знающего лишь как разнимать местечковые склоки.

В мимолётном движении глаз он увидел скорбь принятия, тут же сменившуюся недовольной хмурностью.

― Раньше я заставила бы тебя таскать воду на Белый пик от заката до рассвета за такие высказывания.

― А теперь?

Наконец она ухмыльнулась. Тускло, но искренне.

― Какая она, жизнь в равнинах?

― Яркая. Быстрая, шумная, постоянно сменяющаяся в лицах и идеях…

― Хаотичная.

― Да. Но хаос – это тоже гармония.

― Это противопоставленные друг другу понятия.

― Только для костного ума наших старейшин. Мир низин – это всё тот же мир. Горы и низины не существуют друг без друга. Чем бояться его, лучше попытаться его понять. Хотя бы попытаться, Алари.

― Сойти с пути гармонии и впустить в душу хаос – это путь слабости, Квейн. Хранитель не может позволить себе быть слабым.

― И тем не менее, ты проиграла Джайгару.

― Я недооценила его. И больше не повторю ошибки, ― усы недобро встопорщились вместе с тем, как дрогнул кончик хвоста.

Заячьи уши резко вскинулись.

― Вот о чём я и говорю! Ты не знаешь мира за пределами гор и твоё суждение о нём и его обитателях лишено гармонии! Нельзя учить мудрость мира лишь по закорючкам в свитках, сестра.

Она перевела на собеседника взгляд непривычно живой и при этом погружённый вглубь себя. Такое простое слово, но как много смысла оно таило в себе. Бегство из монастыря навсегда лишает отступника права звать других отшельников братьями и сёстрами, но Квейн всегда был себе на уме, и так ли он неправ? Его трактовка учения разительно отличается от той, какую давали старейшины, противоречит ей… но не спорит со здравым смыслом. Мечта о гармонии может быть гораздо обширнее учения заг-тайчи, стоит лишь дать вырасти посеянным семенам собственных воззрений. К сожалению, точно так же пускают корни и прорастают семена кощунственной ереси, из-за которой иные отшельники встают на путь убийств ради поживы.

Не Квейн. Этот заяц всегда раздражал её своим наивным, глупым, но невыносимо искренним сердцем.

― Нельзя и полностью забыть о мудрости писаний. Не считай зверей древности глупее себя. В балансе наших собственных суждений и той помощи, которую нам оказали предшественники…

― …и есть гармония пути, ― закончил за бывшую наставницу ученик. ― И поступки моего друга куда ближе к пути гармонии, чем твой и наших учителей образ жизни, за который нас прозвали отшельниками. Ведь ты помнишь, когда-то нас звали «мудрецами»?

Аш-Алари перевела взгляд на Гескаца, внимательно слушавшего диалог в трёх шагах в стороне, и заодно поглядывавшего на тьму вокруг – уж слишком часто она исторгала на непрошенных искателей пыли что-то смертоносное.

― Ты называешь путём гармонии путь мести?

Мышь сердито надул щёки, выхватил из ножен меч и витиевато взмахнул им, вставая в высокую стойку напротив воображаемого врага.

― Моя личная месть тревожит сердце, но я сражаюсь ради справедливости. Власть синдикатов порочна в самой своей основе, это Порча общества… и раз никто не решается бросить вызов пороку всего Алагоса – это сделаю я.

Джайгар, отбросивший очередной обломок стеллажа, рассмеялся:

― А кто же, по-твоему, заслуживает править Алагосом?

― Мудрецы, признанные лучшими из лучших в своих королевствах! В древние времена их звали королями, ― без колебаний изрёк Гескац то, что уже не раз и не два рассказывал многим тиканипцам и, конечно же, Квейну.

Однако у леопарда это утверждение вызвало искренний хохот, привлёкший откуда-то из тьмы под потолком пару птичьих скелетов. Маленькие косточки тут же были разбиты, а черепа раздавлены, и Джайгар ответил:

― А чем же это, по-твоему, отличается от того, что принято сейчас?

Ничто Гескац не любил больше, чем собеседников, дающих повод ещё раз поделиться мышиной мудростью.

― Тем, что сейчас правит закон силы, а не мудрости! Посмотри на любой синдикат – все они, без исключения, когда-то начинали простыми головорезами. И поднялись до своих высот по горе трупов. Разве может выглядеть справедливость как трон из… ― он покосился на осколки птичьих и волчьих костей, ― черепов.

― А-а, я рад, что ты здесь, мышонок! Никто не смешил меня так уже очень давно.

― И что же здесь смешного?

― Скажи, а что сделает король, если кто-то оспорит его власть и приставит клинок к его горлу?

― Именно для этого нужны рыцари! Король – это мудрейший из правителей, его смерть будет горем для подданных, и потому традиция рыцарства существует для того, чтобы поддерживать порядок в королевстве и защищать самого короля.

― То есть, если главу синдиката по прозвищу «король» захочет убить другой претендент на трон, то шестёрки из синдиката выпотрошат такого умника, верно? Ну и чем же это отличается от того, что есть сейчас?

― Да как ты вообще!.. Как это низко, подобным образом сравнивать величественный порядок древних королевств и власть разбойных шаек!

Не отрывая взгляда от закорючек на очередном восстановленном чарами свитке, Шинчахальс вставил своё веское замечание:

― Я бы не стал столь опрометчиво звать правящие синдикаты «шайками». Сотня контролирующих ключевые артерии города зверей обладают такой же властью, что и тысячное войско, оккупировавшее город грубой силой. Без них, создающих хотя бы иллюзию порядка на своих территориях, медь, бронза, серебро и золото давно перестали бы иметь смысл. Только бартер между соседними деревнями, как это было сразу после катаклизмов. Это уничтожило бы и последние города вроде твоего Тиканипа.

Леопард почесал в затылке, оставив на чёрных пятнах пыльный след – реплика шакала парадоксально казалась одновременно интересной и ужасно скучной.

― Скажи, мышонок, раз твои короли были так хороши – почему же сейчас ни одного не осталось?

Возмущённый такой коалицией против себя, Гескац ещё раз взмахнул мечом, разрубая невидимую цель, и убрал клинок в ножны. Он находил ироничным, что защищают честь синдикатов два зверя, один из которых родом из жестокой империи, а второй – из олигархического альянса гильдий, управляющих городами-оазисами как марионетками.

― Катаклизмы, последовавшие за войной ушедших, принесли слишком тяжкие беды простым зверям. От голода, эпидемий и порождений Порчи умерли слишком многие, чтобы хоть какой-то правитель мог совладать с этим. Но эпохи ведь меняются, ветра перемен уже принесли нам куда более спокойную жизнь! Я помню, что когда я был ещё совсем мышонком, в канавах по утрам находили с десяток тел, а сейчас – всего два-три. Мир уже готов от кровавой тирании синдикатов вернуться к процветанию под началом королей!

― И императоров?

Этот вопрос Джайгара заставил мышь растеряться на миг. Обычно спорщики использовали другие аргументы вроде «хватит этой чуши» или «повзрослей наконец», но про императоров никто не вспоминал. Откровенно говоря, Гескац и сам не очень представлял, что такое империя Ак-Наамас и кто такие императоры, только слышал, что на родине леопардов зверей тысячами заковывают в рабские цепи, а мятежные города предают огню вместе со стариками и детьми. Ну и, конечно же, народная молва гласила, что леопарды принимают ванны из крови невинных и едят зверят как деликатесы, но в это он не слишком верил.

― Я не так много слышал о Кародии… но если императоры полагаются на грубую силу и ничего более – то они ничем не лучше синдикатов!

― О, будь уверен, ― эта усмешка пятнистого здоровяка напоминала скорее утробное урчание, ― в империи куда ни плюнь – везде попадёшь в знак правления императрицы. Песни и гимны посвящены роду Леллатц, читать котят учат по эпосу о роде Леллатц, статуи повсюду изображают чёрных пантер, все законы, вся справедливость, все блага, все достижения принадлежат роду Леллатц, а все провалы, мор, поражения и катастрофы – это козни врагов рода Леллатц. Вы здесь, на Мизоредоне, ничего не знаете о том, что такое настоящая власть.

― Звучит…

― Безумно? Сотни городов живут в этом безумии десятки поколений, мышонок. Для них безумие – это мир вокруг.

― Даже для тебя?

― А разве я говорил, что не безумен? Ха! Что я тогда делаю здесь, по-твоему? А-ха-ха-ха-ха!

На этот раз обида маленького рыцаря была обращена ко всему миру, а не конкретному зверю. В сердцах он пнул один из камушков под ногами.

― Алагос лежит в руинах, ему нужны мудрецы, а не воины! Архитекторы, землепашцы, кузнецы… Сколько можно лить кровь? Ради чего?

― Алагос намного больше, чем ты представляешь, Гескац, ― тигрица задумчиво опустила взгляд, погружённая в пучину рассуждений, и заяц с сожалением узнал в этом жесте тень старейшин, которых считал пленниками догматов не меньше, чем монастырь был в плену у них самих. ― Воин или архитектор – это просто зверь, маленькая частичка всего мироздания. Песчинка в Хактвапском бархане, дождевая капля в волнах морей и один лист в кронах всех йевенских лесов. Все вместе они создают гармонию мира, но сам мир не замечает её – ибо он и есть эта гармония. Ни пустыни, ни моря, ни леса сейчас не выглядят так же, как во времена Ушедших, и не будут выглядеть, как сейчас, когда наши кости обратятся прахом.

Помрачневший мышь стиснул рукоять меча уже в отчаянном бессилии, а не с решимостью.

― Этому вас учит заг-тайчи? Тому, что гармония мира существует сама собой, а вмешиваться в неё бессмысленно?

За бывшую наставницу ответил Квейн:

― Не бессмысленно, нет. Бесполезно. А ещё монах, перешедший от созерцания к действию, встаёт на путь погибели.

― Это ещё почему?

― Потому что легко говорить «я герой, готовый изменить мир», когда всё, что ты можешь изменить – это судьбы парочки твоих близких и друзей. Но настоящие герои меняют судьбы сотен тысяч. Именно их воля может стирать с карты одни города и рисовать другие, писать страницы истории… но чернила для этих страниц создаются из пепла и крови, мой друг. Баланс, о котором учит заг-тайчи, это плавное и естественное изменение всего мира, а герои… они ломают мир об колено. И разумеется последователь учения не может остаться верен его идеалам, встав на путь героя.

― Это звучит… глупо. Зачем тогда отшельникам умение голыми лапами раскидывать толпу врагов?

На этот раз заяц искренне рассмеялся и будто извиняясь развёл руками:

― Ни один трактат не гласит о том, что нам нужно это умение. Мы постигаем гармонию мира через гармонию собственных тела и души. Мы… просто слишком хорошо понимаем собственные возможности и можем чувствовать возможности других, мой друг.

― Но кое в чём ты прав, ― тигрица сжала кулак и взмахнула рукой, будто что-то отбросив, ― отшельники действительно очень опасны в сражении. Некоторых это развращает и заставляет сойти с пути гармонии. Превращает в наёмников или убийц. Еретики, к сожалению, встречаются не так редко, Шефетасс кишит ими, да и на Мизоредоне их немало. Некоторые отравляют собственные души ради корысти, но некоторые, и это причиняет мне боль – просто от незнания. Катаклизмы уничтожили так много мудрости и знаний. Немногие монастыри пережили Войну Ушедших, а трактаты основателей и вовсе сохранили единицы. Поколение за поколением, многие начали забывать суть учения заг-тайчи.

Очередной лист оказался пустым, умственное напряжение кануло зазря, и арканист вновь отвлёкся на праздную болтовню, давая себя краткое мгновение передышки:

― Где-то в руинах вроде этих, хранятся и ваши записи, тигрица. Чем бояться утратить последние крохи, вы могли бы искать знания по всему миру.

― Как ты представляешь себе эти поиски, шакал? Здесь повсюду Порча, а записи ты восстанавливаешь с помощью арканы. И я уже не говорю о том, что самим нашим присутствием здесь мы разбудили древнее и опасное зло.

Вновь раздался гулкий смех здоровяка:

― Просто нанимайте героев! Вот, вроде нашего мышонка! Раз героям под силу менять судьбы сотен тысяч – что им какие-то порченные руины? А-ха-ха-ха!

Возможно, впервые в мышиной голове возникло осознание, что промолчать в споре с определённым зверем будет лучшим решением, чем разить его аргументацию. Порой количество легкомыслия во вроде бы взрослом и побитом жизнью леопарде не на шутку изумляло.

Лишь уцепившись за шанс вновь вернуть беседу в излюбленное русло, Гескац обратился к остальным:

― Герои – это тоже часть мира. Как и рыцари, и короли. Значит ли это, что ради сохранения гармонии, я могу рассчитывать на помощь отшельников? Ведь я тоже ищу равновесия справедливости!

― В этом наше главное с Алари различие, ― уши зайца поучительно вскинулись. ― Я считаю, что твоя мысль верна, и изменения в мире не произойдут сами собой, кто-то обязательно станет легендой в веках, первым пройдя по пути перемен. И помочь вырасти герою, ищущему равновесия закона и свободы, не просто допустимо, а это прямо долг монахов заг-тайчи! А Алари скажет, что симпатии к одному лидеру изменений, возвышающие его над остальными – это фаворитизм, а не гармония. И монах таким образом неизбежно перестанет быть созерцателем, сам пойдёт бок о бок с героем, и станет отступником.

― С каких это пор ты стал моим сенешалем? ― полосатая кошка нахмурила брови и скрестила бы руки на груди, если бы не факел.

― Скажешь, я солгал?

― Скажу тебе бежать по лестнице на пик Стервятника и обратно на время, а если не уложишься – лишу обеда.

Вновь море в глазах тигрицы озарил луч солнца дерзкого упрямства, согревший сердце художника. Та несносная девчонка, которую он всем сердцем ненавидел в детстве, и та, которую теперь боялся не встретить в хранительнице Бривирта.

Время шло, и всё больше каждый начинал чувствовать утомление. Сама аура места и смертельные опасности, таящиеся веками в залах, где не ступала лапа зверя, выпили изрядно сил, но и банальная усталость от бесконечных брожений по руинам сказывалась. Пусть далеко не во всех залах имелись трещины в потолке, внутренние часы подсказывали, что не за горами уже утро следующего дня.

Исцеляющая мазь на остатках бинтов не принесёт пользы, если воина замедляют не раны и кровопотеря, а банальная усталость.

И на этот раз мнение было единодушным: ночевать среди хищного сумрака никто не желал.

Как самые выносливые, Аш-Алари и Джайгар вызвались стать гарантом безопасности на обратном пути, а арканист заверил, что его магия всё ещё может быть полезна – хотя и умолчал, насколько истощён ментально. Сейчас, после десятков восстановленных пергаментов, папирусов и бумаг, он мог себе позволить разве что пару простых фокусов, если не хотел свалиться в обморок.

Залы и коридоры потянулись в обратном порядке, и путники ощутили второе дыхание: долгожданная передышка манила и тянула к себе, обещала забыть всё пережитое как страшный сон. Зарубленные монстры и раскрошенные птичьи скелеты отмечали вехами дорогу и терзали воспоминания ещё не успевшими осесть образами боли и боевого ража. Статуя появилась крайне бесшумно для изваяния с каменными лапами.

На этот раз Джайгар обладал оружием, способным раскрошить зачарованный мрамор, да и меч Гескаца оставлял опасные царапины на враге, но общее утомление сказалось на скорости и силе бойцов из плоти и крови. Не успевший отпрянуть от ответного выпада леопард услышал хруст собственных рёбер, когда каменный кулак промял многострадальную бронзовую кирасу, а Аш-Алари едва успела отвести от Гескаца удар, неминуемо раскроивший бы маленькому зверю череп. Правда, для самой тигрицы это стоило пары сломанных когтей и яростным пожаром боли в запястье. Эта статуя обладала уже двумя руками, представляя собой невысокую волчицу, и потому, сохраняя стремительность своего уже разбитого в пыль собрата, успешно удерживала на расстоянии всех четверых бойцов, вынуждая их защищаться, а не нападать.

Шинчахальс, с трудом заставивший своё сознание слиться с артефактом Лакья, сквозь чудовищную мигрень пытался нащупать уязвимость мечущегося между молотом, мечом и двумя отшельниками изваяния – всё напрасно. Аркана, призванная в первую очередь воздействовать на разум, подменяя явь иллюзией, не могла запудрить мозги ожившей статуе. Всё, чего удалось добиться – пару раз заставить каменный взор зацепиться за тощий силуэт шакала, но и это уже была незаменимая помощь холькану и возомнившему себя рыцарем коротышке.

Раз за разом обрушивая на спину, плечи и загривок статуи удары, Аш-Алари пыталась заставить свои жизненные потоки пронзить завесу мёртвого камня и повредить внутри нечто, что заставляет двигаться недвижимое. Лягушка ловит муху, Лягушка прыгает на кувшинку, Пруд трёх лягушек – снова хранительница сумела привлечь внимание врага, спасая на этот раз вновь отшатнувшегося после болезненного ранения Джайгара. Только когда удар пришёлся на оставленный лакьярским заговорённым мечом порез по центру груди, тигрица почувствовала причудливые струны совершенно немыслимой энергии, не похожей ни на потоки жизни в зверях, ни на естественную энергию растений, ни даже на бесконечную лиловую тьму Порчи. Лишь одна струна задрожала, готовая лопнуть, но этого хватило, чтобы замедлить статую – и меч с чеканом довершили дело.

― Рх! Кеш, нам пора выбираться, ― наёмник болезненно скрючился, опираясь о стену.

― Ты сможешь идти?

Холькан хотел уже пошутить, что какой-то каменной статуэтке его не свалить, когда Аш-Алари потребовала воина снять доспехи и дать себя осмотреть. Она не могла исцелить раны, но умела снять боль и заставить организм протянуть чуть дольше на резерве внутренних сил.

Конечно, обитатели монастыря обладали хорошим телосложением, развитой мускулатурой и гибкими суставами… но впервые она ощутила под пальцами настолько тугой корсет литых мускулов, казавшихся ничуть не менее прочными, чем защищающая их бронза. Пятнистый чужеземец обладал немыслимо мощными жизненными потоками, почти противоестественными для обычного зверя, но Аш-Алари уже успела убедиться: воля леопарда ничуть не слабее его тела. В каком-то смысле, из него вышел бы хороший последователь заг-тайчи – умеющий закалить материальную оболочку и не боящийся испытаний её неосязаемого наполнения.

Всю магию момента развеяла пошлая шутка из уст ощутившего прилив сил здоровяка, поинтересовавшегося каких ещё интересных эффектов может достичь тигрица своими прикосновениями к разным частям тела.

― Один удар в гортань – и тебя не поднимет даже храмовник Скиппы, ― холодно сверкнула глазами хранительница и резко встала, отрапортовав Шинчахальсу, что можно продолжить путь.

Даже с такими ранами холькан смеялся по-прежнему раскатисто и громко.

Каждый пришёл сюда со своими мотивами, но среди Порчи всё живое объединяет единственное желание: выжить и сохранить себя.

Лоскутное одеяло Алагоса всегда по-своему существовало бок о бок со смертоносными осколками древнего безумия, погубившего самих Ушедших. По иронии судьбы, оно же возвысило их до богов.

Квильтцы построили вокруг пустошей Старой Келепии культ охотников за артефактами, Город Четырёх Озёр жадно вбирал в себя слухи о порченных руинах и сокровищах, снова и снова исторгая навстречу смерти отряды сорвиголов, которые как муравьи тащили крупицы катаклизмов в колонию, выстраивая вокруг мифы вместо стен. Келепцы всегда с почтением и трепетом относились к древней культуре, и если большинство вольных городов предпочитали искать светлые зёрнышки утраченного величия, сеять и взращивать их с великим тщанием, то квильтцы приводили воплощение зла и смерти, чтобы посадить на цепь в качестве сторожевого нимакриса.

Хактвап же тщательно просеивал пески бесконечных барханов пустынного моря с тем же тщанием, с каким гильдейские корабли бороздили волны Каменного и Древесного морей. Из дальних земель в сокровищницы городов-оазисов стекались несметные богатства, а из-под песка – древние артефакты, тут же вновь исчезающие в тайных сокровищницах Тармикиляп. Древние артефакты служили кладезем знаний и источником вдохновения для арканистов, по праву считающихся не только самой богатой гильдией, но и самой опасной.

Но между гильдейскими дворцами и квильтскими парадизами тянулись долины и горы, водная гладь озёр и густые пологи лесных крон, сотни и сотни деревушек и городков, живущих не ради теней былого, а настоящим мгновением. И для них Порча остаётся лишь ужасом, от которого нет избавления.

Сколь бы много Квейн и Гескац ни слышали о чудесах, встречающихся далеко на юге среди проклятых обломков, и как бы ни уважал Шинчахальс глубину познания древних мудрецов в делах магии, все они были безгранично счастливы оказаться вдали от шёпота Спелираты, влекущего по ту сторону жизни. Даже шакал не потрудился на этот раз расстелить спальник, серый от усталости сполз по отвесной гряде над крохотной площадкой разбитого лагеря и провалился в вязкий сон чёрной пустоты – утомление затопило его веки свинцом, а разум полностью опустошило. Рядом рухнул и Джайгар – здоровяк и прежде вырубался как сражённый стрелой в сердце, хотя за мгновение до этого мог шутить и смеяться, а то и поигрывать мускулами в сторону Аш-Алари. Остальным трём зверям пришлось хуже: хотя и они мгновенно шагнули в мир грёз, он оказался наполнен кошмарами, сочащимися из восставших образов проклятых руин. Долгожданный и такой необходимый отдых превратился в пытку на грани сновидений и реальности, когда нет сил держаться в сознании, но агония скрученных в тесный клубок страха и боли не позволяет из дрёмы погрузиться в более глубокий и здоровый сон.

Глава 10. Лики степей

Ветер – дыхание северных барханов – шумел, раскачивая высокотравье подобно морским волнам, наглядно показывая, почему земли от Волнорезов до Хактвапа были прозваны Ветроволньем. Жаркий, пыльный и горький воздух обрушивался на троих маленьких зверей, вытягивая из них силы и иссушая рты и носы, мучил жаждой. Сотни и сотни лиг до безбрежной пустыни не давали и тени защиты: через равнины воздушный вал нёсся подобно взбесившемуся дувлану, лишь немного успевая остыть перед тем, как разбиться брызгами тяжёлой духоты о предгорья.

Некогда степи цвели пшеничными полями и величественными городами, но после катаклизмов можно брести многие дни, не встречая на пути ни единой живой души. Бегство из Фасенака на своих двоих могло бы превратиться в изощрённую форму самоубийства, но и верхом путешествие не становилось безопасным.

Порченные руины, вердекары, втрое выше нимакрисов ростом но не менее стремительные, нехватка воды… А самая большая опасность – другие звери.

Почти сразу над сизыми волнами ковыля показались всадники, и не со спины, как опасались беглецы-скотокрады, а спереди. Десять фигур против трёх маленьких зверей. Попытка отвернуть в сторону лишь превратила неопределённость в ясное понимание: незнакомцы ищут драки. В чистом поле против всадников, числом превосходящих свою добычу, ловить нечего, и кроме бегства иных вариантов нет.

Долгие мгновения потянулись под барабанный рокот напуганных сердец, сплетённые из натянутых до предела струн, но сегодня Малитика была на стороне белок и куницы – их дувланы были свежее и смогли оторваться от погони.

Хотя с непривычки Лиара мутило от качки на гибкой пружинистой спине, это пренебрежимая цена за спасённую шкуру.

― Кто это такие были? ― вода в ручье отдавала горечью, скрипела на зубах и была ничуть не прохладнее сухой пропечённой солнцем почвы, но картёжник был рад ей не меньше скакунов.

Серая белка выглядела не лучше, и только рыжая побрезговала, предпочтя взяться за бурдюк, который ещё неизвестно когда удастся пополнить.

― Не знаю. Разбойники? Охотники за головами? Кочевники? Не горю желанием проверять.

― Надо вести дувланов аккуратнее, ― Кинца с сомнением покосилась на вздымающиеся бока своего скакуна и аккуратно погладила серо-песочную полосатую шкуру. ― Если нас застанут такие же ребята выдохшимися…

― Да уж, ― её подруга тоже не питала иллюзий, ― гнусная ситуация. Поедем медленно – нас могут настичь фасенакцы, поедем быстро – вымотаем дувланов.

― Я слышал, тут много вердекаров водится, ― подбросил дров в топку упадочных настроений куница.

― Ну тебя, и так кисло на душе…

Дальнейшее путешествие принесло ещё одно откровение, неожиданное для городских жителей, не привыкших к дальним странствиям: дувланы тоже были живыми существами и могли уставать. К закату они могли идти только шагом и постоянно норовили прилечь в любой непонятной ситуации. В представлении зверей скакуны должны бежать бодрым темпом весь день с небольшими привалами, но реальность быстро разбила наивные чаяния.

После дневной жары, ночь показалась неприятно холодной, и все трое беглецов привалились к спине одного из скакунов – топлива для большого костра поблизости не виднелось, а так ночная прохлада доставляла меньше хлопот.

― Я всё ещё считаю себя дураком, что ввязался в эту авантюру с Песчаной Лазурью, ― посетовал шулер, механически тасуя колоду, чтобы успокоить мысли.

Реека тем временем вручила подруге свечку в подсвечнике и разглядывала себя в серебряное миниатюрное зеркальце, проверяя состояние макияжа. Удивительным образом, тени для век и тушь после долгого дня остались в отличном состоянии.

― Опять ты за своё? Расслабься, у нас не то чтобы был выбор.

― Вообще был… но знаешь, я, наверное, и правда дурак. Мне понравилось.

― Вот! Так-то лучше! ― она со смехом пихнула куницу кулачком в плечо и облегчённо сползла по дувланьей спине, вытянув ноги. ― Ничего, мы ещё сделаем из тебя свободного от всех оков зверя.

― Но следующих дувланов надо купить! У нас куча золота, и пока оно только тянет пояс.

На этот раз отозвалась Кинца, затушившая и запихавшая обратно в сумку свечку:

― Если показать другим зверям, что мы богаты – нас просто ограбят. Здесь Ветроволнье, а не Келепия.

― Да и в Келепии бы ограбили, если в совсем чужих местах оказаться, ― отмахнулась Реека как от назойливой мухи.

Лишь теперь, когда погас фитиль, и не осталось никакого света кроме звёзд, она сбросила капюшон пелерины. Лиар поймал себя на мысли, что прилип взглядом к тонкой нежной шее худощавой белки и усилием воли сосредоточил внимание на картах в ладони. Вощёная бумага вновь зашелестела.

― У вас вообще есть идеи, что делать с золотом? Ну и… что вообще дальше делать?

― Надо добраться до цивилизации, ― мягкий тихий голос пленял уши так же, как тонкая шея – глаза. ― Мы не бесталанные звери, и мы можем стать друзьями для купцов, синдикатов или ещё кого-нибудь… И тогда появится шанс подумать, чего мы на самом деле ищем в жизни, когда наша жизнь перестанет висеть на волоске.

Несколько дней пути вышли предельно однообразными на фоне келепских виноградников, оливковых рощ, пёстрых деревень и обустроенных постоялыми дворами перекрёстков крупных трактов. Ветроволнье было совсем другим: степь, скотокрады, зарезавшие пастуха чтобы угнать стадо гебежо, степь, степь, стайка нимакрисов, снова степь, горстка саманных домиков на пригорке, опять степь, снова степь, заплутавший вердекар, едва не догнавший в рывке дувлана Кинцы, ещё больше степи… Если бы не каждодневное движение солнца по незапятнанному облаками небу, очень легко потерять стороны света. Постоянно хотелось пить, а полынь и дикий миндаль время от времени наполняли рот и нос щиплющей горечью, усугубляющей и без того малоприятное путешествие.

Одно радовало: позади пока так и не появлялось признаков погони. Или фасенакцы не смогли взять след, или за вырезанный синдикат никто не захотел мстить.

― А Изумрудные Всадники – какие они? ― привал у крохотного прудика привнёс долгожданную свежесть и немного облегчения в жизнь троицы зверей, и куница расслабленно привалился к задремавшему дувлану.

Реека разложила на примятой траве свою косметику и решила подправить внешность подруге – сама она оставалась красивой и ароматной загадочным образом и так.

― Куча выдр, трое рысей, две лисы… надменные ребята, но красивых белок ценят. А что?

― Мне подумалось – они ведь были хозяевами городка, а мы их даже не видели. Ну, мы с Кинцей не видели. Они похожи на келепские синдикаты, или такие же нищие, как песчаники, которых мы прикончили?

― На фоне Алкуитиса и его приспешников – вообще ни о чём. Напоминают скорее головорезов, которых Гранатовые держали на периферии в качестве грубой силы. Железной брони почти нет, а какая есть – не лакированная и без гравировки. Парчу не носят, духи у них какие-то… я бы побрезговала, в общем. Да и логово у них именно что логово, а не шикарное имение, как у наших.

― Какая огромная разница. Интересно, почему так? То есть, я понимаю, почему… но как келепцы умудрились сохранить столько роскоши, когда Ветроволнье деградировало до нищих пустошей? Почему южнее Волнорезов катаклизмы пощадили зверей, а севернее – нет?

― Да ну, причём тут катаклизмы? Ты бы ещё Ушедших вспомнил. Просто тут нет ничего, кроме степи. Ветер и волны на траве – и так до самого Дикого моря. Я бы точно переселилась, если бы тут родилась.

Лиар только хмыкнул, а Кинца, пока Реека занялась расчёсыванием её меха, поделилась своими мыслями:

― Думаю, если бы мы родились здесь, мы бы не знали, что бывает другая жизнь. Зверей ослепляет мир вокруг них. Как ширма – за привычной жизнью совсем не видно других мест, где тоже живут звери за другими ширмами. Но забавно, что всегда все думают: «в чужих краях точно лучше, чем вокруг меня». На каждой ширме полно пыли, порванных или сгнивших мест, но издалека их не видно, даже если забраться на верхушку своей и разглядеть другую вдали…

Серой белке пришлось замолчать, когда подруга принялась подводить ей ресницы, и Лиар какое-то время обдумывал «теорию ширм».

― Выходит, купцы – самые умудрённые ребята! Везде странствуют, со всеми торгуют, всё лучше всех знают.

― Ха, а ты думаешь, чего хактвапские гильдии такие влиятельные? ― пушистый рыжий хвост раскачивался из стороны в сторону, пока его хозяйка придирчиво разглядывала плоды своих трудов, прежде чем добавить пару неуловимых штрихов. ― Торгаши потому что!

― А чего в остальных краях таких же гильдий нет? Везде хактвапские слова в названиях и хактвапские деньги…

Снова ответила серая белка, на этот раз к вящему неудовольствию рыжей, пытающейся закончить макияж:

― Потому что келепцы и лакьяры живут на…

― Эй, не ворочайся, а то у меня рука дрогнет.

― …на плодородных землях. Зачем им торговать со всем Алагосом? А Хактвап – пустыня. Без торговли они умрут.

― У тебя веки подрагивают, пока ты болтаешь. Что ж ты какая болтушка?

― И хактвапские купцы, не считаясь ни с какими жертвами, шлют корабли на Кародию через Шефетасс и Йевению… ― серая белка не воспринимала искусство макияжа всерьёз, поэтому выполнять требования не собиралась.

― Ну вот, несимметрично… Теперь сводить!

― …Не будь их – остальные народы просто сидели бы бирюками. Просто убивали бы всех чужаков, наверное.

― Я сейчас тебя загрызу, ― Реека схватила Кинцу за мордочку, и той оставалось только ворчать.

Снова степной шорох ветра нарушали лишь жужжание мух и стрёкот кузнечиков, пока, наконец, куртизанка не закончила экзекуции и не вручила подруге зеркальце.

― Ну вот! Другое дело. Эй, Картошка, смотри, как тебе?

― Я не картошка. Сама ты… морковка.

Тем не менее, куница приподнялся и тут же замер: раньше он никогда не видел, сколь разительно качественный макияж может преобразить привычный образ зверя. Разглаженный вычищенный мех заиграл бликами на солнце, подведённые ресницы и брови добавили пленительного контраста в гармонии с тёмными большими глазами, а серебристые стрелки подчеркнули светлые тени для век. Это была совершенно другая Кинца – богатая красотка из влиятельной семьи, живущая в особняке с кучей слуг и по десятым дням декад посещающая аукционы древних артефактов, чтобы купить себе выкопанную из руин статую или золотую брошь, носимую, возможно, кем-то вживую видевшим Ушедших.

Реека, наблюдая за реакцией паренька, захихикала в ладошку, а сама виновница торжества мягко улыбнулась, украдкой глядя на реакцию через зеркальце. Впервые серая белка ощутила в груди причудливое смятение, вызванное глупой физиономией таращащегося на неё во все глаза симпатичного картёжника. Несметное количество раз она видела, как юноши и девушки так смотрят на Сердцеедку, находила эти морды глупыми… но сейчас ощутила причудливое тепло где-то внутри себя.

Испытывала ли что-то похожее рыжая подружка, с детства обученная орудовать своей внешностью как смертоносным оружием? Но что важнее, насколько опасно это уязвимое чувство, которое становилось тем ключиком, каким помощница Алкуитиса отпирала заветные секреты опасных зверей, а иногда и стилетом, пронзавшим их сердца.

― Смотри, ему нравится! ― Реека хлопнула подругу по коленке. ― Говорю же, тебе тоже надо иногда прихорашиваться!

Лиар смущённо отвёл взгляд – белки без стеснения забавлялись тем эффектом, какой производили на куницу. Что такого в заглядывании на симпатичных девчонок? Должно же быть хоть что-то хорошее в этой прогорклой степи, норовящей убить путника не челюстями вердекара, так стрелой разбойника.

Но если по отдельности от этих опасностей путникам раньше удавалось увиливать, следующая ночь стала суровым испытанием.

Ещё засветло вдали показались размытые дрожащим от жары воздухом колонны. В здравом уме к руинам никакой зверь не станет, если не запасся рубинами и готовностью ощутить сладковато-гнилостный запашок Порчи, но иногда руины сами выходят на охоту.

Этот вердекар, здоровенный даже по меркам сородичей, издалека побежал прямиком к трём всадникам вопреки инстинкту любого хищника сначала подкрасться как можно ближе. Дувланов пустили в галоп, но оторваться получилось очень ненадолго – в отличие от немёртвого монстра, покрытого гнилостными опухолями и кусками слезшей с мяса шкуры, скакуны начинали уставать и замедляться.

― Тифигдос его дери! Вот и кончилась наша удача! ― крикнула Реека в ожидании, что у кого-то из спутников будет более дельное предложение, чем патетические изречения.

― Нам не оторваться! ― разочаровал её надежды Лиар.

― Я не слышу теней! ― и последний шанс канул в небытие.

Расстояние до челюстей чудовища всё сокращалось, и маленькие звери не тешили себя иллюзиями, что их оружие сможет как-то упокоить порченное отродье быстрее, чем оно пожрёт их всех.

― Давайте бросим одного дувлана! ― наконец шулерская голова исторгла из себя сносный план.

― Давай! ― отозвалась Реека. ― А спешиваться как?! Оно сожрёт того, кто остановится!

― Я не знаю!

Ещё несколько мгновений глухие удары шагов несущегося чудовища заставляли шерсть на загривках стоять дыбом, а сердца проваливаться в ледяные пучины страха, прежде чем куртизанка выкрикнула:

― Лиар, твой дувлан спокойнее! Подведи его ко мне!

― Что?! Зачем?!

Первым делом Сердцеедка перекинула ему свои вещи, а когда тот укрепил их за седлом, подобралась… и встала лапами на спину дувлана, пытаясь скомпенсировать его волнистую скачку хвостом и приседаниями в такт.

― Ты хочешь прыгнуть?! Ты спятила?!

― Заткнись и лови меня!

Теперь Лиар чувствовал, как его начинает потряхивать от мандража – белка решилась доверить ему, ни много ни мало, свою жизнь! Сам бы он в жизни не решился на подобный трюк, не настолько доверял своему телу, а вот беличий народец славится именно своей цепкостью и прыгучестью. Мгновенный толчок бёдрами, взмах балансиром-хвостом, странный пируэт в попытке сохранить контроль над траекторией… и дувлан под Лиаром взбрыкнул, когда на его спине вдруг удвоился вес, да ещё и резким ударом. Радоваться было некогда – куница изо всех сил принялся выравнивать движение скакуна и успокаивать его недовольные всхрапывания, а белка выхватила кинжал и метнула в шею своего, теперь налегке скачущего параллельно остальным. На мощной полосатой шее с ирокезом тёмной лохматой гривы осталась только неглубокая царапина, но этого хватило, чтобы скакун сбился с темпа, оступился и спустя мгновение оказался в челюстях чудовища, немедленно принявшегося яростно терзать добычу не ради пропитания, а из потусторонней ненависти ко всему живому.

Солнце уже успело скрыться за горизонтом, оставшиеся два скакуна рухнули в изнеможении, а кровь в висках всё шумела штормовым прибоем.

― Если жажда, жара и монстры нас не прикончат, однажды мы помрём от страха, ― Реека сейчас очень жалела, что ни у кого нет креплёного вина.

Манёвр невообразимых смелости и изящества сейчас воспринимался ей самой как прыжок в бездну, милосердно не запечатлённый памятью и оставшийся лишь комком спутанных чёрных вспышек, медленно истаивающих в заполошном сердцебиении.

― Как местные тут вообще выживают? ― Кинцу тоже колотило, пока она на ощупь пыталась открыть бурдюк, глядя сквозь него.

Лиар же неприязненно отметил, что как бы ни мечтали его пустить на лоскуты одураченные игроки в карты, никогда в жизни ему не было страшно так сильно и так часто за все прошлые годы.

Он не стал ничего говорить – только испустил к загорающимся звёздам отчаянное кунье верещание.

Инстинкт гнал вперёд, как можно дальше, на другой конец Мизоредона от чудовища, но дувланы просто не могли подняться, загнанные до изнеможения. Вынужденный привал посреди травяного ничего с жиденькими зарослями миндаля грозил превратиться в полноценную ночёвку.

― Как ты это сделала? ― картёжника угнетала тишина. ― Я не думал, что такое вообще возможно.

― Белки хорошо прыгают, ты не знал? ― снова жизнерадостная и беззаботная, если верить интонации, белка с поразительной скоростью восстановила свой игривый образ.

― Я только раз в жизни такое видел, и то там куница с дувлана на дерево прыгала, дерево хотя бы на месте стоит.

Кинца тоже покосилась на подругу, пытаясь представить себя на её месте:

― Я может и белка, но так бы не смогла.

― Вы просто не привыкли работать всем телом. Выдры-пираты, которые не чураются под водой драться, так тоже умеют, например.

― Да ну брось! ― вспыхнул Лиар, недоверчиво отведя уши и нахмурив брови. ― Ты хочешь сказать, что ты в постели такому научилась?!

― А ты думал, я просто мясо с дырками? ― изображённая обида была очевидно наигранной, но Реека всё равно как-то умудрилась заставить парня ощутить вину мимикой и тембром голоса. ― Я вообще-то мастерица искусства страсти Тисик, а ты – дубовый деревенщина без капли художественного вкуса.

Пока сама бывшая куртизанка довольно улыбалась, даже не глядя на жертву диалектического выпада, её подруга старалась запрятать хихиканье в кулачок – обе белки находили умилительной смесь растерянности и возмущения на физиономии приятеля.

― Надо будет однажды тебе показать… а то так и помрёшь, не увидев настоящей красоты в жизни.

― Мы только что едва не умерли. Откуда в тебе столько…

― Столько чего?

― Ну, всего этого!

Реека поправила пушок на грудке, шёрстку на щеке и изящно уложила ладони на подтянутую коленку, при этом прогнув спину и взмахнув хвостом:

― О да, я полна лучших сторон.

Картёжник почти восхищался её талантом играть в соблазн в любой самой неприятной ситуации. Почти.

Однако уют мгновения передышки нарушил оклик Кинцы:

― Ребят, всадники!

Мгновенно трое зверей сбросили с себя паутину легкомысленности, обернулись к дувланам… и те протестующе загундели, сопротивляющиеся любым попыткам пустить их вскачь.

А неизвестные всадники, тем временем, приближались – семеро зверей, в темноте неопознаваемые по снаряжению и одежде. Ускакать от них не было и шанса – измотанные скакуны едва переставляли лапы, в то время как незнакомцы шли заметно бодрее. Наконец, раздался предупредительный освист, когда семеро преследователей охватили беглецов полукругом.

― Куда же вы спешите?! А как же поздороваться?! ― прозвучал характерный акцент журчаще-порыкивающей речи лисьей братии. Ударения тоже пошли вразнос – так не говорили южнее Волнорезов, как непривычно это наречие и для жителей побережья, где постоянно ходят торговые корабли.

Сколь бы ни велик был соблазн схватиться за оружие, против семи луков нечего и мечтать о хоть сколько-то равном противостоянии.

Рыжая белка, сейчас сидевшая позади серой, коснулась её плеча и осторожно отозвалась:

― У нас маловато даров для визита в гости, вот и стараемся не топтать вашу степь!

Ответ пришёл не сразу, но всё же вместо лучного залпа всё ещё прозвучали слова:

― Ну мы же не животные! Вежливый гость ценнее щедрого грубияна! Давайте спешимся и познакомимся ближе!

Несмотря на вежливость предложения, воспринимать его следовало как строгий приказ, гнать верхом и дальше становилось смертельно опасно. Шёпотом Реека попросила Кинцу натянуть поводья, при этом чувствуя, как дрожат плечи подруги.

Спустя несколько долгих липких мгновений трое зверей были окружены, лишь тот самый говорливый лис спрыгнул на землю пока остальные, оставаясь верхом, взяли под уздцы их скакунов. Двое лис, рысь, выдра, шакал, куница и заяц. Очень разношёрстая компания. А вот вооружены все одинаково – вблизи сумеречного зрения хватало, чтобы разглядеть кожаные ламели изогнутые хактвапские клинки, саадаки и кожаные шлемы с кожаными же бармицами. Даже самые нищие синдикаты носили железные или бронзовые элементы брони, полностью на кожу арконусов и гебежо полагались только одни обитатели Ветроволнья. Кочевники. И это была худшая встреча из всех возможных.

― Не бойтесь, гости, ― хищно улыбнулся лис, сверкнув тапетумом. ― Ваша вежливость делает вам честь, поэтому я назову вам своё имя. Ирьенар.

― Киита, ― белка грациозно исполнила лакьярский реверанс. Она не рассчитывала, что степнякам известен столь изысканный этикет, в данном случае она лишь использовала наиболее красивое движение, рассчитывая что его оценит юный мужчина напротив. ― А это мои друзья, Лейра и Кинес.

Серая белка и куница коротко переглянулись, запоминая свои новые имена.

― Позволь разделить с тобой вино у костра, Ирьенар. Я хочу впечатлить тебя искусством Тисик.

― А, дочерь Тисик! ― казалось, лис искренне обрадовался. ― Это и впрямь будет добрая компания. А твои друзья? Кто они?

― Лейра – моя ученица, а Кинес – сын Ламии.

Использование имён ушедших, насколько хватало эрудиции белки, для кочевников что-то вроде быстрого способа идентифицировать статус незнакомца. Сами они считают себя детьми Малитики и Блуждающего Воина, а остальных воспринимают через призму шаблонов. Представься трое зверей какими-то профессиями, принадлежностью к синдикату или чему-то подобному – их бы немедленно схватили, потому что в степи нет ни гончаров, ни торговцев – только враги, мертвецы или рабы. А вот такое причудливое представление сработало как отсрочка к трагедии!

Белкам позволили вернуться на дувланов, теперь привязанных в тандем к скакунам степняков, но куницу заставили идти пешком. К счастью, недалеко – но и этих пары лиг хватило, чтобы на привале шулер без сил свалился на траву под смешки пленителей.

Здесь горел костёр и устроились ещё четверо всадников. Но куда больше беспокойства вызывал груз, который они сторожили: шесть деревянных клеток с захваченными зверьми. Дремлющий молодой арконус, которому и предстояло при свете дня тащить живую ношу, рокотал во сне как горный водопад, и каждый его выдох приминал траву напротив ноздрей.

Пока Сердцеедка кокетничала с самыми общительными из кочевников, выдра, рысь и заяц не спускали глаз с её друзей. Лиар неустанно боролся со страхом, каждый миг ожидая какой-то подлянки вроде скимитара в спину, как и Кинца снова и снова теребила капюшон, будто хотела натянуть его на нос. Внешне оба зверя сохраняли некоторое хладнокровие, но молились всем Ушедшим, чтобы у Рееки был план.

― Что ты думала, она знает, что делает? ― Лиар плохо владел беличьим, только рассчитывал, что степняки не знают его вовсе.

― Иногда нужно просто верить.

― Верить? Я правильно понял слово?

Белка пискнула это же слово по-куньи, и куница позавидовал доверию девочек друг другу. Хотел бы он так же уверенно ожидать лучшего!

Заяц тем временем хлопнул белку по плечу:

― Чего там скворчите? По-келепски что ли не говорите?

«Как будто твоя тарабарщина сильно на келепский похожа», яростно подумал Лиар, а вслух произнёс:

― Она же ученица. Ещё не очень говорить может…

Что думала насчёт такого утверждения Кинца скрывал её капюшон, а вот Реека наоборот привлекала всеобщее внимание эффектным танцем на фоне костра. По темпу и работе ногами это напоминало северокелепскую версию такетики, но талия, плечи, шея, хвост и руки белки плели уникальный узор страсти и изящества, вторя движению языков пламени.

Больше всего куницу беспокоил вопрос: соблазнительный танец приближает их к клеткам или отдаляет?

― Меня Кинесом звать, а вы кто? ― хотя надзиратели тоже в основном пялились на танцовщицу, постоянно шулер чувствовал как обжигают их небрежные взгляды затылок.

― Ронока, ― представился заяц, притопывающий лапой в такт движениям белки и мелодии, которую на причудливом трёхструнном инструменте бренчал для неё лис.

― Можешь звать меня Сотта, ― сверкнула жёлтыми глазами рысь, лениво развалившаяся на траве возле лука и нескольких воткнутых в землю стрел. ― Вы двое тоже умеете двигаться как ваша подружка?

― Не, они умеют только стоять истуканами и трястись от страха, ― вместо пленников ответил выдра, тоже покачивающий хвостом под музыку. После паузы назвался и он: ― Ридрего.

― Приятно познакомиться… А где вы взяли добычу, которая сидит у вас в клетках?

― Тут и там, степь щедра на добычу! ― рассмеялся выдра. ― А что, хочешь купить себе кого-нибудь?

― Нет-нет, мне не на что. Вряд ли вы за пару медяшек их продадите… ― шулер не был идиотом, чтобы при охотниках на рабов ляпнуть, что у него много денег.

― А одеты вы не бедно, ― отметила Сотта, причудливо растягивая гласные с кошачьим акцентом. ― На одной только белке парочка воли надета.

― С самой белкой внутри – целый хак! ― глаза зайца горели алчностью, но не ясно, жаждал тот благородного металла или плотских утех.

― Малитика благоволит вам, ― обсуждение ценности «гостей» поднимало к горлу неприятный ком, и Лиар снова попытался сместить акцент. ― Богатый улов. Вы продаёте их пустынникам? Тут есть поблизости невольничьи рынки?

Пока выдра и заяц обменивались похотливыми комментариями в адрес «Кииты», рысь лениво отозвалась:

― В городах моря много торговцев, они любят хороший товар.

― Они жадные, у моря всегда самые ушлые торгаши… Знаете, я мог бы помочь вам сбить цену и облапошить их.

― О, ты знаток базара?

― Скорее я ловок с монетами. Могу дать торговцу кили, а потом тот не досчитается двух…

― Покажешь?

― Э-э-э…

― Показывай давай, ― шикнула из-под капюшона Кинца.

Шулеру ничего не оставалось, кроме как подойти ближе к кошке с парой медяков в руке и показать ей нехитрый фокус с «исчезновением» одной из монет.

К сожалению, кочевница тоже умела показывать фокусы.

Хоть куница и ждал чего-то такого, но рысь оказалась быстрее, и теперь несчастный маленький зверь ощущал на себе весь её вес, пока когтистые пальцы держали его шею орлиной хваткой.

― Мы любим ловкачей. Из них всегда можно вытрясти больше, чем, они говорят, у них есть.

Заяц и выдра встретили это утверждение смехом, но со стороны костра раздался оклик Ирьенара:

― Эй, Сотта! Не обижай наших гостей, ты забыла о правилах гостеприимства?

― Ты падок на беличьи задницы! ― отозвалась кошка. ― А мне развлекаться нельзя, что ли? Лизни арконуса под хвостом!

Тем не менее, добычу она выпустила, и даже не стала забирать кинжал. Только кошель, но и его со смешком вернула, когда обнаружила внутри горсть скорлупок.

Кинце тем временем на плечо положил лапу Ридрего:

― Смотри, с ней будут развлекаться лисы, ― он указал на Рееку, которую уже беззастенчиво лапал Ирьенар, а та знай игриво похихикивала и строила ему глазки. ― А ты развлечёшь меня.

― Я плохо уметь, ― с ужасным беличьим акцентом попыталась сыграть дурочку серая белка. ― Только учиться.

― Вот я тебе научиться и помогу!

― Она пока ещё гость, ― напомнил приятелю Ронока, усевшийся рядом с рысью и откупоривший бурдюк, ― не будь таким грубым. Эй, девочка, выпей с нами… да и ты присоединяйся, ― последняя фраза предназначалась уже кунице.

Сегодняшняя пьянка стала для Кинцы и Лиара самой фантасмагоричной в их жизни: они делили сбродившее ферментированное молоко дувлана с кочевниками-работорговцами, пока буквально в дюжине шагов парочка лис оприходовали их подругу под улюлюканье остальных степняков. Пленники не могли понять, почему и их не насилуют, зачем-то спрашивая согласия, но страх был столь силён, что язык едва ворочался для отказа. Или это так действовал мерзкий алкоголь кочевников? Совсем абсурдные черты ночь приняла, когда из клетки выволокли белку и мышь, и Реека принялась жестоко дрессировать их, по просьбе лиса делая из них талантливых «жриц Тисик». Так они бы сильно прибавили в цене.

С шулером сыграли в морру на количество выстрелов в мишень. И сразу-то звучало так себе, но когда до него дошло, как именно сейчас будут развлекаться степняки, очень захотелось опрокинуть в себя сразу ведро их едкого пойла и перестать испытывать вообще любые эмоции. Мешок набили соломой и подвесили к шесту, под ним повис куница, а к его ногам привязали второй мешок. К счастью ни один из шестерых пьяных кочевников не промазал мимо целей, и к ещё большему – Лиар не проиграл больше попыток. После этого «развлечения» шулер долго тошнил на четвереньках под дружный хохот пленителей. Сотта заявила:

― Ты трус, как все городские звери, Кинес! В стенах все теряют свою смелость. Думают, что стены защитят их, и смелыми быть не нужно… Рогьер! ― позвала она обнажённого лиса, пляшущего у костра с бурдюком в одной руке и собственными портками в другой. ― Рогьер, хватит трясти хвостом! Давай покажем этому неженке «ловца ветра»!

Следующее развлечение одновременно восхищало и пугало: лис со ста шагов посылал стрелы прямо в рысь, а та, тоже раздетая по пояс и нарочито уязвимая к острым жалам наконечников, ловила их голыми руками. Ни одна из стрел не улетела в костёр за её спиной…

Будто этого было мало, и Кинца сумела удивить как кочевников, так и друзей. Когда один из куниц спросил её, за что та согласится на любовные утехи, белка бросила ему вызов и предложила игру в «ножики».

Два зверя устроились с зажатыми между коленей полешками, уложили растопыренную лапу на дерево и, глядя друг другу в глаза, принялись с пугающей скоростью бить острием кинжала между пальцев. Одна Реека знала, какого усилия воли стоило подруге сбросить капюшон, но как бы ни была напугана Тень – зверя напротив её тёмный холодный взгляд всегда пугал сильнее. И первым себе по пальцу попал куница. С тремя зверями она играла в эту игру – и трижды выиграла.

К утру кто-то из Ушедших лично благословил троицу маленьких зверей… кочевники просто отпустили их. Реека ещё и купила нового дувлана взамен отданного порченной твари, за крайне специфичную цену: она убедила Ирьенара поставить походный шатёр, чтобы никто не видел таинство магии Тисик, и уединилась там с лисом. Что уж она такого там изобразила – гадали все поголовно, но кочевник не только отдал белке одного из своих заводных дувланов, но ещё и подарил костяной амулет, лично вырезанный в кочевье.

На этот раз скакуны были свежее некуда, но всадники, едва зловещий силуэт бредущего по степи арконуса, обвешанного клетками, скрылся вдали, попадали на траву и забылись тревожным сном. Осознание, что каким-то чудом удалось миновать участи хуже смерти, подкреплённое полным ментальным истощением и добитое крепким кумысом, лишило путников последних сил. Они так и проспали в обнимку, пока их сон не разморила полуденная жара.

По-летнему жаркое солнце беспощадно выжигало из степи зелень, обещало и досюда однажды довести великую пустыню Хактвап, испытывая и Ветроволнье, и путников, и их скакунов. Несколько раз куница и пара белок меняли темп путешествия с шага на рысь, но как только дувланы почуяли свежее дыхание ручья, заставить их идти дальше стало просто невозможно.

Да и сами маленькие звери были счастливы наконец-то увидеть воду посреди степной горькой пыли.

Сердцеедка зачерпнула воду и умылась, ничуть не стесняясь размазать по мордочке макияж. Теперь никто не задавался вопросом, зачем он нужен посреди степи.

― Спасибо, ― единственное слово, которое так и не прозвучало после сумбура ночи и свинцовой усталости по пробуждении.

Белка обернулась к кунице с задорной улыбочкой – сейчас её жизнерадостность, неотличимая от искренней, утешала лучше любого вина.

― Не за что, пользуйся!

― Но я не совсем понимаю – они даже не ограбили нас, хотя могли! Неужели всё только из-за секса?

― Во-первых, не абы какого секса, а моего, ― мало кто, кроме Рееки, мог так горделиво возмутиться недооценкой таланта в плотских утехах. ― А вообще кочевники ребята дикие и себе на уме. Горожане намного более алчные.

Кинца в это время разглядывала стоящих бок о бок дувланов – своего и подаренного степняками. Скакун кочевников казался выше, мощнее и имел более светлый окрас с ярко выраженными полосами.

― Горожане живут в мире золота гильдий, а кочевники – в голой степи, где ценны только еда, вода и инструменты. Они не благороднее и не щедрее горожан, просто в их жизни важнее другие вещи.

― Например, рабы. Я видел, как они смотрели на нас, когда поняли, что мы не окажемся в клетках…

― Их зависть пробудила в них жестокость. А отчаяние ослепило… наверное, нет зверей более кровожадных и яростных, чем пленники, которых долго мучили пленители.

― Мне всегда казалось странным, ― поделился куница, ― как рабы друг друга ненавидят чаще, чем своих хозяев. Те, кого заставляют работать в шахтах или пахать до изнеможения, гораздо сильнее ненавидят рабов домашних – учителей, горничных, поваров всяких… Хотя должны бы ненавидеть хозяев.

― Хозяин повелевает судьбой раба, в этом мало кто видит что-то странное или несправедливое, но когда один раб умирает от усталости, а другой такой же раб спит на мягкой перине и не поднимает ничего тяжелее ночного горшка – вот тут ощущение справедливости резко заканчивается. Зависть ослепляет порой сильнее, чем выколотые глаза.

― Интересно, какая судьба ждёт тех зверей из клеток? У них же какая-то своя жизнь раньше была…

Снова в разговор включилась Реека, придирчиво разглядывающая себя в зеркальце – она с поразительной скоростью рисовала себе очаровательную мордашку, хотя и так была очень миловидной белочкой:

― Им дают еды и воды только чтобы они выжили. Самое надёжное средство от побега… Их продадут морским торговцам, и тогда бедняжек запихают в трюм к тюкам тканей и мешкам пряностей. А море не знает пощады, оно добьёт тех, кого истощила степь.

― Бр-р, мне всё ещё с трудом верится, что мы не оказались в тех клетках. Что-то мне подсказывает, симпатичные пленницы из их добычи не смогли бы, как ты, отвертеться за перепихон.

― Детка, я училась соблазну и очарованию с рождения. Откуда бы взяться таким же мастерицам тут, в этой глуши? Тут даже схол нет, хотя везде сплошные мыши.

― С каких пор в схолах учат работать бёдрами?

― С тех самых, с каких половина уроков – это гимнастика. Гимнасии в честь гимнастики и названы, вообще! Это сейчас в Келепии все так обожают искусства и телльниченке, но и от Эпохи Ветров седьмой век уже пошёл. Раньше важнее было учить зверей работать мускулами, а не головой.

― Подожди, я в шутку спрашивал, но в гимнасии что, правда тра…

― Разумеется нет! Ты совсем тупой? Гимнастика просто делает тебя сильнее, гибче, выносливее. А дальше – как хочешь применять эти свои силу-крепость, так дальше сам и учись тонкостям, где учителя найдёшь.

Куница снова окинул взглядом стройную фигурку белки, осмысляя её слова о важности тренировок, и не смог оторваться. Даже столь будничное действо, как расчёсывание хвоста и подтягивание чулка она исполняла удивительно грациозно.

От сомнительных фантазий его отвлёк вопрос самого объекта фантазий:

― Слушай, Лиар, ты вообще убивал зверей?

Наваждения рассеялись столь резко, что некоторое время оставалось только растерянно моргать.

― Я шулер. Ну, немножечко вор. Но я не убийца. Почему ты спрашиваешь?

― Тебя вырвало после того развлечения со стрелами. Зверь, привычный смотреть в лицо вооружённому врагу, должен быть более стойким.

― А, вот ты о чём… посмотрел бы я на тебя там!

― Метни в меня кинжал.

― Что?

― Прямо в грудь.

Даже сама просьба заставила кунье сердце ускорить темп, а подушечки лап снова начали потеть. Белка, как всегда прелестная и желанная, отошла на тридцать шагов и стояла, открыв взору ту самую грудку, с которой хотелось делать что угодно, но только не кидаться кинжалами.

― А вдруг я попаду?

― Вдруг бывает только пук. Бросай давай, или я сама в тебя что-нибудь метну.

Иногда шулеру доводилось кидать кинжалы в мишень на ставки, и он неплохо умел это делать, но никогда не ощущал свои руки такими ватными и непослушными.

Кинжал всё же полетел примерно в цель, всего на полшага в сторону отправленный дрогнувшей рукой – белка даже не шелохнулась.

― Ты промазал. Точнее можешь?

― Э-э… у меня больше нет кинжалов…

Тихо вздохнув, серая белка сбросила капюшон и выхватила своё оружие. Раньше Лиар видел у неё только изогнутый хактвапский кинжал, однако где-то она успела обзавестись и метательным. Теперь бросок должен был угодить точно в цель, Сердцеедка ушла с траектории красивым танцевальным пируэтом, но это была лишь малая часть представления, потому что кинжал оказался не потерянным в траве, а лежал теперь в тонкой ладони, схваченный на лету.

― Тридцать шагов – большое расстояние. Кинжал оказывается на излёте и его несложно поймать. Если, конечно, ты не боишься.

Она подошла обратно, чтобы вернуть смертоносный реквизит подруге, а вот парнишке пришлось своё оружие искать в высокотравье самостоятельно. Он даже успел начать злиться, но вернулся, и его чувства беспомощно разбились о небесную синеву пленительного взгляда.

― Ты предпочитаешь убегать, да?

― Мне приходилось драться… даже на ножах бывало. Я…

― Ты видел, как к твоим ногам падает тело мёртвого врага, пока на твоём кинжале ещё не остыла его кровь?

Молчание было красноречивее слов, и белка слабо, будто невинно, усмехнулась:

― Мы с Тенью ищем свободы. Для маленьких зверей она всегда обходится в разы дороже. Если ты хочешь идти по этому пути с нами – тебе придётся стать смелее. И не бояться убивать, потому что тебя будут убивать без колебаний.

Лиар Вес взглянул на своё размытое отражение, подрагивающее в быстром потоке воды – ручей размывал треугольную мордочку вместе с растрёпанными мыслями, уносил лоскуты ниже по течению, где дувланы слизывали неясные обрывки с каплями воды.

Свобода – это красивое слово. Он всегда искал её. Всегда странствовал, перебиваясь с одной мелкой авантюрки на другую, чередуя карточные долги с обязательствами разнорабочего, обыгрывая простаков в напёрстки и прибиваясь к труппам странствующих артистов, какими кишит Новая Келепия, в роли фокусника. Он думал, что свободен, пока не оказался во Вратах Мизоредона. Город предстал необъятной силой. И ладно необъятной размерами, но он подавлял куницу своей сложностью и глубиной переплетённых интриг. На первый взгляд – такая же деревня, как Фасенак – какие-то синдикаты, какие-то ремесленники, торговцев много, разве что, и архитектура в разы интереснее, но стоило лишь на миг прикоснуться к тугому клубку чужих интересов, схватив злосчастную шляпу – и словно Тифигдос воплотился в Тиканипе. Сердцеедка всю жизнь провела там, и Лиар теперь был склонен доверять её трактовке свободы, потому что куртизанка, в отличие от него, не боялась города, а была его частью.

― Я люблю свободу. Но раньше мне не приходилось отнимать её у других зверей вместе с жизнью.

На этот раз заговорила Тень, устроившаяся возле сброшенных с дувланов сёдел. Капюшон пелерины всё ещё лежал на узких плечах, обнажая нежную тонкую шею и точёную острую мордочку. В её чертах проступало что-то кунье, делая образ тем привлекательнее для спутника.

― Раньше ты никогда не сражался за свободу, бежал от опасности, думая, что это свобода и есть. Но на самом деле что это, если не её противоположность? Ты был пленником страха. Боялся, что тебя раскроют и поймают – и уходил, нигде не задерживаясь. Но это не был твой выбор – вообще не был выбор. Ты не мог остаться, не сразившись за свою жизнь.

― Но я выбирал, куда идти.

― А чем одна деревня отличается от другой? ― когда куница непонимающе сощурился, Тень пояснила: ― Из одного места, где тебя знают слишком многие, ты шёл в другое, где тебя не знает ещё никто. Разве кроме этого было ещё хоть какое-то мерило твоему выбору?

― Ну… в Келепии красивее, не в Ветроволнье же мне было идти.

― И где ты теперь?

― Мне… не нравится, куда ты клонишь.

― Подумай, ведь вся твоя жизнь состояла из выборов без выбора? Ты бежал по миру, потому что остановиться – значит умереть. Ты хотел прийти туда, где богаче и красивее жизнь, но из-за других зверей ты оказался в Ветроволнье, и не ты выбирал, куда тебя загонят синдикаты Тиканипа. Ты это называешь свободой?

Лиар почесал в затылке и нахмурился.

― Вообще-то да. Чем тут плохо?

― У нас еды осталось на день, ― подсказала Сердцеедка.

― Добудем ещё! Вокруг бескрайние степи, тут нас вообще никто не знает, сбросим дувланов – и всё, мы вольные звери, кто нас тронет?

― Дай-ка подумать, ― теперь белка откровенно глумилась, ― кочевники? Разбойники? Хищники? Какая-нибудь очередная порченная ерундовина из ближайших руин?

― Я бы тогда подумал, как научиться осторожности, а не убийству.

― Почему не тому и другому сразу? ― поинтересовалась вторая белка, чьи глаза казались ещё темнее под ярким солнцем. ― Конечно, можно жить и с одной рукой, но ведь две лучше?

― Слушайте, я понимаю, к чему вы клоните… но я куница! Не тигр. Если я… или вы, кстати, тоже – если мы всё время будем лезть на рожон, рано или поздно нас прирежут. Осторожность важнее умения сражаться, это вы в вашем Тиканипе под крышей синдиката жили, а я выжил не потому что убивал всех, кто мне не нравится…

― …а потому что убегал от всех, кому не нравишься ты, ― закончила за него Сердцеедка и рассмеялась. ― Эй, я же не предлагаю тебе становиться наёмником? Просто хотела подучить тебя драке на кинжалах, чтобы в следующий раз ты так не столбенел.

Лиар удивлённо обернулся к рыжей белке – не такого продолжения разговора он ожидал.

― Ты… хочешь научить меня биться на кинжалах?

― Почему нет? ― Тень встала рядом и приобняла подругу за плечо. ― Осторожность – это такой же инструмент, как фехтование. Или как красота. Или яд. Чем большим количеством инструментов ты владеешь – тем более талантливым мастером собственной судьбы станешь. У тебя появится настоящая свобода – свобода выбрать, какой из инструментов взять в руку здесь и сейчас.

Куница снова почесал затылок, но всё же шагнул навстречу, тем самым неосознанно уже приняв предложение.

― Ну, кое-что я и так умею…

― Ты не умеешь главного – не бояться, ― объявила рыжая белка и положила руку на бедро, возле рукояти своего изогнутого кинжала. Впрочем, искусство куртизанки и тут играло злую шутку с Лиаром, и он смотрел не на оружие, а на изгиб талии, округлое бедро и изящную стать девчонки с неимоверно роскошным хвостом. ― Помнишь, когда нас прижали куницы в Фасенаке? Ты ведь тоже тогда просто стоял и смотрел, как мы с Тенью всех добьём.

Куница неловко потупил взор.

― Эх… я…

― Хватит оправданий! Будь уверен, это пройдёт, когда ты привыкнешь к мелькающему у тебя перед носом кинжалу! Если смерть слишком часто щекочет твою шею – рано или поздно ты разучишься трепетать перед ней. Ну и оправдываться больше не придётся. Поверь, симпатичным куничкам больше придутся по вкусу смелые и решительные парни, а не те, кто всё время оправдывается.

— Эпоха Ветров опасна не сама по себе, — поддержала мысль Тень, — её делают такой звери, живущие в наши дни. Я знаю, что тот вор, за которого ты выдавал себя с Эньетаном, следовал воровскому кодексу чести – никогда не убивал, если оставался шанс сбежать. Но вечное бегство – это плохая жизнь. Рано или поздно ты сам себя загонишь в тупик. Ты примерил маску Мура по прозвищу «Шкив», а теперь хочешь примерить его участь. Но кто под маской, Лиар? Есть ли там кто-то, кроме беглеца, для которого «свобода» – это выбор, в какую сторону бежать, когда опасность снова бросает на твою жизнь тень?

Короткий простой кинжал непривычно лежал в подрагивающей руке. Может быть, по одной белки и не смогли бы его убедить, однако сейчас на вытоптанном пятачке травы придётся сражаться не клыками и когтями, а вполне себе настоящей острой сталью. Лиар криво ухмыльнулся, подумав, что раньше ни за что не решился бы на такое трезвым. Путешествие медленно, но верно меняло его.

— Готов?

Более красивой убийцы ему в жизни видеть не приходилось. Сердцеедка поигрывала кинжалом расслабленно, стоя открыто и совершенно не угрожающе – отставленная ножка, выпяченное бедро, очень яркий и соблазнительный изгиб талии, пышная, приподнятая декоративным корсетом пушистая грудка – а ещё белка снова успела подвести ресницы. Даже «пустынное жало», как часто называют хактвапские короткие клинки, сейчас казалось подобранным к образу дамским аксессуаром, а не утилитарным орудием отнимания жизней.

Разве так полагается выглядеть перед кинжальным боем до первой крови?

― Нам… обязательно друг друга царапать?

― Царапать? Детка, у нас есть эликсиры! Я могу проткнуть тебе сердце и ты выживешь. Но не волнуйся, я буду только калечить!

― Что?! Нет-нет-нет, эликсиры – наш последний шанс, нельзя так расточительно к ним относиться!

― Эликсиры не понадобятся, если ты научишься защищаться. Так ты готов?

— Нет.

— Ну и чудненько!

Лиар вздрогнул и едва успел отпрыгнуть от свистнувшего под самым носом кинжала. Сложно представить более неудобного противника – слишком плавные движения, шаги сливаются в плывущее движение талии и бёдер, руки движутся словно в танце, прямой взгляд в глаза сбивает с толку, а хвост выписывает причудливые узоры рыжих росчерков, сбивая внимание. Первый выпад ещё можно было заметить, но все последующие, узором стальной палагры окутавшие Лиара, обратили его в бегство. Куница позорно носился по кругу, отскакивая и уклоняясь, пока белка изящными прыжками старательно обрезала пути к отступлению и будто бы даже не напрягалась. Примерно так в ночном бою смотрелся Эньетан – небрежная расслабленность, довлеющая над моральным духом напряжённых силуэтов врагов, создаёт иллюзию полного превосходства. И теперь шулер в полной мере ощущал это давление на себе. Буквально всё его нутро кричало о невозможности хоть как-то подступиться к белке и полной её неуязвимости!

Когда руку сильно дёрнуло, куница даже испытал облегчение на краткий миг – он ожидал увидеть расползающееся тёмное пятно на рукаве, но лезвие зацепило только ткань и мех, не поцарапав кожу. А вот останавливаться, чтобы посмотреть на предполагаемую рану, было ошибкой. Тут же последовал мощный удар ногой в челюсть. Растяжка у белки ожидаемо оказалась бесподобная, и зубы Лиара опасно клацнули, едва не продырявив язык, когда сапожок влетел в морду.

Только тут парень начал осознавать, во что ввязался: Сердцеедка не пыталась одержать быструю победу – это было испытание стойкости характера. С дюжину раз пустынное жало могло бы окончить бой, пролив первую кровь, но все выпады и финты имели цель устрашить, а не ранить. И в этом деле белка преуспела в полной мере.

Кровь звучала в ушах оглушительным барабанным боем, а гибкое пружинистое тело куницы плохо слушалось головы, отдаваясь дрожью страха перед свистом маленького, но смертельно острого лезвия.

― Чем дольше прыгаешь – тем сильнее устаёшь! ― несносная рыжая девчонка даже не запыхалась, словно танцуя вокруг задыхающегося от пожара в лёгких парня. ― Сражайся, а не беги!

Собрав волю в кулачок, Лиар беспомощно выбросил свой кинжал навстречу Сердцеедке, за что мгновенно получил болезненный пинок в живот и прокатился по примятой траве, обливаясь потом и с трудом глотая жаркий воздух.

Это ведь не первая драка! Половина Алагоса добывает себе пропитание мухлежом за картами, драки в дешёвых пабах и тавернах за горсть проигранных медяков – антураж столь же естественный, сколь и виноградники в Келепии. Лиару уже приходилось отмахиваться от разъярённых выпивох, просадивших ему последнюю мелочь – конечно это было страшно, но он ведь выжил! Значит, кое-что всё-таки мог исполнить с ножом в лапе. А против этой белки, вообще-то куртизанки по призванию, а не воительницы, ощущал себя беспомощным, как перед тигрицей.

Подавив на мгновение боязнь, Лиар сделал то, что однажды спасло ему жизнь в драке с зайцем – полагаясь на немыслимую для других зверей гибкость куньего тела, он поднырнул под удар, спиной толкнул противницу под локоть, не давая шанса встречного удара, и ткнул кинжалом в сторону мощного беличьего бедра. Раны стянет эликсир, не нужно заботиться и сдерживать силу удара!

Она ушла от выпада немыслимым прыжком из совершенно неподходящей для этого позы. Как до этого тонкий изогнутый кинжал задел только мех на руке куницы, теперь прямое и короткое лезвие лишь пропороло чулок и подсекло пучок рыжих шерстинок.

Лиар так надеялся, что сможет оставить царапину и окончить бой, что продолжить атаку совершенно не сумел: на развороте белка встретила его восходящим ударом, едва не проткнув челюсть, а затем свалила на траву пинком в плечо.

― Ты замедляешься после выпадов! Если промахнулся – удвой скорость!

Следуя собственному совету, она обрушила шквал ударов ногами на отскакивающего на четвереньках противника. Только белка или заяц смогли бы махать ногами с такой скоростью и силой – в рёбрах, плече и бедре куницы одна за другой вспыхнули молнии боли, ошеломляющие и лишающие контроля над собственными движениями. Ещё два удара пришлись на подставленные руки, когда даже перекатываться стало невозможно, и последний выбил из ладони кинжал. Белка оседлала окончательно утратившего способность сопротивляться куницу, заехала кулаком в скулу, и пока перед глазами Лиара плясали кроваво-алые искры, на пол лезвия вогнала кинжал ему в подмышку, царапая сустав и вспарывая мышцы вместе с артериями. Над степью взвился истошный крик боли…

Пульсирующая агония сходила с глаз вместе с кровавой пеленой, пока по телу растекалось утешающее покалывание магии, сращивающей свежие раны как не бывало.

На языке чувствовались привкус крови и крошки глиняного пузырька, а на дёснах – всё та же быстро отступающая боль – стиснутые зубы белка тоже разжала кинжалом, бесцеремонно впихнув горлышко в пасть очень опасно раненому кунице.

Пока бедолага приходил в себя, свернувшись калачиком, Кинца подошла ближе и осторожно спросила:

― Ты не перегнула?..

Реека, теперь сидящая у спины Лиара, утешающе похлопала его по плечу.

― Тебя я помягче учила не бояться кинжала, но у нас и времени сколько было. А теперь нужен ускоренный урок.

Для Лиара противница казалась превосходством во плоти, неуязвимая и непобедимая, но Кинца видела, как сейчас к подруге медленно возвращается привычное мерное дыхание – она тоже выложилась на полную, сражаясь на пределе своих возможностей. Она могла бы закончить бой мгновенно, но приходилось танцевать с противником, чтобы тот научился хоть чему-то.

― Ты… ― Лиар боязливо приподнялся на руках, и с облегчением не почувствовал никакой боли в левой части груди или плеча – эликсир храмовников был настоящим чудом Ушедших. ― Ты меня чуть не убила!

― Не убила же! ― белка тоже встала и придирчиво окинула куницу взглядом – того колотила крупная дрожь, а воздух с шумом проходил через раздувающиеся ноздри. Вздыбленная шерсть на загривке торчала клочьями от пота и пыли. ― И если ты думаешь, что всё закончилось – не расслабляйся. Мы только начали.

― Издеваешься?!

― Нет. Пытаюсь сделать из тебя союзника, которому можно доверить спину в бою.

Очередное возражение провалилось обратно в опалённую тяжёлым дыханием глотку. Лиар только теперь задумался, насколько белки доверились ему, в сущности незнакомому кунице, живущему обманом других зверей. Он мог сдать их синдикату в Фасенаке, мог поднять тревогу на борту «Водомерки», даже в ночной драке у площади Гранатов мог застрелить Сердцеедку, сбежав в суматохе в гордом одиночестве. Он сам боялся доверять куртизанке из синдиката, но чем она заслужила такое недоверие? Теперь она ведь такая же бродяга без будущего, но со смертоносной тенью прошлого, как и сам шулер. Сейчас она могла убить его, забрать золото и зелье – удар был смертельным, не потребовалось бы много времени, чтобы куница истёк кровью… но драгоценный эликсир не дал ему распрощаться с жизнью.

Сердце кольнула вина за столь настойчивое ожидание предательства.

Разумное, но несправедливое.

В ладонь лёг маленький бурдюк, всё ещё не обсохший снаружи с того момента, как Кинца набирала воду в ручье.

― Страх – это яд Спелираты, ― тихо произнесла серая белка, опустив тёмные глаза. ― Он даёт силу биться насмерть, когда тебя загнали в угол, но пока ты не справишься с ним – угол останется единственным твоим полем боя.

Опорожнив разом половину, Лиар решительно вернул пробку в горлышко, поднял взгляд на Рееку, и объявил:

― Я готов.

Игриво улыбнувшись, белка вытащила из земли кинжал, торчавший всё это время возле её лапы.

― Позволь дать тебе совет, прежде, чем мы продолжим. Ты слишком вкладываешься в одиночные удары. Это естественное желание – один решительный выпад, который принесёт тебе победу, но не правильное. Победа будет только если враг не ждёт удара, а бой целиком состоит из финтов и парирований. Не бывает такого одного универсального удара, который закончил бы любое сражение, и если ты замедлишься или откроешься после своего броска – тебя тут же убьют.

― Я пытался быть осторожным, так я к тебе вообще подойти не могу…

― Потому что твоя осторожность продиктована страхом получить кинжалом по морде. А должна быть – пониманием моих возможностей. Ты держался от меня на таком расстоянии, будто я минимум бастардом размахивала, а не кинжалом. Вот, смотри…

Реека вытянула руку с кинжалом в сторону Лиара.

― Подойди, чтобы острие едва касалось твоей груди.

Куница нерешительно сделал пару шагов навстречу, пока острая сталь не коснулась его измятой пыльной рубахи. Странно было видеть себя настолько потрёпанным, пока белка напротив чистенькая и ухоженная – даже как-то унизительно. Лезвие словно обладало собственной волей и жаждало пронзить сердце в паре пальцев от его кончика – нутро отдавалось леденящими волнами, расходящимися по груди от крохотной точки опасности, а в ушах снова начало неприятно стучать.

― Это расстояние, на котором я безопасна, ― сообщила белка. ― Взмах на полностью вытянутой руке может тебя разве что чуть-чуть оцарапать, а меня полностью открывает. Не важно, схватишь ты мою руку, отразишь удар или просто шагнёшь навстречу сразу после него – я должна буду отступить или умереть. А как только ты отступаешь – ты отдаёшь противнику инициативу. Попробуй?

Чуть расслабив спину и переступив в более пружинистую стойку, Реека медленно взмахнула кинжалом, давая противнику время упредить удар. Лиар рефлекторно перехватил запястье противницы, и разгорячённое прошлым боем тело само направило в беззащитную грудь кинжал. Хотя движение вышло вялым и неуверенным, девчонка всё равно шагнула назад, плавным аккуратным жестом освобождаясь от захвата.

― Вот видишь? Я вынуждена отступать, или умру. Ещё раз. Быстрее.

Снова широкий замах, на этот раз схватить себя она не дала, но и просто выставленное навстречу руке с кинжалом собственное запястье дало кунице возможность контратаковать – снова белка грациозно переступила, разрывая дистанцию.

Когда в очередной раз потерявший страх Лиар поднырнул под очередной замах, внезапно передумавшая отступать Реека вернула его в суровую реальность выброшенным навстречу коленом, и мучительный стон ознаменовал прокушенный язык.

― Подныривать под удары – это хороший трюк для маленьких зверей, но держи перед собой хотя бы вторую руку. Нырок – это медленное и предсказуемое движение, тебя почти наверняка оттолкнут. Если не хочешь остаться без зубов, нужно быть готовым!

В нежном голосе снова проступили заботливые нотки, на мгновение спутав мысли и подсунув вместо образа опасной убийцы соблазнительную куртизанку, пленяющую обворожительным взглядом и пластичным телом.

― Ладно, я сдаюсь. Откуда ты всё это знаешь? ― Чтобы прошла боль от прокушенного языка, Лиар взял перерыв, придерживая теперь ладонью щёку, будто это могло помочь. ― Я думал, девушки вроде тебя обладают совсем другими талантами.

― И какими же? Строить глазки и развлекать уважаемых зверей? ― Сердцеедка состроила глазки и рассмеялась. ― Я всё это умею, как ты вчера видел…

За неё закончила подруга:

― Но мы с Реекой больше, чем ручные питомцы Алкуитиса. Всегда мечтали быть чем-то большим.

― Да… к сожалению, ошейники у лиса тугие, а поводки короткие… К счастью, нам с Кинцей хватило ума учиться жестокости сразу, а не ждать когда припрёт, как сделал ты.

― А почему вы не сбежали раньше?

Серая белка поднялась от ручья, вновь наполнив бурдюк. Она не обладала столь же ярким языком тела, как Реека, но в её движениях чувствовалось нечто не менее красивое – интимная тишина, мягкая, ранимая задумчивость. Просто выпрямив спину она заставила шум ветра растаять в ушах куницы. Никогда прежде он не находил белок столь милыми для себя.

― Мы много лет готовились отправиться на поиски собственной судьбы… но не считай нас дочерями Акоты. Нельзя сорваться с цепи, не разозлив хозяина. Своеволие не бывает «на чуть-чуть», оно всегда превращает того, кто раньше управлял твоей жизнью, во врага.

― Не такие уж мы и разные, ― Реека снова разглядывала свои накрашенные коготки, словно была на балу в Лакьяраке, а не посреди Ветроволнья. ― Тифигдос тебя дери, лак слез! Ненавижу драться. Теперь перекрашивать…

― Что?! ― Кинца вспыхнула возмущением. ― У тебя был с собой… лак? Может, ты с собой ещё сменное платье таскаешь? Не отвечай! Я… я передумала, я не хочу знать ответ на этот вопрос.

― Мне больше интересно, когда она всем этим пользоваться успевает, ― Лиар сощурился на воплощающую собой невинность рыжую белку. ― Мы же всё время рядом.

― Обслужишь пять клиентов за ночь – тогда и поговорим о секретах быстрого приведения себя в порядок, ― не поднимая взгляда проворковала Сердцеедка. ― Так что, ты готов продолжать?

Под эгидой чарующего взмаха хвостом, куртизанка приняла некое подобие боевой стойки, что в её исполнении выражалось в эффектном взмахе кинжалом, потому что всё остальное в позе белки навевало мыли скорее о позировании художнику-портретисту, чем о сражении.

― Э-э… может, всё-таки не будем больше тратить эликсиры? Ветроволнье опасно, они нам для дела могут пригодиться.

― Нет. Ты всё ещё боишься сближаться со мной… впрочем я согласна сражаться без смертельных ударов.

Куница шмыгнул носом и сплюнул смешанную со слюной кровь:

― Сойдёт.

И два проворных зверька снова бросились друг на друга под любопытными взглядами пары отдыхающих дувланов и белки, сидящей теперь босиком, лапами в ручье.

Заход солнца путники встретили в укрытии из зарослей мизоредонской вишни – развесистые кусты благоухали россыпью белых лепестков и даже победили в честном сражении шлейф духов Рееки. Неподалёку бил слабенький родник, дающий влагу кустарникам, а ещё в лиге к северу виднелись крыши саманных домиков на очередном холме. Следовало позаботиться о запасах еды на дальнейший путь: Лиар, как уважающий себя куница, прибил гигантскую жужелицу, обитавшую в сени вишен, но приготовить её иначе как просто вскипятив потроха не умел, и белки скорее стали бы есть траву вместе с дувланами, чем народный куний деликатес. Впрочем, как раз скакуны от жучиных внутренностей отказываться не стали.

Утром решили наведаться в деревню и, для разнообразия, честно купить немного хлеба на сухари или, хотя бы, галет.

― Мне кажется, келепцы выдумали какое-то совсем другое Ветроволнье, ― вздохнула Реека, догрызая последний песчаный орех из оскудевших запасов. ― В Тиканипе только и сказок о славных мышиных городах с благородными традициями, доставшимися в наследство от последних королей. Мол, хлеб-то у них самый вкусный, руины времён Войны Ушедших без Порчи, барды все, как один, славные воины Малитики и с мечом столь же мастера обращаться, как со словом… но я пока видела только траву, пыль, жару, чахлые сараи вместо домов и ещё траву. Очень много травы. И вся она пыльная! И горькая. Как здесь вообще звери живут?

― В этом году раннее лето, ― Лиар облизал пальцы от жучиного ихора, и белка демонстративно отвернулась разглядывать вишнёвые цветы. ― Засуха сильная будет. А так тут ведь неплохо жить – очень свободно, никаких крупных синдикатов в такой глуши нет, каждый сам себе хозяин. Пшеница вдоль ручьёв здорово растёт, а на высокотравье арконусы огромными вырастают и гебежо отлично пасутся. Первых – на кожу и мясо, вторых – грузы тягать, землю пахать, да молоко доить. Степная пастораль как есть.

― Мне не нравится. Духи и хорошие ткани не достать, всё бедное, облезлое… Кочевники в любой миг появиться могут.

― Мы и не в Келепии, чего ты от мышей хочешь? Они никогда слишком пёстро жить не любили.

― Восточное Ветроволнье, наверное, лучше, ― предположила Кинца, пытающаяся с помощью любезно одолженной щётки вычесать пыль из своего хвоста – её угнетало чувство несправедливости, когда у подруги такое роскошное беличье знамя за спиной после всех скачек через степь, а её собственный серый хвостик, и без того тощий, теперь вовсе в колтуны слипся. ― Помнишь, ты рассказывала, что в Нахкаре почти как у нас… то есть, в Тиканипе? Наверное, всё из-за тракта.

― Там и синдикаты сильнее, ― рыжая белка недовольно сморщила носик, ― понятное дело, там богаче жизнь… но я не ожидала, что запад беден настолько.

Волнорезы вклинивались в Мизоредон, едва не рассекая его надвое, но всё же на востоке расползались на Сайсекскую равнину и каньон Рейньяри. Первую занял келепский город-государство Сайсек, а вторую – княжество Рейньяри с одноимённым стольным градом. Оба пути пульсировали кровью торговли, сонная артерия и ярёмная вена континента. И на них стояли по-настоящему крупные города-крепости, служащие воротами между безраздельной властью хактвапского торгового протектората на севере и вечной междоусобицей культур Келепии и Лакьяраки на юге. По иронии судьбы, города-близнецы Нахкар и Калька, отстоящие совсем немного на север, вытянувшиеся вдоль берегов огромного озера, прозванного маленькими мышами морем Чицке, просто созданные для купания в золоте при своём местоположении, век за веком медленно умирали от нищеты, с одной стороны иссушаемые жадными пустынниками, а с другой – истекающие золотой кровью из-за интриг юга. Одно оставалось неизменным: морские каботажные пути вокруг Мизоредона полгода слишком сильно зависели от прихоти Тифигдоса, пока на суше опасность была куда более понятной, и оттого приемлемой для дельцов: синдикаты и простые разбойники.

— Далось тебе богатство, — проворчал Лиар, когда Реека закончила делиться воспоминаниями о платьях и благовониях Нахкара из тех времён, когда она по заданию Гранатовых бывала на берегах моря Чицке – где и встретила впервые «Нахкарских Близнецов». — Всего с собой не утащишь, а вы, кажется, не собираетесь на одном месте долго сидеть.

— Отчего бы и не осесть в личном особнячке, в окружении личного синдиката? — благодушное настроение рыжей белки сияло ярче заходящего рыжего солнца. — Но точно не в Ветроволнье!

— В Келепию вернёшься?

— Что я там не видела? Лучше бы в Лакьяраку, а может и в Хактвапе неплохо будет, я жару хорошо переношу, а у пустынников самые лучшие духи. А то и через все моря до Ак-Наамаса отправлюсь! Говорят, не бывает зверей богаче имперцев, а изумруды у них на дорогах валяются, как у нас – камни.

— А ты? — куница перевёл взгляд на вторую белку, скромной тенью сидящую в стороне. — Ты тоже хочешь богатств и роскоши?

— Нет. Богатств не бывает слишком много. Если бы мы хотели одного и того же – однажды неизбежно стали бы врагами.

Кинца мягко улыбнулась Рееке. Иногда две белки пытались заглянуть в собственное будущее, и в одиночестве видели лишь пустоту, отравленную Спелиратой. Уже давно они решили дополнять друг друга, а не конкурировать за единую цель. Яркое рыжее пламя всегда согревало мучительное одиночество чёрной жемчужины, дарило утешение и тепло, а созерцательная меланхолия темноты приглушала жар огня, сжигающего не только жизни и чувства зверей вокруг, но и собственное нутро. Не давала забыть, что убийства, ложь и яд – только инструменты в руках зверя, а не он сам.

— Ищу в себе вопросы, а в мире вокруг – ответы на них. И чем больше страниц мира я увижу – тем больше ответов найду.

И один из главных – исток озера черноты вокруг зрачков. Этот вопрос Кинца так и не озвучила.

— Вот как вы это делаете? — возмутился куница.

— Делаем что?

— Объясняете своё поведение так, что оно кажется правильным! Я всю жизнь путешествую от деревни к деревне и от города к городу, но это «бегство и слабость», а вы собираетесь жить точно так же, но это «высшая цель и глубокий смысл»!

Реека заливисто рассмеялась, и волна смеха будто вынесла тёплую улыбку на уста Кинцы. Серая белка развела руками:

— Не нужно быть разными, чтобы по-разному смотреть на мир вокруг. Мир – он ведь для всех общий. И звери, как бы ни хотели друг от друга отличаться, всё-таки очень похожи. Мы всего лишь не хотим, чтобы мир диктовал нам правила жизни. Мы откроем их сами. Напишем сами. Может, они и не будут какими-то особенными…

— Но будут нашими, — закончила рыжая. — И когда кто-то попытается запудрить нам мозги – ничего у него не выйдет.

— Да уж, ты-то мозги пудрить сама мастерица…

— О, я вообще с пудрой ловко обращаюсь. Хактвапские пудры хорошо защищают от блох и полезны для цвета шерсти.

— У тебя с собой что и пудре… а, не отвечай.

Новый прилив хохота окатил подёрнутые сумерками заросли степной вишни.

Сейчас никто из троих зверей не ощущал опасности степей. Жизнь в Эпоху Ветров полна смертоносных сюрпризов, но ко всему рано или поздно привыкает пытливый ум, и угрозы превращаются не более чем в фон обыденности, когда приятная компания – это всегда приятная компания.

Лиар только теперь ощутил, насколько привык к Новой Келепии: вечно пышущий красками Тиканип ошеломлял, заставлял потеряться в гвалте и событиях, но он же и подавлял ощущение самого себя. А теперь, возле пары дружелюбных белок, закат ощущался невероятно настоящим и драгоценным, когда кружевная бледно-розовая шаль опала на лепестки тысяч маленьких цветов и неслышно соскользнула с них, оставляя шлейф сумерек, предвещающих душную и горькую на вкус ночь Ветроволнья, прекрасную в своей простоте. Казалось, что севернее Волнорезов даже солнце настолько бедно, что ему не хватает денег на оранжевую краску, и драгоценное мгновение небесного пожара заметно короче.

Вот оно – счастье настоящей куницы.

На заре отряд разделился: Лиар отправился закупиться провиантом в дорогу к деревне, а Реека повела своего дувлана вверх по ручью – разведать дорогу.

― Почему вы с Лиаром так уверены, что местные не продадут дувланов? ― поинтересовалась Кинца, пристроившаяся рядом на старом потёртом седле.

― Потому что их тяжело разводить в степи. В Муамране, вроде, они живут возле лесов – им деревья нужны. А тут каждый дувлан – это сокровище, синдикаты будут торговать ими друг с другом или с кочевниками, но мы просто бродяги. А если начнём звенеть золотом направо и налево – так нас просто ограбят.

― Ты не выглядишь как та, кто прикидывается нищей.

― Я и не прикидываюсь. Для местных я – лакьяр. Но одно дело просто носить кружева и красиво выглядеть, и совсем другое – показать горсть золотых. Особенно тут. Тут и серебром-то лучше не особо светить.

― Почему эти звери не уедут? У них есть скакуны, есть весь Мизоредон… зачем жить в этой горькой и выцветшей жаре?

― Тебе вчера Лиар весь день голову полоскал! ― рыжая белка жизнерадостно рассмеялась. ― Свобода, Кин – вот и весь ответ. Никаких тебе гильдий, никаких крупных синдикатов. Если «синдикат» для вас – это просто местная шпана… ну, я признаю, что это по-своему романтично. И намно-ого проще, чем хитросплетения интриг Тиканипа.

— Мне тяжело понять их выбор. Так много зверей стараются просто сбежать от сложностей в эту степь…

— Тяжело, но ты понимаешь?

— Да. Когда всё за тебя решают родители и братья – это… удобнее. Легче. Но больнее.

Серая белка обняла себя, и рыжая вытянулась из седла, чтобы погладить её плечо.

— Э-эй, не будь такой милой! Нужно беречь воду, а ты хочешь, чтобы я расплакалась? — в шутку проворковала Реека.

Это едва не стоило обеим всадницам болезненного падения: животное взбрыкнуло и трубно заверещало, когда из высокой травы выметнулись пара нимакрисов – бич отрогов Волнорезов. Резко собравшись и хлестнув поводьями, Реека попыталась пустить дувлана в галоп, но скакун был слишком напуган, чтобы слушаться.

Не сговариваясь, белки соскочили на землю, выхватив оружие. Короткие кинжалы в противостоянии с хищниками степей – худшее, что можно придумать: твари почти не чувствительны к боли, а тонкий лёгкий клинок оставляет слишком слабую рану, чтобы пошатнуть уверенность пернатых хищников. Самое худшее – у них слишком длинные шеи, а острые как битое стекло зубы легко достанут глупца с коротким клинком ответным укусом.

Сердцеедка прокатилась кубарем, отпрыгнув от броска чудища с неё ростом, вскинулась было, чтобы вонзить изогнутое жало в ногу и подсечь сухожилия, но юркий противник и сам скакал по ровной степи не хуже белки. Снова пришлось уворачиваться от огромных изогнутых когтей и клацающей длинной пасти.

С другой стороны дувлана Тень исключительно силой воли подавила подступивший парализующий ужас: никогда ещё она не сражалась с кем-то настолько быстрым и, главное, диким. В каждом звере она ощущала разум, который можно обмануть, волю, способную колебаться, осторожность, стоящую за каждым взмахом оружия – страх получить ответную рану, слишком открыться. Нимакрис ничем из этого не обладал. Первозданный инстинкт хищника, жажда свежего мяса и слишком примитивное сознание, воспринимающее тоненькую белочку с коротким кинжалом исключительно кормом.

Один отскок, второй, Кинца запнулась, но тут же откатилась и прямо из полулежачего положения скакнула прочь от когтей, полагаясь на исключительную силу беличьих ног при крохотном весе самой белки. Как только первая волна ужаса отхлынула, возвращая на миг толику холодного разума – и без того тёмные глаза подёрнулись чёрной дымкой, стёршей даже солнечный блик. Тонкая рука вскинулась навстречу развернувшемуся хищнику… и тот пошатнулся, болезненно чирикнув.

На кончиках пальцев сосредоточилась ледяная пустота звёздного неба, вкрадчиво пускающая усики тьмы в разум, ищущая, шепчущая… жаждущая. Вскрикнув, Тень мысленно отшвырнула тьму от своего естества, и чёрная дымка проступила под взорвавшейся плотью нимакриса, брызнувшей окровавленными перьями у самой шеи. Эту боль воспринял даже такой равнодушный к ранам хищник.

В это же мгновение заверещал дувлан.

Передумавший гоняться за маленькой и слишком юркой добычей, второй хищник впился в лапу скованного страхом скакуна, мечущегося на месте вместо того, чтобы бежать прочь. Реека не придумала ничего лучше, как метнуть кинжал в загривок охотнику – она слишком опасалась оказаться впритык к этому пернатому клубку агрессии. Теперь белка стала ещё и безоружной.

Второй раз Тень потянулась к жизненной энергии бегущего прочь и истекающего кровью хищника, и на этот раз перенаправила сгусток смерти в того, кто оторвал кусок шкуры от лапы дувлана. Теперь не так удачно – вздувшаяся плоть лопнула у хвоста, что скорее разозлило нимакриса, чем напугало. Резко обернувшись, он увидел перед собой лишь растерянную Рееку.

Не имея и мгновения на раздумья, следуя за инстинктом, Кинца уцепилась за черноту, клубящуюся на этот раз в ней самой.

Она промахнулась! Чувствуя медный привкус на языке, дрогнула, и пальцы указали не на нимакриса, а куда-то левее. Реека не могла уклоняться вечно, и Кинца снова вытянула из себя крупицу жизни, шипя сквозь стиснутые до скрипа зубы.

Только со второй попытки она попала. Сразу у основания шеи хищника разорвалась плоть, сместив позвонки, и только что стремительный и яростный, нимакрис рухнул как подкошенный, испустив последнюю хриплую трель…

Сразу за ним и Тень рухнула на траву, скрючившись калачиком и выплёвывая собственную смешанную с желчью кровь.

— Кинца!

Лиар застал белок у пернатого трупа, когда всё уже закончилось, а Тень начала приходить в себя на коленях у Сердцеедки, смывающей с её мордочки следы мистических травм.

— Что у вас здесь… о Малитика! Она жива?!

Из всех проблем куница решил начать с самой главной. Соскочив из собственного седла, он подбежал к спутницам.

— Всё в порядке, просто царапина, — утешающе заверила Реека, улыбке которой тяжело было не поверить.

— Как же не повезло… опять твой дувлан…

Им, к сожалению, благословлённые Скиппой эликсиры помочь не могли.

— Да, это проблема, — белка мрачно покосилась на своего скакуна, теперь зализывающего лапу. С такой травмой о нормальном темпе похода не могло быть и речи. — Придётся его бросить. Ты добыл еды?

— Конечно! Но вы сможете вообще идти?

— Смогу, — ответила за подругу Кинца, борясь со слабостью от одной только попытки встать на ноги – она сразу же натянула капюшон пелерины, спрятав не до конца отступившую тьму в глазах. — Нимакрис… свалил меня на землю, я больно ушиблась, но это всего лишь ушиб. Давайте поскорее уйдём.

― Ты же едва стоишь. Мы можем сделать привал, передохнуть… Да и, может, дувлану Рееки станет получше?

― Уж это вряд ли, ― скептично покосилась на раненого скакуна хозяйка. А ведь такой рослый и симпатичный был питомец! ― Как думаешь, у местных можно безопасно переждать денёк-другой?

― У них ни стен, ни своих дувланов – вообще ничего.

― Дурное место. Ночью прибьют, заберут драгоценных скакунов, и скажут, что так и было.

― И что же, просто перебросим вещи и уйдём? А ты не можешь… ну…

Сердцеедка плотоядно усмехнулась и потрепала шулера по макушке:

― А, уже начинаешь привыкать к хорошему? Будешь теперь подо всех встречных меня подкладывать?

― Нет! Я не об этом, просто…

― Я могу понравиться лидеру, чтобы взять на вооружение его авторитет. Это работает с главами синдикатов, сработало и с вожаком кочевников… но это не может работать в крохотных общинах без внятного главы. Так что нет, я не буду задирать хвост сегодня… Разве что ты сам бы хотел под него забраться?

Смертельный выстрел глазками ранил Лиара в самое сердечко.

― Ну, поскакали – так поскакали.

Кинца снова тихонько захихикала в ладошку, что её друзья восприняли за добрый знак.

Шулер в последний раз бросил взгляд на мёртвого хищника, доставившего столько неприятностей, и со вздохом принялся грузить переметные сумки с пострадавшего дувлана на своего – второму и так хватит тяжести двух наездниц.

Напоследок Реека только погрозила ему пальцем:

― Не вздумай рыться в моей косметичке и примерять моё кружевное бельё!

Что за дурацкие мысли? Однако, немалую часть дальнейшего пути в мыслях куницы теперь клубились крайне странные фантазии…

С закатом в зарослях буша звери с облегчением дали отдых скакунам и устроились на привал, но когда хворост для костра уже был уложен в свежую ямку, Кинца вернулась с разведки окрестностей с неприятными новостями:

— Неподалёку костёр.

Ей стало заметно лучше с момента стычки, теперь она выглядела вполне бодрой и свежей.

Сквозь шелестящее на ветру высокотравье, зажатое между медленно отдающей дневной жар землёй и бездонной бездной сиреневого безоблачного неба, где вспыхивали первые точки звёзд, трое маленьких зверей подкрались ближе к чужой стоянке.

Разумные опасения оказались слишком близки к подтверждению: меж двух холмов вокруг внушительного костра расположились четверо до зубов вооружённых зверей при дувланах, а так как белка сказала, что не видит одного из тех, кого заметила в прошлый раз – где-то гарантированно затаился один дозорный. Все – в отличной кожаной броне по фигуре, на наплечнике у одного куницы даже отчётливо проглядывалось тиснение. Почти что лакьярские кожаные латы, даром что не такие красивые и приталенные, а всё равно защитят от очень многих проблем.

— Это… наёмники?

— Не знаю. Как-то дюже богато они выглядят для местного захолустья.

— Ищут какие-нибудь сокровища порченных руин? — высказала предположение та, кто обнаружила соседей.

— Я бы предпочёл, они сейчас были в руинах, а не у нас под боком. Не нравятся мне эти типы.

Возражений не последовало – разумнее было просто пройти ещё с пол лиги, чем ночевать под боком у опытных воинов. В последнем сомневаться не приходилось, потому как дорогое снаряжение новичку и простофиле попросту не удержать в своих руках – или ограбят, или обворуют, или заберут с трупа.

Когда от слов компашка собралась было перейти к делу и раствориться в траве, послышался свист, и четверо зверей у костра мгновенно оказались на ногах, с луками в лапах. Дозорный выдал себя на северном холмике, в зарослях буша – эти иссохшие кустарники по местным поверьям обычно отмечали разные неприятные места древних всплесков магии, погребённых под слоем песка и земли. Удобные для засады или укрытия, но опасные связью с Войной Ушедших.

Белки и куница замерли в своём укрытии, боясь пошевелиться, а в ложбине поднялся неясный шум. Заяц подскочил к дувланам, собирая узды, пустынный лис и двое куниц вскинули луки, целясь куда-то в сумерки подступающей ночи, а белка-дозорный присоединился к товарищам, встав спиной к огню.

Источник их тревоги появился почти сразу: тёмные, сливающиеся с ночью стремительные силуэты, напоминающие нечто среднее между зверем и пауком, выметнулись из мрака, чтобы тут же вернуться в него, оставив зайца лежать на земле, зажимая раны, а куницу сменить разбитый в щепки лук на изогнутый хактвапский скимитар.

Даже с такого расстояния Тень ощутила, как леденеет хребет, и уж точно ей не хотелось представлять, что сейчас испытывают те, кто морда к морде вынужден встретить призраков древней магии.

Она прислушалась к своему нутру и заметила, как тени вокруг жадно затаились, щерятся чёрными зёвами под густыми кустарниками, тянут щупальца к холмам, боясь коснуться ореола костра… но лагерь лежал в полутора сотнях скачков дальше, а тьма отзывалась её восприятию уже здесь.

― Нужно уходить. Быстрее.

― Что такое? ― Лиар до рези в глазах принялся всматриваться в траву вокруг, почти не сомневающийся, что и на них сейчас выскочит оживший ночной кошмар.

― Меньше вопросов – больше работы лапами, ― хлопнула его по плечу Реека и поспешила следом за подругой, тихо бегущей по одной ей видимому маршруту.

За спиной стихал последний крик животного ужаса…

Лагерь разбили ближе к рассвету, когда усталость всё же пересилила страх, и огня решили сегодня не зажигать. Реека смогла уснуть только прижавшись к бедру подруги, наблюдающей за мертвенно-чёрной ночью, где кроме шелеста ветра в высокотравье не звучало ни единого живого звука. Лиар сел рядом, потерев тяжёлые веки.

― Тебя тоже погладить на ночь?

Вопрос оказался столь неожиданным, что даже отогнал на миг сонливость. Только теперь куница увидел, что Кинца отрешённо водит ладонью по плечу Рееки.

― Эм… нет. Нет. Может, чуть позже.

― У тебя много вопросов.

― Да? Откуда ты… да. У меня много вопросов. Давно ты их ждёшь?

― С утра.

― Серьёзно?

― С того момента, как ты нашёл нас после нападения хищников.

Лиар почесал щёку, и белка, чуть усмехнувшись, пояснила:

― Ты весь день украдкой смотришь на меня, а когда ты задумчив – всё время чешешь щёку левой рукой.

Лиар сразу убрал лапу от щеки.

― Я видел раны на том нимакрисе. Это не раны от кинжала.

― Это раны от магии.

― Я… догадался. Это сделала ты?

― Я.

― И давно ты так умеешь?

Белка посмотрела на куницу из-под капюшона – даже ночью она не снимала его, слишком привыкшая к куполу ткани, прижимающему уши к затылку. Так спокойнее.

Насколько она доверяла кунице? Она знала Рееку с самого детства, но даже когда решалась раскрыть свои секреты ей, чувствовала странный холодок в груди, переворачивающий всё вверх дном. По-своему приятный, но всё же требовалось всегда совершать прыжок веры в небесную лазурь родного взгляда. А Лиара она знала меньше месяца. В чём-то куница был простоват, такие звери не большие мастера интриг и предательств, но это не повод ему доверять.

И всё же парнишка заслуживает знать. Она фактически предала его, скрывшись той ночью в переулке, когда Сердцеедка подала сигнал – а он всё равно доверился белкам, и чуть не поплатился жизнью за это. Эпоху Ветров не даром назвали так – сегодня ветер дует в одну сторону, подталкивая в спину и направляя по пути удачи, а завтра – обрушивается шквалом в морду, набивая пепел и песок в глаза, уши и ноздри. Неосторожно раскрытая тайна может однажды убить.

― Почему ты доверился нам тогда, у логова Песчаной Лазури?

Сбитый с толку резкой сменой темы, Лиар не заметил, как снова принялся почёсывать щёку – равно как и тонкая мимолётная улыбка белки ускользнула от его взора.

― Не знаю… я… конечно никогда не ходил на такие дела, но мне казалось, я знаю эту часть Ветроволнья получше вас, казалось очень нелепым, что вы сговорились бы с Лазурью, чтобы меня кинуть. Вас бы самих кинули. Ну и… ты выглядела, будто тебе нехорошо. Знаешь, иногда зверь прикидывается, что ему плохо, когда всё нормально – это легко заметить, но когда ему плохо, а он делает вид, что всё нормально… такое не подделать. Наверное, даже Эньетан бы не смог.

Раздался тихий смешок и тень под капюшоном опустилась вместе с точёной мордочкой. Сердцеедка бы смогла.

― Тогда это и случилось…

Прекратив водить по плечу посапывающей во сне подруги, Кинца замерла на миг, но всё же вытащила из-за пазухи чёрную жемчужину.

Самый общий рассказ с минимумом подробностей сможет успокоить их обоих: один перестанет бояться полной неизвестности, а вторая – сохранит защиту вокруг личных секретов, сбросив шелуху обезличенной тайны.

― …так что теперь я могу чувствовать в тенях гораздо больше. И там, у ложбины… тени ожили. Древняя магия пробудила их и заставила охотиться на живых. И… мне почему-то казалось, что огонь только привлекает их.

Долгое время Лиар сидел молча, а потом вдруг осторожно протянул руку и сбросил с собеседницы капюшон. В тёмных глазах отражались звёзды и растерянность, почти беззащитность.

― Я слышал похожую историю. Про одну куницу. Легенда гласит, она была столь проницательна, что всегда видела самые потаённые и глубинные мысли зверей вокруг – и все они полнились тьмой, алчностью, жестокостью… и чем могущественнее был зверь – тем чернее пучина его души. Эта куница жила среди тех, кого ещё не звали Ушедшими в те эпохи – среди самых-самых важных и влиятельных зверей на свете. И видела тьму столь непроглядную, что утонула в ней, обезумев от ужаса и горя…

― И с тех пор мир трепещет пред именем Спелираты, ― прошептала белка завершение присказки. ― Да, чёрные жемчужины считаются её дарами. И считается, если подсунуть такую кому-то под подушку – всю ночь он будет мучиться кошмарами.

― А ты?..

― Они снятся мне не чаще, чем другим.

Взгляд куницы задержался на чёрном шарике слишком долго, и тонкие пальцы плавно сомкнулись, вновь спрятав драгоценность.

― Так ты – тронутая Спелиратой?..

― Так называют безумцев.

― Так называют тех, кто смотрит на мир под непривычным углом.

Впервые с того мгновения, как белка отвела взгляд, лишённая защиты капюшона, она снова посмотрела на куницу. В висках стучала кровь, а кончики пальцев замёрзли, только теперь она осознала, что всё это время ждала нападения – и готова была убить.

Лиар был простоват в отношении к жизни, но разум его оставался свободен от оков предрассудков.

― Ты… не боишься?

― Если честно, её я боюсь больше, чем тебя, ― куница кивнул на мирно спящую Рееку.

― Ты странный.

Кинца хмыкнула, искренне изумлённая, что чуть ли не впервые в жизни сама назвала кого-то «странным». Обычно этот эпитет окружающие преподносили ей.

― Сколько у неё трупов на счету? Она… как лакьярская лиса! Мордашка милая, а за спиной отравленный кинжал.

― Не так много, как ты думаешь. Обычно она собирала информацию, а не убивала неугодных синдикату.

― Не так сложно быть хорошим бойцом, но нужно быть настоящим мастером, чтобы учить других. Она – хороший учитель. Значит, и убийца талантливая.

― Ты просто сыплешь житейскими мудростями. Куда же делась твоя едкая скептичная осторожность?

― Хах, это твоё дурное влияние, я думаю.

Два тихих смешка слились воедино со степным ветром, отгоняя образы оживших теней и унося эхо давно стихших предсмертных воплей.

― Когда-то давно мы с братом решили, что убивать зверей – это не наш стиль. Мы – плуты! Я жил картами, он – липкими пальцами и чужими кошелями. Но оборвать жизнь другого – это как решить за другого зверя, что выбранный им стиль жизни – неправильный. И тогда мы решили лучше жить свои жизни, чем судить чужие.

― Благородное кредо. Но очень уязвимое.

― Да, да, я помню, «убей или будь убитым, только сильный по-настоящему свободен, бла-бла», ― Лиар закатил глаза, утомлённый и за прошлые пару дней нравоучениями излишне амбициозных белок.

― Не только. Оно опасно тем, что делает тебя добрым.

― М? Но я же мошенник и хитростью отбираю чужие монетки. Зачем вообще заморачиваться такими глупостями, как «хорошие» или «плохие» поступки? Ты просто живёшь! А правила нужны чтобы лучше самого себя понимать. Я ж не дурак, понимаю, что когда встречаешься с врагом нос к носу, и ты себя в убийствах ограничиваешь, а он – нет, то тебе крышка… просто… такой вот у нас с Анамом был подход к жизни.

― Ты и впрямь куница. Такой, какими вас представляет молва. Добро и зло – не более чем краски, которыми звери выкрашивают обычные поступки, думая, что эти краски могут менять суть вещей. Я видела многих зверей, кто считал убийства злом – и это делало зверей слабыми. Но ты – тебя это правило сделало лишь гибче. Теперь я меньше опасаюсь за твою участь.

― Не знал, что ты вообще обо мне переживала.

― Я же всё-таки не Спелирата, ― отшутилась белка, но из её уст и это прозвучало как ещё одна рассматриваемая всерьёз мысль. Может быть, какой-то мере она ею и была.

Засыпать в раздумьях о переживающей о нём Кинце Лиару нравилось куда больше, чем пытаться забыться в мыслях о чудовищах, обитающих во тьме.

Утром первым делом путники вернулись к месту ночной бойни. Мертвецам больше не нужно их превосходное снаряжение. С рассветом степь вновь ожила, и ничего кроме следов уже не говорило о вмешательстве Порчи в судьбы зверей: падальщики увлечённо пировали среди трупов. Вороны и грифы жрали в первую очередь мёртвых дувланов – больше мяса, легче достать, а стайка виалкенов на тонких ножках носилась между тел, разрываясь между охотой на птиц, объеданием мертвечиной и грызнёй друг с другом. Лиар на миг увидел сходство между яркими шустрыми созданиями и зверями Алагоса: синдикаты жадно ищут и грабят руины подобно падальщикам, кормящимся на трупах древней цивилизации, в то же время охотятся друг на друга в вечной войне, ставшей настолько привычной, что вчерашние враги сегодня смеются над шутками друг друга в одной таверне, а завтра снова скрестят мечи.

Маленькие звери не кажутся животным страшными, только пока не сжимают в руке вязанки горящего хвороста. Дым и пламя – очень убедительный аргумент для дикого сознания на время отвлечься от мяса и прогуляться.

― Не нравится мне эта вонь, ― сморщилась Реека, учуяв сквозь жжёный хворост сладковато-гнилостный душок с привкусом разлагающейся мертвечины – слишком сильной для таких свежих тел.

― Порча… ― мрачно подтвердил её догадку Лиар. ― А говорили ещё, её в Ветроволнье нет по сравнению со Старой Келепией.

― Её здесь и нет. Там она повсюду, в небе и в воде, а тут – только чуть-чуть пованивает. Займись лучше бронёй, пока она сама Порчей разить не начала.

― И ты готова это на себя напялить?

― Конечно нет! Я похожа на бездомную отшельницу, чтобы такую дрянь на себя напяливать? Будем тащить до ближайшего ручья, а лучше – до деревни.

Один из куниц был разорван на куски вместе с кожаной кирасой, к нему даже близко подходить не стали, белку убил чудовищной силы удар – его броня тоже очень серьёзно измочалена со стороны плеча, и только третий маленький зверь распрощался с жизнью, сохранив снаряжение в относительном порядке – ему сорвали голову, и куда она теперь делась гадать желания не было. Заяц и пустынный лис оба оказались убиты со спины, словно полдюжины серпов разодрали кожаную броню вместе с плотью и даже рёбрами, обломки которых торчали теперь из ран. Страшно представить силу ночных тварей, а ещё страшнее – возможность встретиться с ними в один «прекрасный» день.

― Смотрите, они похоже и правда искали Порчу! ― в куньей лапе качнулся амулет с крупным рубином – оберег от магического проклятья.

― Что же, они её нашли…

Надежды обзавестись хорошими доспехами канули в небытие, а вот оружие не пострадало. Эспады со сложными ажурными эфесами, причём достаточно однотипные, стали ещё одним верным знаком лакьярского происхождения отряда. Парочка арбалетов, один уцелевший лук, почти два десятка стрел, десяток кинжалов всех мастей от Памьи до Келепии, пять рубиновых кулонов… и пузатый сосудик с вощёной пробкой. Без отметок о содержимом, но судя по сильному аромату камфоры, стекающему от носа через хребет к солнечному сплетению, отдаваясь по пути волнами мурашек, это был исцеляющий эликсир храмовников Скиппы, да ещё и очень густой.

В кошельках нашлось и золото – в основном хактвапское – а лис и обе куницы одарили мародёров ещё и горстью украшений. В седельных сумках у потухшего кострища был и изрядный запас вяленого мяса и сухофруктов, даже немного джезерье с дирджийскими орехами нашлось.

― Эй, ― Реека обернулась к Кинце, с сомнением глядя на свёрток еды, ― ты ничего не чувствуешь? Меня терзают сомнения, не тронула ли Порча еду…

― Я… я чувствую тени, а не Порчу. Прости, но лучше это не трогать.

Рыжая белка ещё раз принюхалась к тонкому иссохшему ломтику мяса и хотела было с сожалением отложить его, когда Лиар всплеснул лапами:

― Серьёзно?! То есть, мы отколупываем от порченных трупов угвазаднные ошмётки брони, но пайки из сумок, лежавших в стороне от заварушки – это мы не трогаем?

― Еда – не броня. Нельзя пихать внутрь себя то, что было хотя бы рядом с источником Порчи, ― резонно возразила Реека, отбросив вяленый кусочек – тут же подхваченный осмелевшим виалкеном. ― Броню же ты не будешь есть, я надеюсь?

― Кто они такие? ― прервала спор серая белка, сейчас сидевшая над растерзанным зайцем.

― Не синдикат, слишком непривычное снаряжение для местных, ― её рыжая спутница ещё раз с сожалением вздохнула, скользнув взглядом по ошмёткам кожаных лат. ― И слишком однотипное. Наёмники, причём скорее всего гильдейские.

― Хутиздайш? Я бы поверила, будь это восток Ветроволнья, но здесь… что им делать здесь?

― Справедливый вопрос. Им платят золотом, а не честным словом, каким полны кошельки местных оборванцев! Значит, заказчик или севернее, в Оазисах, или южнее Волнорезов. Скорее всего искали тут какие-нибудь руины, древнюю магию или сокровища для какого-нибудь толстосума.

― Это и навлекло на них беду… Вы не видели в их вещах странных безделушек?

Реека и Лиар опасливо переглянулись, куница сглотнул, а белка невольно вытерла руку о подол юбки, словно могла так очиститься от проклятой магии.

Все собранные трофеи немедленно выгребли из мешков и котомок и разложили на земле, заодно запалив ещё хвороста, чтобы живность вокруг не спешила смелеть.

Безделушки выглядели самыми обычными украшениями, но Лиар сжал в кошеле завёрнутую в платок змейку. Квильтски кулон тоже не выглядел особенным, но был столь ценным, что фенек доверил ему сделку, какую нельзя доверить и золоту.

― Давайте лучше оставим их все.

Сердцеедка сердито упёрла кулачки в бока.

― Серьёзно, вы можете отличить магическую вещь от обычной? Мне плевать на ту горсть серебра, которую мы тут выручим за всё это барахло. Я жить хочу!

Тень вынуждена была разочаровать подругу и сокрушённо покачала головой в ответ на её умоляющий взгляд – она не арканист, так легко ощущать мистические ауры она не умела. Хотя теперь и задумалась о шёпоте теней – как много они знают? Но что важнее, насколько она готова рискнуть и прислушаться к этому шёпоту, обещающему безумие Спелираты…

Скрепя сердце, мародёры оставили в трофеях только монеты, оружие и относительно уцелевшие части брони.

Падальщики смогли вернуться к трапезе, и не приходилось сомневаться – некоторые из них спустя недолгое время начнут терять рассудок, превратятся в проклятых чудовищ, стремящихся истребить всё живое на своём пути.

Теперь сумки дувланов топорщились добычей – неприятная приманка для любых враждебных глаз, надёжнее таблички «У нас есть, что украсть».

К сожалению, ни на первый, ни на второй день пути не попалось не то что ручейка, а хотя бы самой захудалой лужицы – равно как не было и ни единого признака цивилизации. Бурдюки грозили вот-вот показать дно, а солнце мстительно шпарило, наливая веки свинцом и старательно выжигая из путников силы. Ветер приносил слабое облегчение, но с торицей брал плату пылью и невыносимой горечью степных трав.

Лишь к концу третьего дня на фоне темнеющего неба показались рыжие отсветы огней на стенах саманных домиков, обещая долгожданную передышку. Тень вернулась с разведки с приятными новостями: не какой-то захолустный хутор, а нормальный городок со своими синдикатами и относительно цивилизованными порядками. Несколько мышиных кланов, во главе которых стоят фенеки и шакалы. Деревенька опухшими метастазами наросла на древних руинах, давно ушедших под землю и оставивших над поверхностью только фрагменты древних башен и шпилей. Даже сейчас трое гостей Аркехеса смогли застать следы былого величия – несколько облезлых, наполовину разобранных башен молочно белого оттенка, пронизанных синеватыми жилками и мерцающих крохотными кристалликами. Тареит, «Годепонский Мрамор». Ныне не осталось ни единого месторождения этого драгоценнейшего из строительных камней, и только разрушая подобные останки древних городов можно добыть его для отделки очередной новокелепской виллы. Келепцы очень любят историю – настолько, что готовы отдавать целые сундуки золота, лишь бы уничтожить остатки этой самой истории и построить где-нибудь в Тиканипе такое её воплощение, которое угодило бы искушённому и откровенно пресыщенному вкусу.

Реека не любила тареит – слишком белый на её вкус.

Необожжённый кирпич на фоне шпилей смотрелся особенно жалко и убого, видимо поэтому местная верхушка отделала свои сморщенные, примитивные дворцы, где келепец и скотину держать бы постеснялся, крашенным камнем. Облупившаяся краска лишь насмехалась над этими потугами.

Постоялых дворов здесь было целых два: «Пряная Булочка» для обывателей и «Золотая Маска», подразумевающая толстый кошель на поясе клиента. Наверное, впервые за всё время путешествия Лиар был благодарен Рееке за её неизменно безупречную внешность, словно степная пыль стеснялась приставать к ухоженной пушистой шёрстке и витиеватому кружеву. Без такого билета в роскошь пришлось бы ночевать в душной глиняной коробке на старой соломе, шуршащей от количества живности в ней, а теперь «уважаемая лакьярская леди» в сопровождении «телохранителей» заполучила свежие простыни, ванну с косметическими маслами, маленькую амфору не самого скверного вина и некий минимальный статус, упрощающий набивание цены за ставшие ненавистными за три дня пути трофеи.

И конечно же Кинце и Лиару, как порядочным охранникам, пришлось подождать в обеденной зале за кружечкой пива, пока их нанимательница прихорашивается.

― Сначала я был благодарен ей за внешность, ― мрачно пробубнил Лиар в не самую чистую кружку, провонявшую кислым пойлом. ― Без неё нас бы сюда не пустили. Но теперь я хочу её пнуть. Или укусить. Или сначала одно, потом другое! Это из нас с тобой песок сыплется вперемешку с блохами, а она всю дорогу своими дурацкими розами благоухала! Она всегда была такой?

Под глубоким чёрным капюшоном промелькнула улыбка.

― Сколько её помню. Если так подумать, я вообще ни разу в жизни не видела её замызганной.

― Как она это делает?

― Понятия не имею. Честно! Я иногда очень ей завидую…

― Как по мне, ты ничуть не менее миленькая. Скромность – она хорошего зверя только украшает! Вот Сердцеедке скромности точно недостаёт.

Спустя несколько мгновений Лиар пожалел о сорвавшихся с языка словах – тень под опустившимся ещё ниже капюшоном сгустилась только сильнее, и сидеть пришлось в неловкой тишине.

Когда молчание стало совсем некомфортным, куница вышел проветриться – там его и окликнула мышка-служанка, кто-то из дочерей управляющего. «Леди Реека» требовала подняться своих телохранителей.

Как бы хороша в обращении с кинжалом ни была белка, куница теперь твёрдо уверился в своём решении хорошенько дёрнуть её за хвост. К сожалению, мыслительные процессы застопорились и разлетелись снопом щепок вместе с этим желанием.

Треклятая куртизанка расселась на постели расчёсывать пушистую шкурку, облачённая в кружевные чулки, перчатки и пеньюар, а благодаря обретённым за годы работы на Алкуитиса навыкам она даже сидела столь грациозно, что кунице потребовались все скромные запасы силы воли в тщедушном тельце, чтобы взять себя в лапы. Только после этого он смог заметить Кинцу, пристроившуюся в углу уже без верхней одежды. Поразительно, насколько непохожим строением тела обладали две белки.

― Вообще-то я хотела поговорить о наших дальнейших планах, но если тебе так неймётся – сначала прими ванну и отмойся как следует, а потом я так и быть проведу с тобой ночь за скромную плату.

Под заливистый заразный смех Лиар плюхнулся на керку и насупился. Хотя злость на Рееку вернулась, он отчётливо понимал, что если подойдёт к ней близко – схватит вовсе не за хвост. Это будет поражение, а не победа, и такой радости куртизанка от него не дождётся. На всякий случай парень сел так, чтобы оборачиваться в сторону кровати было неудобно.

― Пожалуй, это не к спеху. Пыль, говорят, хорошо отпугивает паразитов.

Сердцеедка только рассмеялась – парень всё же нашёл способ обезопасить себя от её заигрываний. Всего-то нужно было прикинуться достаточно мерзким.

― Твой выбор… Тогда я скажу вам вот что: во-первых, мы тут на пару дней!

― Зачем это?

― У них тут завалялась парча из дирджийского шёлка.

На этот раз Кинца и Лиар синхронно закатили глаза.

― Во-вторых, строго на восток идёт война, кочевые племена закусились насмерть и пичкают стрелами всех, кто не из своих. Говорят, какие-то руины с артефактами отыскали и теперь поделить не могут.

― Ты всё это узнала, пока отмокала в ванне?

― Ты недооцениваешь болтливость прислуги. Когда в твоей жизни новая морда встречается раз в месяц при большой удаче, волей-неволей вывалишь все новости первому встречному. Я это к чему – дальше на восток идти нельзя, надо брать севернее или южнее. К северу дикая степь, стада всяких нимакрисов бегают, а то и вердекаров. Остаётся юг, но там парочка крупных по местным меркам городов, а в них сейчас разборки. Вроде как, какой-то синдикат разгромил гильдейский обоз, из пустынь притащилась армия наёмников, учинила расправу, а вместе с ними пришли соседи и от души помародёрили. А городок, как чуть-чуть оправился, пошёл мстить. Соседям, конечно же, не наёмникам. Так что и там нас могут за красивые глаза прирезать от щедрот душевных. Что делать будем?

Ситуация складывалась не самая приятная, поэтому обсуждение затянулось. Высокий, бодрый и неунывающий голос Рееки оттеняли задумчивые текучие реплики Кинцы, перемежаемые сарказмом Лиара, за которым куница прятал смутно подступивший энтузиазм приключения.

По всему выходило, что в Аркехесе придётся задержаться дольше пары дней. Нужна хорошая качественная броня, хоть бы и переделанная из собранных с тел огрызков, длинное оружие, скакуны, желательно с парочкой запасных, и дорожные припасы. Всё это не получить без дружбы с местным синдикатом, а дувланов так и вовсе придётся отбивать у кочевников с востока, если Акота не смилостивится и не внушит местному заправиле блажь подарить драгоценных животных троим сомнительным чужакам. Ветроволнье не просто так не принадлежит ни северянам, ни южанам – никакая сила не способна удержать столь дикие и хаотичные земли хотя бы в символическом подчинении.

Глава 11. Карукен

Первые пару дней движение отряда пятерых зверей по мрачным перевалам и ущельям, поросшим сухостойными прокажёнными растениями, можно было назвать бегством – они старались убраться от руин настолько быстро, насколько позволяли ноющие от постоянного карабканья лапы и спины.

После излечения всех ран не осталось ни бинтов Джайгара, ни благословенных эликсиров, а самые лёгкие царапины перехватили лоскутами и оставили заживать как есть. Леопард и тигрица стойко держались и не подавали виду, что внутренние травмы причиняют боль на каждом валуне или уступе, куда приходится забираться, но без храмовника Скиппы излечить их могла лишь собственная крепость тела.

Как будто этого было мало, то и дело на отряд налетали уродливые чернопёрые гарпии, норовящие оглушить добычу и сбросить с обрыва на острые камни. Гескац чудом отделался лишь болезненными ушибами, когда его лёгкую тушку одно из чудовищ всё же умудрилось столкнуть в расщелину в два тигриных роста. Когда же небеса проявляли милосердие, из трещин в скалах лезли уродливые твари, частью похожие на скорпионов, частью – на сколопендр. Смрад от них шёл такой, что просто вступать в ближний бой с ними становилось страшно, казалось, одна только близость с монстром может отравить кровь. Аш-Алари отделалась самой лёгкой царапиной на бедре от жала мерзостной многоножки с клешнями, но через день свалилась без чувств невзирая на все свои старания подавить яд потоком жизненной силы. Даже у отшельников древнего учения есть предел, за который не в состоянии шагнуть их бренное тело.

Квейн и Шинчахальс, хоть и избежали телесных ран, до предела измождённые ментально тоже едва переставляли лапы, и если заяц хотя бы был взращён при монастыре и закалён тяжёлыми тренировками, шакал, снова и снова вынужденный взывать к аркане и плести чары силой своего разума, от постоянных головных болей едва плёлся, постоянно страдающий то головокружением, то рвотой, то бессилием.

Как только на привалах в ноздри перестал медленно вползать смрад Порчи, а с шапок растительности на мрачных камнях ушли жухлые оттенки и исчезли чёрные зловещие шипы, Волнорезы напомнили путешественникам, почему так мало троп исследованы и нанесены на карты: где нет Порчи – есть племена маленьких ящерообразных монстров. Уязвимые и слабые, они брали числом. Крались по пятам, не показываясь на глаза, шуршали травой и камушками в ночи, в дюжине шагов от лагеря. Отбиться от них при наличии в отряде арканиста и умелых воинов не составляло труда, но постоянное чувство их присутствия, ожидание смазанного фекалиями дротика из-за каждого камня – всё это лишало сна и без того измождённых и израненных зверей. Показавшиеся сквозь просвет каньона северные отроги с почти прямым спуском к жиденькому лесу вызвали у мыши и зайца скупые слёзы облегчения. Все слишком устали от этого похода, и даже Джайгар больше не находил в себе сил шутить на привалах.

Лагерь разбили у первого же чахлого ручья, звонко скачущего по замшелым камням средь сиреневых островков бодяка и шалфея – среди этой пасторали все и повалились спать без задних лап.

Они выбрались со стороны северных отрогов Волнорезов, но не очень себе представляли насколько к западу или к востоку от руин или Бривирта. Так или иначе, это уже были обжитые земли Ветроволнья. В лесистых предгорьях часто устраивают логова разбойники, равно как и жители горных деревень регулярно спускаются за зёрнами, кореньями или орехами.

Древесная кора прижалась к спине мягче любого одеяла, одинокая ольха словно зонтик укрыла от солнца, и солнечные зайчики подрагивали на изумрудной траве вокруг своего собрата из плоти и крови. Квейн очнулся раньше остальных, и теперь всем нутром впитывал цвета жизни, давая краскам затопить и предать забвению блёклую серость порченной земли.

Медленно, капля за каплей, солнце, ветер, птичьи трели и жужжание пчёл вымывали из ноющего от ран и усталости тела серо-бурую тяжесть, провонявшую потом и Порчей. Нельзя заставить потоки энергий мира течь в гармонии, гармония не подчиняется грубой силе, но естество художника медленно начинало пульсировать свежими искрами жизни, пронизанное шёпотом жаркого бриза и улавливающее ритм шелеста листвы. Сердце, ищущее красоты, поймало пульс Алагоса, чтобы очиститься от смертельной усталости.

Некоторые послушники монастыря, ровесники тогда ещё маленького зайчонка, пытались усилием разума управлять своей бодростью. Наверняка, со временем наставники выбили из них эту дурь. От усталости невозможно убедить – ни себя, ни кого-то другого. Но став единым с миром, Квейн ощущал в себе жизнь столь же бесконечную, сколь бесконечна она в степях и горах вокруг.

Бесшумно поднявшись, дозорный перевоплотился в разведчика и растворился среди шелестящего на ветру шалфея…

― Нам очень нужен отдых, а на десяток лиг вокруг – ни души. Только на восточных отрогах я видел дым большого костра, не меньше чем в полутора днях пути от нас.

Аш-Алари с заметным облегчением выслушала новости от бывшего воспитанника, когда тот вернулся и застал пробуждение остальных спутников, провалявшихся без чувств до самого заката.

― Мы все ранены, но раны не смертельны, поэтому я думаю, лучше несколько дней отлежаться, а лишь потом идти искать храмовника.

― Здесь их мало. Лучше собрать травы и поискать пищу.

― Знаешь эти места? ― поинтересовался Джайгар, с кряхтением потянувшийся и обнаруживший, что неприятная боль никуда не ушла из-под правой лопатки, поясницы и из левого предплечья.

― Я знаю несколько деревень в северных отрогах, но сейчас не понимаю, в какой части Волнорезов мы оказались. Разведать это – наша вторая цель.

― Ветроволнье… дрянное местечко для оборванцев вроде нас, ― поморщилась тигрица. ― Помогать нам мало кто захочет, зато велик будет соблазн добить.

― Ха! Пусть попробуют, ― едва ли пятнистого наёмника могли замедлить в бою его раны, что он и продемонстрировал, поднявшись так же быстро и плавно, как двигался и до руин обсерватории.

― Я не сомневаюсь, что ты с удовольствием прольёшь кровь зверей, леопард, но я бы предпочла избежать сражений там, где в них не ни смысла, ни необходимости.

― Чего ты боишься, тигрица? Наш кеш сделает свою магию – и нас на руках носить будут!

― В этом я точно так же не вижу ни смысла, ни необходимости. Если мы сможем идти дальше мирно – мы пойдём мирно, ― хранительница покосилась на свернувшегося в траве шакала, напоминающего сейчас мертвеца – столь сильно исхудал и без того не самый крепкий зверь.

Из мыслей её вырвал тихий вопрос Квейна, когда Джайгар ушёл справлять нужду в ручей ниже по течению, не потрудившийся даже скрыться из виду спутников.

― Ты поможешь Гескацу?

Белые тигриные усы дрогнули, выдавая недовольство. И это было всё проявление чувств. Раньше полосатая девчонка была куда менее скупа на эмоции.

― Его сердце рвётся на части, а дух беспокоен. Не знаю, с твоей ли помощью, но он смог осознать, что месть и справедливость – два разных мотива. Это хорошо. Плохо то, что пока он не понимает: они не будут вести в одну сторону долго.

― Он искал тебя сначала просто как воина, я помог ему осознать, сколь это глупо. Но теперь ему нужен учитель.

― Впервые слышу из твоих уст комплимент моим талантам наставника.

― Из тебя ужасный наставник, Алари. Но сколько нас, тех, кто не запер себя в стенах монастыря навеки? Кто готов хоть как-то помочь простым зверям…

― Я знаю ещё двух хранителей лично – Келар и Арако. Первый…

― Дай угадаю, будет бить Гескацу морду, пока тот не передумает?

Оба усмехнулись. Белка был очень умелым последователем учения и, несмотря на свой скромный рост, умел причинить невыносимую боль даже камню с помощью своего посоха, один вид которого у нерадивых учеников вызывал зубовный скрежет. Этот наставник знал лишь один способ «обучения»: закалку воли. Пережить её мог бы разве что Джайгар.

― Арако тоже едва ли подходящий вариант.

― Вообще я помню его довольно участливым парнем…

Пегий заяц с неестественно выраженным сочувствием на морде из-за рельефа лица и узора меха всем казался немного не от мира сего – таким, в целом, и был, но разумом обладал гибким и заботливым.

― Ветана умерла. Налёт разбойников. После этого он дал обет заботиться о своей деревне и только о ней. Весь остальной мир может хоть в пасть к Тифигдосу провалиться.

― Ветана?..

― Да, тогда ты уже ушёл… Он никому не рассказывал, но у него осталась родная сестра в мирском прошлом – он ради неё стал хранителем. Представь, как мы удивились, когда узнали, что у него вообще есть родня? А оказалось, он специально весь свой путь учения построил вокруг её защиты. Ему оставался всего сезон до становления хранителем, после этого он ушёл бы… не успел буквально месяц.

Квейн качнул головой – как несправедлива иногда бывает Малитика. Иному зверю она с рождения устилает дорожку удачей, а в шаге от финала – под лапами разверзается пропасть.

― Остаёшься только ты.

— Ты сам видишь, насколько горяч твой друг. Он верит в добро и справедливость древних легенд, но эта вера слишком близка к фанатизму. Такой зверь не сможет встать на путь гармонии.

— Мало кто верил, что мышь сможет стать хорошим мечником.

Фехтование даже на Мизоредоне считается сомнительным увлечением для маленьких зверей. Коварный удар в спину намного эффективнее честного поединка, если твой противник вдвое выше и вчетверо тяжелее. Совсем здорово, если к такому удару добавить элемент внезапности и хороший яд.

― Я понимаю, почему ты стал его другом. Вы оба живёте мечтами – пылкими чувствами, когда свершения становятся важнее смысла поступков.

— Ты мыслишь как отшельник. Посмотри на это с другого ракурса: звери, полагающиеся лишь на внутренние идеалы, обречены на одиночество в них. Но маленький рыцарь, внешне демонстрирующий свои идеалы, может вдохновлять других! Тех, кто видит его героизм на деле, а не слышит в пространных рассуждениях.

— Он не готов, Квейн. Он думает, что способен вести за собой, но это не так. А что хуже того – твой друг не видит перед собой пути. Амбиции сияют далёким маяком, но рифы перед гаванью… он разобьётся сам и утянет на дно тех, кто поверил ему. И тебя.

— Никакая картина не пишется за один день.

— Лишь спустя дюжину сезонов стрекоза обретает крылья, — высказала Аш-Алари цитату из монастырского свитка, отражающую ту же мысль, что высказал ставший художником ученик. — Я хранительница, ты не забыл? Я должна вернуться в Бривирт.

— Хранители должны постигать собственный путь, для чего иногда необходимо совершить паломничество.

Тигрица хмыкнула в усы, и заяц не смог сдержать улыбки.

— А я думала, ты ни слова не запомнил из того, что я вбивала тебе в голову.

— Кое-что всё же осталось вопреки твоим стараниям.

Над головами прозвучала переливчатая соловьиная трель, и ветер унёс осторожное обещание:

― Я подумаю.

Квейн верил в это обещание. Если в Аш-Алари осталась хоть толика былой гордыни, она не уйдёт обратно в горы, не взяв реванш у леопарда. И уж точно не приходилось сомневаться – мало кто мог вынашивать коварные планы возмездия столь же долго и тщательно, как тигрица, предпочитающая подавать это блюдо холодным, а свою жертву брать тёпленькой.

Нет, она уйдёт ещё очень нескоро.

После нескончаемой смертельной опасности горных ущелий и порченных руин, родник на предгорьях стал для пятерых путников даром Акоты, звери попросту не находили в себе сил сняться с лагеря и пойти дальше, но им не пришлось искать убедительные оправдания вслух: пустынника свалила лихорадка, вызванная перенапряжением физических и ментальных сил.

Солнце предательски ускорило бег, мешая наслаждаться мгновениями покоя, и каждый нашёл себе дело на несколько дней вперёд. Пока тигрица и заяц бродили по округе в поисках целебных трав, леопард уходил охотиться, как только на предгорья опускались сумерки, и горные пики за спиной быстро выгорали в пламени заката. А когда к полудню добытчик птиц и виалкенов отсыпался – мышь неизменно предлагал ему тренировку.

— Джайгар!

Пятнистый кот как раз сладко потягивался в солнечных лучах, и жаркий свет струился по литым мускулам, срываясь с порогов многочисленных шрамов.

— А-а, Гескац! Маленький рыцарь, ты нашёл мне вина?

Уже два дня, как отряд радовался передышке, но если в первый день все едва шевелились, то теперь холькан всё время причитал о том, как ему хочется выпивки и девочек. И снова начал неустанно шутить. Квейну он предложил выпить, а когда заяц поинтересовался, откуда у леопарда вино, тот будто искренне изумился, как заяц мог не взять с собой жизненной амброзии Келепии.

— Нет, но у меня есть кое-что лучше. Мой меч!

Такой ответ холькан счёл приемлемым, и кародийские изумруды кошачьих глаз сверкнули азартом.

— Мне нравится ход твоих мыслей. Бери свой меч, тут неподалёку я видел странников, пока был на охоте – заберём их вино и женщин!

Мышь сразу же надулся как на крупу.

― Это такие у вас в империи порядки? Нет! Я хотел предложить тебе поединок.

Леопард расхохотался, выдернул из почвы разделочный нож, которым недавно разделывал куропатку, и поднялся на ноги.

― А-а, хоть какое-то веселье! Только определись сразу с правилами, чтобы я ненароком не зашиб тебя. И брони бы тебе раздобыть, да где ж её тут возьмёшь…

Гескац, только что горевший желанием получить парочку уроков воинского ремесла от холькана, почувствовал как уверенность быстро вытекает из образовавшейся бреши где-то под ложечкой. Уж больно хищно сверкнул обычный охотничий инструмент в руке толщиной с талию маленького рыцаря.

― Хм-м… может, на палках? А то мой меч ведь напитан магией…

― Что там той магии! А-ха-ха-ха! Клинки принцев – вот оно, вместилище истинной боевой магии, мышонок. Ну а коли боишься поднять против меня трофей из руин – просто возьми свою старую железку.

Перебросив нож из руки в руку так же естественно, как до этого потягивался, леопард ухмыльнулся и добавил:

― Ну а я возьму дубину.

― Как-то это не честно…

― А-а, не на кулаках же ты будешь со мной драться! Поверь, мышонок, не о моих ранах тебе надо переживать.

Смысл последней фразы Гескац осознал в полной мере уже после начала поединка. Потерянная ольхой в неравном бою ветвь с такой силой хлёстко врезалась в грудь, что потемнело в глазах. Мышь не был новичком в обращении с мечом и успел парировать, но удар леопарда выбил оружие, смял заслон из рук и сохранил достаточно импульса, чтобы отшвырнуть пусть и маленького, но всё же мускулистого и крепкого зверя на пару шагов.

― А-ха-ха-ха-ха-ха! Отлично держишь удар для мешка с зерном! Хватай свою железку!

Раздосадовано потерев саднящее запястье, Гескац тряхнул головой и ощутил прилив сил в бурлении разгорячённой крови. Два дня безделья слишком расслабили его после бесконечной борьбы за выживание, и теперь было даже приятно почувствовать боевой раж.

Высокая стойка, быстрый рывок, укол, мгновенный отшаг со сменой позиции, вскинуть меч для контратаки… Уж сколько раз Гескац начинал поединок в такой манере и теперь был уверен в себе. Разумеется, леопард сражался очень непривычно, напористо и непоколебимо, как многократно демонстрировал в руинах, но грубая сила – не панацея Скиппы против манёвренного боя.

Он недооценил противника, покрытый сколами и засечками старый меч, некогда подаренный Квейном другу, снова скрылся в траве. К грубой силе почему-то прилагалась ещё и немыслимая скорость.

Ещё один взрыв хохота и очередная глупая шуточка разбудили от дрёмы и шакала – тот приподнялся, чтобы наблюдать за сражением.

Меч параллельно щеке, нырок под удар, выпад в ноги – и опять неудача! Тяжеленный кулак едва не свернул мыши челюсть.

Открытая стойка-ловушка, заманивающая ложной беззащитностью, чтобы обвести вокруг хвоста нападающего врага минимум пятью манёврами… резкая саднящая боль в плече, куда пришёлся удар дубины, заставила Гескаца выругаться сквозь зубы.

Он пытался ещё шесть раз – и шесть раз оказывался без оружия или на земле ещё до того, как получал хотя бы шанс исполнить свою задумку.

Зачерпнув воду из ручья, мышь смыл с мордочки пот и пульсирующую в висках досаду на собственное бессилие. Никогда ещё ему не встречался воин столь умелый! Если до этого он считал себя виновным в смерти Мура, не мог выбросить из головы, что будь у него чуть больше сил, чуть меньше усталости – он бы отразил нападение зверей синдиката. А теперь осознавал, насколько наивно оценивал в прошлом свои возможности. И это злило.

Когда он вернулся к чужеземцу, тот как ни в чём не бывало натирал свежезажаренную дичь жмыхом шалфея, только что растёртого на простом камне. Крайне варварское использование этого растения, очень далёкое от раскрытия всего потенциала пряности, по келепским меркам.

― Почему? Почему я не могу даже приблизиться к тебе?

― Ты же маленький зверь! А я – большой. Тебе нужно на голову превосходить меня мастерством, если хочешь всего лишь сражаться на равных! ― подумав немного, леопард исправился: ― А лучше на две головы.

― Это не может быть правдой. Я знаю десятки случаев, когда белка или куница без проблем одолевали лиса или шакала в поединке. Парочку случаев даже с мышами знаю. Размер – это преимущество, но не настолько же большое!

― А-а, просто ты сражался ради интереса, а не насмерть, мышонок! Лично я верю, что за жизнь звери сражаются куда рьянее, чем за просто так!

― Но ты ведь тоже сражался ради интереса, здесь мы в равном положении.

Леопард снова захохотал и протянул спутнику сочную ножку. Мышь спрятался от запаха мяса за поднятой ладонью – для них с Квейном мясная диета чревата очень неприятными мгновениями желудочных приключений после.

― Откуда ты знаешь? Может быть, мне просто нравится бить мышей! А-ха-ха-ха, шучу!

― Просто у тебя очень богатый опыт, ― не унимался в поисках ответов Гескац. ― Шинчахальс сказал, ты пересёк два моря и один континент, чтобы добраться сюда. Это же ведь шанс встретить на пути огромное количество воинов… Ты путешествовал через Шефетасс или Йевению?

― Так ли это важно? Но кое в чём ты прав, коротышка. Опыт – он стоит очень дорого.

Рубцы на пятнистой шкуре служили немым подтверждением этих слов. Казалось даже, их не так уж много – широкая рельефная фигура, покрытая сложным узором меха, скрадывала число отметин, не сумевших оборвать жизнь воина, но если начать считать эти шрамы – мурашки пробегали по спине.

― Ты получил так много ран… это ведь и есть опыт! Ты можешь рассказать мне о каждом из них, и я тоже стану мудрее как воин.

― Мелковат ты, мышонок, для моих шрамов. Многие из них тебя бы убили.

― Тем более! Твои наставления будут для меня тем ценнее!

Леопард хитро сверкнул глазами, хохотнул и хлопнул маленького товарища по плечу:

― А вот это мне уже больше нравится! Опыт за деньги – это почти как мой меч за деньги! Ну или чекан. Как доберёмся до города – с тебя два бочонка пива и две… нет, три девочки! Вот тогда и поговорим об историях про драки, а-ха-ха-ха-ха!

Квейн и Аш-Алари вернулись ближе к закату. Кроме мешочка трав и ранних ягод, они принесли и немного ясности – тигрица наконец поняла, где именно находится.

― Мы совсем недалеко от Карукена, это вольный город в четырёх днях пути от перевала Малитики.

В любых горах обязательно был перевал с именем этой Ушедшей, поэтому название говорило хоть о чём-то только самой хранительнице. А вот город оказался более известен, и со стороны пустынника раздался тихий шелестящий голос:

― Гнездо убийц, мародёров и воров. Там нет гильдейских палат и безопасных постоялых дворов. Что ещё есть поблизости?

И в лучшие-то дни шакал говорил безэмоционально и монотонно, а теперь его устами словно вещал мрачный призрак.

― Ещё тремя днями пешего хода дальше есть Иренетац, но туда будет сложно попасть, не заходя в Карукен.

― А зачем нам на север, ― поинтересовался Гескац, ― это ведь Ветроволнье? Можем ли мы через перевал уйти на юг, обратно в горы, и вернуться в Келепию?

Последовала череда скромных возражений против горных путей, а тигрица покачала головой:

― Волнорезы – очень дикая местность. Перевал Малитики – лишь первый шаг, потом пара деревень и ещё один перевал – горцы в тех краях очень жадные и агрессивные, нас просто так не пропустят. Карукен безопаснее, если доверяешь моему суждению.

― У них есть пиво и красивые девки? ― леопард протянул спутнице жареную перепёлку.

Та приняла угощение, но хмуро встретила слова:

― Мы не пойдём по трупам, холькан. Как минимум потому, что синдикаты там очень сильны, и даже тебя прикончат быстро. Проще и быстрее будет уйти на запад, добраться до любой рыбацкой деревни и взять обнион, чтобы уплыть в Дренн. А там и до Келепии рукой подать.

― Если я верно понимаю наше местоположение, ― раздалось сиплое возражение шакала, ― быстрее будет взять дувланов и добраться до Нахкара. Там есть палата гильдии, я смогу расплатиться с вами и вернуться к своим делам, а вы отправитесь с караваном на Сайсек.

― Такой маршрут мне нравится больше! ― Джайгар передал Квейну порцию мяса для Шинчахальса – заяц как раз вскипятил лекарственный напиток и теперь у пустынника будет сытный горячий ужин. ― Чем брести по голой степи на запад, отчего бы не отправиться на восток, где есть трактиры?

Заяц вопросительно посмотрел на друга, и тот со смирением отвёл взгляд. Он не готов вернуться в Тиканип, чтобы прямо сейчас бросить вызов главе синдиката. Теперь он понимал это даже слишком хорошо.

Не встретив возражений, отряд принял предложение шакала, а Квейн обратился к бывшей наставнице:

― Этот Карукен… мы можем просто обойти его?

― Не думаю. Он славен в этих краях своими поборами, синдикаты здесь как кочевники – отправляют разъезды истреблять всех хитрецов, кто думает, что в степи ничего нет и можно ходить, где вздумается. По крайней мере, такие до меня доходили слухи.

― А-а, в тавернах рассказывают истории, ― поддержал её Джайгар. ― Полсотни лиг к западу или к востоку – ни одного перевала! Карукен – это ворота, и их не обойти. Жители города, не будь дураки, это знают! А за проход через ворота, как водится, надо платить. Когда степнякам надо поторговать с горцами – дай на лапу карукенцам. Наоборот – дай ещё больше! Удобно они устроились.

― Могли бы как Сайсек стать уважаемым торговым городом, а превратились в бандитское логово, ― пробурчал Гескац.

Это рассмешило леопарда:

― А они и есть торговцы! Пошлины, разве что, большие ставят, а-ха-ха-ха-ха! Думаешь, будь здесь вместо синдикатов твой обожаемый король, он бы не поднял пошлины до небес?

― Законная власть знает меру! ― возмутился мышь, чем вызвал, почему-то, взгляд сочувствия со стороны пятнистого кота. ― Мудрый правитель устанавливает мудрую подать, а здесь – просто бандиты. Совершенно ничего общего. Келепия знает это куда лучше Ветроволнья: постоялые дворы – это очень хорошее место, где оседает золото путешественников, но если тракт опасен – путников будет мало! А если дорогу патрулирует стража, если близ трактиров есть дома развлечений, да и если это просто красивое местечко – путников будет больше, и они будут щедрее. Ну разве это не очевидная идея? Я не понимаю, почему до неё никто не доходит.

― Кочевники, ― Аш-Алари поморщилась. ― Здесь, в степях, в любой день могут вдруг появиться кочевники. Они забирают золото, самоцветы, ткани и еду. И уходят. Обычно звери решают, что жизнь дороже богатства – и отдают всё добровольно. Но строить «красивые трактиры»… становится намного сложнее.

― Почему их не перебили? Они же ещё хуже синдикатов.

― А ты перебей, ― усмехнулся Джайгар и щедрым жестом указал на север: ― Иди да перережь их как куриц, делов-то! А-ха-ха!

― Это всё потому, что синдикаты всё время дерутся между собой! А вот были бы они рыцарями короля…

― …вышли бы в чисто поле и стояли бы как дураки там, ха! ― закончил за Гескаца леопард. ― А как вернулись бы домой – увидели бы, что их городишко сожгли дотла, пока они гулять ходили!

На этот раз усмешка холькана быстро померкла под тяжестью воспоминаний. Звери, лишённые дома, становятся только злее. И уже не выйдет узнать заранее, откуда и когда будет нанесён удар. Ак-Наамас завоевал города Гвондо больше века назад, но гиен-повстанцев будто бы стало только больше с тех времён. По крайней мере, прадеды хотя бы знали, где кучкуются враги. Два противоположных края Алагоса, а так много общего.

Гескац и Джайгар продолжили спор без особой надежды переубедить друг друга – первый попросту не умел остановиться в фехтовании на словах, а второй предпочитал трёп молчанию, особенно если собеседник городит смешные глупости. За болтовнёй вечер веселее, и Квейн, во многом из сочувствия к другу, тоже присоединился к беседе у костра, принявшись цитировать разные легенды так, как это умеют лишь привычные к амфитеатрам и странствующим бардам келепцы.

― Слышали ли вы, друзья, недавнюю поэму именитого маэстро Ариката Красного Плаща? О любви на острие меча!

Гескац мгновенно оживился:

― О, ты о его интерпретации баллады об Аронисе, рыцаре-любовнике?

― Друг мой, не всё крутится вокруг Кеврената и его доблестных рыцарей…

Пришедший в себя на время после лекарства, Шинчахальс сощурился:

― «Любовь на острие меча»? Опять какая-нибудь похабщина с эротическими эвфемизмами вместо сюжета?

Тут же откликнулся и его наёмник, широко расправивший плечи и поигравший мускулами в сторону тигрицы:

― О-о, похабщину я люблю! Только где поменьше эвфемизмов и побольше симпатичных девиц!

― И почему я не удивлена?.. ― обречённо вздохнула Аш-Алари, отсев от леопарда подальше.

― Смею вам сказать, вы ужасная публика, ― художник оскорблённо, как это умеет лишь непонятый творец, вскинул нос, и эффектно взметнулись заячьи уши.

― Ещё бы! Ха, кто же наслаждается поэзией без вина?

Шакал устало откинулся на скрученный спальник и дал отмашку:

― Давай уже свою поэму, всё лучше, чем слушать идеалистические бредни…

Квейн начал с возвышенной интонации, чтобы перебить возмущения Гескаца, и всё-таки смог подменить спор поэзией, скрашивающий затянувшуюся дрёму нескольких дней тяжёлого восстановления.

На радость Джайгару, но к вящему разочарованию Шинчахальса, поэма и впрямь пестрела упоминаниями лисьих красот, ради которых длинноухий храбрец бросился в безумную авантюру против выдрьего клана, чтобы раздобыть украденное жемчужное ожерелье. Конечно же выдры были повержены, но следуя доброй традиции келепских трагедий, в итоге храбрый авантюрист был обманут лисой, когда сам же ради неё отверг прекрасную зайчиху, помогавшую ему всю дорогу. Противостояние Келепии и Лакьяраки никогда не утихало даже на страницах художественных вымыслов.

― Отличная песенка, Квейн! ― хоть в бурдюке леопарда и была всего лишь вода, он всё равно выглядел провозглашающим тост на безудержной пирушке. ― Я бы сейчас не отказался от пары миленьких лисичек!

― Ты что, не слушал? ― возмутился Гескац, спустившийся из грёз о похождениях Арониса – он не столько внимал недурственному исполнению Квейна, сколько парил в собственных рыцарских фантазиях. ― Эта поэма буквально учит слушателя не доверять лисам.

― А кто сказал, что я собираюсь им доверять? Я собираюсь занять рыжих девочек на весь день, как только мы попадём хоть в какое-то селение! Кстати, кеш, когда мы выходим и куда?

― Отличный вопрос, ― шакал встал и размял спину, проверяя, насколько восстановился организм. ― Думаю ещё день, и я смогу выдержать дневной переход.

Тигрица сжала двумя пальцами запястье пустынника и прислушалась к пульсации жизненных потоков.

― Лекарство работает. Разомнись сегодня, и завтра будешь готов к походу.

Аш-Алари не озвучила, что ощутила всплеск страха и недоверия, когда коснулась Шинчахальса, а тот смог удержаться и не потянуться к артефакту фокусировки.

Тем временем пятнистый наёмник поинтересовался у зайца, вернувшегося к шпажкам с жарящимися кузнечиками, заготовленным Гескацем:

― А как ты относишься к чужеземной поэзии?

― К лакьярской? Она красиво звучит, но многие считают, что теряет глубинные смыслы в их современной традиции. Иногда мне очень нравится, но всё же совсем терять античные коннотации мне кажется моветоном.

― Грых, что за словеса ты говоришь? Я не так хорошо знаю общекелепский…

― Он говорит, ― любезно перевёл Гескац, ― поэзия лакьяр поверхностна и лишена настоящего смысла. Слова в ней обозначают ровно то же, что и в обычной речи. А для келепцев каждое поэтическое выражение – это целый сюжет в одной строке.

― Что, и даже в этой песенке были какие-то хитрые смыслы?

― Хватит называть её «песенкой»! Это поэма. И конечно же в ней есть идиомы, например «блестят три виноградинки» отсылает к старой балладе об ученике Веселящегося Духа, известного также как Акота. Там виноград впитал блеск озорства Духа, после чего стал вином, и вино это теперь может зажигать в других зверях те же чувства, а вместе с ними в строчку вкладывается и весь посыл баллады.

― Ага… а почему виноградин три?

― Так у пьяного зверя блестят два глаза и один нос!

― Эк у вас всё сложно…

Снова в разговор вступил шакал, разошедшийся с тигрицей в молчаливом паритете:

― Поэзия Келепии лежит в основе Языка Оазисов. Как раз благодаря изобилию внутренних смыслов.

А вот про этот язык Джайгар уже слышал, и ухмыльнулся:

― Ну да, кто же любит двойные смыслы больше гильдейцев и политиков… Забавные вы тут ребята, на Мизоредоне вашем.

― Серьёзно? ― художник сощурился, открывший для себя совершенно новое использование поэзии. ― Вы там в Хактвапе даже стихи умудрились превратить в оружие?

― Просто мы добрые. Предпочитаем ранить словом, а не сталью.

Квейн и Гескац переглянулись, и лишь когда леопард разразился раскатистым хохотом сообразили, что пустынник исторг из себя целую шутку!

Искренне улыбнувшись, заяц шкодливо кивнул на притихшую в стороне тигрицу:

― А вот Алари спрашивала – а какая поэзия у вас, леопардов? Есть ли она у вас вообще?

Простая веточка, пущенная всплеском внутренней силы полосатой кошки, полетела не хуже стрелы композитного лука кочевников, но ученик слишком хорошо знал наставницу и небрежно склонил голову, пропустив опасный снаряд над собой. А наёмник словно ждал этого вопроса:

― А-а, что бы ты понимал, длинноухий! Ха-ха! Поэзия – это удел настоящего воина, ― леопард довольно зажмурился, видя изумление на мордах спутников. ― Махать мечом – много ума не надо, но война не идёт ради войны, войну затевают ради победы! И что за победителем будет зверь, неспособный связать два слова?

― И что же, ты тоже владеешь поэзией? ― недоверие боролось с любопытством на физиономии маленького рыцаря.

― Ставлю кили, там всё про кровищу, ― подогрел интерес к спору Квейн.

― А-ха-ха-ха! Теперь ты должен мне серебряк, ушастый! Вот послушай: эта история приключилась со мной ещё в те времена, когда я и помышлял отправиться за два моря и дюжину земель от Кародии…

Огромный грозный кот поднялся, эффектно взмахнул лапищей, словно сдёргивая занавес… и из уст его полилась странная, чуждая и причудливая речь, незнакомая никому из спутников – журчащий по порогам гласных рык звенел мягкими согласными, то вздымаясь высокими нотами, чистыми и звонкими как капель, то низвергаясь в ритмичные раскаты урчания, пленяющего мощью и гармонией звука.

Никому здесь прежде не доводилось слышать, как поёт леопард, и тем удивительнее стало обнаружить столь умелое владение голосом. Леопард сопровождал историю, понятную лишь ему самому, яркими жестами, но к постижению содержания это слушателей едва ли могло приблизить. Впрочем, Аш-Алари не могла не признать: здоровяк преступно грациозен в своей пластике тела, казалось бы созданного для битв, а не для эстетики выступления. Тигрица скромно присоединилась к аплодисментам зайца и мыши, и даже шакал выразил скупое уважение таланту.

Всё же Гескац озвучил общее любопытство:

― Прости, Джайгар, но я не понял ни слова. Это красивая песня, но про что она?

― А-а, я сочинил её, когда сидел на берегу реки и увидел, как две деревенские кошечки шли за водой. Одна была худа как щепка и всё время хохотала, словно чибис поёт, а вторая мордой напоминала скорее кота, чем кошку, да и ручищи у неё были – моё почтение! Но глаза… ах, сколько нежности в них отражалось. Я угостил бы их вином, да сам всё выхлебал так некстати.

Заяц крякнул, хмыкнул и покачал головой:

― А ты, оказывается, романтик, леопард! Вот уж от кого не ожидал…

― А что было потом? ― спросила Аш-Алари, сама не веря, что делает это. ― Ты нашёл этих селянок позже?

― К чему это? То было мимолётное мгновение, когда чувства мои, разгорячённые кукурузным вином, воспылали. Вернулся бы позже – попортил бы память о чудесной встрече.

Джайгару нравилось то ошеломление, какое он произвёл на спутников. Где бы он ни путешествовал прежде, никого не удивляет встретить в пятнистом кародийце могучего воина, но близ Мизоредона, где леопарды почти не бывают, никто не ожидает увидеть в нём поэта. А ведь это для сына империи искусство столь же обыденное, как и умение обращаться с мечом!

В следующий миг наёмник пожалел, что не исполнил стих о потрошении варварского клана и последующем пиру на устроенном поверх тел пленных помосте – вот была бы потеха, рассказать что-нибудь жутко кровавое, а пересказать на общем наречии как невинную забаву. Теперь он знал, чем займётся в первой же встреченной таверне.

К сожалению, до таверны подразумевался очень долгий путь на своих двоих через северные отроги Волнорезов. Очень резко спутанные заросли горной растительности на бесконечном гребне камня с перекошенными и поломанными зубьями переходили в равнинное высокотравье, и тем реже там встречались заросли буша, чем дальше от гор уходил отряд.

Позади остались опасности гор, впереди проступили извечные проблемы мизоредонских степей: в первую очередь немыслимое количество стаек нимакрисов да постоянно встречающиеся следы вердекаров. По эту сторону гор твари были менее яркими, зато более злобными, и приходилось только удивляться, как они друг друга-то до сих пор не перегрызли.

― Странно, ― высказался шакал, брезгливо обойдя свежезарубленного наёмником хищника, ― при нас два больших зверя, а они всё равно решились напасть. Обычно дикие животные чуть более здравомыслящие.

Стайка в шесть особей, потеряв вожака, растворилась в седых волнах ковыля так же внезапно, как появилась, и Гескац с толикой сожаления сунул заговорённый меч обратно в ножны – келепский меч, от которого лакьярская рапира и унаследовала одёжку, был заметно шире, нужно будет купить новые при случае. Сам же мышь хмурился уже замечанию пустынника:

― Надеюсь, дело не в Порче. Рубины не панацея.

― Нет, это не порченные чудовища. Те бы не отступили… Смотрите в оба, не везде есть место силы, чтобы я мог воззвать к аркане.

Шинчахальс пыльной тенью пошагал дальше, а Гескац и Аш-Алари проводили его недовольными взглядами.

― Искусство, питаемое Порчей, не может быть хорошим.

― Тем не менее, это искусство существует, ― непроницаемый взгляд хранительницы скрыл её недоброе отношение к учению Синорина. ― Такова Эпоха Ветров.

― Как и синдикаты. И это неправильно!

― Ты стремишься исправить это силой клинка?

― Нет! Нет… я… я хочу исправить несправедливость в мире. И да, должен признать, сначала именно месть заставила меня решиться найти тебя для наставлений…

― Но когда ты остыл, осознал свою наивную глупость?

Вечно знавший, что ответить всю прошлую жизнь, теперь мышь только тяжело вздохнул. Тигрица уже отошла на десяток шагов, когда Квейн положил на плечо другу ладонь:

― Она невыносимо бесит, правда?

― Что? Нет, она ведь права…

― Н-да? Ладно, видимо, ты просто слишком мало времени пока провёл в её компании.

Дни сменялись ночами, и пейзажи становились всё однообразнее: палящее солнце, лишь изредка окунающееся в недосягаемые облака, выгоревшее высокотравье, здоровенные силуэты диких арконусов вдали да какофония стрёкота и гула насекомых, временами прерываемая птичьими серенадами.

Короткие мышиные ноги мало способствуют участию в походах более рослых товарищей, и оставалось просто брести, не думая ни о чём, чтобы лишь на привале разум ненадолго просыпался, вновь тонущий в дрёме наяву во время марша.

― То, что ты вытащил из тех проклятых залов – оно правда безопасно?

Пустынник не ответил.

Где-то в стороне оборвался стрёкот кузнечика – какая-то птичка нашла свою добычу. С гор повеяло холодком – утренняя дымка вуали, зацепившейся за острые пики позади, начинала тяжелеть и клубиться. Может быть, наконец-то будет дождь.

― Почему гильдии не берут власть в свои руки? Вы же не синдикаты, вы цивилизованные звери. Обученные счёту, навигации, искусству… вы могли бы стать мудрыми королями! Но Хактвап ведь тоже кишит синдикатами?

Снова лишь тишина да шелест ветра в ответ.

Со вздохом мышь поднялся, вытащил меч и сделал несколько тренировочных выпадов. Безнадёжный проигрыш в поединке с наёмником заставил крепко подумать над своим мастерством. Сейчас холькан мирно дремал, демонстрируя поразительную способность предаваться отдыху как по команде, хотя привал объявили казалось бы только что.

― У тебя очень скудное и примитивное представление о власти. Как у любого обывателя, ― прозвучал вдруг сухой голос.

Острие лакьярской рапиры замерло.

― О чём ты? Власть – это контроль над судьбами сотен и тысяч других зверей. Но это должен быть выбор зверей – кому доверить свои судьбы. Синдикаты же берут всё силой, попросту убивая несогласных. Короли – это совсем другое. Их избирали из мудрейших зверей, смотрели на их заслуги и понимание философии, а не на грубую силу. Почему никто в упор не видит разницы?

Шинчахальс снова вытащил альбом для письма и один из манускриптов обсерватории – он переписывал их теперь при каждой возможности, как только отступила лихорадка. Такое стремление к науке радовало остальных, потому что Шинчахальс разрешал дробить и выбрасывать черепки табличек, с которых он уже снял копию текста – то есть, тащить дальше меньше груза.

― Потому что здравомыслящие звери смотрят на реальность, а не на свои фантазии. Ты же вглядываешься именно в них.

― Есть уйма артефактов из эпохи королей! Последнее королевство пало всего три века назад, и если ранние записи действительно дошли до наших времён лишь обрывками, то несколько последних королей – про них мы знаем много. Келепцы не зря с таким тщанием собирают крупицы нашего общего наследия! И в отличие от твоих знаний, опасных в самой своей основе, летописи мышиных королевств хранят мудрость предков, где нет ничего, кроме поучительных уроков потомкам.

― Последний король ничем не отличался от главы синдиката, а его рыцари – не более чем головорезы. Келепцы ценят баллады и легенды, вымысел. Неплохое развлечение для таверн, но жить по правилам из сказок – себе дороже.

Вопрос «откуда ты знаешь» так и не прозвучал. Гескац не испытывал иллюзий, которым подвержены не так уж малое количество зверей, что пустынники – торговцы до мозга костей, не знающие ничего кроме счёта денег. С помощью золота из своих бездонных сундуков гильдейцы выкупали несметное количество артефактов, в том числе и письменных – так рассказывал троюродный брат, работавший на ювелиров из Чербезеп. О тайнах прошлого пустынники вряд ли знали сильно меньше, чем келепцы.

Поразительно, как можно приходить к столь разным выводам, листая страницы одной и той же истории.

― Последний король – плохой пример. На нём всё закончилось, значит, он уже не был королём в полном смысле. Он проиграл битву не на поле боя, а в своём сердце, впустив туда зло.

— Вот поэтому я и говорю, что ты мыслишь как обыватель. До тех пор, пока ты пытаешься окрашивать действия правителей в цвета «добра и зла» – ты не поймёшь всей красоты и всего ужаса власти. Власть – это борьба за выживание, но не между зверями, а между идеями, выгодами и интересами. Звери в ней – лишь сосуды для куда более значимого содержимого.

Всё-таки, как минимум этот сын Хактвапа оказался торговцем до мозга костей.

— Но это кощунство! Вот из-за такого отношения мир вокруг и погряз в кровавых разборках и несправедливости. И из-за такого подхода, между прочим, мы теперь не можем как простые нормальные звери спокойно пройти через этот… Карукен.

― Карукенцы жестоки и жадны, верно… и синдикаты лично сражаются за свою жадность, проливают собственную кровь. Было бы лучше, если бы жадный король послал умирать своих рыцарей, сам оставаясь среди шелков и наложниц?

― Что за бред! Король не может быть жадным. По крайней мере, если брать термин из мышиного языка, обозначающий мудрейшего из мудрейших, избранного чтобы направлять судьбы доверившихся ему зверей.

― В Келепии стали слишком много смысла придавать словам и слишком мало – реальности. Твой идеализм однажды тебя погубит.

― Может быть! Но по крайней мере я умру с мечом в руках, сражаясь за свои идеалы. А за что сражаешься ты, Шинчахальс?

― Я не люблю сражаться. Предпочитаю, когда войной занимаются мастера войны, ― иссохший золотой взгляд коснулся леопарда, ― а я, как мастер арканы, займусь арканой.

― Это не ответ на мой вопрос…

Однако шакал вновь затих, погрузившись в мир чернильных закорючек. Мышь ещё дважды попробовал вернуть его к плодотворному спору о рыцарских добродетелях, но безуспешно.

Ночь путники провели в удобном перелеске, благосклонно дарованном Малитикой на пути. Правда, в полуденную жару тень крон пришлась бы кстати гораздо сильнее. Утром Джайгар притащил аппетитный как минимум для половины товарищей завтрак в виде пары виалкенов, не проявивших возле пятнистого кота достаточной бдительности.

Срезав с мяса кожу и вывалив потроха, леопард подвесил туши на сук, привязав за ноги.

— Эй, коротышка!

— Чего тебе, громила?

— Хочешь потренироваться?

— Ты разве не занят?

— Заодно и мне поможешь!

Заинтригованный мышь подошёл ближе, с некоторой опаской глядя на сырое мясо – слишком непривычное зрелище для его народа. Кур и свиней разделывают обычно вдали от мышиных общин. Сам же голохвостый народец довольствуется яйцами, молоком, где принято разводить ради такого продукта гебежо, блюдами из насекомых, в крайнем случае, бульон на костях да холодцы, но целую разделанную тушу большинство мышей не встречают ни разу в жизни.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе с мясом? Но я не умею…

Леопард отмерил побольше верёвки, и вторая туша замерла едва не касаясь травы.

— Не переживай, тут много ума не надо! У виалкенов мясо жёсткое, только и всего! Не как у нимакрисов, конечно, но тоже не подарок. Нужно его отбить!

— Что?! Но я… но…

— А-а, ты бьёшь как маленькая девочка! Твоим рукам нужна сила, коротышка! Я думал, ты хочешь однажды одолеть меня. Ошибся, что ли? А-ха-ха-ха-ха!

Со стороны сидящего в стороне, в окружении археологического мусора шакала раздался утомлённый голос: «Во имя Синорина…»

Гескац всё ещё колебался, ошеломлённый предложением, и Джайгар подал личный пример:

— Смотри, совсем не сложно! Представь, что лупишь своего заклятого врага, как его там?

Пятнистые кулаки, перемотанные льняной лентой на манер хранительницы, обрушились на сырое мясо, запрыгавшее из стороны в сторону от чудовищных импульсов.

Гескац ухмыльнулся и ещё раз смерил взглядом свою грушу для битья.

— Штормоход… ха!

Маленький мышиный кулачок врезался в упругое мясо виалкена, и туша начала медленно вращаться.

— Обмотай чем-нибудь кулачки, чтобы нам не пришлось есть твою шерсть, мышонок!

Квейн кивнул на развернувшееся зрелище тигрице:

― Смотри как нужно учить ставить удар. И никаких тебе брёвен над пропастью или завязанных глаз!

― Я учила тебя владеть телом, а не кулаками. Ты совсем все мозги в Тиканипе пропил?

― Ах, старая добрая Алари! А я уж думал, ты стала таким же сухарём, как старейшины…

Заканчивал фразу Квейн уже уклоняясь от выпадов подобранной палкой, стремительных на зависть иным копейщикам.

Ещё никогда мышь не занимался ничем подобным. В жизни любого зверя полно тяжёлого физического труда, начиная от банального таскания воды из колодца и заканчивая строительством или ремонтом своего дома, но ничто из этого не походило на тренировку бою так, как отбивание мясной туши.

Он бил со всей силы и с той скоростью, на какую только был способен: работы предстояло много. Но каждый раз, когда краем глаза он обращал внимание на леопарда, по спине пробегал холодок. Каждый удар тяжёлого кулака подбрасывал не такую уж и лёгкую тушу, и та моталась бы как шарик на детской игрушке, если бы не поразительная скорость ударов Джайгара, нивелирующая все попытки мясного лоскута отлететь подальше. А это очень быстро стал именно что лоскут мяса – раз за разом слышался хруст тонких костей, лопающихся под градом ударов. Неприятная мысль, что рёбра виалкена не сильно-то тоньше мышиных, заставила Гескаца содрогнуться, когда он представил, как эти удары сказались бы на нём самом, будь он врагом наёмника. Ссориться и прежде желания не было, а теперь вовсе расхотелось.

Тигрица замерла, наблюдая за движениями леопарда. Никакой плавности, ни капли внутренней гармонии, зато её взору предстала смертоносная красота грубой первобытной силы. Заяц тоже цыкнул зубом, мгновенно поняв, что никогда не смог бы зарисовать Джайгара: вся его сила, вся стремительность, была словно пламя. Его можно изобразить на холсте, но это лишит огонь жизни. А вечно можно смотреть лишь на никогда не застывающее, подвижное пламя. Так же и сила леопарда была прекрасна в бесконечном каскаде ударов, в плавном движении мускулов под пятнистой шкурой, в пластике тела.

— Я начинаю понимать, как он тебя одолел. Смотри, мой друг уже еле двигает руками.

Тигрица не ответила. Лишь когда Квейн окликнул её в третий раз, она спохватилась и спешно отвела взгляд. Заяц спрятал улыбку, уловив знакомые нотки чувства, не подобающего отшельнику, в морской волне тигриных глаз.

― Не знал, что у тебя тоже есть отменный художественный вкус.

Тигриные усы предостерегающе встопорщились, но длинные уши только веселее вскинулись.

― Какая игра света на мускулах! Они даже побольше, чем у тебя. Думаю, вы бы отменно смотрелись вместе на групповом портрете: гармоничная грация и необузданная мощь.

Глухо зарокотал рык – последнее предупреждение.

― Знаешь, я думаю, это не он победил тебя в Бривирте, это ты ему позволила. Ты ведь была единственным тигром в нашем монастыре, древнего как замшелый булыжник старейшину Рига я не считаю. А тут – впервые в жизни кто-то, кому по силам свалить тебя. Необычное и непривычное всегда будоражит мысли и чувства. Даже в звере, привыкшем к зеркальной глади озера своей души.

Мягкое плавное движение, сопровождающее перенос веса на одну ногу, было бы неуловимо для любого обычного зверя, но не для Квейна – поэтому он вовремя исполнил кульбит, пропустив под собой рассёкшую воздух палку. Приземлившись на руки, он едва успел отскочить дальше, избежав и второго удара – на этот раз нисходящего. В детстве она часто била его именно ногами или палками. Не любила нагибаться.

Начался причудливый танец стремительных взмахов, выпадов и рывков, переходящих один в другой без видимых границ. Непрерывное, очень плавное движение огромной кошки, сплеталось с бесконечными скачками и прыжками проворного зайца, так же не замирающего ни на миг.

Шинчахальс окликнул самозабвенно лупящих мясо леопарда с мышью, чтобы и они не упустили представление.

Стрекоза над кувшинкой дрогнула, сбившись с полёта, ослеплённая блеском утренней росы.

Оттенки парусов над туманной дымкой оказались изорваны ветром в камышах.

Журчание горного ручья безнадёжно заглушено винной песней солнцестояния.

Витраж в паутине сметён цаплей, ловящей лягушку.

Крылья цапли беспомощно затрепетали, когда рассвет отразился в море под закатным небом.

Это была настоящая симфония боя, противостояние двух искусств, а не какая-то кабацкая драка. И в то же время зрители отчётливо осознавали: окажись они на пути лап, палки или когтей – переломы стали бы меньшим из последствий. Это была очень опасная красота.

— Ставлю на тигрицу, — предложил Джайгар.

Она явно тратила гораздо меньше усилий, масса и размеры позволяли ей без особых проблем блокировать атаки противника, в то время как заяц скакал вокруг пёстрым вихрем, вынужденный уклоняться даже от не самых сильных ударов.

Гескац, в свою очередь, видел сейчас в друге отражение своей навязчивой идеи: возможности для маленького зверя на равных противостоять большому. Пусть художник намного легче, но заячьи лапы неутомимы, а тигрица должна бороться с собственной инерцией, постоянно промахиваясь по цели.

— Ставлю на Квейна!

Две измазанные кровью виалкенов ладони скрепили спор.

Слова шакала вклинились в пари:

— Поддерживаю ставку на тигрицу.

Мышь и леопард изумлённо обернулись к пустыннику – губы его вытянулись в хищной ухмылке, пока золотистые глаза пристально следили за поединком.

— Неужели и тебе не чуждо веселье, кеш! — если бы корабли могли смеяться – их хохот походил бы на звуки, издаваемые Джайгаром.

Лакьярская вязь перетекла в келепский орнамент, обманув сонную жабу.

Три шага журавля завершились уколом клюва, пронзившего семицветную палитру.

Горный хрусталь расщепил свет и родил радугу, затмившую лотосы на пруду.

Подхваченные цвета потянулись шлейфом за непослушной кистью, закрыв широкими мазками образ пытающейся поймать муху лягушки.

Журавль выпорхнул из тростника, сорвав осенние листья йевенской чащи, но затерялся в четырёх масках Ламии на маскараде.

Первая и вторая маски утонули в зеркале пруда, но третья обманула своё отражение, и четвёртая была сброшена в самый неподходящий момент.

Аш-Алари оступилась, получив сокрушительный удар лапой в челюсть, и не смогла сохранить равновесие, но будучи массивной тигрицей выстояла, а вот Квейн уклониться в таком положении уже не мог, и палка разлетелась щепками, встретившись с его рёбрами. Только концентрация жизненных потоков в зубчатой и косой мышцах помогла бывшему отшельнику сохранить кости целыми, а вместе с ними и внутренности.

К сожалению для художника, пока он концентрировался на выживании, хранительница скрутила его и ткнула мордой в траву, не поленившись наступить лапой на затылок.

Под живейшее обсуждение зрелища, она отпустила побеждённого зайца, отвесив ему напоследок совершенно детский пендель, что, впрочем, художника ничуть не расстроило – он лишь рассмеялся, как только пришёл в себя:

— Представить себе не мог, насколько счастливым меня сделает набивание твоей задницы.

― И это говорит тот, кого я только что заставила жрать землю.

― Ты же знаешь: что келепец скажет – то на Йевении правдой и слыть будет! Так что я тебя победил.

― Здесь не Йевения.

― Зато там – я победил!

― Я смотрю, тебе мало…

― Просто у тебя была палка! С ней не считается…

И снова заканчивать фразу пришлось уже на бегу.

Пока двое отшельников весело проводили время, Гескац обернулся к Шинчахальсу.

― Кажется, я проиграл…

За нанимателя отозвался наёмник:

― Дай-ка угадаю: ты беден как ветроволнская мышь?

Маленький рыцарь грустно вздохнул и протянул горсть медных арасов, среди которых затесался одинокий бронзовый хактвапский чекок.

― Оставь себе, ― отвернулся от мелочи пустынник. ― Я запишу за тобой долг.

Жутко звучит из уст гильдейца, даже если сказано в шутку.

Когда с мясом всё же покончили, готовку доверили тигрице, а Гескац, как только собрался было отойти к ручью умыться, обнаружил огромную ладонь Джайгара на плече.

— Куда это ты собрался, коротышка?

— Я еле могу поднять руки. Не знаю, как ты можешь столько работать кулаками…

— А-а, умираешь от усталости? Хорошо! Хорошо! Значит, разминка окончена.

По спине Гескаца пробежали мурашки.

— Р-разминка?..

— Ну разумеется! Теперь время тренироваться.

Рядом раздался смешок Квейна, гоняться за прыткими лапами которого полосатая кошка посчитала ниже своего достоинства. Всё ярче перед глазами художника проступали образы прошлого, когда Аш-Алари измывалась над ним точно так же и почти дословно.

— У наших тел есть свои границы, мой друг. Эти границы определяют наши возможности. Но это не значит, что некоторые вещи невозможны: стоит тебе перешагнуть собственные границы – и то, что ранее ты мнил невозможным, превратится не более чем в трудную задачу, а то, что считал трудным раньше, обратится в сущий пустяк.

Это не было для мыши каким-то откровением, он и сам временами заставлял себя упражняться с мечом, пока не падал от усталости, но успел выучить, что лишнее перенапряжение обычно обращается сильной болью в мышцах и суставах, а не так красиво звучащим «расширением границ возможного».

— Это не очень хорошая идея. Я рад крепкой тренировке, но если мы встретим опасность, когда я еле шевелюсь…

— То наши отшельники, арканист и я не дадим тебя в обиду! — леопард хлопнул маленького зверька по спине, подгоняя к вытоптанной лужайке. — Идём, я расскажу тебе одну историю! В твой старый долг.

— Старый долг? — Квейн вскинул ухо.

— Долг, — вздохнул Гескац, — я обменял его богатый воинский опыт на пару бочонков пива и трёх шлюх…

Заяц искренне рассмеялся, но тоже двинулся следом, не желающий пропускать ни зрелище, ни рассказ.

― А я-то думал, ты ищешь наставлений от Алари, мой друг!

Упомянутая тигрица буркнула, что плату вином и шлюхами не возьмёт, чем вызвала взрыв хохота Джайгара и хихиканье со стороны остальных спутников, даже шакал пару раз «каркнул», что следовало воспринимать как смех.

Жаркое солнце не давало остыть разгорячённым мускулам, а мухи и слепни норовили влететь в глаз, привлечённые запахом пота, пока компанию длинноухому зрителю составляли бабочки и пчёлы. Обычно после изнурительного фехтования Гескац давал себе день отдыха, а то и больше, если повреждал запястье или локоть, но теперь хребты, перевалы, затем бесконечное шествие по равнине – и как итог полное бессилие. Он не понимал, как Джайгар может сохранять свою энергичность, и любопытство заставляло сжимать рукоять меча вопреки всему.

— Расскажу-ка я тебе историю о маленьком леопарде…

Продолжения не последовало. Лишь когда мышь оказался на земле, бессильный подняться, леопард скрасил передышку рассказом:

— Ак-Наамас славится своей силой. А сила – она же не бывает маской! Вот богатство – бывает, а власть – так и вовсе только такой и может быть. Но сила… Без сильных зверей не собрать сильное войско, без сильного войска не построить сильную империю, а править всем этим может только сильный правитель, иначе его порвут свои же подданные. Один маленький леопард родился в мире сильных зверей, и понял, что он слаб. Кто же рождается сразу сильным? — Джайгар хохотнул ни то собственной истории, ни то виду тяжело пыхтящего Гескаца, всё никак не находящего сил расправить плечи. — Сила – она естественна. Всегда кто-то будет сильнее, кто-то слабее. Таков порядок вещей. И сильный всегда будет забирать у слабого. Иногда вещи, иногда честь, а иногда – жизнь. И маленький леопард решил: ни свои вещи, ни свою честь, ни свою жизнь он терять не намерен!

― Не всё в мире решается силой…

― А-а, можешь говорить? Значит, отдохнул достаточно!

Дубина снова принялась околачивать Гескаца, по рукам которого прокатывалась волна боли при каждом парировании. На миг мышь попытался было повторить проворные шаги и скачки Квейна, в надежде уйти от выпадов наставника, но он-то не был ни монахом заг-тайчи, ни хотя бы зайцем, поэтому снова оказался на земле, а затем ещё раз и ещё.

— Кто в мире самый сильный? Подумал маленький леопард. Ну конечно же императрица! А вместе с ней – все чёрные пантеры. Род Леллатц. Вот кто может разрушать целые города и сокрушать целые армии! А-ха-ха-ха-ха-ха! Но маленькому леопарду не повезло, шкура его не была черна как обсидиан, а в глазах не горел огонь Валши Лелла – Ушедшей-Императрицы! И тогда маленький леопард очень загрустил, ведь ему не стать самым сильным. Но что же это, подумал он: разве мечтал он крушить города и изничтожать армии? Разве нужна ему сила абсолютная и безграничная? Нет, подумалось ему, это только у Ушедших была такая, а даже сама императрица – кто она на их фоне? Доходяжка какая-то!

― Империя Ак-Наамас – это завоеватели и поработители. За ними нет никакой великой мудрости…

Наёмник снова расхохотался и выбросил дубину в сторону Гесцкаца. Тот ловко подставленным мечом вырвал её из руки леопарда, но не успел обрадоваться, как понял, что это был обманный трюк. Дубина была всего одна, а лап – две, и на каждой по пятерне крючковатых острых когтей. Боясь ранить товарища или вовсе отсечь ему палец, мышь не смог вовремя построить защиту, и оказался на траве с разодранным плечом. Меч его был зажат в кулаке здоровяка, и смотрелся там предельно жалко, что рыболовный крюк в пасти акулы.

Он дал начинающему рыцарю время перевязать плечо.

— И тогда маленький леопард понял: сила – она не кубок и не пектораль. Нельзя быть слабым, потом взять силу, и стать сильным. Сила – она лестница. И каждая ступенька ведёт к следующей, а за ней – будет ещё одна. И пусть сверху есть тысяча зверей. Страшно это, только когда стоишь у подножия лестницы. А вот когда тысяча зверей окажется у тебя за спиной… тысяча зверей будут смотреть на тебя – и видеть силу! И маленький леопард пришёл к дому холькана, что служил принцу в его городе. Возьми меня в оруженосцы, просил он! И холькан ударил его, и маленький леопард упал в грязь. На следующий день маленький леопард снова просил старого холькана, и тот опять ударил его, и снова уронил в грязь. Как странно, подумал маленький леопард, почему старый холькан не следит за своим двориком и у него у порога всегда лужа грязи!

― Синдикаты думают точно так же: бери всё, что хватит силы удержать! Грабители и разбойники. Интересно, почему империя смогла раздуться до своих размеров, а мизоредонские банды так и сидят по своим углам…

― Наконец-то начинаешь думать головой, а-ха-ха-ха!

На этот раз Гескац всё увереннее и увереннее делал выпады мечом против голых лап Джайгара – он всё равно не мог его ранить, а мгновения сомнений и осторожности обращались глубокими царапинами и болезненными ударами. Лишь когда кончик старого меча взрезал пятнистую шкуру на предплечье, здоровяк рассмеялся и снова поднял дубину. Теперь в его хохоте звучало раскатистое одобрение. Всё труднее мыши становилось находить в себе силы встать после очередной сокрушительной оплеухи.

— Когда в девятый раз старый холькан ударил маленького леопарда, тот не упал, и старый холькан взял его в лакуаны. Оруженосцы по-вашему. На следующий день старый холькан сказал ему: отполируй мою броню! И маленький леопард стал полировать броню. Что ты делаешь? — спросил холькан. — И ударил своего оруженосца, когда он сказал, что старый холькан сам ему приказал. Потому что полировка брони – работа для рабов, а не для оруженосца. И маленький леопард пошёл просить рабов старого холькана, чтобы они отполировали броню. Но никто не слушался маленького леопарда, все рабы были старше и сильнее. А маленький леопард уже был не дурак, он понял – это его первая ступенька. Он выбрал самого слабого из рабов – и бил его, пока тот не начал полировать броню!

― Это же мерзко! Этот твой холькан – чудовище, ничем не лучше порченного восставшего мертвеца!

― Скажи ему это при встрече, а-ха-ха-ха!

Решив немного пощадить Гескаца в этот раз, Джайгар заставил его работать ногами – уклоняться от взмахов дубины. Хотя он и давал мыши время восстановить равновесие для нового отшага, сами удары он и не думал замедлять, и передышкой эту тренировку назвать мог бы только тронутый Спелиратой безумец.

— Только когда маленький леопард смог уверенно набить морду самому сильному из рабов, старый холькан взял его на тренировку во дворец гвардии принца. Там маленький леопард понял: у сильных зверей есть рабы и дворцы, а слабые звери – это те самые рабы, которые строят дворцы. Но он же был не дурак – он смекнул: чтобы таскать камни для дворца, нужно много сил. Такие рабы тоже не доходяги. А значит, чтобы они оставались слабыми – нужно быть ещё сильнее! Сложная задачка, а? Но маленький леопард не боялся. Что может случиться на тренировке, морду ему набьют, что ли? А-ха-ха-ха! Но он был наивен, и не подумал, что в правилах боя с другими оруженосцами озвучено «нельзя убивать», но не «нельзя калечить». И маленькому леопарду быстро сломали руку. Тогда старый холькан крикнул ему: хочешь целительный эликсир – выбей золото на него из обидчика! И маленький леопард понял: лестница узкая, а зверей на ней много. Не растолкаешь – не пройдёшь. И лучше бы с края в обрыв срываться другим, а не тебе.

На этот раз Гескац не мог встать. Квейн помог ему сесть, протянул свой бурдюк и обернулся к будто бы совсем не запыхавшемуся Джайгару:

― И что же, маленький леопард даже со сломанной рукой одолел другого оруженосца?

Леопард весело рассмеялся и отмахнулся:

― А-а, нет, конечно! Он же был маленький. Сломали ему и вторую руку, ха! Но старый холькан всё равно дал ему эликсир. За бесстрашие и упорство.

Рыцарь и художник замолчали. История хоть и походила на полностью выдуманную поучительную притчу, казалась правдоподобным объяснением талантов пятнистого наёмника.

Тигрица же с сомнением оглядела своё предплечье. Ей приходилось терпеть и вывихи, и переломы, она обучилась сама себе вправлять кости и могла заставлять их срастаться кратно быстрее, чем у простых зверей… но хватило бы ей духу выйти на тренировку в детстве, точно зная, что при поражении ей специально сломают конечность? Заг-тайчи – это учение о гармонии. Вода, текущая по миру, омывающая горы и заполняющая низины. Имперская же философия – это раскалённая сталь, прорезающая всё на своём пути. Эти звери не ищут гармонии… они куют из мира нечто. И так ли отвратительно это нечто, как гласят обывательские слухи и трактирные байки? Теперь Аш-Алари в этом сомневалась.

Она открыла глаза, в морской волне, обрамлённой узором чёрных полос на белом мехе пятен, отразился великий воин, снова задавшийся целью вымотать несчастного мыша до изнеможения. Он был ниже неё, но заметно сильнее и чуть тяжелее. Вчерашняя история не понравилась хранительнице – это путь жестокости, а не гармонии. Но это явно не вся судьба «маленького леопарда», и куда важнее казалось узнать продолжение, чем судить давно переставшего существовать глупого мальчишку. Что за камень упал в тихую воду её озера, окружённого лотосами, лягушками и журавлями? Грязный булыжник или огранённый самоцвет?

Наконец вскоре отряд вышел на крупный тракт, ведущий к Карукену. Пыльная лента протоптанного тысячами лап и десятками тележных колёс пути. Здесь было меньше диких хищников, зато сразу пришлось уступить дорогу длинному каравану, наполовину пешему, являющему жестокую натуру Ветроволнья.

Длинной вереницей между двух навьюченных гебежо брели связанные за шеи звери, со спутанными за спиной руками. Оборванные, блёклые от усталости и жажды, они представляли разительный контраст с ярко разодетыми купцами и простыми путниками, мирно бредущими в общей процессии.

Рваные окровавленные одежды были красноречивым предложением погонщикам и этих пятерых зверей включить в длинную вереницу рабов, поэтому шакал отдал команду затаиться в траве, пока караван не скроется из виду.

― Кеш, там же купцы, у них есть одежда на продажу, ― наёмник и сам хотел бы сменить изорванное тряпьё на свежее красивое одеяние.

― Мы ещё встретим торговцев. Здесь их слишком много.

― А какая разница? ― уши Квейна подрагивали, улавливая доносящиеся от бредущей за лигу процессии отзвуки голосов.

― В чём разница между купцом и грабителем, художник?

За друга решительно ответил Гескац:

― Что за глупый вопрос? Купец торгует, а грабитель грабит!

Шакал даже не потрудился взглянуть на спутника, на время вынужденного привала сразу же полезший за своими записями.

― Купец жаждет выгоды. И он умеет извлекать её обменом товаров. Разбойник тоже жаждет выгоды – он забирает то, что другие звери не могут защитить. Если отбросить шелуху – останется только выгода. Если ищущий её встречает на пути сильных зверей – он торгует с ними как купец. Если же слабых – превращается в грабителя. Сейчас в том караване около сотни зверей, многие из них воины, у многих есть луки. Они не станут брать у тебя плату за ткань, они возьмут у тебя всё. Поэтому нам нужен караван поменьше. Такой, для которого четверо вооружённых зверей и подозрительно безоружный шакал – неоправданный риск.

Гескц ощутил желчную горечь на языке, столь отвратительно было стирание границы между разбойником и торговцем в поразительно логичных доводах шакала. Ветроволнье – и правда чудовищное место.

― Так не должно быть. Зверей не должны хватать прямо на дороге просто потому, что их было меньше… Это несправедливо!

Неожиданно маленького рыцаря поддержала хранительница Бривирта:

― Я могу понять гармонию в отношениях раба и хозяина в Келепии, где гворзудиамо защищает честь и совесть зверей, но здесь… здесь нет гармонии. Лишь жестокость.

Пустынник мрачно хмыкнул:

― Раз такие добрые – идите и убейте караванщиков…

― Почему бы нет?! ― хохотнул леопард излишне восторженно для такого предложения.

― …пусть пленники бегут в степи и кормят вердекаров. Принесите щедрую жертву Тифигдосу.

Мышь с силой сжал кулаки, проткнув когтями кожу ладоней… и вынужден был смириться. Это в Тиканипе он мог выйти перед зверями синдикатов с обличающей речью, и они останавливались – относились к Гескацу как к скомороху, а к его болтовне как к выступлению. Но выйди он так перед степняками – и луки в этих краях есть у каждого.

До самого утра отряд сопровождало неприятно-серое пасмурное небо, столь же хмурое, как и мордочка мыши, но не даровало зверям дождь. Лишь духоту. А под утро не осталось и следа облаков, и снова с небес взирало безжалостное око палящего света. Далеко на юге таяли кучерявые облачка – клоки тех белёсых великанов, что сползли с горных пиков, но устали и не донесли свежую прохладу так далеко в степь.

Пожалуй, лишь пустынник равнодушно переносил жару в своих двух халатах, пока остальные боролись с желанием вывалить языки и постоянно отирали об одежду вспотевшие подушечки на руках, а обувь убрали в сумки, чтобы дать немного выхода теплу и через подушечки на лапах.

Некогда цветущий край садов, древние книги, сохранившиеся с давно забытых эпох, упоминают бескрайние поля пшеницы, ржи, хлопка и льна, где с каждого зёрнышка собиралась дюжина, и Иерархия посылала лучших мудрецов, чтобы те изгоняли засухи и потопы. Катаклизмы изранили землю настолько, что теперь Ветроволнье – это пустошь столь же бедная, как и Древесное море. По берегам ещё есть какая-то жизнь, но в центре – дикие угодья чудовищ и заброшенные руины. Гильдии прилагают колоссальные усилия, пытаясь выкачивать из обедневшего края хлеб и хмель для перенаселённых Оазисов. Бледная тень былого величия – жалкие десятки тысяч теснятся в городах, когда в тех же древних книгах встречаются миллионные значения – но даже этим осколкам цивилизации едва хватает еды.

И вот Ветроволнье само пожирает силы тех, кто решается путешествовать через него. Превращает зверей в такие же жухлые безжизненные тени, бесцельно колыхающиеся на ветру. Даже леопард иногда ворчал на пекло – джунгли Кародии столь же жаркие, но хотя бы дают тень от солнца, а здесь оно прожигает плоть и кости насквозь, до самой тени.

Первыми отряду встретились не купцы, а какие-то всадники-проходимцы, что сочли рваные обноски за признак слабости. Тигрица и леопард казались грабителям не такими грозными, если смотреть на них поверх блестящего наконечника стрелы, но не тем зверям они уделили внимание. Отступивший за спину наёмника шакал коснулся золотой филиграни и с ухмылкой ощутил, что фокусировка улавливает здесь слабые потоки магии.

Шестеро головорезов спешились, опустились на колено вдоль дороги и склонили головы.

― Жаль, ― хохотнул Джайгар, ― а я уж думал, смогу размяться!

― У них толстые кошели, ― отметил Шинчахальс, ― нам всем нужны дувланы, а их оружие хорошо сработано и дорого стоит.

Предметы обсуждения не шелохнулись, как и подобает вещам, чей рассудок заместила аркана.

Гескац извлёк рапиру из ножен, но наставил острие на спутника:

― Нет! Мы не уподобимся им! Не станем грязными грабителями!

Леопард отнёсся к высказыванию как к хорошей шутке – он относился так к большинству чьих угодно реплик.

― Насчёт грабителей не знаю, но воняем мы знатно! Видал, какого я вчера из меха клеща выковырял? Вот такого!

Едва ли клещ размером с леопардий кулак стал бы пить кровь – откусывал бы жертвам головы.

― Если хочешь забрать их вещи – через мой труп!

― А-ха-ха-ха-ха! Какой же ты забавный, лысый хвостик! Эй, кеш, давай предложим им поединок? Справятся в драке на когтях – мы им барахлишко отдадим. Не справятся – они нам.

― Тебе настолько скучно?

Но и такое предложение мышь воспринял в пики:

― Нет! Это не честно, и вы оба это знаете! Они простые куницы, они не справятся с хольканом и двумя отшельниками заг-тайчи! Это всё такой же грабёж, только с лицемерной иллюзией равноправия. Квейн, Алари, почему вы молчите?!

Художник отмахнулся:

― Друзья, солнце Ветроволнья слишком обжигает нас всех. Мы становимся злее и забываем себя. Давайте просто пойдём дальше?

Шинчахальс покосился на шестерых грабителей. Куницы успели увидеть арканную фокусировку в его руке – драгоценность, за какую можно купить себе безбедную старость. И не здесь, а в Келепии или Лакьяраке. Достаточный повод для живущих разбоем зверей рискнуть пойти по следу пятёрки оборванцев и напасть ночью… Но конфликт сразу с двумя отшельниками не импонировал акрканисту.

― Я не продержу их долго. Алари, Джайгар, оглушите их, пусть отдохнут, пока мы не уйдём достаточно далеко.

Казалось, это предложение утихомирило даже Гескаца, хотя тот и метал взглядом громы и молнии. Квейн же про себя отметил, что после многих дней отдыха Шинчахальс словно стал гораздо сильнее разумом – и оттого опаснее. Сразу шестеро зверей полностью лишились самосознания в один миг, в то время как в горах маленькие ящерообразные создания с волей слабее, чем у рыбки, замирали по двое-трое…

Казалось, конфликт исчерпан. Вскоре и впрямь со стороны Волнорезов пешеходов нагнал торговый обоз всего в десяток зверей под началом улыбчивого болтливого лиса. Несколько монет из запасов Джайгара и рубин с рисунком «кошачий глаз» в сердцевине, сформированным впитанной в руинах Порчей, превратились в походные одеяния – свободные одежды с горными орнаментами. Вдогонку отряд наполнил пару бурдюков не самым плохим келепским вином вместо воды.

Пока шакал торговался с лисом за походный халат, ещё две монеты сменили владельца, и не абы какие – а два полновесных хака. Позже и леопарду, когда выдалось мгновение, пустынник шепнул пару слов наедине.

В ночи пятнистый кот растворился в тенях, а вернулся ближе к рассвету с парой мешков на плече.

― Что это? ― тихо поинтересовалась Аш-Алари, встретив наёмника перед лагерем, чтобы не будить остальных.

― А! Картошка! В поле накопал, а-ха-ха-ха! ― в кои-то веки здоровяк постарался хохотать шёпотом, а не на всю степь.

«Картошка» бряцнула железом, опущенная на траву.

― Джайгар…

― А что ты думала? Те шестеро нас просто так оставят? Ха, да после того, как они увидели безделушку кеша – и дурак бы понял, что ночью нас попытаются убить.

― И ты один с ними справился?

― Я их и пальцем не тронул.

― Не понимаю…

― Вот умная вроде, книжек своих начиталась, а дурёха такая… А-ха-ха, не смотри так, ладно, ладно. У обозников были охранники, а у кеша было хактвапское золото. Нас защитили, в оплату взяли дувланов, а барахло – наше. Честная сделка!

Тигрица отвела взгляд, раздражённая не столько тем, как шакал обвёл её вокруг пальца, сколько собой, что не предугадала этот трюк. Иногда убийце не нужно быть возле жертвы, чтобы исполнить свой жестокий замысел.

― Гескац не поймёт и не простит.

― Да и Тифигдос с ним! Пусть пошумит, раз его это успокаивает, а на нас не нападёт, ты и сама знаешь.

― А я? Ты не боишься, что нападу я?

― Нет.

― Почему?

― Обещаю три дня не предлагать тебе перепихон.

― Джайгар, я серьёзно!

На этот раз здоровяк отсмеялся громче.

― Кроме того, что ты отшельница, ты ещё и голову на плечах носишь, в отличие от мышонка. Ты не станешь драться из-за естественного хода вещей.

― Из-за естественного хода вещей – нет. Но шакал солгал нам всем.

― А вы спрашивали? Ха-ха! Нет, тигрица, этой ерундой он тебя не разозлит.

Снова мешки бряцнули, на этот раз вернувшиеся на плечо, и наёмник продолжил путь к лагерю.

― Пять дней.

― А? А-ха-ха-ха! Ну хорошо, полосатая! Ровно пять!

Конечно же утром Гескац устроил скандал. И конечно же не обнажил клинка.

После полудня, когда дрожащий в мираже образ города вырос из горизонта, степь снова исторгла из себя смертоносных детей погибели. И снова никаких переговоров – только вскинутые с безопасного для стрелков расстояния луки.

Джайгар вышел вперёд нанимателя и положил руку на чекан, а заяц размял шею, вслух выражая неправдоподобно оптимистичную надежду:

― Может быть, эти добрые звери согласятся проводить нас в город за звонкую монету?

«Добрые звери» не собирались выслушивать предложения. Дальность полёта стрелы намного выше, чем расстояние, с какого можно расслышать сквозь ветер голос. Первый залп дали всего трое всадников из семи, да ещё не слезая с дувланов, поэтому попасть можно было бы, только если Малитика лично направила бы наконечник кому-то в грудь. Всадники начали вытягиваться в цепь, чтобы зажать добычу в клещи и окружить.

― Эти добрые звери привели нам скакунов! ― радостно объявил холькан, сбросив котомку и подтянув ремни бронзового нагрудника.

Пальцы арканиста легли на золотую филигрань, укрытую полами одежды, Гескац извлёк лакьярский клинок и с удовлетворением кивнул самому себе – острие почти не дрожало. А Квейн обернулся к Аш-Алари и подмигнул:

― Как думаешь, их стрелы летают быстрее кунаев старейшины Гом?

Тигрица ухмыльнулась, поправляя чётки на запястьях.

― Не думаю, что эти глупцы умеют вкладывать в снаряды свою жизненную энергию.

Однажды все монахи монастыря, если собирались стать старшими учениками, должны были пройти «испытание бабочками», как называлось забрасывание испытуемого всяким остро заточенным мусором со всех сторон. Квейн никогда не хотел продвигаться по ранговой лестнице, но в те времена решения принимал не он. Теперь оставалось лишь благодарить наставницу за тираничные методы обучения.

Изящный жест заячьего запястья отвёл свистящую стрелу в сторону с той же лёгкостью, с какой кисть оставляет след на холсте, а тигрица и вовсе вложила собственную внутреннюю силу в отражённый снаряд, и стрела даже ускорилась, устремившись под рёбра слишком близко подъехавшему всаднику. Однако хуже всего пришлось троице налётчиков, нацелившихся на леопарда: из-за его спины словно призрак появился тощий долговязый шакал, ветер сгустился вокруг всадников, небо почернело, а трава обратилась щупальцами, тянущимися к горлу и глазам. Из разверстого неба на них ринулся рой ужасающих призраков, несущих на себе изуродованные лица родных и друзей. Никто кроме троих жертв заклятья не видел тех ужасов Спелираты, что обрушились на несчастных, но истошно вопящие и конвульсивно содрогающиеся звери сами оказывали достаточный эффект устрашения. Скакуны точно так же забились в ментальной агонии, сбрасывая всадников и мучительно трубя от терзающих душу чар.

― Аркана! С ними арканист! ― в ужасе воскликнул лис, лицезревший со стороны безумие своих товарищей, и незамедлительно развернул своего дувлана прочь. За ним последовал второй выживший счастливчик, а по другую сторону облавы поспешил отступить куница – именно его стрела ранила товарища, встретившая лапу тигрицы.

Один подстреленный налётчик свалился с дувлана и теперь кряхтел в траве, ещё трое медленно возвращались в мир яви, сокрушённые кошмарами. Пустынник негромко приказал:

― Постарайся не забрызгать снаряжение.

Леопард зловеще заурчал и ринулся добивать врага, а мышь насуплено убрал меч обратно в ножны:

― Зачем? Они ведь нас даже не ранили. Или эти тоже «обязательно нашли бы нас ночью»? Можно же их хотя бы предать справедливому суду.

― Они – власть этих степей. Кто будет судить?

― Но так неправильно! Мы ведём себя как какие-то синдикатцы – из-за тебя!

Острая морда с высокими узкими ушами обратилась к мыши, и золотой взгляд словно луч смерти пронёсся над головой. Гескац повёл плечами, сбрасывая липкие жгуты страха.

Губы арканиста вновь зашевелились, трескучая речь пустыни резонансом раздалась в сердцебиении, и маленький рыцарь на миг ужаснулся, что за чары натравил на него Шинчахльс, но услышал вопль агонии за спиной. Магия оборвала жизнь очухавшегося налётчика, сбитого тигрицей.

Трём оставшимся леопард свернул шеи, не став пачкать кровью одежду и броню. Только последний попытался убежать, но вбитые в голову любого всадника рефлексы на этот раз подвели: дувлан ещё не пришёл в себя после ментального удара и не слушался команд хозяина.

Мышь сейчас со всей очевидностью не был настроен на беседу, поэтому Аш-Алари обратилась к его другу:

― Он настолько любит старые сказки? Даже дети обычно не тешат себя иллюзиями честного суда над зверями синдикатов.

― Честь не пустой звук для него, ― Квейн пожал плечами. ― Но если обычные звери ограничиваются понятием чести внутри себя, если уж заморачиваются ею вовсе, то мой друг мечтает увидеть кодекс чести в обличии свода законов для целых городов. Разве это не красивая мечта?

― Красивая. И наивная.

― Истинный мечтатель обязан быть немножко наивным. Как мы с тобой.

Тигрица подбоченилась, всей своей позой выражая скептичное «так…»

― А что, ты скажешь, ты забросила все мечты? ― взгляд художника смеялся.

― Я скажу, что это не твоё заячье дело.

― Но чьё же ещё! Не пустыннику же тебе доверять свои грёзы? И-или…

― Подбирай слова аккуратно.

― Здесь нет палок, на этот раз я одолею тебя! ― теперь к смеху добавилась самонадеянность.

Снова раздалось раскатистое предостерегающее урчание.

― Последний раз я видел тебя такой сердитой, когда я бросил в твою уху свои портянки.

― Тогда ты помнишь, что случилось в прошлый раз.

― Думаю, ты стала слишком скучной, сейчас ты так не поступишь. Только мечтательница позволила бы себе такое ребячество!

Он ждал подобного трюка, поэтому изящным прыжком разорвал дистанцию за мгновение до того, как оказался в захвате когтистых лап. Сразу же непривычно лязгнул голос шакала:

― Хватит склок! Вам не хватило боёв в горах? В Карукене вас ждут новые, поберегите силы.

Что за новые бои должны ждать отряд в городе пустынник отвечать не стал – обернулся к своему наёмнику, притащившему тела.

Два лиса, рысь и куница. У всех железные нагрудники с не самой плохой декоративной оковкой, по центру нарисован символ в виде перечёркнутого какой-то стрелкой кольца. Этот знак никому ни о чём не говорил, просто герб одного из карукенских синдикатов, но отныне все, кто носит такой же – враги.

В кошельках обнаружилось серебро, суммарно на целых три воли – богатые были бандиты! Джайгар лишь недовольно поморщился, перебирая оружие:

― А-а, сплошные зубочистки! Какая ужасная сталь… ― он разломил один из скимитаров и отбросил две половинки. Затем обернулся к Квейну и Гескацу: ― Эй, винохлёбы! Броню под ваш размерчик подогнать не трудно, на первое время сойдёт!

Мышь только демонстративно вскинул мордочку, а заяц развёл руками:

― Прости, приятель, я не привык носить тяжёлое железо. Моя защита – моё проворство!

В следующее мгновение Квейн обнаружил себя на траве с огромным весом на груди. Тигрица нещадно перенесла вес на ту лапу, которой наступила на собрата по учению.

― Что ты там говорил про проворство?

Ответить с выдавленным из лёгких воздухом художник не смог, и умоляюще похлопал по голени. Полосатая кошка словно наслаждалась его гримасой страданий, прежде чем наконец отпустила – заяц сел, с трудом приходя в себя, и на его колени упали пара наручей. Под зычный хохот леопард пояснил:

― Хоть их возьми, всё лучше мечи железом отбивать, чем мясом, а-ха-ха! А то мало ли, кто на тебе следующий топтаться будет!

А вот Гескац от куньей брони отказался, заявив, что добудет себе доспехи честным способом, а не с трупа. На ехидное замечание Джайгара, что золото у отряда тоже с трупов, мышь не ответил.

Он стоял над четырьмя выложенными в ряд телами. Кем были эти звери? Почему они встали на путь зла и грабежей? Лисы, парень и девушка, отмечены застарелыми шрамами, а ведь сами звери ещё молоды. Всего лишь прожили суровую жизнь. Взрощенные в жестокости зверята обречены стать кем-то вроде этих всадников. Рысь вовсе непривычный для Мизоредона гость – их исконные земли далеко на Йевении, но Эпоха Ветров подхватывает зверей словно кленовые семена и разносит по всему Алагосу, роняя в пыль скудной почвы насилия, нищеты и несправедливости. Этот необычный кот приплыл сюда, бегущий от чего-то, или родился уже здесь? Нашёл ли он счастье на чужбине? Вряд ли. Счастье теперь сокровище столь же редкое, как артефакты Ушедших. Зато он нашёл свою смерть в лапах ещё одного чужеземца. Куница казался самым старшим из всех – мех его топорщился неровными прядями не как грязный, а именно выступая признаком возраста. На левой руке недостаёт пары пальцев, а в пасти – золотые зубы. На одежду нашиты какие-то необычные орнаменты, каких даже образованный келепец не мог опознать. Куницы – звери свободные как в поступках, так и в образе мысли. Да, некоторых это и приводит к разбою, но некоторые смотрят на мир так, как не приходило в голову никому иному. Смог бы Мур дожить до таких лет? Остался бы он вором или остепенился? Обрёл бы уважение, или закончил бы в случайной стычке как этот бедняга, просто не рассчитав силы врага?

― Мы должны их похоронить.

Квейн положил ладонь другу на плечо, а Джайгар отмахнулся:

― А-а, брось, коротышка! Какая разница, черви будут жрать трупы или животные? Если так о них печёшься – я советую погребальный костёр.

― У нас нет ни шанцевого инструмента, ни дров, ― равнодушно напомнил шакал.

Но на сторону мыши вдруг встала тигрица:

― Трупы могут привлечь Порчу.

― Ты говоришь о порченной псевдожизни? ― Шинчахальс приподнял бровь, но в золотистых глазах не читалось ни капли интереса.

― Да. Хотя в Ветроволнье нет той опасности, как в Старой Келепии, но мы сами разбудили древнее зло в руинах.

― Теперь ты намерена переживать о каждом трупе?

― А ты намерен усеивать ими наш путь?

Бесстрастная самодисциплина цвета морской волны встретилась с золотым холодным расчётом. Одна приняла страдания как часть гармонии мира, второй – презрел их, как удел черни. Противостояние прервал холькан:

― А-а, к чему заморачиваться? Проблема решена, смотрите!

Взяв с бока одного из трофейных дувланов тесак, леопард буднично отсёк все четыре головы.

― Ну вот, больше не встанут, даже если попортятся.

Гескац тут же отвернулся и опорожнил желудок. Квейн сделал бы то же самое, не умей он управлять своим телом с совершенством заг-тайчи. Заяц осуждающе взглянул на наёмника:

― Убийство врага и надругательство над трупом – это разные вещи.

― Ты ещё не видел, что такое надругательство над трупом, ― фыркнул Джайгар без тени сожаления. ― Рассказать историю о леопарде и гиене?

― Нет-нет! Не надо, давай просто пойдём дальше.

Предложение наёмника оседлать дувланов и доехать верхом пошло прахом: под столь крупногабаритных зверей, как леопард и тигрица, не было подходящих скакунов – все слишком маленькие. Впрочем, неплохо надрессированные, позволили поймать себя, и пустынник приказал наёмнику вести их под уздцы, чтобы продать как дорогостоящий товар в городе.

Квейн поинтересовался у главы экспедиции, как только прикинул поджидающие в стенах Карукена проблемы:

― Этот синдикат… ну, кого мы убили. Они же узнают своих дувланов и нападут. Аркана не настолько могущественна.

― Она не настолько могущественна против того, что мы встретили в руинах. Против сброда нищих – она абсолютна. Кроме того, мы заключим сделку с одним синдикатом, чтобы без последствий разбить другой.

― Не знал, что арканисты тоже бывают наёмниками!

― Арканисты служат лишь себе, Квейн. Моё решение – мирный компромисс.

― А какая альтернатива?

― Повергнуть в безумие весь город и заставить его пожрать самое себя. Нет живых синдикатов – некому предъявить нам претензии.

Шакал безразлично шагал дальше, а вот заяц запнулся. Здоровенная ладонь дружески хлопнула его по спине:

― А мою безобидную историю о трупах, значит, слушать не захотел?

К счастью, вместо отвратительных баек последовал гулкий хохот, и наёмник тоже пошёл дальше, пощадив чувства спутников.

Дикотравье сменилось возделанными полями резко, словно путники пересекли какую-то незримую границу. Местные землепашцы не боялись кочевников, зная, что близ Карукена их будут грабить только местные синдикаты – а они куда более понимающие звери, чем чужаки. Мышиные общины лишь изредка перемежались длинными заячьими ушами, в паре мест промелькнули беличьи хвосты, но никому другому не доставляло столько удовольствия обхаживать пшеничные колоски, как мышам.

― Иногда я забываю, насколько ты особенный зверь, мой друг, ― художник находил свою красоту среди обожжённых солнцем оттенков пасторали вокруг, а мирская суета простых зверей обретала особые грани в степях севернее Волнорезов. ― Мышь-воин – одиозный случай, но только на фоне других родичей я по-настоящему вижу масштаб твоей личности.

Гескац смущённо надул щёки, и Аш-Алари тоже поделилась наблюдениями:

― Они живут в гармонии с миром вокруг. Сезон за сезоном, год за годом… жизнь землепашца тяжела, но проста и понятна. Воины же всегда вмешиваются в чужой уклад жизни – значит, вмешиваются и в гармонию.

― Но изменения – часть мира, кто-то должен их принести, ― возразил заяц. ― Кто-то должен создать новую гармонию.

― Какой ценой?

Спереди раздался возглас Джайгара:

― А-а, опять вы со своей ерундой! Неужели так сложно наслаждаться видом? Смотрите, какие миленькие мышки!

На пригорке показались четверо девочек в ярких, но никак не украшенных платьях. Одна плела венок, а вторая тащила пухлую корзину. Все они замерли и стихли, провожая чужаков взглядами. Подмигнув одной из них, леопард вздохнул:

― Эх, жалко мелковаты для меня.

Квейн осторожно поделился с другом опасениями:

― Боюсь, если в Карукене ты не найдёшь ему девочек, он найдёт неприятности.

― Пф, он найдёт девочек и сам. Сейчас ни о чём другом думать совсем уже не может.

― Я всё слышу, коротышка! Я могу свои истории рассказать и кому-нибудь ещё.

― Да Тисик тебя побери, будут тебе девочки!

― И пиво!

― Две бочки!

― Только хорошее пиво, смотри, не притащи мне дувланову мочу!

Заяц фыркнул:

― А ты различишь на вкус?

Немного подумав, леопард ответил «нет» и тоже разразился хохотом.

― Эй, здоровяк, а правда, что на Кародии вино делают из кукурузы?

― Ясное дело! А что, тебе доводилось пробовать, ушастый?

― Только слышал. Думал, какое оно на вкус? Кукуруза – она же как очень большая пшеница? Разве не правильнее тогда звать это пивом?

― Ну-у-у… вот представь, что папа-подсолнух заделал ребёнка с мамой-пшеницей. Вот примерно и будет кукуруза. Хоть маслом зови, а хмелеешь как от вина!

― Бедная пшеничка…

― Не надо недооценивать коротышек. Вот пробовал я как-то одну белочку…

Аш-Алари всплеснула руками:

― Во имя всех Ушедших! Избавь нас от подробностей, Джайгар!

До заката подойти к городу отряд не успевал, стены Карукена, растрескавшиеся и осыпавшиеся, мрачной тенью нависли над постоялым двором: среди прочих глинобитных башенок эта возвышалась особо, а под яркими навесами на заднем дворе парочка шталмейстеров кормила дувланов у дувлановязи.

Внутри гостей ждала духота, кислый запах пота, мускуса и дрянного пива, а несколько свечей едва ли могли разогнать пресный сумрак никак не декорированного тесного интерьера с низким потолком.

Шинчахальс скользнул по разглядывающим чужаков выпивохам небрежным взглядом, коснулся ажурной клети в складках халата, и поморщился. Артефакт не чувствовал здесь линий силы. Вся пятёрка, следом за предводителем, пересекла небольшой зал по диагонали, не совсем понимая сути манёвра, но здесь шакал удовлетворённо кивнул собственным мыслям и сел за пропитанный всеми оттенками грязи столик из рассохшегося дерева.

Хозяин заведения, как и большинство обитателей окрестностей, был мышью, а вот владельцем – кто-то из городских синдикатов: лиса, пара куниц и выдра с очень уродливым шрамом на полморды резко выбивались на фоне остальных местных жителей.

― Отвлеки их внимание, как ты умеешь, ― шепнул арканист наёмнику. ― Я подойду, как закончу.

― А на лапу? ― шакал точно знал, что у леопарда есть немало денег, но всё же положил в огромную ладонь несколько квадратных хактвапских серебряков. ― Всё будет в лучшем виде, кеш!

Зал был тесный и пропахший гарью – видимо, местная стряпуха вопреки стереотипам о мышах не владела выдающимся кулинарным мастерством. Низкие потолки, непокрашенные доски отделки, восемь кондовых столиков, и только два укрыты видавшими виды плетёными скатёрками – владелец заведения пытался создать свойственную его народцу атмосферу уюта, но Ветроволнье диктовало свой антураж.

Джайгар не боялся нападения: проставленные для собеседников кружки чего-то крепкого – это универсальный для всего Алагоса язык традиций. К тому же, леопард был слишком редкой диковинкой, интерес в глазах куниц и лисы читался неподдельный, и только перекошенная физиономия выдры оставалась нечитаемой.

― Ха-ха, ну и местечко тут у вас – дрянное что моё исподнее! Меня Джайгаром звать, слыхали?

Один из куниц фыркнул смешком, выдра притянул к себе кружку, не сводя единственного зрячего глаза с чужака и даже не мигая, а лиса кокетливо улыбнулась, отклеилась от спинки стула и изящно подалась вперёд, демонстрируя пышный рельеф своего нагрудника, украшенного алым изогнутым мечом. Единственная, у кого из присутствующих была стальная броня.

― Ну и ну, вот уж не ожидала в наших краях встретить леопарда. Я думала, вы существуете только в страшных сказках для непослушных мышат.

― О, сказки я люблю! Правда, не для мышат, а для лисичек.

― Послушных или непослушных?

― Второе. Люблю плохих девочек.

Кружка грохнула дном о столешницу, разбрызгав пиво, выдра недобро сощурился здоровой половиной морды.

― Ох, Кривой, не будь таким ханжой, ― лиса примиряюще хихикнула. ― Это просто манера нашего гостя знакомится, а вовсе не неуважение к Рубиновому Шамширу… правда, Джайгар?

― Конечно! Друзья полезнее врагов, так я считаю. С друзьями можно выпить, сыграть в карты, на обоз какой напасть, а враги что? Молчат себе, мёртвые! Толку с них! ― леопард гулко рассмеялся, и на этот раз куница тоже заливисто запищал.

С одной стороны, синдикатцы видели перед собой отряд из пятерых мутных типов. С другой стороны, хотя четверо обычных головорезов для пятнистого наёмника не казались большой проблемой, отравленный кинжал под нагрудник мог вогнать всякий юркий зверь, и проверять благословение Малитики без повода не было ни смысла, ни желания. И обе стороны в первую очередь хотели больше узнать друг о друге, прежде чем пробовать угощение на зуб.

Лису, атаманшу своей банды, кликали Жаровней, за что – она признаваться не спешила. С Кривым вопросов не возникало – как понял Джайгар, этот выдра выступал у синдиката чем-то вроде пугала, чтобы одним своим видом вселять во врагов страх. Вечно ржущего куницу, немедленно предложившего леопарду игру в кости, звали Бездельником, а последнего, с нервным тиком – Дёрганный. Рубиновый Шамшир не так давно отбил это миленькое заведение у Кровавого Кварца и теперь радостно тряс золото с путников. Джайгар пришёлся по нраву Жаровне, поэтому с его друзей синдикат предложил взять поменьше, но леопард поднял ставки и заключил пари: если он совладает с лисой – в городе угощает её вином и становится другом синдиката, если она совладает с ним – холькан прикончит для синдиката кого-нибудь неудобного. Предложение было невероятно заманчивое, поэтому Жаровня согласилась, а куницы сразу начали трещать на своём рваном языке, без устали хихикая. В это время выдре будто поплохело – он сидел, как кол проглотил, а после выглядел так, будто забыл кто он и где находится. Не будь Кривой опытным «пугалом», скорее всего не смог бы сохранить лицо, а так просто уткнулся косой челюстью в кружку и сделал вид, будто ничего не произошло.

Бездельник тоже добился своего – леопард честно продул ему пару шинчахальсовых серебряных хаков под нарочито-наигранное сочувствие Жаровни. Теперь уже Дёрганный запнулся пару раз, мотая головой в перерывах между порциями пива и улюлюканьем в поддержку приятеля – но на то он и Дёрганный.

Шинчахальс появился неожиданно для всех, бесшумно сев за стол и сбросив капюшон. Сухое безразличие золотых глаз высосало из воздуха изрядную долю атмосферы веселья.

― Я собираюсь поговорить о деле, выгодном для обеих сторон.

Джайгар услужливо пододвинул кешу табурет и представил его новым «друзьям». Выдра стал выглядеть ещё мрачнее, хотя раньше это казалось невозможным, полуулыбка лисы обрела чуть более хищные очертания, а пара куниц коротко обменялись свистяще-щёлкающими слогами.

― Вот и сам хозяин сброда пожаловал, ― за медовой речью Жаровни сверкал наконечник взведённого арбалета. ― Твой наёмник красноречив, пустынник… поэтому я дам тебе шанс высказаться.

Шакал, усаживаясь, взмахнул полами дорожного плаща, промелькнула парча хактвапского халата – он специально оставил старое исподнее: даже заношенный, халат выглядел в разы богаче купленной льняной одежды, а под дорожным плащом разрывы и порезы скрывались от любопытных взглядов, создавая ещё лучшее впечатление. С лисицей сработало.

― Нам нужна надёжная опора среди кого-то из местной власти, вам – укрепление позиций после захвата улицы Огранщиков и способ пресечь попытки Опаловых Стрелков отбить её обратно.

На стол лёг наплечник с кольцом, перечёркнутым стрелкой.

― Я предлагаю вам выгодный союз.

Воздух сгустился над столиком, взгляды заострились. Даже холькан с сомнением покосился на нанимателя: леопард не мог понять, откуда арканист узнал о делах синдиката, о котором прежде никто из отряда слыхом не слыхивал.

Дёрганный нервно взглянул на лису, и та, всё ещё пребывая в огромном умственном напряжении, расслабила плечи, вновь обретая кокетливый вид – знак пока не хвататься за оружие.

― А ты… не сторонник предварительных ласк, пустынник. Кто ты такой?

― Арканист Тармикиляп.

Дёрганный не выдержал и заверещал:

― Ты! Это ты! Ты был в моей голове! Ты!

Кинжал в руке Жаровни возник быстрее, чем в Хактвапе день сменяется ночью, но прижался к шее несдержанного прихвостня – и Джайгар, криво ухмыльнувшись, вновь опустился на место.

― Малыш, помолчи пожалуйста, пока взрослые разговаривают, ― куница нервно сглотнул. Убрав оружие, всё это время не спускавшая взгляда с шакала лиса продолжила: ― А я-то думала, кто это осмелился поставить в стойло дувланов с их тавром… Что же, ты провёл торг за нас и выиграл его… так даже не интересно. Ты правда читал его мысли?

― Мне нужна была информация о Карукене.

Жаровня задумчиво погладила костяшками свой длинный узкий подбородок.

― Почему ты думаешь, что в городе не найдётся силы, которая тебя остановит?

― Здесь нет других арканистов гильдии, а самоучки не представляют для меня угрозы.

― Прости, Шинчахальс, несмотря на всю славу Тармикиляп, я не хочу иметь дел с ослеплённым гордыней глупцом. Звери, коснувшиеся наследия Ламии или Несиды, или тем более Спелираты, крайне опасны. Для кого угодно, ведь арканисты – это не Ушедшие.

― Представь их как хороших воинов с острыми кинжалами, но голых. Я на их фоне – в латах и с отравленным скимитаром. Такая аналогия удовлетворит твой скепсис? ― лиса колебалась, поэтому шакал добавил: ― Ты никогда не встречала гильдейских арканистов. Твои представления о разрыве между ними и самоучками ни на чём не основаны и потому ложны.

― И всё же гордыни тебе не занимать. Хорошо, шакал. Ты убедил меня. Я организую тебе встречу с Песочником.

― Там будем я, ты и мой наёмник. Больше никого.

― Ты ищешь союза или вражды?

― Как видишь, гордыня не лишает меня здравой осторожности, Рэнфьела. Я гарантирую Песочнику безопасность переговоров и возможность торга.

Губы лисы неприязненно дрогнули, а тонкие подведённые брови сошлись. Он назвал её настоящее имя, как минимум, которое она использовала последние лет пять – чем дольше Жаровня беседовала с пустынником, тем меньше ей это нравилось и тем сильнее становилось чувство дискомфорта. Пусть с этим разбирается глава.

Шинчахальс предпочитал вести переговоры со зверями не из гильдий именно так: швыряя им в лицо личные подробности как кинжалы. Подчинить разум арканой можно, но этот эффект продлится недолго, а зверь с сильной волей способен сопротивляться чарам. Куда выгоднее продемонстрировать чудовищную пропасть между простым обывателем и гильдейским арканистом – шагнуть через неё обычно не решается даже самый смелый собеседник.

― Будь по-твоему. Оставь своих зверей тут, пусть мальчики… ― она покосилась на силуэт тигрицы, пристально наблюдающей за беседой, ― и девочка поиграют в карты. Здесь. Никуда не выходя из трактира.

― Приемлемое условие. Завтра утром мы выходим. Организуй всё лично, и будешь вознаграждена персонально.

Последняя фраза вдохновила Жаровню настолько, что лисью мордашку снова украсила кокетливая улыбочка. Арканист и член синдиката не могли доверять друг другу ни при каких обстоятельствах, но говорили на одном языке, который сглаживал очень многие углы: языке личной выгоды.

Мгновение сомнений окончилось, как только пятнистая лапа оставила на столе золотой воли келепской чеканки.

После такой дипломатии спокойно ужинали лишь сами дипломаты, тиканипцы и хранительница то и дело оглядывались на притихших зверей синдиката, поедая пресное рагу без капли аппетита и в полной тишине.

Путники сняли четыре комнаты в пристроенном рядом домике – все, какие были. Владелец причитал, что после погрома два месяца назад ещё не мебелировал две из них и кроватей там тоже нет, но кроме Шинчахальса никто не возражал против расстеленных на полу спальников. Там пятёрка путешественников уединилась и выставила Квейна у окна, чтобы заяц бдел о появлении лишних ушей снаружи.

― Шинчахальс, что это было?! ― Гескац возмутился первым, но и тигрица сурово кивнула, поддержав этот вопрос. ― И это ещё я дурак, раз собираюсь бросить вызов синдикату?

Аш-Алари изложила мысль более последовательно:

― Ты не только подстегнул войну синдикатов, но ещё и заявил, что мы вмешаемся на одной из сторон. С чего ты взял, что у тебя есть право распоряжаться таким количеством судеб?

На фоне мощной кошки, упёрто скрестившей руки на груди, и надувшегося от возмущения мыша, долговязая фигура шакала смотрелась мёртвой сухой веточкой перед надвигающимся штормом. Впрочем, веточкой весьма уверенной в себе и равнодушной ко всем штормам Алагоса.

― Вас раздражает подстрекание, вмешательство или право распоряжения?

― Всё вместе!

― Что же, начну по порядку. Карукен – город разбойников, вы сами это упоминали. Не вижу смысла разговаривать здесь на каком-то ином языке, кроме языка могущества. Синдикаты могут драться когда захотят и сколько им будет угодно, но нам выгодно, чтобы это случилось прямо сейчас. Далее. Если мы сделаем вид, что просто проходим мимо, нас обдерут как липку в лучшем случае. В худшем – вы ещё помните вереницу рабов? В Ветроволнье у зверей крайне короткая память, и если мы ожидаем к себе хоть сколько-то уважительного отношения – нужно приложить усилия. Это не Новая Келепия, забудьте праздную виноградную пастораль и научитесь выглядеть зверьми, достойными уважения. Нас всего пятеро, и без надёжного союзника дальше на север мы не уйдём. И последнее. Я не удерживаю вас возле себя. Единственный, кто обязан мне служением – холькан. Вы можете уйти прямо сейчас.

Мышь и тигрица переглянулись, затем задали немой вопрос Квейну, и наконец Аш-Алари мрачно встопорщила усы:

― Двое из нас – монахи гармонии, пустынник. Заг-тайчи не вмешиваются в мирские дела.

Её перебил леопард, даже его смешливый фырк показался раскатистым:

― Как в Бривирте?

― Я хранительница Бривирта. Это моя обитель и мой долг. И я не закончила: двое из нас – монахи, третий – возомнивший себя рыцарем герой, ― на этих словах уже мышь недовольно скрестил руки на груди, ― и мы не сторонники войны.

На губах шакала проявилась бледная холодная улыбка.

― Кто говорил о войне? Вы понятия не имеете, что это такое.

― Что за бред? ― с возмущением вскинулся Гескац. ― Теперь ты будешь говорить, что резня одного синдиката против другого – не война? А что это тогда?

― Скучные будни Карукена. Ты слишком привык к вежливости в Келепии. Здесь такой товар не в чести.

― Вежливость – не товар, она элементарный способ зверей жить вместе в одних городских стенах… всё это сейчас не важно! Я не собираюсь сражаться на стороне синдиката против другого синдиката! Мало мне было твоей лжи с теми куницами…

Тигрица снова перевела разговор в беспокоящее её русло:

― Аркана порочна, Шинчахальс, направляя её на разум случайных зверей, ты нарушаешь гармонию мира. В естественном порядке вещей вести диалог и иногда не находить ответов на вопросы, которым ещё не пришло время. Чтение мыслей – путь к твоему собственному упадку.

― Должен ли я трактовать ваши возражения, как желание самостоятельно продолжить своё путешествие?

Квейн грустно улыбнулся:

― Теперь? После того, как весь город теперь будет знать, что мы твои знакомцы, что прикончили зверей из местного синдиката? Неплохо сыграно, Шинчахальс, я в деле.

― На этот раз я помогу тебе, но впредь сначала говори о подобных планах со зверьми, разделившими с тобой один путь, ― смирилась и тигрица. ― Или твой наёмник должен будет обходиться без сна, пока я близко.

У Гескаца разве что пар из ушей не валил. Из-за проклятого пустынника он сам теперь должен будет мало чем отличаться от злодея! Да, разумеется ему нужен боевой опыт для развития своих навыков, но не таким же образом! Под взглядами всех остальных зверей он смог немного умерить праведный гнев и поймал за хвост неприятную мысль: если не таким образом – то каким? С кем ещё возможно сразиться не на жизнь, а на смерть, под хоть сколько-нибудь благородным предлогом?

― Я… ладно, хорошо! Мой меч с тобой, Шинчахальс! Но я требую: никаких ненужных жертв! Если можно бить не насмерть – мы бьём не насмерть.

Аш-Алари и Квейн вразнобой высказались «за», даже арканист равнодушно пожал плечами и кивнул, но Джайгар рассмеялся:

― Простите, неженки, но я не насмерть бить не умею.

― Мы же тренировались с тобой, и ты…

― Не умею.

Обычно радушные кародийские изумруды сверкнули на этот раз так сурово, что мышь подавился возражениями.

― И ещё! Мы ведь должны, я не знаю, какую-то премию получить или приз за нашу… помощь?

― А-а, мне начинает нравиться ход твоих мыслей, голохвостик!

― Я видел вереницу рабов! И значит, где-то здесь их продают. Я собираюсь выкупить как можно больше сломанных судеб, так и знайте!

Шакал оставался внешне бесстрастен, но в сухом голосе слышался скепсис:

― В Тиканипе ты тоже всё время выкупал рабов?

― В Тиканипе о рабах заботятся согласно кодексу гворзудиамо! Звери же, которых я видел здесь… нельзя до такого состояния доводить разумных зверей!

Квейн радостно поддержал друга:

― Наконец твой первый героический поступок, мой друг! Покажем Карукену, что в мире есть бескорыстные и благородные звери!

Когда одна из дочек трактирщика принесла ужин, Квейн и Гескац наконец-то смогли ощутить аромат свежей выпечки – то, по чему они так тосковали в горах и предгорьях.

― Мой друг, впервые за сколько дней мы так вкусно поели и сможем поспать под крышей, а ты всё такой же хмурый. Что тревожит твоё сердце?

― А сам-то как думаешь? ― Гескац покосился на умиротворённую заячью физиономию и выдохнул, пытаясь хотя бы отчасти сбросить бремя своих терзаний, он не хотел быть резким с Квейном. ― Я… начинаю теряться в том, что делаю. Вначале я был одержим жаждой мести – да, это порочное желание, не ведущее ни к чему кроме замыкания бесконечного круга насилия, и я смог это понять… но что теперь? Аш-Алари пока ещё с нами, а я не знаю, с чего начать. Как… эх! Я просто рад, что она пока рядом и у меня есть время подумать. Но гораздо больше меня бесит пустынник! Что он вообще вытворяет? Сначала порченные руины, теперь интриги синдикатов… да тут даже синдикаты не как у нас! Эти – натуральные бандиты, кто вообще додумался эти шайки синдикатами обозвать? И вот мы теперь влезаем во всё это… кхм. Влезаем в это, в общем. Разве таков путь рыцаря, Квейн? Я… я думал, мы будем защищать местных жителей от разбойников, убивать чудовищ, нападающих на селян… думал, я буду героем, а не опавшим листом на ветру.

― Путь рыцаря – это путь героя, мой друг. Ты сам столько рассказывал об этом. А разве может путь героя быть лёгким?

― Он сложен не сражениями, а тем, что я теряюсь, что мне делать! Все добродетели – храбрость, честь, самоотверженность, верность, любовь… Как их вообще соблюсти здесь?

― О, поверь, мой друг, битвы с внутренним врагом всегда намного тяжелее сражений с бандитами. Неужели ты сдашься в самом начале этой битвы?

Мышь осуждающе взглянул на зайца, но смог только устало вздохнуть.

― Если бы не ты – не знаю, смог бы я продержаться. Как ты остаёшься таким спокойным?

― Я смотрю на мир глазами художника.

― Такая себе панорама.

― Отнюдь! Отнюдь, мой друг, ― Квейн мягко рассмеялся. ― Хорошая картина – это всегда игра контрастов. Не бывает яркого света без глубокой тени, и не бывает яркого главного плана без приглушённых тонов задника. Мы ведь с тобой келепцы, кому, как не тебе это знать?

― Сейчас ты говоришь скорее как лакьяр, это они ведь придумали делить картины на передний и задний планы. Древние художники так не делали.

― Неплохая мысль, между прочим. Но я всё же считаю, до нас просто не дошли холстовые картины. Путешественники ведь находят только фрески, а там свои законы. Но я не о том. Моему сердцу милы яркие краски Тиканипа, без сомнений, но я столь же счастлив видеть и остальные краски Алагоса. Горы никогда не бывают серыми, но это трудно познать зверю, не поднимавшемуся в них, а Порча – это не просто чернота и лиловый отблеск, это оттенки ужаса, отчаяния и сломленности. Но как изобразить их, никогда не испытав лично? И вот теперь предо мной Ветроволнье. Я только начал вглядываться в его краски, но уже вижу мир, совершенно не похожий ни на горы, ни на Новую Келепию. И сердце моё поёт, мой друг! Оно мечтает узреть всю глубину этой картинной галереи, что зовётся Ветроволньем.

Мышь провалился в пучину задумчивости, свалившись туда со скалы с небывалым равнодушием к мгновению настоящего. Образы из легенд прошлого и мысли о неприглядных встречах в будущем смешались в толще над головой, медленно колыхающей течениями тонущее тельце.

Что значит быть героем? Кажется, теория и практика здесь разошлись широковато, чтобы шагать по ним на коротких мышиных ногах. Вступить в смертельный бой оказалось куда проще, чем выбирать врагов и союзников. Меч – крайне решительный и прямолинейный собеседник, не терпящий колебаний. Прямо как Джайгар. И из него настолько же никакущий советник…

Наутро трое зверей прошли через ворота городской стены, как величественный двухмачтовый гиндфлим проплывает над лоскутным покрывалом маленьких парусов обнионов. Стройную лису, носящую яркие одежды и нарочито подчёркивающую фигуру броню, знали слишком многие, чтобы задавать ей вопросы. За ней призраком шествовал шакал, и сухой ореол пугающих хактвапских сказок стелился за его пропылённым плащом шлейфом отчуждения. Замыкал шествие настоящий обелиск из пятнистой шкуры и бронзы: Джайгар начистил единственный оставшийся наруч и кирасу, и выщербленный следами множества боёв металл теперь сиял в солнечных лучах, внушая ещё больше трепета случайным зевакам. Над толпой мышей вся троица выделялась достаточно, чтобы весь Карукен замер в ожидании.

Город оказался очень тёмным: на скошенных конусах и пирамидах саманных домов повсюду торчали деревянные, а то и соломенные шалаши. Некоторые почти сливались со зданиями под собой, образуя вполне пристойного вида мезонины, но некоторые напоминали струпья на больных телах города.

Растрескавшаяся штукатурка кое-где пыталась скрыть старые рассохшиеся кирпичи, но большинство домов оставались нагими в своей нищете, однообразные, как мышиная община, рождённые строителями в муках борьбы за выживание и медленно умирающими теперь, обречёнными так никогда и не увидеть прекраснейшей лепнины южных сородичей или лазурных изразцов северной пустыни.

Над входом в дом синдиката Рубинового Шамшира висел тяжёлый льняной штандарт с изображением этого самого оружия – символ власти, призванный напоминать каждому карукенцу, от кого в этом квартале зависит их жизнь. Жаровня сдержала слово – встреча должна была состояться не в здании-крепости, а в таверне, жмущейся к толстой стене старшего брата – закрытом заведении «для своих».

«Своих» в главном зале насчитывалось почти с десяток, все при оружии, в сносных кожаных доспехах, но рисунок оружия украшал лишь троих зверей, значит остальные – просто верный синдикату сброд без особых заслуг и амбиций.

Шакал следовал за провожатой совершенно равнодушный ко всему вокруг, взор его был обращён не к материальному миру, а к едва ощутимым здесь линиям магии, эхо которых улавливал артефакт фокусировки – плохое место, лишённое силы. Могущественные чары здесь не сотворить, полагаясь лишь на рубин в золотой оправе. Но у гильдейского арканиста всегда есть запасной план. Леопард же напротив без стеснения разглядывал местных зверей – их оружие, взгляды, показной настрой. И не без удовлетворения отмечал про себя, что многие смотрели на него в ответ с большой опаской: леопарды-наёмники имеют очень добрую славу у нанимателей, и столь же дурную у их врагов – они беспощадны. Где обычный наёмник предпочтёт напугать и отогнать лезущего на рожон дурака, уроженец Кародии устроит показательную расправу. На фоне сехмерских варваров-тигров, ещё более кровожадных и бесстрашных, их выгодно выделяла железная дисциплина. За эту свою особенность пятнистые коты и брали впятеро против обычной цены наёмного клинка.

Жаровня в последний раз покосилась на своих спутников, подмигнула им, и толкнула дверь. Приглушённый свет, испускаемый тремя свечами в одной плошке, высвечивал стол с несколькими глиняными кружками. Пустынный лис, встречающий гостей, стоял в паре шагов слева, заложив руки за спину. Хорошая предосторожность против врывающихся в комнату врагов, но бесполезная против арканы. По бокам протянулись парочка ширм, украшенных сценами охоты вердекаров на арконусов, и как только лиса прикрыла дверь за спинами гостей, холькан с грохотом проломил одну, совершив чудовищно проворный для зверя таких габаритов рывок. Стальной хваткой он сжал горло зайца, бесполезно брыкнувшего по кирасе, и поднял над полом, вытирая его затылком побелку со стены. Шинчахальс тоже вытащил руку и небрежным жестом выбросил её в сторону второй ширмы, рыкнув несколько глифов заклинания. Крохотный кристаллический шарик рассыпался в прах, дав чарам ту силу, какую не могла собрать клеть с рубином, и куница вывалился из укрытия на четвереньках, давясь глухими стонами.

― Я чётко указал условия переговоров, ― бесцветный голос шакала оставался размеренным и тихим.

Рыжая лиса и песочного цвета лис, тоже облачённый в качественную по меркам этого края броню, ошеломлённо переглянулись, и хозяин синдиката побеждённо вскинул руку:

― Отпустите их. Это была проверка.

― Это была подстава, ― рыкнул леопард, уронил зайца, а как только тот, хрипя и потирая шею, попытался встать, оглушил одним ударом кулака.

Арканист просто развеял чары, и куница сам вжался в угол с круглыми от ужаса глазами.

Фенек, совершив над собой усилие, приказал одному охраннику вытащить второго и оставить переговорщиков наедине. Как только недоразумение было улажено, стол выдвинули на середину, и два пустынника сели напротив друг друга – за спиной одного возвышался телохранитель с пятнистой шкурой, за вторым – обаятельная рыжая приспешница, увешанная метательными кинжалами как выдра жемчугами.

― Прошу простить мою осторожность, но и вы повели себя не слишком вежливо в гостях.

― Ваши неудобства будут компенсированы после, господин Песочник.

Фенек отвёл взгляд – ему было тяжело смотреть в бесстрастные золотистые кольца вокруг пронизывающих душу зрачков.

― Итак… вы и ваши товарищи желаете стать моими солдатами на время войны с Опаловыми Стрелками, господин Шинчахальс?

― Союзниками. Моё предложение – союз.

― В Карукене нет палаты Тармикиляп, в том ли вы положении, чтобы заключать равные союзы?

― Несомненно.

Маленький лис с большими ушами раздражённо поморщился – последний раз он чувствовал себя такой мелкой сошкой, когда его синдикат ещё был кучкой подростков без власти и авторитета под началом синдиката-предшественника.

Ужасно раздражающее ощущение, но тем не менее неизбежное, когда приходится беседовать с гильдейскими арканистами.

― Вы испытываете на прочность мою благосклонность. Не советую этого делать.

― Моё предложение достаточно ценно, чтобы личные отношения не имели значения перед объективной выгодой.

Теперь фенек исподлобья взирал на собеседника, агрессивно отведя уши к затылку.

― Из вас просто омерзительный союзник, господин арканист. Ладно, каковы ваши условия?

― Безопасное проживание в городе в течение пяти дней, два воина личной охраны от вашего синдиката в качестве дозорных у входа, пятнадцать процентов добычи от имущества Опаловых Стрелков, право забрать любые магические предметы Опаловых Стрелков, не являющиеся оружием или бронёй. Взамен я предлагаю свою помощь в войне за территории и союзное отношение гильдии Тармикиляп к Рубиновому Шамширу до месяца стужи по календарю Алагоса. На пятый день моего пребывания в городе я прошу предоставить вагонет для путешествий с двумя гебежо.

― Десять процентов с добычи. Пять – если я сочту потери моего синдиката слишком серьёзными.

― Двенадцать и шесть соответственно.

― Рх… хорошо, двенадцать и шесть. Умеете ли вы зачаровывать амулеты, господин арканист?

― Это входит в сферу моих знаний.

― В таком случае с вас ещё защитный артефакт.

― Это потребует времени. Вместо пяти дней безопасного проживания под эгидой вашего синдиката мне будут нужны восемь. И материалы, которые я запрошу.

― Уточните, пожалуйста, список сразу. У нас тут не Тиканип и не Тутфор, не всё можно достать.

Последовало напряжённое обсуждение весьма странных на первый взгляд вещей, утомительное для телохранителей, но важное для шакала и обременительное для главы синдиката. Лиса состроила леопарду глазки, тот подмигнул в ответ и поиграл бицепсами.

Когда же пустынники наконец перешли к другим условиям, в комнате будто дохнуло свежим ветерком, напряжение резко спало и обе стороны смогли наконец поверить в успех диалога. Похоже, на этот раз обойдётся без резни.

Кровь прольётся послезавтра – и это будет кровь теперь уже общих врагов.

Глава 12. Достаточно долго

После Аркехеса и всех крохотных селений до него, Иренетац предстал настоящим городом, с мощёной площадью, облицованными разноцветным песчаником зданиями в центре и относительно пристойного качества одеждой на жителях даже по меркам Келепии. Правда, при ближайшем рассмотрении под красивой маской Ламия скрыла усохшую мумию. К периферии облицовка, и у площади-то местами потрескавшаяся и осыпавшаяся, сменялась саманом и глиной, одеяния пестрели яркими красками, но нигде не встречалось шёлка, пурпура или драгоценной вышивки, а брусчатка не видывала ремонта столь давно, что Реека едва не подвернула ногу, запнувшись о подло торчащий посередь дороги камушек.

Впрочем, настроение рыжей белки вновь взлетело до небес, когда она разыскала постоялый двор, где за щедрую плату уважаемому гостю предоставляли бальзамы для ванны и для ухода за мехом – Лиар и Кинца увидели свою подругу только к ночи.

Куница и серая белка обзавелись непритязательного вида походным снаряжением, свойственным аскетичной мышиной традиции. Удалось убедить синдикатского торговца продать чужеземцам по короткому луку – стрелами отбиваться от хищников выше себя ростом как-то приятнее, чем кинжалами. А вот Реека пошла во все тяжкие: раздобыла себе красивый скимитар хактвапской работы, пять сменных платьев разной степени роскошности, довела травницу до белого каления, требуя с неё правильного соотношения оттенков роз для привычных духов и позаботилась достать для всей троицы кожаную броню, да не абы какую, а с тиснением и лакированную. Свою ещё и выкрасила лакьярскими красно-чёрными орнаментами, окончательно перевоплощаясь из келепки в лакьяршу.

Все эти покупки разительно контрастировали с обшарпанными стенами постоялого двора, поставляющими непритязательным постояльцам тараканов в качестве бесплатной закуски. Хозяин всерьёз предлагал за пять арасов каменную жаровенку и угли, чтобы жарить вездесущих членистоногих.

― Нас же не будут объявлять в розыск за всё это? ― Лиар с сомнением оглядел кожаную кирасу под свой размер.

― За что? Кожаная броня тут стоит вшестеро дешевле, чем в Тиканипе. А это, ― белка грациозно воздела изогнутый клинок, ― вообще подарок. Кстати, он же и наш гарант безопасности! Его знают в городе, и кто мне его дал – тоже.

― И кто же?

― Глава Золотых Лап – Златохвост!

― Дай угадаю – лис?

― Ну а кто ещё мог бы совместить самое позёрское прозвище с позёрским названием синдиката? Разумеется не мышь!

― И всё только потому, что ты хороша в постели?..

Рыжая белка смерила приятеля уничижительным взглядом, в то время как сам куница поймал себя на том, что пялится на украшенные кружевом беличьи изгибы, и спешно отвернулся.

― Кто сказал, что я была с ним в постели? Я с ним пообедала, выпила и подружилась. Знаешь, не все звери такие озабоченные, как ты – некоторые умеют и просто поговорить.

Это было уже слишком – королева пошлых намёков обвиняет его в озабоченности! Лиар сморщил мордочку и сделал вид что крайне увлечён примеркой брони, а хихиканья подруг вовсе не заметил.

Путники почти начали привыкать к комфорту, когда вечером третьего дня уже куница притащил парочку амфор сладкого келепского вина, и сам изрядно повеселевший.

Это должен был быть миг его триумфа, когда уже белка бы задала вопрос, где он всё это взял, а он бы многозначительно умолчал о крайне удачной игре в «Руку Акоты» в лучшей таверне города и предложил бы «угадать с одного раза». Реека так ничего и не спросила, приняв вино как должное, а её подруга вовсе отказалась после вопроса, нет ли в аромате коричной нотки, и растерянного качания головой в ответ. Мечты о триумфе обратились прахом, как после Войны Ушедших.

Воскуренные благовония, расставленные полукругом кровати и мягкий свет свечей создавали очень уютную атмосферу, утешающую сердца прошедших многие лиги по жаркой степи путешественников, а облачённая в кружевное нижнее бельё Реека – ублажала взоры, и картёжник предложил:

― Как насчёт развлечься? Секрет за секрет – что скажете?

― Ску-ука-а, ― отозвалась рыжая белка, ― лучше сыграем в «Несиду»!

Эту игру Лиар знал скорее понаслышке, как развлечение для богатеньких лентяев, пресытившихся комфортом в своей жизни – карточная игра с примитивными правилами, но на скорость, отчего выиграть кон можно только при большой удаче. Самый смак начинался после – проигравший исполнял любую просьбу победителя, какой бы личной или непристойной она ни была. Что ещё могла предложить для развлечения на ночь куртизанка?

― Я знаю, чего ты будешь требовать!

― Не знаешь.

― Ха! Везде, где бы мы ни шли, ты только этим и занимаешься.

― Чем «этим»?

― Ну…

― Чего «ну»? ― теперь она над ним насмехалась. ― Вот я не понимаю, ты вроде взрослый самодостаточный зверь, много где побродил, много что повидал, жизнью рисковал разок-другой, а как дело доходит до «этого» – прикидываешься черепашкой и голову втягиваешь! Чудак ты.

Лиар хмуро распрямил плечи и вытянул шею обратно.

― Я просто… слушай, ты хоть о чём-то кроме своих бордельных штучек можешь думать? Я хотел получше вас узнать!

― Во-первых, а кто сказал, что нельзя требовать рассказать секрет? Во-вторых, а ты что, против «бордельных штучек» со мной? Я для тебя недостаточно хороша? Белки не в твоём вкусе? Ты по мальчикам? Слушай, а ведь это бы многое объясняло…

Всё же решившая вспомнить вкус Келепии Кинца чуть не выплюнула пригубленное вино обратно в пиалу.

Куница посмотрел в ответ ещё более мрачно. Он уже с дюжину дней провёл вместе с белками, и если прежде рассматривал в качестве партнёра только куниц, сейчас каждый день ловил себя на мысли, что обеих находит весьма привлекательными. Казалось бы, совсем недавно жизнь простого шулера превратилась в одну нескончаемую авантюру с драками, смертельным риском, призраками Порчи и безрассудными поступками, но по ощущениям словно год прошёл. И постоянно бурлящая от опасности кровь горячила сердце в спокойные мгновения.

― Играем!

Кровати сдвинули треугольником вокруг столика. Свечи бросали блики на вино, разлитое по пиалам – килики в Ветроволнье простые звери не использовали – и рыжеватые отсветы маняще легли на мордочку Рееки, зажигая в её подведённых глазах огоньки азарта. Кинца же, оправдывая своё прозвище, ощущалась клочком темноты, словно обтекаемым светом. Одетая в чёрное, с очень тёмным взглядом, она тем не менее выглядела трогательно в своей беззащитно съёжившейся худобе. Куница иногда жалел, что она постоянно носит пелерину, скрывающую нежные худые плечи.

Доверять Лиару сдавать карты никто не собирался, поэтому колоду отдали серой белке. Как только стопка коснулась стола, три руки мгновенно ринулись выхватывать и тут же подбрасывать карты. Звери едва успевали заметить, что хватают, такое напряжение реакции и рефлексов они последний раз испытывали в сражении с нимакрисами, но теперь, когда источником его была игра, а не смертельная угроза, очень быстро зазвучали смех, шуточные выпады и такие же беззлобные ответные уколы. Даже на губах Кинцы заиграла скромная улыбка, оттеняющая едва различимые в черноте глаз звёздочки веселья.

Лиар взял круг и заставил Рееку ошибиться в ответной карте.

― Попалась!

― Ах, в самое сердечко!

― У тебя-то? Да проще Несиду растрогать, чем тебя!

― Не переживай так, ещё наберёшься опыта и девичьи сердечки перестанут считать тебя пустым местом.

Куница щелчком выбросил карту в не ожидавшую такого трюка белку, и та ойкнула, когда тростниковый прямоугольник отскочил от её плеча. Довольный возмездием, Лиар воспользовался правом победы:

― Расскажи, что тебе в жизни интересно кроме содержимого штанов парней?

Сердцеедка кокетливо затрепетала ресницами:

― Парней? Ты что же, думаешь, меня девочки не интересуют?

Глаза куницы округлились, он с сомнением покосился на Кинцу, та ответила осуждением сначала ему, затем подруге.

Реека заливисто рассмеялась:

― Я родилась в Келепии, Лиар. Как можно быть келепцем и не любить искусства? Я однажды подумывала заказать свой портрет, позировала одному талантливому художнику, но ничего не вышло…

― Они всё время трахались, вместо того, чтобы позировать и рисовать, ― невинно поделилась секретом Кинца.

― Эй! Это куда интереснее, чем сидеть неподвижно весь вечер! Так вот. Я люблю портреты, особенно если они не скучные, как в классике, а с изображёнными чувствами, как рисуют лакьяры. Ну, понятно, в Келепии лакьярского живописца днём с огнём не сыщешь… но теперь перед нами весь мир как на ладони! А ещё я обожаю авлос. Этот контраст – низкий и высокий звуки из одного инструмента… ух, обожаю. А ещё мне нравится, как звучит ребек, но только не вот эти вот протяжные стенания, как некоторые играют, а что-нибудь бодренькое, с огоньком, так чтобы аж смычок распушаться начал! Чтобы я в лапах путаться начала, пытаясь успеть за ритмом! Ну как, улавливаешь, к чему я веду?

― К тому, что тебя влечёт движение? Иногда, когда я на тебя смотрю, у меня возникают мысли о костре – ты яркая… но обжечься легче лёгкого! Тебе нравится всё, что может гореть так же ярко?

― В оливку! Может, ты и не безнадёжен! Заставь меня плясать до упаду, покажи мне красоту, от которой перехватит дух, сожги меня дотла – и я буду самой счастливой белкой Алагоса!

Казалось, даже огоньки свечей распаляются ярче вместе с белкой. Это одновременно подавляло и вдохновляло, Лиар с удивлением заметил, как участился его пульс – захотелось прямо сейчас попробовать «зажечь». Реека осадила его кокетливым взглядом с ноткой ехидства:

― Но-о… ставлю золотой хак, ты не потянешь.

― А вот и потяну!

― Принимаешь?

― Принимаю!

― Шикарно! Готовь хак!

Второй круг остался за рыжей белкой, она успела подсунуть кунице карту буквально в последний момент.

― Теперь я!

― О нет, ну давай, удиви меня.

― Когда я учила тебя кинжальному бою – почему ты доверился мне? Откуда знал, что я тебя не убью?

У неё получилось. Лиар и не подумал скрывать удивление, чем вызвал смешок у обеих спутниц.

― Я… не знал. Просто подумал, было бы странно убивать меня тогда. У вас ведь было столько возможностей и до, и после.

― Пф-фь, и это всё?

― Нет. Ты не похожа на злого зверя, Реека. Не знаю, скольких ты уже отправила к Тифигдосу… но мне кажется, ты не из тех, кто делает так при любом удобном случае. Мне кажется, ты смогла сохранить в себе доброту, ― он перевёл взгляд на Кинцу, ― благодаря ей.

Серая белка скромно отвела взгляд, пряча улыбку.

― Оу-у, как ми-ило, ― Реека тем временем сложила ладошки у щеки, и за её спиной колыхнулось пушистое беличье знамя. ― Честно признаться, я не думала, что ты будешь делить поступки на «добрые» и «злые» после того, что раньше сказал. Но мне нравится!

― Я про то, что тебе иногда хочется… ну, считать себя доброй.

― Остановись.

― А?

― Ты портишь момент.

― О чём ты?

― О твоём безнадёжном профанстве в вопросах романтики.

Третий круг обернулся коротким раундом поддавков: и Лиар, и Реека в какой-то миг могли бы подловить Кинцу на невнимательности, но им важнее было выиграть войну друг против друга – и куница справился первым.

― Ха! Не успела!

― Знаешь, не всегда хорошо быть самым быстрым…

Только после того, как вторая белка захихикала в кулачок, Лиар с выражением саманного кирпича отозвался едким сарказмом:

― Ха. Ха. Ха. Ты думаешь, меня надолго не хватит?

― Поспорим на ещё один золотой?

― На десять!

― О-о-о, а вот теперь я заинтригована.

― Принимаешь?

― Принимаю!

― Только не рассчитывай, что я спущу на это свою победу.

― Зануда.

― Ничего, скоро ты будешь мне должна одиннадцать золотых.

― Смелые слова для такого профана.

Она выводила его из себя, и ему это нравилось.

― Я победил! Расскажи мне вот что: у тебя есть братья-сёстры? Вообще, какая у тебя была семья?

Реека беззаботно пожала плечами, но было ясно – она считает этот вопрос невероятно скучным.

― Насколько я знаю – я единственная и неповторимая у матушки. Какой-то засранец нарушил непреложное правило любых нормальных борделей «не заниматься классикой с девочками своего вида», и получилась я.

― И… ты что, с самого рождения в борделе жила?

― А что тут такого? Алкуитис отлично заботился о своих девочках, я жила богаче леопарда! Или ты думаешь, я в грязных подворотнях училась секретам женских чар? Садовые розы на болоте не растут, знаешь ли.

― Это многое объясняет…

― Что например?

«Твою привлекательность», ― подумал Лиар, но вслух высказался осторожнее:

― То, как ты двигаешься, как смотришь, как держишь спину и шею…

Куница сам изобразил осанку Сердцеедки на миг, и Кинца тоже рефлекторно перестала сутулиться. Впрочем, напуганная смешками друзей, сразу же стушевалась обратно.

― Ого, Лиар, неужели я слышу от тебя комплимент, ― Реека изобразила очень наигранное изумление.

― Это просто… в смысле…

― Лиар, просто признай уже, что её хочешь, ― с ласковой заботой в голосе предложила серая белка.

Парень насупился и скрестил руки на груди, пытаясь скрыть смущение:

― Чтоб вас! Сдавай!

Ещё никогда шулеру не приходилось играть с двумя несносными девчонками, сыплющими такими откровенными намёками. Это даже намёками сложно было назвать – его самым наглым образом совращали, словно напротив сидели Тисик и Несида собственной персоной. Разумеется это сильно мешало сосредоточиться на игре, и именно в этом Лиар видел причину своего проигрыша – и ладно бы Реека, но на этот раз его подловила Кинца.

― А почему именно карты? ― куница вопросительно вскинул брови, не сумев вовремя перевести поток мыслей с корсета Рееки на вопрос её подруги, и серой белке пришлось объяснить вопрос: ― Почему ты не стал, не знаю, воришкой, жонглёром, фокусником… ловкости пальцев тебе бы точно хватило.

― А почему бы и не карты? ― Лиар пожал плечами. ― Чем они хуже всего остального? Анам пробовал стать фокусником, но фокусникам редко бросают столько медяков, чтобы на братьев-сестёр хватило. И он целых два года был напёрсточником. Пока его не побили и не пришлось переселяться в другую деревню. Ну а я? Карты – они учат не бояться неудач. Иногда жизнь подкидывает тебе в руку огарок и веретено, а кому-то напротив – Ушедшего. Как по мне, звери, опускающие руки в такой ситуации, долго не протянут.

― Интересно… ты любишь азарт, но не привык к высоким ставкам. Наша авантюра в Фасенаке, кажется, была на грани твоей решимости.

― Ну знаешь ли! Сколько их там было? По ощущениям – целая сотня! Если бы не эта твоя… магия – мы бы там все умерли. Одно дело ставить на кон своё богатство, которого у меня никогда не было, а жизнь – совсем другое. Сейчас, спроси ты меня, пошёл бы я на это ещё раз… я бы пошёл. Но только сразу с тобой! И ещё эта дурацкая ловушка, я был кретином, что сразу не подумал, что она там точно будет. А ведь всё это было сразу после комбинации Эньетана, потом меня чуть Альмандиновые Корсары не выпотрошили, и вот ещё это… Чем дальше я иду с вами – тем больше, почему-то, очень высоких ставок.

«И мне это нравится», ― про себя добавил куница.

А белка загадочно улыбнулась:

― Всё, что мы делаем – делает нас… больше. Маленькому бельчонку, которого впервые отвели за ручку в схолу, кажется подвигом просто заговорить с ментором, с незнакомым зверем, овеянным ореолом авторитета, какого никогда не бывает у родителей. Если не стремиться к большему, то и спустя десятилетия можно остаться таким же маленьким бельчонком, беспомощным и никчёмным.

Что-то в манере речи Кинцы гипнотизировало Лиара, когда она начинала пространно рассуждать о разных идеях, облекая в необычную форму привычные на первый взгляд вещи. Тени вокруг казались уютнее в такие мгновения, а весело пляшущие огоньки свечей – дружелюбнее.

― Первый шаг, чтобы из маленького зверя превратиться в большого – это хотя бы начать задумываться о том, что большинство предпочитают не замечать. Например, о своей судьбе. Ведь мы не знаем заранее, окончим свои дни измученным нищим в сточной канаве, умрём в шелках от непомерного возлияния вином или тебя прирежет в тёмной подворотне тот, кого ты считала другом? Какие наши решения и шаги приведут ко всему этому? Куда стоит ставить лапу, а в какую сторону даже смотреть не надо? Но все эти мысли – лишь начало. Не трудно представить себя хактвапским визирем, но фантазия не обретёт материальное воплощение просто от наших мыслей. Нужно начинать идти к ней. И если сразу шагнуть в большую пропасть, не умея перешагивать даже ручейки – ты разобьёшься и умрёшь. А если ты уже умеешь перешагивать целые города, то к чему топтаться по ручейкам? И… я думаю, наши ставки, наши решения, которые привели нас сюда – это наше будущее. Надо и дальше поднимать их, чтобы не быть лягушками на кувшинках, которые с трудом решаются прыгнуть на кувшинку чуть подальше, а обрести… истинную свободу. Идти туда, куда мы хотим. И жить так, как мы хотим.

Когда Кинца договорила, Лиар впервые увидел белок другими. Отчаянно мечтающими изменить собственную судьбу. Раньше это звучало в их словах, но теперь, в винном отражении, в дружеской раскрепощённости, две подруги действительно горели этой идеей, и не прятали её сияние от куницы.

Они тоже начали больше доверять картёжнику за недолгое время путешествия.

Реека положила ладонь на плечо подруге, но сколько любви было в этом жесте, в последующей встрече взглядов, в дрогнувших уголках губ, сложившихся в искренние улыбки. Охваченное жаром сердце отдалось барабанным боем в висках, а щёки и уши вспыхнули пламенем, когда куница увидел язык тела безграничной дружбы между девушками, которых он словно увидел впервые в жизни.

Магия развеялась так же незаметно, как появилась: Реека отстранилась и обернулась к парню с ехидной мордашкой законченной куртизанки, а Кинца скромно опустила взгляд, снова закутавшись в шаль отстранённости.

Теперь он очень хотел выиграть, и карты заплясали в пальцах, тасуя колоду. Это игра на желания, и Лиар готов своим желанием сделать не вопрос, а действие.

Ставка сыграла: белки на миг утратили здравый смысл, дав шулеру затасовать колоду, и поняли это слишком поздно. Но возражений не было – только предвкушение, причём со стороны всех троих.

― Кинца, ты ведь не против, если моё желание будет не вопросом?

Широко раскрытые тёмные глаза сверкнули робкой надеждой, хотя частью себя куница был уверен, что выдаёт желаемое за действительное. А вот рыжая белка чуть ли не пищала от восторга, даже не пытаясь скрыть ожидание чего-то сочного и, конечно же, похабного.

― Я хочу попросить тебя…

Его прервала слабая дробь по двери комнаты. Сейчас это вызывало настоящую злость на того, кто влез в такой важный миг.

― Госпожа Реека? Госпожа Реека, вы там? ― высокий писк принадлежал кому-то из служек «Дирджийского Попугая».

К ещё большему разочарованию куницы, упомянутая белка, вместо того, чтобы прогнать мышонка, соскочила с кровати и направилась к двери, оставляя внутри парня волнующееся море желания, подстёгнутое грацией её шагов и шлейфом парфюма.

― Какие новости, Кайцек? ― любезно поинтересовалась Реека, запустив мышонка внутрь и прикрыв за ним дверь.

Паренёк был слишком юн и Лиар в душе посмеивался над невинной наивностью служки – стоя перед самой красивой белкой в Иренетаце, одетой в одно исподнее, он с любопытством разглядывал узоры её кружев, а не их содержимое.

― Э, ― мышонок отвлёкся от вышивки только когда Реека потрепала его по макушке. ― А! Вы просили сказать, если кто-нибудь будет спрашивать про Лиара Веса, госпожа. Керето спрашивал!

― А это…

― Это заяц, он с папой дружит, а ещё у него есть друзья в Медных Всадниках, а Медные Всадники – они со степняками дружат, ну, которые вокруг Стрекозьих Холмов живут. У степняков всякая добыча водится, Керето мне однажды янтарного жучка подарил! Аж из Памьи!

― Очень мило, я не очень люблю жучков, но мне нравится янтарь, ― не дав мышонку броситься в восхищении расписывать игрушку, белка сменила тему: ― А чего именно хотел Керето?

― Не знаю, просто спрашивал.

― А Керето сейчас чем занимается?

― Каоло говорил, он сейчас с шакалом одним дела ведёт, который чуть-чуть купец, а чуть-чуть наёмник. Дар’Фхашесом звать! Он у нас всего три дня как в городе, говорят, своих наёмников привёл работу искать. Папа говорит, опять наши карукенцам задницы надирать будут!

С самого начала Лиару не понравилось, что кто-то в принципе его ищет, ещё больше настроение испортило знание, что это главарь наёмной банды, а когда из глубин памяти всплыло имя – по позвоночнику стекла ледяная патока липкого страха.

― Кажется, настало время для увлекательной истории из прошлого? ― поинтересовалась Реека, проверяя остроту скимитара, когда служка убежал радоваться медяшке келепской чеканки.

На языке куница ощущал привкус горьких сожалений, а не увлекательных приключений.

― Что там рассказывать? Мы с Анамом лет пять назад его облапошили.

Изогнутый тонкий клинок свистнул в воздухе, прочертив изящную дугу.

― А долгая у этого пустынника память…

― Да какой из него пустынник? Местный он, ветроволнский. Тогда у него отряд из четверых наёмников был, они охраняли всякие обозы, ну а оплату пропивали и проигрывали. Разумеется я не мог пройти мимо такой добычи!

― Разумеется.

― Ну вот, мы и ушли потом…

― Знаешь, Нахкарских Близнецов до того случая в Нахкаре звали не так. Почему им хватило мозгов сменить имена, а вам – нет?

― Да нам что, после каждого дурака, кого мы в карты обыгрывали, имена менять было?

― Справедливо, ― приняла аргумент белка и принялась облачаться в одно из своих новых платьев. Даже в качестве поддоспешника под кожаные латы она купила лучшую одежду, какую смогла здесь найти.

― Слушай, зачем тебе столько красивостей на боевом снаряжении? Это же всё изрубят. Или ты хочешь быть самым красивым трупом, если тебя убьют?

― Это ты будешь трупом, а меня схватят, чтобы насиловать, ― не было похоже, что эта мысль как-то устрашает белку, и спустя многозначительную паузу она раскрыла причину: ― И у Кинцы будет время меня спасти!

Лиар тяжко вздохнул и тоже поднялся, сразу отвернувшись от девушек – кожаные штаны будут сильно жать. С одной стороны, оптимизм Рееки внушал некоторую уверенность в успехе, с другой – стрелам без разницы, насколько красива мишень. Лучники редко вглядываются в силуэты, по которым стреляют в горячке боя.

― Как думаешь, ― выдернул его из терзаний голос Кинцы, ― если его тоже нарядить в кружева, Дар’Фхашес его простит?

Валик, заменяющий в мышиных традициях подушку, немедленно устремился в серую белку, и даже почти попал – это лишь развеселило подруг ещё сильнее.

Первые звёзды уже зажглись на небе, когда три юрких зверя вскарабкались на крышу трёхэтажной башни, цепляясь за ссохшиеся концы выступающих из глинобитной стены стропил. Пара бельчат, развешивавших выстиранное бельё, поспешили убраться восвояси при виде троих вооружённых незнакомцев.

Внизу силуэты четверых наёмников едва проглядывались – ближайшим источником освещения был тусклый фонарь на перекрёстке, в полусотне заячьих шагов, а тесные улочки мышиных селений очень жадно поглощали свет, источая взамен густые сумерки.

― Это они?

― Ламия их разберёт… наёмники как наёмники.

― Одноухий заяц! ― процедил сквозь зубы куница. ― Помню его, он ещё тогда с Дар’Фхашесом был.

― Какой красавчик. Ставлю золотой, он самый злобный из всех, потому что его девочки не любят.

― Ты уже одиннадцать золотых мне должна, всё никак не угомонишься?

― Это ты мне должен одиннадцать золотых.

― Я выиграю.

― Не-а, в этом споре твои шулерские таланты бесполезны.

― Они мне и не понадобятся.

Их прервало резкое шипение третьей участницы вылазки:

― Вы хотите, чтобы они нас услышали? Замолчите.

Спорщики решили на время отложить подсчёты взаимных долгов. Белка в чёрном капюшоне снова обернулась к четверым зверям, судя по гоготу тоже болтающим не о коварных планах, а о главном в жизни любого наёмника: вине и шлюхах.

― Смотри, на них железо. А тот, с саадаком, мне очень не нравится.

Лиар пригляделся к стрелку и тоже поморщился: такие пончо с воротом носят кочевники кенакеш, так на шакальем языке называлась граница степей Ветроволнья и дюн Хактвапа. Мёртвая, жестокая земля, и населяют её звери под стать родному краю. Очень ловкие стрелки, беспощадные убийцы и большие знатоки местных ядов. Проверять, какой дрянью смажет стрелы конкретно этот наёмник, никто желанием не горел.

― Богатые ребята. Явно не вчера за оружие взялись… Эй, Лиар.

― Чего тебе?

― Нам бы свалить по-быстрому.

Куница и сам думал о том же. Это не местечковый синдикат из куниц, несомненно умеющих нагнать страху на соседей по городку, но за его пределами ничего из себя не представляющих.

Пользуясь тем, что мышиные дома всегда очень тесно подпирают друг друга, белки и куница могли без особых усилий следовать за зверями Дар’Фхашеса по крышам. Первый раз пришлось сделать остановку, чтобы выдра стравил излишки пива из организма на угол чьего-то домика, второй – на разгорячённый спор между двумя пустынными лисами, закончившийся короткой потасовкой, которую разняли одноухий и пивохлёб.

А вот третья остановка предложила троице новую возможность: заяц простился с братьями по оружию и завалился в дом, оттарабанив в дверь с такой яростью, что из соседнего жилища высунулась мышиная мордочка узнать, не убивают ли кого. Наёмники расквартировались на постое у местных, не став всей толпой селиться в одном постоялом дворе.

― А не прирезать ли нам их по одному? ― будто бы невзначай задумалась Сердцеедка.

Куница сразу же пробурчал:

― Ты издеваешься? Это ещё кто кого прирежет! Да и что нам потом делать?

― Да они же пьяные! Что мы, пьяниц не одолеем?

― Представь на их месте Гранат Алкуитиса. Ну вот убил кто-то пару-тройку его зверей – что потом будет с таким умником?

Белка отмахнулась, закатив глаза:

― Ладно-ладно, уж и помечтать нельзя. Но это наёмники, не синдикат. Сил у них много, а власти никакой нет. Я бы сказала, с ними ссориться куда безопаснее, чем с Алкуитисом.

― Всех не убить, ― возразила Кинца, ― а за кровь они станут мстить куда злее, чем за украденное золото. А ещё наш куница сейчас не сильно трезвее этого одноухого.

― Эй, да я вообще ещё не пьян! И золото не украденное, а честно выигранное. Ну ладно, не честно… но когда я выигрывал – они думали, что честно! Эй, Реека?

― М?

― А этот твой Золотолап…

― Златохвост с синдикатом Золотых Лап?

― Ну да! Он нам помочь не сможет?

― Это его же наёмники, и они ему нужны. А вот мы – не очень нужны. Сам-то как думаешь? Зачем ему выгораживать твою тощую задницу за какие-то древние долги?

Снова нагнать теперь уже троих наёмников было не сложно – достаточно бежать на звуки пьяной песни о страстной ночи Акоты и Тисик. Некоторые звери считали эту кабацкую песенку доказательством, что Ушедшие действительно ушли. Потому что услышь они эту похабщину – вывернули бы горлопанов наизнанку. На очередной башне обнаружился мышь, невесть чем там занимающийся в компании свечи и тростниковой бумаги, который ничуть не смущаясь брони и клинков ночных гостей пригрозил поднять шум, если они немедленно не покинут его крышу. Уже по земле, ныряя из переулка в переулок, звери довели недругов до их временных домов – ни один не снимал комнату в постоялом дворе.

― Реека…

― Да чего тебе?

― А ты знаешь, сколько у Дар’Фхашеса сейчас солдат?

― Три десятка. Примерно, точно я не спрашивала.

― Дело дрянь…

― А раньше не мог догадаться, что ли? ― Реека упёрла кулачки в бока, взмахнув хвостом: ― Нх, а ведь вполне милый городок! Я не хочу уходить в дурацкую степь только потому, что какой-то наёмник решил взыскать должок четырёхлетней давности.

― Это мой должок, вы здесь ни при чём, ― скромно напомнил Лиар, втайне опасаясь, что белки согласятся и просто уйдут.

― Ну уж нет, не для того мы сожгли мосты в Тиканипе, чтобы теперь послушно бегать от малейших неприятностей!

― Звери обманывают и убивают ради себя по всему Алагосу, ― тихо высказалась Кинца, ― они учат этому тех, кто способен учиться. Своих детей, родных, друзей, родителей… Они учат этому Алагос. И Алагос тоже теперь лжёт, убивает и не боится насилия. Если всегда сбегать – однажды он заберёт всё, что нам дорого.

Лиар почесал в затылке, пока слова худой белки чья аккуратная мордочка полностью скрыта тенью капюшона, не растворились в ночи без следа. Он бы скучал по её размышлениям, разойдись их дорожки.

― Ну, сейчас-то сбежать – не глупость… Лишь бы только меня не вывернуло в седле. Многовато я вина хряпнул…

― А говорил не пьяный. Врунишка. Мы далеко и не уйдём, если этот твой шакал всерьёз решит нас погонять по степям, ― Сердцеедка фыркнула, топнув сапожком. ― Может, поговорить с ним? Попытаемся просто откупиться…

Куница посмотрел на бывшую куртизанку с искренним изумлением, и та сразу отмахнулась:

― Да, ерунду ляпнула. Твоей доли маловато будет, а я свою почти потратила…

― Ты… что?!

― Реека!

Последний возглас так изумил двоих зверей, что они синхронно обернулись к Кинце, будто впервые её увидев.

Сама шокированная своим возмущением, серая белка стушевалась, но всё же высказала недовольство, вежливо прочистив горло фырком в кулачок:

― У нас было почти по тридцать хаков на каждого. Золотых хаков! На эти деньги можно год в Тиканипе жить как главы синдикатов, а тут – нищее Ветроволнье. И мы здесь… сколько? Дней пятнадцать? Если так сорить золотом на каждом шагу, по нашему следу бросятся столько разбойников, что мы спать в жизни больше не сможем.

Это, казалось, ничуть не смутило транжиру.

― Год-то жить в Тиканипе конечно можно, но только если живёшь в халупе и носишь обноски. Красивая одежда, духи, нормальные вина и пристойный дом столько золота за пару месяцев скушают.

― Но…

― Я не перешла к главному! Мы тут, вообще-то, боремся за свою жизнь! За своё будущее, то есть. И ты очень недооцениваешь цену дружбы. Пока вы занимались ерундой, я встречалась с хозяевами этой дыры и добивалась их расположения. Нас не спрашивают, откуда у нас золото на работу бронника и хорошие клинки, только потому, что большая часть этого золота утекла в кошельки вопрошающих, а не ремесленников. Мы здесь чужие, а степняки – народ резкий. Не подружись я с кем следует, и наши трупы уже давно жуки бы доедали.

― Может, всё-таки поговоришь со Златохвостом? ― с надеждой уцепился Лиар за единственную важную ему сейчас идею из всего высказанного белкой.

― Нет, у нас есть гарантия, что нас не ограбят за красивые глаза, пока мы спим, едим или сидим на ночном горшке, но не сравнивай по важности себя и три десятка отличных наймов.

― Очень жаль… а мы могли бы ещё ближе подружиться с этими твоими «важными зверями», чтобы у нас исчезли проблемы?

― Не думаю. Я не настолько красотка.

Лиар скептично вскинул бровь, впервые он слышал нечто подобное от красивейшей белки Мизоредона. Та отозвалась вздохом, но спустя мгновение всё же пояснила свою мысль:

― Мой шарм располагает зверей, в этом проблем нет, но одно дело вызвать симпатию, когда тебе особо ничего не нужно кроме красивых безделушек, и совсем другое – когда ты нуждаешься в серьёзной помощи. Навья и Эньетан умеют так делать, что их слова звучат в унисон с эхом Ушедших… для этого нужен особый дар обольщения, ну и желательно жменя каких-нибудь крупиц древней магии в кошеле. А я не могу доказывать случайным зверям, что чёрное – это белое, а мои враги – их проблема. По крайней мере, я не владею голосом Ламии, как Эньетан.

― А ты знаешь, как они этому научились?

За подругу ответила Кинца:

― Ушедшие потому и зовутся ушедшими, что к ним больше нельзя прийти и попросить их поделиться капелькой магии. Каждый зверь своим путём приходит к чувству их древнего наследия… ну или не приходит. Скольких зверей я не спрашивала об этом, все отвечают по-разному. Только одно я могу сказать наверняка: эхо Ушедших можно найти лишь в собственном сердце и нигде больше. Мы с Реекой… не хотим надеяться на покровительство сильных. Именно от этого мы сбежали из Тиканипа, мы гонимся за мечтой о свободе и самостоятельности, а помощи Ушедших ищут звери, слабые собственными волей и характером. В наших сердцах не прозвучат отзвуки чужих слов.

― Моя красота – это оружие, но любому оружию должно быть своё время и место! Не будешь же ты кинжалом пытаться убивать лучника, осыпающего тебя стрелами с соседнего холма. Ну и из лука стрелять по окружившим тебя засранцам с острыми кинжалами тоже глупо. Вот и я могу многого добиться, состроив глазки какому-нибудь хозяину деревеньки, но я не всемогуща же.

Привалившись спиной к стене, куница устало провёл ладонями по мордочке. Какая же дурацкая ситуация – сложно придумать более глупый повод для прошлого, чтобы вынырнуть в настоящем и куснуть за хвост. С самого начала Лиар не питал иллюзий, что наёмник хочет просто поболтать: вольные клинки – это звери, живущие на лезвии своих мечей, вечно между жизнью и смертью, и характер у них соответствующий. Крайне жёсткий и агрессивный. И вот мир решил сыграть злую шутку с безобидным шулером, широкими взмахами палаша отсекая одну надежду за другой, оставляя только чувство безысходности и страха. Шерсть на загривке вставала дыбом под безумным взглядом Спелираты, жадно втягивающей запах разъедающего разум отчаяния.

― До Карукена дня три… Может, им будет лень за нами отправиться?

Рыжая белка, даже в ночи сохраняющая обворожительную тёплую рыжину каким-то загадочным образом, пожала плечами:

― Надо попробовать, если не хотим ждать у моря погоды. Жалко заводных дувланов добыть не успели, опять вдвоём в одном седле ехать.

Сверчки не успели исполнить полночный ноктюрн, когда три маленьких зверя уже оказались снаружи городских стен. Иногда вовремя сбежать – самое разумное из решений. Высокие дома-башни, слипшиеся в целые каскады стен и крыш, разошлись на отдельные домики и рассыпались в беспорядке по предместьям, как содержимое прохудившегося мешка барахольщика. Под всадниками пошли волнами спины гибких скакунов, ныряющих среди полыни подобно дельфинам среди волн, и почти сразу такой манер движения сокрушил хмельной рассудок, очень уязвимый к качке что на море, что на суше.

― Лиар, ты в порядке? ― Кинца тронула приятеля за плечо, глядя как его ведёт из стороны в сторону.

― Да… то есть нет… Я…

― Перебрал вина?

― Я не знал, что нам надо будет бежать! Простите…

Вторая белка звучала куда менее участливо и очень возмущённо:

― Что?! ― беличье шипение источало опасность ядовитой змеи. ― Возьми себя в лапы, дурень! Ты собираешься дрыхнуть в подворотне в луже мочи именно сейчас, когда твоя шкура на кону?

Конечно же Лиар встряхнулся в безнадёжной попытке привести себя в чувства, но Кинца только сочувствующе покачала головой:

― Далеко мы так не уйдём.

― Я тоже не сдерживалась, во мне пол амфоры плещется – ничего же, не падаю! А ну давай как я, хвост трубой и дувлана в галоп!

Удалось проделать путь ещё в пару сотен скачков, когда замыкающая кавалькаду белка в чёрной пелерине снова окликнула подругу, чей пушистый хвост раскачивался впереди подобно знамени.

Шулер всё-таки сверзился из седла и теперь ползал в траве, отчаянно сдерживающий рвотные позывы. Не справился.

― Нх! Укуси тебя Малитика… Я начинаю думать, что выдать тебя этому Дар’Фхашесу будет тебе достойным уроком!

Неожиданное заступничество Кинцы удивило обоих:

― Реека! Нельзя так, ему же плохо.

― И кто в этом виноват? Ладно… что с ним делать? Он ведь дальше ехать не сможет.

Ум Лиара загадочным образом оставался вполне ясным, а вот тело слушаться приказов не хотело.

Складывающаяся ситуация была настолько нелепой, что вызывала смех. А ещё желание врезать по треугольной пьяной морде даже у самого обладателя морды. Единственный, кому нужно срочно бежать, оказался и единственным же, кто бежать не в состоянии.

Звери забились в чей-то сарай, заваленный гончарной утварью и ворохом садового инвентаря, куница должен был выспаться и свернулся калачиком в самом тёмном углу, вместо колыбельной получив обещание двинуть ему зюзьгой, если немедленно не отправится трезветь во сне. Белки же остались на всякий случай караулить ночную тишину, давая друг другу вздремнуть немного, прежде чем сменить вахту.

Как только глубокая бескрайняя чернота начала выцветать, теряя глубину, а звёзды принялись гаснуть одна за другой, подобно свечам, задуваемым ветрами вечности, Лиара растолкали. К счастью для него, делала это Кинца, и она даже не стала пинать приятеля, как собиралась Реека. Глоток воды из бурдюка лишь немного унял писк в висках, смыл немного горечи с языка, а потом выгнал в переулки по малой нужде.

― Ушедшие, сколько же он вчера выпил? ― Реека сердито притопывала сапожком, пока они с подругой дожидались виновника побега у дороги.

― А по нему и не видно было…

― Зато теперь понятно, как мы с тобой умудрились у него в карты выигрывать.

― Я знала, что путь приключений не бывает рациональным, но чтобы настолько…

― Да уж, такая себе причина сваливать из уютного постоялого двора в пыльную степь. Они даже разогревали воду для ванны! И всего-то за лишний арас… Я хочу бросить в него камень.

― Ему и так плохо.

― Просто чтобы он знал.

― Знал что? ― спросил вернувшийся из переулка куница.

― Что ты – ходячая проблема. Давай топай! Теперь-то ты в ногах не путаешься?

Они поспешили вернуться к привязанным в зарослях буша дувланам, к счастью не обнаруженным никем за ночь. Всадники понеслись по шелестящим волнам высокотравья на перегонки с рассветом, а когда крыши Иренетаца начали тонуть в море полыни за спиной, смогли дышать свободнее, будто сбросили плотную одежду в жаркий день. Впрочем, желание скинуть одежду очень быстро начинало зудеть в затылке: кожаные доспехи и дорожные платья обещали сделать три дня путешествия до Карукена незабываемыми под жаркими ветрами мизоредонских степей.

Но все мысли о жаре провалились куда-то в бездну незначительности, когда позади послышались выкрики понукающих дувланов всадников. Трое беглецов мгновенно оказались в кольце. Наёмники не спешили тянуться к оружию, чувствуя полное превосходство над добычей и не ощущая от них излишней опасности, а белки и куница не хотели лишний раз нервировать зверей, зарабатывающих себе на жизнь профессиональными убийствами и не менее профессиональным мародёрством.

― Я узнаю эту морду из тысячи! Это он, парни! ― среди наёмников был куница, в прошлый раз оказавшийся за одним столом с Лиаром и Анамом, он не обознается.

― Ну что, мелкий гадёныш, добегался?

― Ты должен мне пятнадцать хаков!

― Он должен был нам по полтора десятка четыре года назад, сколько там процентов хактвапские ростовщики возьмут за четыре года?

― О-о, дай-ка посчитаю…

Головорез был не очень хорош в арифметике, но Лиар всё равно нервно сглотнул – всех сокровищ Тиканипа не хватит, чтобы выплатить совершенно бессердечные ставки пустынных казначеев.

Наконец из-за спин своих зверей выехал сам Дар’Фхашес – шакал мало походил на своих стереотипных собратьев из земель коварства, ядов и интриг. Широкоплечий, грузный, с пересекающим морду рубцом старого шрама и без половины уха. Хотя он был невысок ростом, кунице внушал настоящий животный ужас, представляясь куда более угрожающим, чем Аргмахд со всеми его легионерами.

― Лиар Вес, маленький таракан… вот я и нашёл тебя.

Отпираться нет смысла.

― Господин Дар’Фхашес! Прошло столько лет, неужели вы всё ещё помните такие старые обиды? Неужели проигрыш в карты так сильно вас задевает?

Шакал качнул головой, и один из лучников, прямо с седла, выпустил стрелу чуть выше головы куницы. Тот успел с писком сжаться, скрутившись шерстяной ленточкой, и избежать травмы, а наёмники разразились хохотом.

― Нет, Лиар. Проигрыш меня не трогает. Меня бесит совсем другое! Когда меня считают за дурака! И когда совершив подлость, никчёмные воры вроде вас сбегают на другой конец Алагоса, вместо того, чтобы ответить за свои поступки! ― в голосе пустынника вместе с рыком прорезался и шуршащий хактвапский акцент, чеканящий согласные звуки в речи.

«Но ты и был дурак, раз тебя и твою кодлу так легко было обдурить», ― подумал про себя куница, вслух конечно же сказав совершенно другое:

― Я простая куница, господин! Так я жил в те годы и так добывал себе пропитание! Прошу, пощадите мою слабость к нечестным играм за карточным столом! Я верну вам долг, ведь вы схватили меня! Живой я гораздо полезнее, чем мёртвый!

Шакал криво ухмыльнулся и обратился к своим солдатам:

― Смотрите, как запела эта птичка! Бесхребетный слизняк думает, что за годы после обиды мы забыли его творчество! А ну-ка скажите мне, забыли ли вы за годы, как этот таракан оставил вас всех без гонорара? Забыли ли вы, как гадёныш выудил из ваших кошелей добытое потом и кровью золото? Хотите ли вы простить это ничтожество?

Сразу же раздался хор яростных возгласов, бьющих больнее стрел:

― Пусть мечтает!

― Переломать ему пальцы!

― Башку ему откушу!

― Давайте утопим его в дерьме!

― Отчекрыжим ему достоинство и продадим в гарем паше Рек’Чекеч’Кату! Заодно должок вернём!

― Достоинство? Да откуда у него оно? Мы ему ещё услугу окажем, когда лишнее отрежем!

― Эй, Скорпион, у тебя ещё остался тот яд?

― Какой?

― Ну, от которого звери блюют три дня не переставая, рыдают как маленькие девочки и умоляют их добить?

― А-а, оста-ался.

― А я ещё возьму ту белку!

― Э, это я её возьму!

― Цыц! Белок потом поделим. Сначала – куница.

С ужасом Лиар выслушивал возможные варианты своей участи, один краше другого, и чувствовал, как кости растворяются в конечностях, а в жилах стынет кровь. И ведь большинство советчиков даже не знали истории пятилетней давности! Нельзя просто сдаться на милость наёмникам – они не ведают милости. Нужно придумать хоть что-то, способное отсрочить катастрофу.

― Я… Я был трусом! Вы правы! Мне не хватало смелости отвечать за свои фокусы! Дайте мне напоследок шанс! Я приму свою участь, но хотя бы не как трус!

Всеми силами Лиар пытался отбросить истошное верещание мозга, вопрошающего Спелирату, что за дрянь срывается с безумного языка, но кажется это и правда сработало. Дар’Фхашес вскинул руку, пресекая бурление садистской фантазии, и теперь его ухмылка из просто хищной стала зловещей.

― Ого, как мы заговорили. Удиви меня, маленький таракан…

― Моё прошлое относится только ко мне, отпустите белок! И… я… я желаю кровью очистить свою честь! Я бросаю вызов твоим зверям – поединок на ножах! Ты знаешь, мне всё равно не победить! Но так я хотя бы смою с себя клеймо труса!

На мордах некоторых наёмников проступило удивление, кто-то смотрел с откровенной насмешкой, пара зверей даже позволили себе капельку уважения. Глава же банды буравил взглядом трясущегося от страха куницу так долго, что маленькому зверю казалось, он сейчас вытошнит своё сердце… и наконец смех смешался с утробным рыком:

― За эти годы ты набрался храбрости, мелкий поганец. Отличное будет зрелище! Парни, кто хочет лично пустить ему кровь?!

Несколько возгласов раздались почти хором:

― Я! У меня к куницам личные счёты!

― Я его зубы глотать заставлю!

― Посмотрю на его храбрость, когда сделаю ему виселицу из его же кишок!

― Атаман, дайте я!

― Дайте мне дуэль! Я знаю, как сделать зверю больно!

От щедрот душевных, Дар’Фхашес рассудил три дуэли подряд к вящему восторгу наёмников и к измученному осознанию ужаса своего положения куницы. Сначала ему нужно будет сразиться с Пенкой, это милое прозвище носил юный выдра с совершенно безумным взглядом и жутким шрамом на морде, где под не смыкающимися губами виднелись золотые зубы. Вторая – куница на пару лет старше Лиара с кличкой Оса, с причудливым серебристым отливом в каштановой шёрстке, немыслимо красивая, но от взгляда на её улыбочку мурашки бежали по хребту. Наконец, последним стал фенек Скорпион – тот самый, которого троица видела ночью. Кенакеш. Тот, кому был адресован вопрос про ужаснейший яд.

Белкам тоже разрешили уйти. Хотя некоторые наёмники и высказали интерес в Сердцеедке, особенно из новичков, кому старые долги были малоинтересны, расправа над шулером сейчас слишком привлекала большую часть банды и, главное, атамана. Вместо прощания рыжая белка аккуратно коснулась плеча Лиара, даже через кожаный нагрудник ощутив его дрожь, и шепнула: «Мы обязательно что-нибудь придумаем».

Оказалось, наёмникам не чужды развлечения кочевников Ветроволнья: дуэли устраивать решили в городе, и чтобы куница не заскучал в пути, на него накинули аркан, притянув руки к бокам. Разумеется маленький зверь с короткими лапами не мог бежать за дувланом дольше пары шагов. Оставалось лишь радоваться, что не получилось убежать далеко от предместий Иренетаца, иначе шанса доехать туда с целыми костями, волочась по земле, было бы мало даже у лёгкого маленького зверька в отменной кожаной броне.

Белкам оставалось только проводить кавалькаду взглядами в надежде, что никому из остальной банды не придёт в голову вернуться и за ними.

― Девять зверей плюс атаман. Двоих из тех, что были вчера, не хватает, ― проговорила Тень, пытаясь спрятать за анализом ситуации тремор и мандраж. ― У половины железная броня, у всех хактвапское оружие… И где-то в городе ещё два десятка.

Сердцеедка тоже потратила немало волевых усилий, чтобы успокоить разогнавшееся сердце, хотя внешне единственная из троих не утратила кокетливого спокойствия в прошедшие мгновения. Она взяла подругу за руку, и та с благодарностью стиснула пальцы.

― Интересно, сколько из его хвосторезов сейчас настолько пьяны, что не смогут встать? Хотелось бы, чтобы все…

― Ты… могла бы с ними справиться?

― Если бить внезапно, со спины, и когда они в зюзю пьяные, как Песчаная Лазурь? Да. В честной дуэли… я в первую очередь куртизанка, а только во вторую – убийца.

― Что нам делать?! ― голос Кинцы дрогнул, и она прижалась к Рееке в полной растерянности.

― А ты? Ты можешь… как с нимакрисами тогда?

― Не знаю. Я не понимаю своих сил и не чувствую их как… как что-то, чем могла бы хорошо управлять. Вдруг это вредит мне самой гораздо сильнее, чем кажется? Метка Спелираты не может быть безвредной…

― Тогда это тоже не вариант. Нам… нужно придумать что-то, и быстро!

― Он не протянет долго.

― Будем надеяться, что эти наймы – садюги, и не захотят его просто убить.

Кинца хмуро покосилась на подругу – несомненная разумность этой надежды, тем не менее, звучала крайне жестоко.

Сердцеедка подстегнула поводья, направив скакуна обратно в Иренетац.

Города Ветроволнья не знают роскоши торговой империи Хактвапа и никогда не видели пёстрого праздничного настроения Келепии, иссохшим саманом бледных тесных стен они кажутся нищими в окружении богачей из пустынь или с той стороны Волнорезов. Балки перекрытий словно рёбра проступают сквозь тощие измождённые бока. Степные города давно устали завидовать и разучились мечтать, с равнодушием, навеянным сухими пыльными ветрами и жарким мизоредонским солнцем, они взирают на копошение маленьких зверей средь своих стен.

Местные мыши отводили взгляды прежде, когда утомлённый путник входил на их улицы несколько дней назад – и провожали злорадством теперь, когда его приволокли на аркане за дувланом.

Лиар дважды попытался встать, но гудящие кости и ноющие мышцы отказывали даже его куньему проворству, а глаза и нос щипало от набившейся в них пыли. Кто-то из наёмников схватил лёгкого зверя за шиворот, рывком поднял и впечатал в стену, словно со свойственной вольным клинкам вежливостью предлагая ему опереться.

Он с трудом узнавал едва ли пару морд, остальные встали под начало Дар’Фхашеса уже после злополучной карточной игры и не могли питать к случайной кунице личной ненависти. Им просто хотелось развлечься.

― Жаль будет портить его броню, неплохая…

― Так ты бей туда, где брони нет!

― Чего там портить? Я кулаками бы его забил, и царапинки бы не было! Да жребий не вышел.

― Жаль его башку дорого не продать…

― К седлу повесь, для красоты! А я хвост на воротник возьму.

― А вот был бы он девчонкой…

― Какая в жопу разница?

― Хы-хы-хы-хы!

Предложения одно другого краше взбодрили куницу, мало какой зверь не возьмёт себя в лапы перед подобными перспективами. На миг его губы даже дрогнули в кривой усмешке: в Тиканипе у него тряслись поджилки когда он только услышал про Квильтский Алмаз, а теперь, окружённый отъявленными головорезами в броне, при оружии и настроенными хорошенько с ним поразвлечься, он ощущал не более чем сильный мандраж, а руки дрожали не так сильно, чтобы не суметь управиться с коротким мечом.

Этот самый меч у него даже не отняли – он потерялся во время скачки через степь.

― Эй! ― обратился куница к Дар’Фхашесу. ― я ведь должен пережить первые две дуэли? Дай мне оружие, иначе где тут веселье?

По кольцу наёмников, занявших всю не слишком широкую улицу, прокатился хохот, а шакал, единственный не спешившийся с дувлана, кивнул стоящему рядом кунице:

― Чернозубый, дай ему железку. Посмотрим, кто из вас лучше с ней управляется.

Упомянутый зверь выглядел молодо и в глазах его сверкало слишком много энтузиазма для суровой жизни наёмника – наверняка новичок. С презрением он вытащил оружие из ножен и швырнул в Лиара – тот поймал рукоять на лету. Кто-то в кольце хохотнул, кто-то – ужалил шуточкой своего младшего товарища, безуспешно пытавшегося покрасоваться и унизить пленника.

Пенка будто только этого и ждал, он выскочил вперёд с тяжёлым ятаганом наперевес и ухмыльнулся, оттеняя золотые зубы блеском безумия в глазах. Может, тьма и залегла в глазах Кинцы, но истинная метка Спелираты сейчас сияла в выдре напротив. Эта братия и без того славится вспыльчивостью, горячим нравом и задиристостью, а Пенку просто трясло от жажды крови.

Ни предупреждения, ни вызова, ни угрозы – выдра просто бросился на куницу, глухо урча оскаленной пастью. От первого размашистого удара Лиар легко ушёл, но противник не вчера взял в руки оружие. Нырнувший под ятаган шулер встретил грудью колено, и только немыслимая гибкость позволила ему извернуться и подставить под секущий выпад свой меч. Запястье отозвалось ноющей болью, но крепкий нагрудник из многослойной вываренной кожи позволил не сбиться с дыхания. Лиар отшатнулся от следующего удара – выдра сыпал ими как хактвапский гильдеец золотом. Оставалось только пятиться и отбиваться, но выдры не менее подвижны, чем куницы, а весом и грубой силой Пенка превосходил свою жертву значительно, и без уловки у шулера не было бы и тени шанса. Жестом фокусника он выхватил кинжал, узкое острие взметнулось под кожаный нагрудник, но даже теперь выдра упредил атаку. Он перехватил тонкое запястье куницы и с утробным рыком рубанул ятаганом на уровне плеч. Не отшатнуться, пока рука в захвате, и не успеть пригнуться, о чём кричали все рефлексы. Лиар исполнил кульбит на грани куньей гибкости, подскочив так, чтобы острое лезвие врезалось в наплечник, а не в тонкую шею, пнул проклятого Спелиратой выдру в морду и наконец высвободил вторую руку, спешно отпружинив прочь. И всё ещё Пенка успел выбросить вперёд ятаган: острая боль обожгла поясницу, и горячая влага начала пропитывать рубаху – удар пришёлся аккурат под границей наспинника.

Кто-то из наёмников радостно заулюлюкал при виде первой крови, кто-то рассмеялся, но всё это оставалось где-то в другом мире для куницы, отчаянно борющегося за свою жизнь. Враг неумолим и неутомим, на каждый прыжок отвечает своим, на каждую попытку хоть на миг взять инициативу – контратакой. Кинжал покинул ладонь Лиара ещё в миг захвата, теперь лишь короткий меч мог противостоять тяжёлому ятагану, покрытому множеством засечек от прошлых сражений. На узкой улице и в окружении врагов Лиар не мог даже на миг разорвать дистанцию, чтобы хотя бы зачерпнуть пыли с земли и бросить противнику в глаза. Резкая боль пронзила плечо, меч жалобно звякнул и зазвенел по дороге, на горле сомкнулись железной хваткой пальцы, и сверкающая золотом пасть распахнулась перед узкой мордочкой, обещая попросту отгрызть Лиару лицо.

― Пенка, хорош!

― Оставь и нам!

― Пусть пока поживёт!

Выдра отстранился от бесполезно цепляющегося за его предплечье куницы с таким видом, будто сохранение жизни поверженному противнику причиняло физическую боль… а затем вдруг подсёк Лиара и навалился сверху, осыпая градом ударов – молотя кулаками и царапая. Теперь никто его не остановил.

Чудом сохранивший глаза, куница на трясущихся руках смог перевернуться на живот и сплюнуть кровь, когда выдра не только вернулся к остальным наёмникам, но и запрокинул в себя протянутую кем-то из товарищей флягу. Зрелище начинало собирать толпу – местные звери грудились за спинами солдат удачи, маленькие мордочки мельтешили на крышах, в стороне виднелись длинные уши зайца-лоточника, предлагающего собравшимся угоститься свежей выпечкой. Избиение или казнь, простые звери жаждут развлечений. Смерть Лиара будет отличным вариантом разбавить скуку пыльных будней.

Избитый зверь с трудом поднялся, мрачно глядя на уже теряющую терпение следующую противницу. Оса небрежно поигрывала хактвапским изогнутым кинжалом, пока второй сжимала в упёртом в бедро кулаке. Расслабленная, отдохнувшая и чувствующая своё превосходство против избитого неопытного юнца, получившего две серьёзные кровоточащие раны.

― Ну, очухался наконец? Подбирай свои зубочистки.

Под гомон упражняющихся в остроумии наёмников, старательно изобретающих в силу своих скудных талантов оскорбления, куница подобрал сначала кинжал, потом дошёл до меча – и меч исчез, откинутый башмачком Осы. Конечно же это вызвало новый взрыв хохота. Заверив, что больше не будет, куница отшагнула, и стоило Лиару снова нагнуться к мечу, как щедрый пендель под зад едва не сбил его с ног. Мысленно шулер пожелал гогочущим наёмникам помереть со смеху.

На этот раз Лиар не тешил себя иллюзиями, что сможет вступить в бой на равных. Как только его пальцы смокнулись на рукояти меча, он кувырнулся вперёд и, подобно шерстяной пружинке, подпрыгнул, выбрасывая пыль в сторону морды второй куницы. Она оказалась даже ближе, чем должна была – и сама ринулась вперёд, чтобы ударить жертве в спину. Тем хуже для неё. С шипением Оса отпрянула с противоестественной скоростью, и только это спасло её от вспоротой глотки. Меч Лиара оставил глубокую и очень неприятную, но всё же не смертельную рану на шее. Откуда-то из толпы раздался возглас:

― Ха! Твоим же трюком! Вот умора!

Какая «дружная» семья, однако, была у этих наёмников, усмехнулся про себя шулер. Выдра мог его убить, но гордыня остального отряда не дала ему этого сделать, а другим куница такой возможности давать не собирался. Тряся головой, Оса отпрыгивала и отскакивала, а когда наконец смогла проморгаться, стремительно бросилась в атаку.

И Лиар с изумлением ощутил, что противница пусть и знает, с какой стороны держаться за кинжал, в мастерстве уступает Сердцеедке. А как говорила белка, кинжал – оружие короткое, и главное не бояться сокращать дистанцию в поединке с тем, чей клинок короче твоего.

Очень многие звери носят при себе два клинка. Лакьяры почти всегда дополняют основное оружие чем-то острым, и их фехтование считается крайне коварным и непредсказуемым. Хактвапцы часто учатся владеть двумя одинаковыми клинками, превращая себя в бою в вихрь лезвий. Сехмеры с южных побережий Шефетасса обожают кромсать врагов парными топориками, булавами или хопешами, утоляя свою жажду крови. Даже келепцы далеко не всегда берут щит вместо кинжала, хотя на Мизоредоне именно они главные мастера боя с щитом. А Оса, хоть обладала поразительными скоростью и проворством, левой рукой владела заметно хуже, чем правой. Убийца, а не воин.

Она метнула изогнутый клинок, чтобы сбить противника с толку, и в ладони появился третий кинжал быстрее, чем его предшественник упал в песок, но шулер обладал превосходной наблюдательностью, отточенной сотнями карточных раздач из лап мастеров подтасовки – его не обманул этот трюк. Он притворился, что получил рану в запястье после ложного выпада – противница тоже не купилась на блеф. Прошлый бой был безнадёжным избиением, этот – вызывал азарт, разжигал страсть выжить и сорвать куш.

Лиар снова сблефовал, пошёл ва-банк: выронил меч, якобы выбитый из его руки, бросился было поднять потерянное оружие… и глаза Осы округлились, когда кинжал её врага погрузился глубоко в брюхо, найдя брешь в её броне. Она дрогнула, издала хрип, и с чёрных куньих губ брызнула алая кровь.

На миг гомон в толпе стих, а затем наёмники разразились угрозами, яростью и требованиями немедленно прикончить мерзкого таракана, посмевшего сопротивляться своей участи. Лиар не пытался добить противницу, знал, что тогда его точно растерзают. Пусть лучше зальют в неё эликсир и подостынут. К чему злить и без того злых зверей? Но мысль об эликсире напомнила ему и о собственных ранах, к которым добавились пара новых царапин, неуклонно тянущих из тела жизнь и силы – неплохо было бы и самому получить капельку внимания Скиппы. К сожалению, они остались у белок. Или к счастью – не каждый глиняный пузырёк переживёт волочение хозяина по земле добрых пол лиги.

― А он не просто картёжный разводила, ― хмуро констатировал Одноухий, обращаясь к своему командиру, флегматично наблюдающему из седла, как едва не убили его бойца. ― Не надо было давать ему меч.

― Боишься его?

― Он мне не нравится. Почему бы просто не убить его?

― Потому что я презираю лживых трусов, но верю, что силу нужно уважать. За эти годы он отрастил себе яйца.

― А если он убьёт Скорпиона?

Шакал хищно ощерился:

― Значит, Скорпион был настолько слаб, что проиграл какому-то кунице-картёжнику. Мне будет мерзко отчислять долю такому слабаку.

― Но он мастер ядов! Он нам нужен!

Дар’Фхашес смерил зайца взглядом даже более безжалостным, чем полуденное солнце пустыни, и Одноухий понял, что любой наёмник ценен лишь пока жив. И он сам тоже.

Тем временем пустынный лис демонстративно, на глазах у Лиара, промокнул ветошь из глиняного флакончика и натёр протравленное лезвие скимитара, Лисы считаются одними из самых обаятельных зверей Алагоса, но этот оскал внушал первобытный страх. Ещё немного, и в нём отразилось бы эхо магии Ушедших, порождая потусторонний ужас, как это умел делать Эньетан.

― Знаешь ли ты, что в этом флаконе? ― в голосе кенакеша слышалось утробное урчание голодного хищника.

― Яд.

― Не просто яд, маленький зверёныш. Это смесь ядов пяти скорпионов с вытяжкой из сухокорня. Тебя убьёт первая же царапина. Но не сейчас. Смерть придёт на шестой день. Шесть дней ты будешь мечтать о ней, дристая кровью и кусками своих внутренностей, умирая от жажды и бессильный напиться, твои руки будут выгибаться, пока твои же собственные мышцы не выломают тебе суставы, твой язык превратится…

Фенек не договорил, вынужденный отскочить от выпада куницы. Речь служила цели запугать противника – и отравитель вполне достиг желаемого, но Лиар не собирался показывать этого, собрав в кулачок весь свой талант к блефу и приготовившись вести бой настолько осторожно, насколько это вообще возможно, будучи окружённым врагами.

Кочевник держал оружие левой рукой, а правую закрывала толстая кожаная перчатка из крокодиловой шкуры – такой можно хватать оружие врага за лезвие, и против маленьких зверей с лёгкими клинками это крайне хорошая тактика. Шулер знал о такой манере боя, но впервые видел вживую, и будто этого мало, враг предстал левшой, атакующий с самых непривычных ракурсов. Перчатка сомкнулась в волоске от промелькнувшего лезвия меча – шулер предвидел это движение и ожидал, что противник попытается сначала схватить и обездвижить его, чтобы полоснуть отравленным скимитаром.

Из всех трёх противников Лиара этот оказался самым осторожным – лис будто небрежно прогуливался, помахивая зловеще поблёскивающим влагой на кромке клинком, но и куница теперь осторожничал, выбравший истекать кровью и слабеть с каждым вдохом, но не получить обещанную царапину. Выгнувшись и аккуратно переступая, он готов был прыгнуть прочь в любой миг. Затравленный и загнанный зверь напротив упивающегося своим превосходством убийцы. Толпа начинала скучать: посыпались требования побыстрее покончить с куницей, а самого Лиара постоянно подстрекали нападать, а не пятиться, в самых оскорбительных выражениях.

Первым не выдержал Скорпион. Плавный шаг и стремительный выпад – куница отпрыгнул. Но не назад, разрывая дистанцию, а вбок, в сторону ведущей руки противника, вызывая у него естественное желание совершить столь же быстрый обратный взмах. И лис попался в ловушку. Метнувшийся на четвереньках, куница приподнялся за миг до того, как фенек вернул себе равновесие, и успел задеть его чуть ниже колена, пропоров кожаную штанину. К разочарованию кенакеша – пострадала только ткань.

Бой снова прервался, и противники опять принялись кружить, воздух гудел от жары и напряжения, а подначивания толпы рокотали в ушах словно гром. Снова выпад лиса, снова неестественное для любого зверя, кроме куницы, положение тела шулера и взмах рукой. Скорпион выбросил вперёд руку в перчатке, но вместо кинжала поймал одну из дюжины карт, брошенных ему в морду. Кто-то из толпы громко заржал, раздались шутки про выпавший расклад, кто-то спросил Лиара, уж не перепутал ли он таверну с ристалищем, но Скорпион не был готов к такому трюку и пропустил опасный удар под мышку. Если бы не плотная ткань между кожаным рукавом и ламеллярным панцирем, ранение даже могло бы стать смертельным, но к вящему разочарованию куница обнаружил, что только взбесил врага. До этого ему казалось, что отравитель посредственный фехтовальщик, в наёмной банде занимающий роль алхимика, а не воина, судя по тому как держит дистанцию и скупо двигается – это была лишь лисья хитрость. Вихрь стали засвистел перед куницей, этот натиск мало чем уступал Пенке, но если выдра слепо нёсся вперёд, сшибая всё на своём пути вместе с противником, то лис постоянно смещался и семенил, оказывался то справа, то слева. Всё же это кенакеш – жестокий и стремительный воин из легенд пустыни.

Вывернувшись из-под одного из несметных ударов, Лиар метнул кинжал в узкую морду песочного цвета, но промазал, а сам получил мощный удар по предплечью и с ужасом обнаружил, что кожаный щиток прорезан насквозь возле заклёпки. Лезвие скимитара было остановлено рукавом льняной походной курточки. Этот ужас послужил для Скорпиона фанфарами – куница явно более не мог следить за боем, это миг триумфа! И лис изящно взмахнул клинком на уровне плеча противника, чтобы нанести более глубокую рану и ввести в кровь побольше яда.

Этого движения и ждал шулер, превосходно сыгравший ошеломление.

Мимолётный рывок навстречу, выпад – и по штанине лиса заструился тонкий алый ручеёк. Бёдра и ноги защищала вываренная кожа, а вот пах – только плотная грубая ткань. И меч смог её пронзить, задев бедренную артерию.

Куница даже не пытался сохранить меч в руке – это решение его бы убило, потому что лис всё ещё был готов к бою и треклятая крокодиловая перчатка мгновенно сомкнулась на лезвии меча, поэтому Лиар сам заранее выпустил оружие, скакнув к валяющемуся на песке кинжалу. Одной рукой швырнул в Скорпиона песок, запачканный собственной кровью, а второй почти сразу – кинжал. Лезвие вошло аккурат под бровь, погрузившись в глазницу. Такую рану уже не исцелит никакой эликсир.

Получилось даже слишком успешно. Настолько, что толпа наёмников взорвалась бурей гневных угроз, сопровождаемых шелестом покидающих ножны клинков.

Эту симфонию смерти прервал гулкий рёв сигнального рога, и все обернулись на перекрёсток, на время отсрочив убийство слишком живучей куницы. Лишь один не в меру ушлый зверь успел спустить стрелу с тетивы, и Лиара бросило на дорогу – к счастью, наконечник немного увяз в броне и на полпальца не достал лёгкое.

По улице, распушив хвосты, вышагивала процессия Золотых Лап – самого влиятельного синдиката Иренетаца. Зеваки спешно вжимались в стены, просачивались в щели между тесно сбившимися домами, взметались на крыши, лишь бы не оказаться между двумя вооружёнными толпами. Некоторые убегали прочь, но большинство остались посмотреть, чем закончится встреча. Дар’Фхашес выехал вперёд, утянув и часть наёмников, замыкавших кольцо. Лиар смог бы выскользнуть, не потеряй он столько крови и сил, а сейчас его придавил к песку какой-то фенек, наступивший ему на грудь, а одноухий заяц так пнул по морде, что едва не выбил дух.

― Рамьен Златохвост! ― без всякого радушия поприветствовал шакал лиса-полукровку, пустынное наследие которого выдавали низкий рост, очень светлый мех, обретающий золотистые оттенки на хвосте, и неприлично большие для рыжих лис уши. ― Что тебе здесь нужно?

― Дар’Фхашес! Ты состряпал тут зрелище, а меня не позвал? Что ты устроил на улицах моего города?

Распалённые жаждой крови наёмники крепче сжали рукояти мечей и скимитаров, звери синдиката тоже потянулись к оружию.

― Я что, по-твоему, менестрель, толпы созывать? Мои парни веселятся, твоим тут дела нет.

― А я вот думаю, что есть. Тот куница, Лиар Вес, вчера разул моих зверей на крупную сумму.

Кто-то из наёмников заржал, две толпы обменялись залпами насмешек и угрожающих взглядов. Впрочем, это немного отсрочило залпы стрел.

― Ты не поверишь, но и мои звери от него пострадали. Вот, как раз, выбиваем из него должок четырёхлетней давности.

― Долгая же у тебя память!

― Не жалуюсь. А теперь говори, что тебе нужно.

Лис лукаво улыбнулся, опасно сверкнув разноцветными глазами.

― Всё просто, мне нужны две вещи: этот куница… и капелька вежливости из твоей пыльной пасти, пока ты у меня в гостях.

Самым убедительным аргументом к последней просьбе стали три силуэта лучников, возникшие на крышах по обе стороны улицы.

― Так дела не делаются, Златохвост. Ты мне платишь – я и мои звери режем глотки твоим врагам. А свою вежливость засунь себе в задницу. Каждый мой боец стоит троих твоих!

― Это одна из причин, почему вперёд ты получил лишь десятую долю. И если хочешь получить остальное – перестань устраивать расправы прямо на улицах. Или ты думаешь, что сильнее всего Иренетаца? Шило! Притащи этого картёжника сюда.

Из рядов синдиката выбился куница и, опасливо оглядываясь на наёмников, направился к Лиару. Истекающий кровью зверь с облегчением почувствовал, что с его груди исчезла подошва, затем – что его подняли на ноги, и только затем смог разлепить глаза и увидеть тёмную, почти чёрную мордочку родича с карими глазами, который тащил его куда-то в сторону. Сейчас шулеру было не важно куда – лишь бы подальше от зверей Дар’Фхашеса. Облегчённо выдохнув, он потерял сознание.

Глядя вслед паре куниц, Оса прошипела:

― Я прикончу этого урода.

Заляпанная кровью рука протянула ей глиняный пузырёк, и убийца зло усмехнулась, принимая яд Скорпиона. После смерти кенакеша его смертоносная отрава разошлась по рукам наёмников.

Тем временем стоявший рядом выдра разочарованно ругнулся:

― Ну вот, всё веселье обломали… Эй, Пенка, пошли по девочкам?

Второй выдра мигом забыл о любых делах и поединках, лизнул ладонь и пригладил мех на макушке, будто это могло спасти его изуродованную внешность.

И только Одноухий сморщил нос, всё же решившись снова заговорить с командиром:

― Атаман, что это было? Не нравится мне это, ухо даю на отсечение, не всё тут чисто.

― Да ну. А я думал, показалось.

― Я просто думаю…

― Неужели? ― рыкнул шакал. ― Нет Златохвосту никакого дела до этого шкета, и дурак бы понял! Это те белки. Нашли, значит, к кому подмазаться… ну-ну. Эй, парни! ― повысил он голос, и полтора десятка морд обернулись на всадника, готовые к любому приказу. ― Отдыхайте и развлекайтесь! Скоро нам заплатят, так что золота можете не жалеть. А куницу этого… пока не трогать!

Жаркое солнце изливало на Ветроволнье летнее марево, но лучи безвредно дробились на весёлые блики в журчащей воде и расплёскивали не тяжёлый зной, а приятную свежесть. Подземные воды выходили на поверхность в трёх местах – пара родников в предместьях стекались в одно миниатюрное озерцо, пускающее ручей куда-то в бескрайнюю степь, а третий обстроили забором в незапамятные времена, и теперь особняк со свежей водой на территории гордо именовался «дворцом», занимаемый лучшим синдикатом города. Глинобитные стены даже оштукатурили и выкрасили в яркие цвета на келепский манер, а у крыльца главного входа стояла статуя из песчаника, изображающая нынешнего главу. При должной фантазии в изваянии можно было узнать невысокого крепко сложенного лиса с большими ушами.

― Твой приятель переживёт этот день, но мне и правда интересно, как ты думаешь осуществить то, что предложила, ― Златохвост поднял медную килику, принюхался к вину, но пока лишь посмотрел поверх пряной амброзии на собеседницу.

― Я южанка, и я кое-что знаю о том, как ведутся дела на юге. Наёмные клинки и личные воины – это большая сила, но паутина лжи и знаний может быть ещё опаснее, ― Сердцеедка устроилась напротив, с ногами вытянувшись на скамье и грациозно опёршись на подлокотник.

Судя по обустроенному внутреннему дворику, лис умел ценить красоту, а она умела орудовать красотой достаточно искусно, чтобы поза, кружева, взгляд и тембр голоса делали убедительнее её предложение.

― Это лишь слова, дорогуша. Я вижу по тебе – ты не простая швея и кое-что от жизни брать умеешь, но теперь, когда я исполнил свою часть сделки, я жажду услышать детали. Как ты намерена заставить Карукен проиграть без боя?

Белка улыбнулась одной из самых обаятельных своих улыбок, а потом стрельнула глазками в сторону второго лиса, устроившегося неподалёку – Янтарь был правой рукой главы и сейчас только делал вид, что всего лишь подносит вино и фрукты. Его мнение имеет огромное значение, поэтому и ему должна достаться толика очарования.

― Карукен – это единственный перевал на ближайшие лиг тридцать в обе стороны. Волей-неволей через них идут многие путники и грузы. Это богатый город.

― Богатый и коварный, я знаю. Продолжай…

― Я хорошо знаю алчных зверей, подсевших на золотой дурман. Золота никогда не бывает достаточно, и зверь, распробовавший богатство на вкус, жаждет ещё. Всегда.

― Я тоже не беден. Не хочешь ли ты сказать, что и мой разум затуманен этим дурманом?

― А разве это плохо? ― в голосе куртизанки сквозило возбуждение окружающей лиса роскошью, и даже самый чуткий зверь не разглядел бы в ясных беличьих глазах презрение к пыльной нищете Иренетаца, выглядящей сломанной медной брошью, втоптанной в грязь на фоне лучезарного дворца под названием Тиканип. ― Я сама обожаю блеск солнца в металле, так почему бы двум любящим золото зверям не разыграть как зверят тех, кому этот металл не нужен?

― Ты и правда бриллиант среди моих гостей, ― в слащавой улыбке лиса тоже недоставало искренности, зато с избытком было желания, пока разноцветные глаза скользили по пленённым парчой и кружевом изгибам тела. ― А бриллианту нужна достойная оправа. Но как мне верить блеску Ламии в твоих гранях? Ты предашь меня при первой возможности, не правда ли?

Лисья узкая морда на миг обрела опасные черты готового к броску хищника, но не моргнув глазом белка улыбнулась ему, и тот ответил взаимностью, раскрыв розыгрыш. Они оба слишком хорошо помнили прошлые пару ночей. Златохвост всё ещё страдал от учащающегося сердцебиения, стоит лишь обратиться мыслями к медовым мгновениям прежде невиданного мастерства, а Сердцеедка прекрасно умела чувствовать, когда сердце мужчины кричит громче голоса разума. И не только сердце.

― Карукен знает, что ты, Костолом и Гадюка жаждете мести. Они знают, что вы призвали кочевников и наёмников. Знают, что оружейники Иренетаца опустошили свои запасы хорошей стали. Знают, что вы готовитесь к войне. И они тоже к ней готовятся. Но есть кое-что, к чему вы в Ветроволнье не привыкли, зато чего с избытком хватает и южнее, в Лакьяраке и Келепии, и севернее, в Хактвапе.

― Интриги?

― Интриги. Сколько в Карукене синдикатов?

― Восемь главных и ещё полтора десятка маленьких, не крупнее полудюжины зверей.

― А здесь – всего три. Три главы могут ненадолго договориться, их союз может быть достаточно прочным, но восемь? Никогда.

― А-а, начинаю понимать… ― на этот раз хищная улыбочка была обращена не к собеседнице, а к мечтам о сладкой победе, и Сердцеедка про себя усмехнулась: ошейник уже на лисе, осталось прицепить поводок.

― Вот именно. Иренетац для них – всего лишь старый сосед, репей под хвостом, но гораздо важнее для зверей, сидящих на берегу золотого ручья – не дать зачерпнуть оттуда тем, кто сидит рядом. Друг друга они ненавидят гораздо сильнее, чем вас троих.

― Почему ты в этом так уверена?

― Такова природа зверей.

― Ты… не слишком веришь в зверей.

― А ты?

Он ответил смехом одобрения.

― Так значит, ты думаешь стравить друг с другом карукенские синдикаты? Как?

― Доказательствами измен… ― белка выдержала драматичную паузу как заправский лицедей, дающий пьесу в амфитеатре, и когда Златохвост подался вперёд, томно продолжила: ― Я смогу сделать так, что одни синдикаты Карукена уверятся в том, что другие сговорились с вами переделить влияние в их городе. Чем сражаться с вашим войском бок о бок, они будут мечтать перерезать друг другу глотки, они увидят друг в друге предателей и лжецов.

― Твои слова ласкают мой слух, но сможешь ли ты воплотить их в жизнь?

― Дай мне попробовать, милый. Если у меня не выйдет – война случится всё равно и пройдёт так, как прошла бы и без этого. Если у меня получится – ты возьмёшь столько добычи, сколько Иренетац не видел в этой жизни.

― И я желаю видеть на груде этих сокровищ свой бриллиант.

― Во всём лакьярком блеске.

Они выпили вина, отсалютовав друг другу киликами. Белка не подала виду, что распробовала резкую кислоту недобродившего винограда за дешёвыми пряностями, а вкус лиса заглушали грёзы наяву.

Рамьен ощущал необычайный прилив энтузиазма, никогда прежде ему не приходилось плести в своей глуши чего-то сравнимого с предложенными белкой интригами, и всё же сейчас всё внутри него горело желанием попробовать. Впрочем, он расценил этот жар несколько иначе, о чём и намекнул собеседнице с врождённым лисьим шармом. К вящему его разочарованию, та пожелала сначала навестить спасённого товарища, но томление только насыщает блюдо вкусом, и глава синдиката дал ей такую возможность. Почти сразу её ухода подле появился Янтарь. Чистокровный рыжий лис был выше и стройнее, но не обладал каким-то внутренним необъяснимым шармом метиса.

― Ты правда хочешь поступить, как она сказала?

― Я хочу её. Это то, что важно сейчас.

Помощник хмыкнул – он и сам не мог отрицать противоестественную привлекательность южанки.

― Ей нельзя верить.

― Я и не собираюсь. Я похож на дурака? Но она права – в случае успеха мы многое приобретаем, в случае провала – ничего не теряем.

― Она предложила тебе это, чтобы ты помог ей вытащить куницу из лап Дар’Фхашеса, и ты испортил отношения с тридцатью опытными наёмниками ради неё. Что скажут Гадюка и Костолом?

― Ничего, если всё получится. Я отправлю с ней палача, чтобы у красотки не возникло дурных мыслей вдали от меня.

― А если не получится?

― А если нет… два года назад Костолом стал одним из нас ровно потому, что Шкуродёр не смог сдержать обещаний.

― Рад, что ты понимаешь последствия.

Златохвост поднялся, не опуская килики подошёл к помощнику, поправил свободной рукой его воротник… и схватил за подбородок:

― Война непредсказуема, Янтарь. Кто-то умрёт. Или ты сейчас скажешь мне, что против зверей Иренетаца не станешь поднимать оружия?

Не сразу он выпустил морду рыжего лиса из стальной хватки – сначала убедился, что в зелёных глазах помощника преданности больше, чем ненависти. Лишь после этого разжал пальцы и повернулся к Янтарю спиной.

― Я позабочусь о том, чтобы синдикат исполнил любой твой приказ. Ради величия Золотых Лап.

Последняя фраза не обманула Рамьена: оба лиса жаждали лишь одного – личной выгоды. Синдикат нужен им лишь до тех пор, пока выгоден.

Болезненную черноту постоянно разрывали пульсирующие алой болью росчерки, перекошенные злобой морды сверкали глазами, хищно скалились, а яд насмешек гудел в венах, разъедая изнутри. Бег по подворотне, бессильные ватные лапы предательски соскальзывают со стен, оступаются на поворотах, а позади несётся бесформенная, безликая смерть, чей рык состоит из тяжёлого дыхания преследователей, лязга железа, грохота шагов и окриков погони. Переулок окончился тупиком, и крик отчаяния потонул в предсмертных хрипах, кровавая пена, выступившая на губах, стала буруном тяжёлой мрачной волны отчаяния, захлестнувшей размазанный тонким слоем по рассудку ужас и смывшей его – не оставив ничего кроме несуществования.

Лиар из последних сил попытался всплыть, потянуться к поверхности, где бы она ни была. Грести, бежать, скакать, ползти – не важно, лишь бы вырваться из пасти Тифигдоса…

В открывшиеся глаза ударил тусклый свет, просочившийся в крохотные ветроволнские окошки специально, чтобы пронзить череп куницы, и выживший зверёк заставил себя замереть и перестать кричать. Серая белка осторожно подошла обратно – она отскочила от постели мечущегося в забвении друга.

― Я… ты… что?..

― Всё закончилось. Ты в безопасности.

Куница обессиленно опустился обратно на измятое покрывало. Его пот, кровь и дорожная пыль угваздали ложе, но это было последнее, о чём хотелось думать прямо сейчас.

― Спасибо… к-как… как вы меня вытащили?

― Мы заключили сделку с Златохвостом. Помощь ему в обмен на твою жизнь.

Со стоном Лиар закрыл лапками морду. Ещё один синдикат, ещё один лис, ещё одна авантюра, где награда – погибель. А ведь он с самого начала предлагал положиться на хозяина города! Что-то коснулось плеча. Он снова взглянул на севшую рядом Кинцу. Сейчас её капюшон был опущен и обнажил тонкую нежную шею, острый силуэт подбородка, худые щёки и… чёрные глаза, словно подёрнутые дымкой. Белка спешно отвела взгляд, а её рука дрогнула у ворота в рефлекторном стремлении натянуть капюшон пелерины обратно.

― Я ужасно хочу пить…

Его вещи лежали у изголовья, и подруга протянула бурдюк. Едва ощутимый вкус поски вызывал разочарование: сейчас было бы кстати крепкое вино.

― А Дар’Фхашес?..

― Где-то в городе. Он не претендовал на твою жизнь.

― Он просто… развлёкся.

Лиар приподнялся, фыркнул, а затем запрокинул голову и болезненно рассмеялся.

― Я покалечил его зверей, меня самого должны были убить… а он просто развлекался зрелищем! Какой же урод. Плевать ему было на деньги, он спросил долг развлечением.

Теперь, когда куница тоже сидел на краю постели, Кинца хотела снова положить ладонь ему на плечо, но не решилась.

― Он жестокий садист. Нам повезло с этим. Если бы он не хотел тебя помучить, мы бы не успели ничего сделать. Если бы ценил жизни своих солдат – уже бы отомстил. Мне… жаль, что…

Белка не договорила: правда ли ей было жалко незнакомого куницу, чья боль стала ценой за его же жизнь? Боль сопровождает зверей повсюду – боль от ран, болезней, травм, боль от предательства, несправедливости, бессилия, страха. Не нужно обладать затопленными тьмой глазами, чтобы видеть отпечаток этой боли на мордах зверей вокруг. А Кинца видела тьму как никто другой – тени вокруг Лиара клубились, пока он умолял о пощаде, мучимый кошмарами, и эти тени жадно и хищно пили его ужас, утробно клокоча. Но почему ей жаль ещё одного из тысяч несчастных, чей рассудок судьба царапает, свежими рубцами истончая ту завесу, что отделяет здравомыслие зверей от Спелираты? Раньше только один зверь вызывал у серой белки подобное сочувствие.

Они синхронно повернули головы к незапертой двери, за которой слышалась быстрая поступь лакьярских сапожек. Рыжая белка ворвалась в комнату вместе с дыханием родниковой прохлады, роз, ванили и кедра.

― Уже сидеть можешь? Ну ты и живучий хвост!

Мгновенно ошеломлённый куница обнаружил себя в тесных объятиях, причём напрыгнувшая на него белка, ничуть не стесняющаяся побеспокоить исцелённые храмовником синдиката раны, ещё и пожамкала парня, словно пытаясь протереть им свой корсет. Несомненно, это бодрящее ощущение развеяло обрывки тумана жестоких видений куда надёжнее вина.

Ещё сильнее его ошеломили вложенные в лапу десять золотых монет.

― Что это?

― Твой выигрыш!

― Э?

Белка хихикнула, изящно развернулась танцевальным пируэтом, и заехала пушистым хвостом по треугольной мордочке приятеля.

― Уже забыл? Я же поставила десятку, что ты долго не продержишься, чтобы меня впечатлить.

Измождение боя и колотящийся в груди отходняк уже не могли сдерживать поднимающийся к ушам жар, а усы куницы предательски встопорщились. Кинца скромно спрятала смешок в ладошку, а Реека жеманно протянула:

― Впро-очем, если тебе не надо…

Шулерские рефлексы сработали безотказно, и монеты исчезли в потайном кармашке за пазухой, что ещё больше развеселило белок.

― Ты уже рассказала ему? ― поинтересовалась у подруги рыжая белка, и когда та качнула головой, принялась за изложение сама: ― Златохвост был столь любезен, что сделал нас своими гостями на день. Это значит, что мы пока живём у него в имении, а в городе нас никто не тронет. Завтра у нас миссия в Карукен – нам кстати халявных дувланов подгонят – но сейчас лично я планирую за его счёт оттянуться так, как только келепцы умеют. Ты со мной?

Лиар сейчас хотел сменить окровавленную одежду и отдохнуть как следует, а не кутить, но новость о скакунах казалась неправдоподобной.

― Постой, он… отдаст нам дувланов?

― Ну не совсем нам и не совсем отдаст… Вместе с нами отъедут ещё трое зверей, а нас пассажирами возьмут. И без оружия – оно только в седельных сумках. В общем, Златохвост доверяет нам так же, как мы ему.

― Чудесно. А нас точно не прирежут? А то знаешь, мне как-то не очень нравится, если одни головорезы вытащили меня из когтей других, только чтобы самим прикончить.

― Об этом не парься, если мы справимся – никто нас не тронет.

― Справимся с чем?

Пересказ предложенных Реекой главе Золотых Лап трюков едва не вышиб из Лиара дух обратно. Рыжая бестия мало того, что постоянно поднимала ставки, так ещё и играла только ва-банк.

― Иногда я начинаю задумываться: почему я решил, что слушаться тебя – хорошая идея? Ещё тогда, на палубе – я ведь просто поверил тебе, что Эньетан и Навья думают нас прикончить…

― Ты волен уйти, если тебе не нравятся мои планы, ― деланно обиделась белка. По крайней мере, раньше Лиару не приходилось видеть, как зверь может обидеться так соблазнительно. ― Но только кто в следующий раз будет вытаскивать из проблем твой тощий хвост?

Кинца скромно отвела свой хвостик, такой же бледный в сравнении с рыжим эталоном, а куница возразил:

― Но ты же меня в них и втягиваешь!

― Прямо сейчас я, вроде бы, ни при чём. Я Дар’Фхашеса впервые в жизни увидела сегодня. Или я тебе не нравлюсь?

Лиар замотал головой.

― Я что, не в твоём вкусе? Ты не любишь белок?

Лиар вскинул ладони и принялся трясти головой ещё сильнее.

― Может быть, я просто слишком хороша для тебя и ты думаешь, что у тебя нет шансов? Тогда не переживай, я самая добрая и понимающая белка в Алагосе!

Теперь Лиар яростно чесал затылок, теряясь между смущением и раздражением.

― А, поняла! Просто тебе больше нравится Кинца! Я угадала? Угадала, да? Признавайся!

Теперь уже два взгляда буравили Рееку, настойчиво предлагая ей заткнуться. Она пришла в детский восторг от этого зрелища, и будто было мало, заявила, что Златохвост ждёт её для важной встречи, попрощавшись уже из дверей:

― А вы пока тут поворкуйте, голубки!

Она успела захлопнуть за собой дверь ровно за миг до того, как в доски врезались пустые ножны. И куница вовсе не осуждал Кинцу за метание его вещей.

Долгое время двух зверей угнетала неловкая тишина, пока наконец они синхронно не обернулись, чтобы стушеваться от осознания, что заговорили одновременно.

― Давай ты первый.

― Лучше ты, я не то чтобы важное думал…

― Нет, нет, лучше ты.

Лиар с достоинством откашлялся.

― Она не права! Вот… это то, что я хотел сказать.

Оказалось и впрямь лаконично, и Кинца тоже не стала делиться своей сложной мыслью. Вместо этого она отметила:

― Знаешь, а ты долго держишься. Сколько мы уже вместе? Я сбилась со счёта, а ты всё ещё ей не поддался.

― Э?

― Я говорю, она всё ещё не затащила тебя в постель.

― А. Я… не очень доверяю куртизанкам.

― А ей?

Куница крепко задумался, прежде чем снова поднять на собеседницу взгляд:

― Не знаю. У меня были несколько партнёров раньше, мухлевать в картах двум якобы незнакомым зверям всегда проще, чем одиночке. И одна куница – Квил «Подвязка». С ней… ну, это был единственный раз, а на утро не было ни её, ни моей доли. А другого моего партнёра вовсе отравила шлюха. Хотела только усыпить, но дозу взяла на тигра.

― А меня, когда я закончила гимнасий, и ментор устроил маленький пир для меня и ещё нескольких учеников, пригласил один парень. Экро. Сын скобянщика, Я сразу знала, что это опасная ловушка – он никогда раньше со мной не разговаривал и не мог проникнуться ко мне симпатией… я не пришла.

― Ты настолько ему не доверяла?

― Я спросила Рееку – она-то всех мальчишек в Тиканипе уже тогда знала.

― Фу!

― Да не в том смысле! Просто общалась. У неё это всегда хорошо выходило… В общем, она рассказала, что одна подруга рассказывала как другая подруга слышала, что парни поспорили, что Экро сможет меня затащить в постель. Но… я и сама знала, что искренне со мной ровесники не общаются.

― Кроме Рееки?

― Кроме неё.

― А почему вы вообще сошлись? Вы такие разные… ты вообще больше на куницу похожа.

― Потому что тощая, с лысым хвостом, худыми бёдрами и плоской грудью?

Лиар удивлённо вскинул брови и увидел усмешку на губах белки. Это был первый раз, когда он увидел, как она шутит. Впрочем, юмор вышел очень злой.

― Н-нет… Я про то, что куниц принято считать зверьми себе на уме. И… ты всё равно очень симпатичная. А хвост у тебя пушистее, чем у куниц.

Когда белка скромно спрятала улыбку, куница мысленно похвалил себя за наблюдательность. Кинца часто бросала завистливые взгляды на хвост подруги, и комплимент её собственному попал в оливку.

― Так почему вы подружились?

― Я много раз спрашивала себя. Реека со всеми пыталась подружиться в детстве, потом она рассказывала, что так оттачивала своё мастерство соблазнения. Она всегда была в центре внимания, а я – всегда в тени. Её всё время спрашивали, почему она со мной общается, а один раз предложили заманить меня в ловушку. Мы с ней разыграли, что я попалась в эту ловушку, а потом мы избили шутников вместе с парой моих братьев и одним из зверей Алкуитиса. А потом мы пришли в дома тех, кто одобрял «шутку», но лично не пришёл в тот переулок. Больше со мной никто шутить не хотел. Это была моя идея. Когда Реека рассказала, что меня хотят обмануть и унизить, она спросила, что я буду с этим сделать, и я ответила, что ложь и интриги нельзя прощать. Воин готов к отпору, победа или поражение для него не имеет значения, если он выживет – он станет только сильнее, ещё и реванш однажды захочет взять, если проиграл. Но интриганы совсем другие. Они с самого начала боятся отпора, поэтому стараются ударить в спину, использовать яд, подставить жертву под удар других зверей… они никогда не рискуют лично, и если не удастся одна интрига – они тут же начнут плести следующую, ведь ничем не рискуют. И если в самый первый раз избить интригана до полусмерти, он навсегда будет бояться. И страх остановит его от следующих интриг против того, кто расправляется и с исполнителями, и с самим интриганом. Мы оставили этим зверям только один путь: смертельная месть, но с нами был Каро, синдикатец, и навредить кому-то из нас означало объявить войну Алкуитису – на такое конечно же никто не мог решиться. И… в конце я нашла ответ на свой вопрос. Реека всегда говорила со мной, рассказывала мне то, что не говорила никому другому. Даже когда я сама была скрытной, она мне доверяла. Она сама не знает почему, а я знаю главное: она единственный зверь, в чьих словах я видела искренность. Единственная, с кем мне не было одиноко.

Лиар, замерший на своём месте, ощущал непривычный трепет в груди. Он прикоснулся к чему-то неведомому, запретному и очень личному, и тем необычнее казалось слышать что-то подобное от вечно молчаливой Тени, бережно хранящей свои тайны и мысли под капюшоном чёрной пелерины. Создавалась иллюзия, что куница услышал секрет, которого был недостоин.

― А… я? Почему ты доверилась мне?

― Потому что она считает тебя миленьким и добрым.

Иллюзия рассыпалась вдребезги, и Лиар обиженно скрестил руки на груди. Он что, ручной попугайчик?

― А я не возразила ей, ― тихо добавила белка, и всё недовольство как лапой сняло.

Кинца впервые за всё время с начала её монолога подняла на спутника взгляд, подмигнула ему, и вышла из комнаты, накинув капюшон. А Лиар остался сидеть на измятой кровати в растерянности, краешком мысли ворча на Рееку – это, несомненно, она подсказала подруге так эффектно уйти в столь интимный момент! И, к великому сожалению, была права.

Глава 13. Культурные традиции Ветроволнья

Среди четырёх материков Алагоса, Мизоредон – самый солнечный, а на всём Мизоредоне самый жаркий край – это Хактвап. В древние времена десятки городов, каждый на сотню тысяч зверей, формировали великую процветающую цивилизацию… но только выцветшие фрески и затерянные под дюнами глиняные таблички теперь напоминают о тех временах. Война Ушедших обратила полноводные бурные реки в желоба пересохших русел, куда как на нити нанизаны жемчужины редких оазисов, а плодородные земли обратились песками бродячих барханов, пожирающих осколки былого величия и изрыгающие время от времени их обглоданные кости в виде лишённых красок руин.

Но пустынники не забыли своего прошлого.

Тутфор, вопреки палящему солнцу, приходящим с востока песчаным бурям и бьющим с запада волнам беспокойного Древесного Моря, горел красками жизни на глазурованных стенах парадиза, на драгоценной парче дирджийского шёлка, на золочёных шпилях и изразцовых малькафах грандиозных дворцов торговых гильдий, на пёстрых россыпях пряностей и фруктов. Город крепко пустил корни в огибающие лагуну Хактвапского залива утёсы, пророс на трупе павшего тысячелетие назад предшественника, железной волей выбил право зваться крупнейшим портом севера на материке – и с тех пор медленно пожирает сам себя, переваривая несметные богатства, собранные здесь торговыми гильдиями Хактвапского Протектората.

Зверь в расшитом плаще спрыгнул с дувлана у дувлановязи, щелчком большого пальца бросил бронзовый чекок служке и сразу же слился с толпой, свернув на узкую извилистую улицу. Он не хотел привлекать лишнего внимания, и дальше шёл на своих двоих, маневрируя меж занятых своими делами прохожих, спасающихся от полуденного зноя в тени пыльных навесов. На вывеске салона сложные глифы языка пустыни обрамляли длинную бронзовую трубку с цилиндрической вытянутой чашкой, старое заведение мало чем отличалось от громоздящихся вокруг саманных белёных домиков, в этом квартале они теснились, наползали друг на друга, из центра города выдавленные садами и дворцами, а снаружи упирающиеся в безжалостную пустыню. Тесная духота обрушилась на плечи и грудь гостя вместе с ядрёным запахом табачного дыма. Древний как сами Ушедшие облезлый лис даже не пошевелился в своём углу, посасывая беззубыми губами мундштук, толстый шакал в другом закутке недовольно прянул ушами, и его собеседник, коротышка-белка, начал говорить тише.

― Вы ищете лучший табак в Тутфоре? ― любезно поинтересовалась стройная пустынная лисица в лёгком парчовом халате, прожжённом на полах угольками из длинной трубки, изящно лежащей в худых пальцах.

Гость заговорил на лакьярском наречии лисьего языка, какое на слух не различить ни одному зверю, не прожившему достаточно долго среди южных лис, тараторящих на зависть сразу стайке певчих птиц:

― Я ищу лучшего табачника, мне нужна особая смесь. Я, знаете ли, большой ценитель.

Пустынная лисица даже на миг не переменилась в лице, а её улыбка оставалась столь же фальшивой, как и прежде. Но и она заговорила на том же шифре тональностей, пищащих присвистов, рвано-тявкающих согласных и переливающихся кряхтений.

― Я могу посоветовать вам лучшие сорта табака в городе, но это лишь курильня, владелец её никогда не появляется в салоне.

― Жаль, ― гость задумчиво приложил руку к узкой морде, выступающей из-под капюшона, и на его перстне сверкнул чёрный самоцвет с рубиновым ореолом, ещё оставшимся в бесподобной огранке. ― Я очень хотел встретиться с господином Килу, слышал, он часто сюда приходит.

― Слухами земля полнится, господин.

― Не всё то красное, что рубин. Увы. Позвольте хотя бы взглянуть на ваши лучшие смеси, не уходить же мне с пустыми руками.

Фенек проводила гостя в альков, заставленный лабиринтом полок и стеллажей, где запах сушёных трав табачных примесей оглушал обоняние до потемнения в глазах. За одной из драпировок, ничем не отличающихся от остальных занавесей на стенах, открылась крохотная комнатушка с одиноким столиком – за ним на подушках восседала тигрица, мощного даже для их полосатой братии телосложения, и наблюдательный глаз не обманулся дорогой парчой, укутывающей силуэт – под тканью в мех вжимались металлические пластины лёгкой брони. Пустынная лисица кивнула огромной кошке, и та равнодушно опустила взгляд обратно на разложенные перед ней карты. Гость узнал расклад «Паучьей сети» и усмехнулся, чем заставил дёрнуться кончик хвоста стража. По правую руку от кошки был ещё один проход, визитёр открыл его уже сам – дальше он должен идти один.

Ступени песчаника вели вниз, под землю, табачный смрад начал отпускать горло, а отделка стен нехотя сбросила маскировку, перестала играть дешёвую комедию – и галерея развернулась величественным зрелищем: изразцы тянулись на уровне груди, огибая арками ниши с яркими статуями, а из боковых ответвлений, ведущих в уединённые альковы, долетали отзвуки смеха или стонов. Рабыня, вывернувшаяся из-за угла с подносом сладостей в руке, игриво присела в книксене, и гость не удержался, запустив на мгновение пальцы в мех на её щеке. Здесь держали только самых миленьких и отменно выдрессированных лисичек.

Среди всех альковов, нужный отыскать смог бы и детёныш: по запаху. Едкий резкий запах благовоний на основе гемолимфы сумеречной осы приятным мог бы назвать только памьяр, а провонять этой дрянью весь коридор позволил бы себе лишь хозяин этого места.

― Привет, Рек, привет, старый друг, ― дружелюбно произнёс Эньетан, сбрасывая капюшон и располагающе улыбаясь.

В тесном помещении стоял тяжёлый прелый воздух, в котором увязал даже освещённый лишь кучкой свечей сумрак. Пока одна лисица расслабленно танцевала с веером, погрузившаяся в мелодию движений с головой как соатская дриада, вторая игриво кормила черносливом устроившегося у неё на коленях куницу, лишённого даже намёка на одежду, зато опутанного десятками золотых браслетов, ожерелий, цепочек и колец.

― А я-то всё ждал, когда ты явишься! Присаживайся. Ты ведь прибыл ещё позавчера, отчего сразу не навестил старого приятеля?

Лис увидел на керке тёмные пятна и, не желая гадать об их происхождении, перевернул её, прежде чем устроиться.

― У меня много друзей, не мог же я посетить всех разом! Да и морские переходы очень утомляют, я дурно чувствовал себя позавчера. Почти весь день провёл в ванне.

― Поэтому я терпеть не могу путешествия, а между оазисов согласен кататься только верхом на Егозе и никак иначе!

Следуя традициям Памьи, Рек Чернослив растил ручных гигантских стрекоз, из самых послушных всегда одну назначая ездовым животным и именуя её «егоза»: имя не менялось от поколения к поколению. Эньетан недолюбливал этих странных созданий без капли разума в фасетчатых окулярах, лишь единожды он видел, как такая тварь «исполняет приговор» синдиката, и считал подобную казнь одной из самых жестоких.

― Так что же, ты навестил меня без подарка? ― поинтересовался куница, вырвав гостя из мыслей.

― Что ты, как я мог! Мы с сестрой раздобыли для тебя кое-что в Лакьяраке.

Свёрток перешёл из изящных пальцев лиса в стройную лапку рабыни, и вощёная мешковина открыла взору небольшой золотой кулон с инкрустированным рубином, по которому скакали филигранные дувланы оправы. Столь тонкую ювелирную работу могли исполнить только лакьяры.

― Ах, какая красота! Ты знаешь, как взбудоражить мои чувства, очаровательный ты негодяй! А где же моё любимое сокровище, мой драгоценнейший янтарь?

― Ты знаешь, она не любит сюда приходить.

― Твоя сестрёнка совершенно не умеет расслабляться. Как она может оставаться такой чёрствой при таком обаятельном брате? У вас точно одни родители?

― Разумеется! Просто я взял всё лучшее.

― Ну ты и жадина.

Пока Рек красовался с новой безделушкой, занявшей место среди полусотни других, рабыня налила пива и разложила закуски на серебряном подносе для Эньетана. Лис уловил намёки, сказанные языком тела, и наградил лисичку лёгкой лаской за заботу.

― Я не возвращался сюда с прошлой засухи, как у тебя идут дела, Рек? Судя по количеству браслетов, ты процветаешь.

― Ах, столько головной боли! Вот если бы все мои конкуренты были так же просты и понятны, как мои стрекозки… Но я помню, как ты похлопотал для меня перед визирем Кхек’Кац’Ткенепом, ты всегда мне нравился.

― Его наложницы тоже были в восторге. Да и ты бы мне очень импонировал, если бы имел хоть каплю эстетического вкуса вместо мании золота!

― Ранишь в самое сердечко. Как и всегда.

― У нас с сестрой это семейное. Я открываю для неё чужие сердца, а она втыкает в них стилет.

― Перестань, так ты всё сильнее разжигаешь во мне желание увидеть её среди моих девочек.

Куница снова улёгся на своём ложе, подставив рабыне лапы для массажа, и принялся уминать чернослив. Его он обожал почти так же сильно, как золото.

― Так какие новости ты привёз мне с юга?

― Разве не мог я прийти просто чтобы повидать старого друга?

― Ты-то? Я бы в это не поверил, даже будь я дамой!

Хмыкнув, Эньетан наконец решил подарить знакомому рабовладельцу главную новость. Пристально вглядываясь в его реакцию, он произнёс:

― В Тиканипе я встретил девочку с меткой Спелираты.

Рек аж подавился лакомством, и когда рабыня привела его в чувства, чуть не кинулся на лиса, пылающий любопытством:

― Да ну! Быть того не может! Кто? Где? Ты привёз её?

― Белка, её зовут Кинца. Я пытался привезти её сюда, но после Дренна она исчезла с корабля.

― Ах, как ты это допустил?!

― Помилуй, приятель! Мы шли из Тиканипа в спешке, сбежали из облавы Альмандиновых Корсаров на обнионе Иерархии. Мы с Навьей выступали в роли вольных танцовщиц, у меня и мгновения не было передохнуть, а ещё и за белками следить? Я не Ушедший. Кто же знал, что они решатся прыгнуть в море в паре лиг от берега.

Совершенно утративший настроение нежиться в ласках рабыни, куница принялся мерить шагами тесный альков, бряцая своей бижутерией.

― Ты уверен, что не ошибся?

― У маленьких зверей иногда бывают очень тёмные глаза, но матушка-природа ещё не додумалась размывать границу между белком и радужкой. Единственное, что радует – метка совсем свежая. Тяжело заметить, если не знать, на что смотреть.

― Ох, какой же ты упустил бриллиант! Вот же ты остолоп…

― Но всё ещё обаяшка, а?

― Тенеплёты не должны найти её раньше нас, ты понимаешь это? Где она теперь?

― За ночь корабль миновал Фасенак и Актац, дальше пусть ищут те, кто любит разглядывать землю, совать пальцы в фекалии фороракосов и вердекаров и спать на болотах под открытым небом. У тебя есть звери, куда более подходящие для этого, чем я.

― Звери-то есть, да в Ветроволнье можно вечность искать того, кто не хочет быть найденным. Ладно, об этом я ещё подумаю. Только я посетовал тебе на головную боль, как ты добавил мне новую – ты беспощаден, дружище.

― Если бы у меня было твоё лекарство от головной боли, я бы не жаловался на неё никогда в жизни, ― лис подмигнул рабыне, игриво спрятавшей кокетливую улыбочку.

Рек недовольно фыркнул, но мех на его загривке чуть опал. Перстни и браслеты размеренно позвякивали, пока он задумчиво тёр подбородок.

― Ты сказал «белки». Она не одна?

― Вторая – Реека по прозвищу Сердцеедка. Бывшая помощница самого Алкуитиса.

― Это тот позёр из тройки хозяев Врат Мизоредона? Всё жду новостей, когда его погубит его же самовлюблённость…

― Он самый. Сердцеедка попала в немилость и бежала вместе с подругой. Она может быть прекрасным ориентиром для твоих ищеек, я уверен, сами Ушедшие не смогут убедить её носить скромные одежды и вести себя не вызывающе. Ещё вместе с ними есть куница, Лиар Вес. Парень непримечательный – первостатейный шулер, даже меня легко обыгрывал в Зеркала Ламии, но кроме этого ничего из себя не представляет. Не знаю, прирезали белки его, разошлись с ним или взяли с собой…

― Метка Спелираты… невероятная удача. В самом начале становления! Ты рассказывал кому-то ещё?

― Я, по-твоему, спятил?

― Хорошо, хорошо… Куда ты сам собираешься теперь?

― В Тутфоре у меня дел немного, да и сезон неприятный. Ещё месяц – и ударит засуха. Мы с сестрой не хотим проторчать тут всё лето, поэтому уходим обратно на юг. Конечно же мы займёмся поисками белки, но своими методами.

Рек пристально посмотрел на морду собеседника, и разглядел там лишь обнадёживающее расслабленное обещание, выраженное в одной из сотен обольстительных улыбок. Про себя лис усмехнулся: так легко он не даст Черносливу повода скормить себя стрекозам. Нет, иллюзия полезности будет столь реальной, что вонючий работорговец будет пылинки сдувать с Нахкарских Близнецов. Не зря в лисьей груди бьётся сердце Ламии, живущее игрой подмен лжи и правды не ради пользы, а ради искусства.

― Знаю я твои методы… Но если что-то выйдет – не вздумай упустить белку ещё раз! Уж вы-то двое легко сможете её пленить как подобает.

― Несомненно, дружище… но какова награда?

― Ах ты ж маленький жадный рыжий катышек. Сколько ты хочешь?

― Восемь. По четыре на нас с сестрой. И два артефакта – каждому по одному.

― Может, тебе ещё и гильдейскую грамоту подарить, а? Не дерзи мне тут.

― О нет, гильдейские дела заставят меня полинять от тоски, не будь ко мне так жесток!

― Две каждому и один артефакт на двоих.

― Это Метка Спелираты, Рек. По-моему, достойно двух артефактов. Полторы каждому и два артефакта.

Куница яростно затряс кулачками, и все его украшения злобно зазвенели.

― Ррх! Гадкий алчный… наглая твоя рыжая морда! Три сотни золотых хаков на двоих и два артефакта. Если доставите мне белку целой и невредимой, и готовой к сотрудничеству!

― Ты знаешь, что на последнее не будет способен никто кроме нас с сестрой, старина. Это малая цена за такое условие.

― Не переоценивай себя, лис. Твои медовые уста пленяют не хуже самой Несиды, но ты такой не один. Три и ни монетой больше.

― Ты совсем меня не ценишь. Позволь хотя бы провести время с парой твоих девочек на дорожку! Я так соскучился по их непревзойдённому мастерству. Ты создаёшь из простых смертных настоящих жриц услады, сами Ушедшие не устояли бы перед их ласками.

― Ох, ну хватит, подлый ты льстец. Развлекись со своими любимицами. Тебе ведь нужны Фиалка и Жасмин, я помню твои вкусы – развлекись немного. Но чтобы послезавтра твой хвост уже пылился на тракте!

Пока в нищих кварталах окраин звери прятались от зноя пустыни под навесами и крышами, в парадизах вокруг оазиса тень давали раскидистые пальмы, а прохладу навевали в помещения малькафы, массивными полосатыми шпилями высящиеся над крышами дворцов. Юная лисица с большим наслаждением расположилась на нижнем этаже гостевого двора, в зале немыслимой роскоши, какую может себе позволить лишь портовый город хактвапского торгового протектората. Конечно же первым делом, как смыла с себя морскую соль, Навья купила себе несколько платьев, с сегодняшнего утра она успела показаться зверям только в двух и в ней горел энтузиазм примерить оставшиеся три до рассвета. Местный стиль ей не нравился – свободные халаты, пусть и из самой роскошной трёхцветной парчи, расшитой золотом, скрывали черты её мальчишеского тела, она всегда искала чего-то облегающего. Близ Лакьяраки с такими фасонами было проще, но разумеется и в торговой столице севера Мизоредона без труда нашлась достаточно сексуальная одежда. Мысль снова нацепить на себя походное снаряжение сейчас казалась омерзительнее, чем прыгнуть в лужу грязи.

Примерно также омерзительно было увидеть смазливую улыбочку и радостно вихляющий хвост братца. Она знала, где он был – не приходилось гадать и с кем кувыркался в постели. Почему-то лиса всегда очень болезненно воспринимала порабощённых родичей, и пару раз даже позволяла себе блажь выкупить закабалённых за долги рыжехвостых.

― Ах, сестрёнка! Ты великолепна! Это дирджийский шёлк? Нет, это же… памьярский паучий шёлк! Вот так подарок…

Его изящные пальцы нежно скользнули по тонкой вышивке на бедре, талии и груди, и почти тут же грозная буря в глазах Навьи утихла, дав проступить ласковому солнцу. Она не могла злиться на него, когда он ей восхищался.

― Ты не заслужил этого подарка. Я жду тебя с самого обеда.

― С самого обеда ты ловишь на себе восхищённые взгляды лучших зверей города. Как я мог вернуться слишком рано и выдернуть тебя из ванны заслуженного обожания?

Она сердито пихнула его кулачком в грудь, но из объятий не стала вырываться.

― Льстец.

― Всё как ты любишь.

― Я хочу тебя укусить.

― Так чего же сдерживаешься?

― Дурень… Лучше расскажи, как всё прошло.

― Бесподобно. Он заглотил наживку.

― Уверен, что он не переиграл тебя?

― Он? Меня? Родная, с каких пор ты обо мне такого низкого мнения?

― Мы в Хактвапе, вокруг нас только змеи, пауки и скорпионы, один яд хуже другого. Нельзя быть самым хитрым на свете, даже если ты лис. В конце концов, тут и другие лисы есть.

― Я слишком давно знаю Река, а он давно знает меня. Я читаю его, а он меня – нет.

― Скольких он отправит?

― Как обычно – два своих лучших отряда. Он всегда отправляет только их.

― И конечно же ты позаботился о том, чтобы мы были рядом?

― Разумеется.

― Перестань шептать мне в ухо, я не одна из твоих любовниц.

― Иногда я об этом жалею…

― Фу! Я твоя сестра!

― Об этом я тоже иногда жалею.

На этот раз её челюсти клацнули ровно там, где только что был нос наглеца – Эньетан успел избежать крайне болезненного укуса лишь чудом. Он попытался скользнуть Навье за спину, одной рукой приобняв, а второй ласково погладив щёку – в конце концов, она тоже была девушкой, а его доведённые до совершенства чары безотказно растапливали сердце любой красавицы… Но болезненный тычок локтем в рёбра подсказал, что сестра так легко на игры брата не попадётся.

Ещё миг, и лис оказался прижат к стене властной лисицей, чьё колено оказалось в опасной близости от орудия любовных преступлений.

― Всё-всё, я сдаюсь.

― Слабачок.

Навья отстранилась и отвернулась, скрестив руки на груди. Объятия шалью укрыли её плечи, и сдерживать улыбку стало слишком сложно.

― Настало время расправить крылья, сестрёнка. Его камень станет нашим.

― Тот выдра… мы невероятно рискуем, заигрывая с Тенеплётами. Ты не боишься его?

― Я боюсь Тенеплётов в целом… той части мифа, которую возродили княжеские позёры… но не отдельного зверя. Нет таких глаз, что не обманули бы зеркала Ламии, и нет таких сердец, что не пленили бы ласки Несиды.

― Я вроде бы давно привыкла, но иногда всё равно удивляюсь, насколько же ты нарциссичен. Белки не выглядят тупыми, нам придётся играть против трёх сторон.

― Чем больше за столом игроков – тем легче мухлевать. И тем легче подставить другого. Разве ты не хочешь заполучить новый? ― с последними словами он обвил пальцами ладонь сестры и коснулся перстня на её пальце, очень похожего на его собственный. Едва различимые отблески рубиновых граней промелькнули на угольно-чёрном кристалле.

Похожие украшения они хранили в тайниках нескольких городов, надевая лишь при встрече со зверями своего синдиката. В опознавательных знаках не было нужды, звери знали друг друга в морду заочно, и уж тем более в последующие встречи, но определённая толика символизма неизменно следовала за синдикатом, овеянным легендами даже более древними, чем Война Ушедших.

Порченная сердцевина превращала винный оттенок рубина в густую черноту, многие века назад присвоенную для имени одним из первых синдикатов в истории.

― Когда-то Рек заботился о нас.

― Учил нас.

― Давал тебе лучших девочек, чтобы ты учился искусству соблазна.

― А теперь мы предаём его.

Вкус опасности на языке будоражил кровь и, не заметив своей слабости, Навья потёрлась щекой о щёку брата. Впрочем, тут же заметив его уловку, отстранилась со смешливым фырком.

― Как думаешь, он будет рад, что это сделаем именно мы?

― А кто ещё? Смерч? Кто-то с настолько мерзким характером в жизни не возглавит Грань. Сколопендра? На ней слишком много крови, рано или поздно гильдии выйдут на неё. Крабовая Клешня? Она скорее подсидит кого-то на Рохорре, к чему ей мизоредонские дела? А Костлявый Филин просто старый. Ему последнему нужно влезать ещё и в дела смены поколений.

― А если кто-то из соседей?

― А кто, по-твоему, смог бы нарушить извечное правило?

― Белый.

― Он… опасен. Но это лишь значит, что мы должны успеть первыми.

― Мы так и не узнали всех союзников Река. Мы можем умаслить Пернатого и Водолея, у нас неплохие отношения с Брошкой… но другие не оставят нас в покое.

― Мы и не узнаем других имён, пока не поднимемся и не сядем на трон Река. Тебе ведь нравится восседать на дорогих золочёных креслах, м?..

― Я в жизни не опущу свой зад туда, где сидел этот извращенец. У меня будет другой трон.

― Какой же?

― Из красного дерева. С золотой палагрой над спинкой, но само кресло будет деревянное. Морёное дерево, тёмный лак, лакьярская резьба, бархатные поду… Ты специально сунул туда руку?

― Ох, прости, не заметил! ― даже не пытаясь изобразить искренность, Эньетан перестал дразнить.

― Какой-то ты стал рассеянный. Может, потренировать тебя немного?

― Нет. Нет, второй раз я на это не куплюсь. Нет.

― Трусишка. Ещё скажи, тебе не понравилось.

― Может, тебе и тяжело в это поверить, но у меня тоже есть гордость.

― Пф, рассказывай сказки богатеньким шлюшкам.

― Так я тебе и рассказываю!

На этот раз мольбы о пощаде помогли далеко не сразу, как не сразу лис смог подняться и с пола, разминая едва не вывихнутый локоть. Навья тем временем недобро зыркнула на парочку зевак, наблюдающих за «лисьими играми». Кем бы ни были эти дорого одетые шакалы, к каким бы великим фракциям ни принадлежали, но с бойкой лисой связываться не решились.

У Нахкарских Близнецов оставался ещё день в одном из богатейших городов Хактвапа, и они твёрдо намеревались протранжирить здесь абсолютно всё скопленное за долгое путешествие золото на неприлично бессмысленную оду гедонизму. Всё равно Эньетан уже наметил парочку жертв, чтобы слегка поправить дела перед отбытием.

***

Некоторые возлагают защиту своих секретов на толстые стены высоких башен и чутких дозорных, следящих, чтобы у окна или бойницы не возник проворный силуэт. Иные не доверяют высоте и о важных вещах беседуют в подземных катакомбах за тяжёлыми запертыми дверьми. Колчан же предпочитал полагаться на дувланов.

Он был рысью, сыном коренного йевенца, знавшего о скакунах родных краёв разительно больше, чем может ведать любой мизоредонец, поэтому Опаловые Стрелки лучше всех умели держаться в седле, некоторые даже кое-как освоили верховую стрельбу местных кочевников и научились отпускать тетиву в верхней точке выгиба спины скачущего животного. Вместе с правой рукой Линялым – облезлым после перенесённой в детстве эпидемии собратом, Огниво – привлекательной лисицей, не в меру романтичной и в быту, и в сражении, и с Маслобойкой – темношкурой куницей, владеющей арифметикой чужих долгов ничуть не хуже, чем коротким луком, глава синдиката выехал на прогулку. И точно мог быть уверен, что ни один шпион не услышит беседы, происходящей во влажной и ароматной после лёгкого дождя степи, в паре лиг от Карукена.

― Линялый! Что узнал? Кто с нами, кто против нас?

― Всё путём, старшой! Шамширы закусили удила в последнее время, это многим не нравится.

― Твои звери аккуратно спрашивали?

― Обижаешь, старшой. Тише воды, ниже травы.

― Тише травы, ниже воды, болван! ― подсказала Огниво, но рысь с болезненно-всклокоченным мехом огрызнулся: ― Цыц, мелкая! Читать сначала научись, а потом поучай старших!

Юная лисичка недовольно вскинула мордочку, дёрнула поводья, и объехала кавалькаду с другой стороны, чтобы оказаться подальше от грубияна.

Глава же пресёк спор:

― А ну хватит! Линялый, давай, что узнал, рассказывай.

― С нами Обсидиан и Гелиотроп, ежели обнажим клинки – им интереснее будет с нами, чем против нас!

― А, вот почему ты взял девочек.

― Да, старшой!

Лиса давно проводила долгие ночи в компании Уголька, прекрасного чернобурого лиса, достойного наследника своего красавца-отца, основавшего синдикат Обсидиан. Хотя Домино, как звали главу синдиката, и слыл мастером интриг, в сыне души не чаял, поэтому Огниво могла считаться гарантом поддержки Опаловых Стрелков Обсидианом.

Гелиотроп же был синдикатом предместий, шакал Коцанный, пока остальные делили право доить торговцев, ювелиров, оружейников и ткачей, занимался всем, что нельзя помещать внутри городских стен: углежогами, дубильщиками, смолокурнями, глиняными выработками и кричным промыслом в запруде, вниз по течению чахлой речки Кахеак. К моменту, как другие синдикаты сообразили, какая золотая жила была у них под носом, стало слишком поздно: в четырёх межсиндикатских войнах на протяжении прошлый двух поколений Гелиотроп потом и кровью отстоял большую часть своих владений. Коцанный не любил лезть в дела города, а город не совал нос в его, но Маслобойка давно уже налаживала дружбу с Шелухой, злобной зайчихой, стерегущей гарем Коцанного. Как теперь выяснилось, не зря.

― Хорошо, с ними мы полсотни воинов наберём, ежели золотом позвеним! Очень хорошо.

― Да, старшой! А вот Золотая Игла и Жемчужный Венец не с нами, всё припоминают старые обиды! Они в стороне намерены итогов ждать, но с Шамширом им делить нечего, кабы в последний момент не передумали, старшой.

― Даже Жемчужники?

― Да, старшой. Кубышка хорошо проверил.

Эта новость уже меньше устраивала Колчана: Золотая Игла – мышиный синдикат, крепко засевший на самых злачных лавочках, в первую очередь ювелирных, и золота у них было неприлично много, а берегли они его пуще своих лысых хвостов. И уж кому, как не синдикатам знать, сколькими способами можно превратить горсть золотых монеток в смерть своих врагов.

Жемчужный Венец же принадлежал Штурману, старой выдре Гизере нэ Ронема, в привычной для своей братии манере основавшей матриархальный клан и запустившей щупальца семейных уз в самые неожиданные уголки Карукена. Стоило всего разок допустить неловкий инцидент с парочкой отпрысков рода нэ Ронема, и клан затаил обиду, кажется, навечно. И это при том, что нет-нет, а раз в месяц звери синдикатов почти по распорядку пускают кровь конкурентам и никто больше не видит в этом проблемы.

― Плохо, если кто-то из них решит подыграть Шамширам… А что Кварц и Глотки?

― Глухо, старшой! Кровавый Кварц хоть и поцапались с Шамширами в предместьях, разошлись миром, а Изумрудные Глотки как всегда, всех ненавидят одинаково! И… это, слухи ещё ходят, старшой…

― Какие ещё слухи? Я не слухи тебя отправлял собирать!

Линялый обернулся к Маслобойке, и куница ответила за него:

― Не слухи то, глава, а правда! Какая-то зараза распускает гнусные слушки про нас в городе! Шелуха не поверила, но в Гелиотропе зверей много, а с другими она сомнениями делиться не спешит.

― Что ты мне загадки загадываешь? Давай к сути!

― Некоторые говорят, мол, вы, глава, с иренетинцами снюхались!

― Что за бред?

― Бред-то бред, а ведь ну как поверят? Некоторые умом-то не блещут! И я вот подумала, а что если это чьё-то чужое рыльце в пуху, а на нас валить пытаются?

Огниво будто невзначай высказалась:

― Домино в Карукене новичок, а каждая интрига у него хитрее предыдущей. В его духе такие ставки делать.

Не остался в стороне и Линялый:

― Золотые Иглы никогда грязи не боялись, им золото дороже родных матерей! С них станется.

В довершение и Маслобойка дополнила мысли соратников своими:

― А кто-нибудь думал, отчего Шамширы такими дерзкими стали? Нет? Силёнок-то у них не так много, да и сокровищница не самая большая, а откуда столько гонора? Вот я и думаю…

― Хватит! Думают они! ― в агрессивном окрике главаря прорезался доставшийся от отца протяжный урчащий акцент рысьего наречия. ― Эдак можно до Спелираты додуматься. Лучше соображайте, что с арканистом делать, которого Шамширы в дорожной грязи подобрали.

― А, с этим я придумал, что делать, старшой! ― Линялый выпятил грудь – он искренне гордился своей находчивостью. ― Помнишь Уловку? Она ещё с Золотых Игл кучу золота стрясла, чтобы помочь им с выдрами? Все думали, она уехала сразу, и так оно и было, так вернулась же, хоть и не под своим именем! Сейчас в предместьях что-то вынюхивает, Гелиотропы её покрывают, а Маслобойка – она убедилась, та самая это куница. Я и послал к ней Слащавого с подарками.

― Ага, ― поддакнула куница, ― зуб даю, это она! А она хоть и вольная арканистка, не из гильдий, но арканистка. Пока Шамширы про неё не знают – у нас в рукаве козырь завсегда будет!

Снова высказалась Огниво, недовольная тем, что приходится перекрикивать ветер степей и сбивать свой медовый переливчатый голосок:

― В Обсидиане каждый второй в мистических трюках разбирается, мы с Угольком упросили Шутника и Маску! Их чары, может, и близко не арканные, но у Обсидианов хватает ошмётков всякой магической живности. Эти двое умеют делать так, чтобы в их голосах звучало эхо Ушедших!

― И кроме того, ― добавил Линялый, ― они и с кинжалами ловчее любого хактвапца. Этого удара Шамширы ждать не будут, и уж тем более какой-то загулящий гильдеец про их трюки ничего не знает!

Все эти новости пришлись по нраву Колчану, рысь не тешил себя иллюзиям, что уличная война будет лёгкой, но в его понимании Рубиновый Шамшир сделал большую глупость, когда положился на жалкую помощь чужака-арканиста, леопарда, тигрицы и каких-то бестолковых зайца с мышью. На фоне извечных распрей синдикатов это подкрепление разве что поддержит противников в тонусе и не более того.

Оставалось обсудить только детали с правой рукой.

В трёх лигах южнее, за старой обветшалой крепостной стеной из кирпича-сырца, среди сгрудившихся саманных домиков безликой мышиной архитектуры, в таверне «Сырный Пирожок», шакал тяжело опёрся о столешницу, отполированную сотнями ладоней и локтей. Жаровня сказала, что здесь его никто не побеспокоит, и не ошиблась. Стены меж комнат толстые, обмазанные глиной, и никакой шум из главного зала в отдельную комнатушку для уважаемых гостей не проникал.

Джайгар потянулся было к пивной кеге, почуявший, что кешу сейчас не помешает смочить горло, но лиса оказалась расторопнее, и первая протянула необычному союзнику кружку.

Опрокинув безынтересное питьё как воду, Шинчахальс отдышался, и глаза его наконец перестали закатываться, а покрасневшие белки начали приходить в норму. Сведённые судорогой последнее время тонкие пальцы наконец выпустили филигрань фокусировки.

― Ну что? ― в нетерпении проворковала Жаровня, чуть ли не лёжа грудью на столе – без брони и с расстёгнутым воротом шёлковой рубахи это смотрелось почти неприлично. ― Что показала тебе твоя аркана?

― Колчан рассчитывает на помощь Обсидиана и Гелиотропа. Уже сделал приготовления. Линялый, Огниво, Маслобойка, Уголёк, Шелуха, Уловка, Маска и Шутник – ты знаешь этих зверей?

― Разумеется.

― Нужно ими заняться.

Джайгар хмыкнул и вытащил из-за спины завёрнутый в полотно новый тяжёлый двуручник, гулко бухнув ножнами о пол. В понимании холькана, большая острая железка будет полезнее в истреблении простых зверей, чем пусть и заговорённый, но маленький молоток. Не глядя на него, пустынник мотнул головой:

― Нет, убивать невыгодно.

― Что у тебя на уме, Шин?.. ― теперь Жаровня почти что мурлыкала.

― Меня зовут Шинчахальс. Когда мы знаем замысел врага, нужно бить по замыслу, а не по исполнителям. Если показательно перебить одних шестёрок, враг просто выставит новых.

― Ты точно раньше не возглавлял синдикат?

― Я мыслю более глобальными категориями.

― Мне приходилось раньше видеть чары арканистов, но я ни разу не встречала прорицателей. Ты правда видел их вдали от города, сидя тут, в этой каморке? Расскажи, во что была одета Огниво?

Золотые глаза сухо обдали собеседницу равнодушием пустыни, но это ничуть не расстроило лису.

― Мы должны обратить их союзы против них. Отправь зверей. Когда найдёте Уловку, передайте ей это… и приглашение. Пусть сама выберет место на территории Шамширов:

На стол, между кружек и глиняных плошек, лёг медный перстень с опалом.

― Это…

― Благосклонность. Моя личная и гильдии Тармикиляп. Пусть встретится со мной в «Сандаловой Дымке».

― Как щедро… а почему не здесь?

― Не люблю духоту. И это место не соответствует статусу мастеров арканы.

Раздался гулкий смешок – леопард вспомнил слова Квейна, что в одном помещении с Шинчахальсом будет душно даже зимой на берегу моря. Лиса вопросительно вскинула бровь, но ни один из чужеземцев не посчитал нужным что-то ей объяснить. Здоровяк только подмигнул девушке и поиграл бицепсами – её удовлетворил такой ответ.

― А Маска и Шутник? Это лисы, Домино ценит их, я бы не стала злить его.

― Что ты можешь рассказать о них троих?

Жаровня задумчиво налила себе пива, принюхалась, потом опустила кружку обратно и откинулась на спинку стула. Не без удовольствия она наблюдала, как рельеф её груди гипнотизирует верного телохранителя арканиста, подчёркнутый небрежно распахнутым треугольником расстёгнутой рубашки.

― Домино не так давно в Карукене, он лакьяр. Одни говорят, он сбежал от загнавших его в Ветроволнье врагов, другие – он ищет здесь выгоды. Половину слухов Домино распускает о себе сам. Лично я считаю, он слишком хитёр для Ветроволнья. Рано или поздно уйдёт обратно в Лакьяраку или на север, в твои края. Маску и Шутника он привёл с собой с юга. Маска – загадочная персона, она всё время таскает белую маску с красными узорами, публика обожает её выступления, а её настоящего имени, думаю, не знает и Домино. Она знает слова Тисик, Акоты и Ламии – по крайней мере, из того, что мне известно. Шутник – бывший гильдейский капер. Не знаю, какой именно гильдии, он об этом не болтает… Говорят, у него есть талисман на любой случай, но я по его вещам не шарилась. Ему благоволит Малитика, но если верить слухам, я бы опасалась чар Несиды или вовсе Спелираты. Что-то в нём есть такое… тёмное. Парень дружелюбный, лис, но вспыльчив как выдра. Наедине с ним я побаиваюсь оставаться.

Шакал сплёл пальцы под подбородком, смежив веки. Он знал, что его скупая сухость раздражает лисицу, так откровенно пытающуюся играть в соблазн, и хотя действительно не был подвержен чарам лисьего обаяния, всё же с закрытыми глазами ощущал большую ясность мысли.

Одна – мастерица чар обмана, иллюзий, лжи и шумных ярких фокусов. Нет лучшего зверя для отвлечения внимания. Второй – корабельный головорез, умеющий заговорить свой клинок или сглазить выпад противника, при этом источает некую ауру страха. Крайне неприятный оппонент для бойца, не владеющего магией.

В теории, возможно разбить иллюзии арканой, а против заговорённого клинка выставить внутреннюю силу отшельников заг-тайчи, пустынник не сомневался, что его отряд без особых сложностей совладает с двумя лисами, но за ними возвышалась тень чернобурого главы синдиката. Именно он был ключом к победе. И только арканист Тармикиляп способен сделать достаточно весомое предложение. Оставался ровно один вопрос: носит ли Домино где-то при себе напитанный Порчей рубин, чьё нутро почернело до самых граней, сохранив алые отсветы лишь в игре света на самой поверхности? Предположение о принадлежности этого лиса к могущественнейшему синдикату всего Мизоредона следовало из идеи, что Домино слишком легко расстаётся с прошлым и не пускает корни. Карукен – не самый прибыльный городок, но если добившийся здесь успеха зверь уйдёт – он потеряет всё и не сможет вернуться, не начав с нуля. Если Жаровня права и Домино готов однажды сняться с якоря…

Шакал начал задавать новые вопросы и получать новые ответы – постепенно он подтвердил свои догадки: чернобурый лис слишком интеллектуален для этой дыры. Читает на трёх языках, а говорит на шести, знает алхимию, телльниченке, обладает достаточной силой авторитета, чтобы выбирать в свой синдикат лучших из лучших, отсеивая мусор – немудрено, что другие звери побаиваются Обсидиан.

С этим зверем нужно побеседовать с глазу на глаз. Арканист кивнул телохранителю и поднялся.

― Отправь ему весть, что я желаю с ним встретиться, ― указал он лисе. ― Разумеется на территории Песочника и при его участии.

― Передать какое-нибудь предложение?

― Ничего кроме встречи.

Жаровня равнодушно пожала плечами и потянулась к своей кожаной курточке, а Шинчахальс, уже коснувшись дверной ручки, в пол оборота произнёс:

― Огниво была в жёлтой шёлковой рубахе и кожаных штанах с вышивкой в келепском стиле. Броня кожаная, золочёная, с тиснением – тоже келепским. В правом ухе две золотые клипсы – с рубином и янтарём.

Шакал и леопард скрылись, а на мордочке лисы вытянулась очень искренняя улыбка. Может это и ребячество, но что за жизнь настанет, если разучиться играть с пустяками?

Карукен жил своей жизнью, не обращая внимания на происходящее среди его улиц, как зверь живёт свою, не задумываясь, что происходит в его крови и внутренностях. Болезнь всегда приходит внезапно. Пока белостенные города севера, украшенные изразцами и тканями, делят несметные богатства среди песков, а города юга, ряженные как на карнавал, шумные и пьяные, ищут искусства даже в извечной междоусобной грызне, нищие, пыльные, обшарпанные селения Ветроволнья жмутся к редким водным артериям, жадно провожают взглядами соседские обозы, огрызаются друг на друга за объедки и считают естественным фоном жизни эпидемии, кочевников, мародёров и незаметные среди хаоса анархии смерти сотен зверей.

Карукен не так давно подловил Иренетац в миг беды и слабости, заставил его умыться кровью и ограбил. Это не сделало соседей заклятыми врагами – они никогда не были друзьями. Каждый знал, что стоит хоть на миг дать слабину, и к стенам придёт осада, смрадное дыхание больного алчностью и жестокостью соседа, всего лишь успевшего раньше остальных. Грызня падальщиков, жрущих друг друга с таким же аппетитом, как трупы чужеземцев.

Такая жизнь оставляла отпечатки воли городов Ветроволнья буквально повсюду. Неукрашенные стены, нарочито ветхие, заявляли потенциальным мародёрам: «Здесь нечего брать, идите дальше». Клинки в ножнах жителей не сверкали самоцветами и позолотой, это грубое орудие смерти, а не знак статуса и богатства. Песни пьяниц или менестрелей из таверн не восславляли древние времена, не воспевали расслабленное упоение келепскими виноградниками, лакьярскими карнавалами или хактвапскими базарами – звери пели о радости взять щедрую добычу и восхваляли кровавые изуверства, какие должно совершить с врагом, дабы ему не хватило смелости прийти с ответным визитом.

Квейн и Гескац чувствовали, как день ото дня Карукен тянет из них жизнелюбие, навевает тоску и безысходность. Никто не выставлял в солнечных переулках картины, чтобы развлечь соседей, не тесал статуи, чтобы украсить дома важных зверей, не собирался в амфитеатре, чтобы поговорить о природе вещей и сути понятий, или же ради красивой пьесы – здесь вообще не было амфитеатра. Зато были здесь совсем другие вещи, тошнотворные и грязные. Иногда в подворотне находили тело, и мыши, нашедшие его, первым делом обшаривали несчастного, в надежде что убийцы упустили что-нибудь. Иногда до улиц долетали мольбы о милосердии – насилие всех оттенков жестокости было гнилостным дыханием карукенских стен – иногда эти мольбы пресекались грубой бранью, иногда вскриком боли, а иногда зловещей тишиной.

Тисик и Акота забыли дорогу в Ветроволнье, оставив Спелирату и Тифигдоса пировать на ужасах степного быта.

Когда на глазах у Гескаца очередные два силуэта сцепились в подворотне, маленький рыцарь не выдержал и выхватил меч. Увы, поздно: тушка щуплого зайца уже сползала по стене, а куница с окровавленным прямым келепским кинжалом выглядел скорее удивлённым, чем испуганным окликом прекратить жестокость.

— Зачем?! — рявкнул мышь. — Зачем ты это сделал? У всех на виду! Есть ли у тебя вообще разум?

Квейн тем временем покрутил ушами – убийца мог быть не один, а ловить спиной отравленные стрелы совершенно не хотелось.

— Зачем? Потому что надо. А твоё вообще какое дело?

— Ты отнимаешь чужую жизнь не ради справедливости, а ради поживы! Как дикое животное! — мышь присел возле жертвы, пытаясь как-то пережать рану и замедлить кровотечение, с пугающей скоростью вымывающее жизнь из пока ещё цепляющегося за надежду зайца. — Ты чудовище!

Убийца скептично посмотрел на глупца, сидящего к нему вполоборота, но стряхнул с кинжала кровь и заткнул оружие за пояс – заяц в пёстрой рубахе расцветки «арлекин» пристально следил за его движениями.

— Откуда ты такой заботливый взялся? Он меня на семь кили кинул, я с него должок спросил. А ты сдристни, пока и у тебя проблем не прибавилось.

В ярости, Гескац поднялся и стиснул рукоять зачарованного клинка. Узкое острие сверкнуло гневом, уставившись на тонкую кунью грудь.

— Убийца! Я не дам тебе уйти. Я покажу этому городу, что справедливость – не миф. Обнажи свой меч!

Куница усмехнулся, а Квейн разглядел вышитую на заплате поверх его плеча красную каплю – знак синдиката Кровавого Кварца. Художник хотел было остановить друга, но опоздал. Убийца отступил на шаг, чтобы его стало видно из другого выхода подворотни, и крикнул:

— Убивают! Чужаки наших режут! Народ, гаси чужих!

Сам куница на четвереньках метнулся прочь, а Гескац замер, изумлённый и растерянный. Пришлось хватать его за ворот и тащить прочь от неприятностей. На улице уже начинался шум: мыши спешили юркнуть в дома, звери посмелее или пожаднее выхватывали оружие, любопытствующие, сколько чужаков, чем опасны и чем с них можно поживиться.

— Это он убийца! Тот… куница! — возопил Гескац, когда лис и выдра ощерились на него.

— Им это не важно, — шепнул ему Квейн, всё ещё таща за собой. — Замолкни и шевели лапами.

Ещё десяток шагов, и из подворотни донёсся возглас:

— Рендо замочили! Эти уроды убили Рендо!

— Что за беспредел?!

— У них его вещи!

— Что эти чужаки себе позволяют?!

С быстрого шага пришлось перейти на бег.

— Негодяи! Лицемеры! — возмущался мышь, пока они с другом метались в тесных проулках. — Как это возможно?

— Зачем ты туда полез?! — возмутился в ответ заяц, помогая спутнику перебраться через груду битого кирпича, которую сам перелетел одним прыжком. — Ты ещё не понял, что такое Карукен?

— Это зло! Чистое зло! Я должен бороться с ним!

— Ты должен для этого выжить! Будь добр, прибавь ходу.

На крыше промелькнула чья-то маленькая мордашка, а потом за спинами беглецов о стену чиркнул наконечник стрелы.

— Я не могу просто смотреть на это всё, Квейн!

— Ты думаешь, мне нравится? Но ты не можешь биться один против всего города!

— Лучше пасть в бою, чем жить в бесчестии! Я не закрою на это глаза.

После очередной подворотни, заяц схватил приятеля за плечо и прижался спиной к стене, чутко поводя ушами. Убедившись, что погони больше нет, он устало выдохнул не столько из-за пробежки – отшельник мог бы бежать ещё очень долго, не ощущая и тени усталости – сколько от тяжести чувств, напитавшихся цветами лжи и крови.

— Мы уже говорили об этом, мой друг. Если враги закроют твои глаза навсегда, то как ты сможешь показать Алагосу красоту справедливости?

С обидой швырнув прекрасный лакьярский клинок в грязь, Гескац схватился за голову и тяжело осел, кляня себя.

— Ветроволнье просто ужасно… Почему?! Почему звери здесь… такие? — он тяжко выдохнул, ощутив ладонь на своём плече. — Квейн… Алагос умирает. Карукен – это гангрена цивилизации.

— Умирает со времён Войны Ушедших. С тех пор, как появилась Порча. Знаю, мой друг. Но вспомни – прошло больше тысячи лет, а звери всё цепляются за жизнь. Они мечтают, верят, любят… зверят растят, в конце концов! Так ли ужасен холст, на который мы смотрим?

— Да, он ужасен! И я не могу этого исправить…

Заяц отошёл к валяющейся рапире, вытер грязь свободным рукавом своей новой яркой рубахи и протянул другу эфесом:

— Сейчас может быть и нет, но каким ты станешь в конце своего долгого и трудного пути?

— Покрытым шрамами, с негнущимися коленями и больной спиной.

— Рыцарем в сияющем доспехе, мой друг! Героем! Тем, кто знаменует новую эпоху чести, справедливости и процветания!

Гескац поднял на друга болезненный взгляд. Сам он не верил в эти слова, но искренняя улыбка, тронутая дымкой мудрости, неожиданной от простого художника, согревали израненное сердце маленького храбреца и исцеляли отчаяние. Вера другого зверя придавал сил куда больше, чем самоуверенность, и мышь решительно поднялся, забрал своё оружие и убрал в ножны.

Сразу после этого Квейн тактично добавил:

— Кстати, мы обидели зверя из Кровавого Кварца. Нам бы сообщить об этом Шинчахальсу…

И снова со стоном Гескац закрыл лицо ладонями.

Друзья постарались как можно тише добраться до «Серпа И Яиц», где остановились под защитой Рубинового Шамшира. Благо, города Ветроволнья состояли в основном из переулков, а прямую улицу, где прошла бы телега, тут ещё надо поискать, поэтому идти тайком было не сложно, но всё равно их отследили двое куниц. К счастью, союзных, с изображением изогнутого клинка на одежде. Первым же делом плуты стрясли с Квейна и Гескаца компенсацию за заботы в виде улаживания спора с Кровавым Кварцем, а потом уж сопроводили нерадивых гостей.

Квейн сомневался, что эти двое сделают хоть что-то – скорее просто развели парочку олухов на горсть монет.

Несмотря на мирное сельскохозяйственное название, гостевой двор представлял собой настоящую крепость: слипшиеся в монолитный саманный контур дома по периметру принадлежали исключительно семьям синдиката, а вытянувшаяся из этой крепостной стены пасть одноимённого трактира ощерилась шпалерами с вышивкой витиеватого белого шамшира на красном фоне и тяжёлыми, окованными железом, створками двери. Никто не собирался держать здесь осаду, но при желании мог – и это прибавляло веса словам хозяев столь сурового места.

Впрочем, сейчас слова изнутри лились весёлые, до грубости легкомысленные, пропитанные музыкой лютни, лиры, пары флейт и маленького барабана, а заодно провонявшие всеми сортами доступного карукенцам пива.

― Эй, Саицка, тащи мне ещё омлета с пивом и заодно свою миленькую попку!

― Ха, два «лучника», повышаю до семи!

― Ред, хоть ты мне и брат, но я лично обрею тебя налысо, если из-за твоих пьяных похождений мне опять разгребать очередное дерьмо!

― Да говорю тебе, не было у неё никакой сыпи там! Что ты себя накручиваешь? У Толстяка все девочки проверенные!

Среди всего этого праздника жизни леопард смотрелся как рыба в воде: восседающий на большом резном кресле, он травил байки выпивающим синдикатцам, облепленный девушками. Гескац всё ещё должен был ему пару шлюх и бочонок пойла, но кажется и без мышиных инвестиций наёмник не бедствовал.

И странным образом он стал эпицентром ореола причудливого праздника, а его раскатистый зычный голос вымывал все переживания о недавней встрече и навевал мысли расслабиться, присоединиться к застолью и полной грудью вдохнуть спёртый, вонючий, но такой бодрящий воздух спонтанной пирушки.

― А вы слышали истории о западных сехмерах? А? Не слышали? А-ха-ха-ха-ха!

― Не томи, что там с ними? ― возмутился одноглазый куница, отсалютовав пятнистому здоровяку глиняной кружкой.

― Да, чем западные сехмеры от восточных отличаются? Что те тупые головорезы, что другие! ― поддержала его выдра с другого конца стола, жонглируя ножом с такой обыденностью, что рука её, кажется, считала оружие частью себя и убеждала голову, что незачем обращать на эту маленькую интрижку никакого внимания.

Джайгар немного подержал интригу – не ради накала повествования, а скорее отвлечённый на то, чтобы одной рукой опрокинуть в себя любезно подлитое в кружку пиво, а второй пожамкать сидящую у него на коленях белку – девочка искренне увлеклась изучением обнажённого торса наёмника, сквозь красочный мех щупая литой рельеф мускулов.

― Ваши сехмеры – они смотрят на хактвап! Одежды длинные носят, в торговле толк знают, с гильдиями дружат… Какие ж они варвары после этого? Настоящие сехмеры не верят ничему кроме кровного родства! Вот они какие в сердце Рохорра, дикие и необузданные.

― Да и Тифигдос с ними – дикари дикарями! Ты про западных рассказывай! ― отмахнулся заяц, тот самый, кого леопард оглушил при первой встрече с главой – сейчас, среди алкоголя и веселья, меж двумя зверями не было и тени недопонимания.

― А ты не торопись, ушастый!

― Меня вообще-то Зольщиком кличут.

― Как скажешь, Ушастый! ― над столом прокатился гогот синдикатцев. ― Сехмеры дикие, культуры не знают, а культура – она штука сильная. Хлеще холеры заражает зверей, у кого её нет. Ваших сехмер, вот, хактвапская заразила, а западных – их акнаамасанская!

― Какая?

― Ну имперская, он же сказал, империя Ак-Наамасом зовётся! Вот ты тугодум.

Леопард продолжил:

― Те сехмеры любят золото сильнее всех, но не торгуют им, а плавят на украшения и таскают на себе, да на слахчазет выменивают. Видел я одного вождя – он себе из золота кольчугу учудил, а сверху на неё воронёных колец наклепал. Думал, так на леопарда будет похож, гы-гы-гы-гы.

― Так что же, ― поинтересовалась Жаровня, состроив здоровяку глазки, ― значит, западные сехмеры так сильно завидуют имперским леопардам?

― А то ж! Меж собой кланы сколько воюют – никто верх одержать толком не может, пока под корень род не вырежут. А как приходят имперские хольканы – вожди сами головы склоняют. Не понимают варвары, отчего так выходит!

― И отчего же? ― поинтересовался Зольщик.

― А оттого, ― одноглазый куница сверкнул единственным оком с уничижением к умственным способностям вопрошавшего, ― что имперцы, заразы, богатые! Хактвапцы, вот, если обидятся – так войско наёмное покупают да шлют недругов выпотрошить вместе со всеми, кто по пути встретится. А Империя чем хуже? Золото надо не на себе таскать, золотом надо верность острой стали оплачивать, ха!

Устроившаяся на коленях у наёмника девочка, увлечённая расчёсыванием коготками меха на плече Джайгара, поинтересовалась:

― А правда, что рохоррские белки такие же дикие и кровожадные варвары, как тигры?

― Бывают и такие, ― кивнул холькан, ― но вообще Рохорр – тигриные земли. Маленьким зверям там живётся очень бедно и очень тяжко.

― Тебя бы там в рабство продали! ― любезно подсказала белке мышь с со страшной, на зависть иным шакалам, физиономией, в дополнение украшенная разрисованным охрой наплечником из черепа виалкена.

― Ой, а то тебя бы не продали!

― Я для них слишком хороша.

― Да твой хвост на солнце мигом обгорит – над тобой только потешаться и останется!

― Ах ты!..

Тем временем разговор перешёл к темам куда более интересным – например, что в далёких землях едят и где в жаркой саванне берут вино:

― И вот переваливаю я на своих двоих очередной бархан, ― охотно делился опытом леопард, ― пить хочется хоть помирай, мех уже вылезает, а тут вижу – очередные руины, да на берегу огромного озера! А озеро то – всё в больших розовых птицах. В тех краях на них не охотятся, мясо у них настолько просоленное, что есть его нельзя. Мигом помрёшь. А ещё воняет мочой, представляете? Я вот не поверил, прикончил одну, да потом от костра, где мясо пожарить решил, пришлось бежать со всех лап, а-ха-ха-ха!..

― Какого ещё костра? Ты ж в пустыне был?

― Да что там пустыня! Вот в Хактвапе – двадцать дней можно идти и кроме песка ничего не встретить! А в Рохорре пустыньки – переплюнуть можно. Встречаются, конечно, и большие, но туда не ходит никто, их стороной огибают.

Гескац недовольно скрестил руки на груди, бурча себе под нос – он знал, что чутких ушей Квейна его ворчание достигнет:

― Они завтра будут выпускать другим зверям кишки, а сейчас – посмотрите на них! Пьют, веселятся, странно ещё, что совокупляться прямо на столах не начали. А наш леопард? Тоже хорош – о чём он думает? Где его хозяин? А ну как нашего шакала сейчас дорезают где-то в подворотне?

Заяц жестом заказал пару пивных кружек, сунув разносчице два келепских медяка, а потом подумал и добавил третий:

― И ещё сырную лепёшку на закуску, ― мышка убежала, явно удовлетворённая вкусом чужеземца, и Квейн обернулся к другу: ― А что же им делать? Сидеть и ждать неподвижно, что ли? В вине… ну ладно, в этих краях в пиве – утопить мандраж смертельной опасности сама Малитика велела.

― Пусть тренируются! С похмелья в руках ни твёрдости, ни силы не будет! Что уж говорить про реакцию.

― Ты мыслишь как фехтовальщик, мой друг. Здесь звери совсем другие. Они гурьбой навалятся на врага в тесном переулке, и много ли надо сил, чтобы тыкнуть острой железкой куда-то в сторону таких же головорезов, как ты сам? Куда важнее чувствовать плечо товарища, знать, что он прикроет тебе спину. Вот для чувства плеча и важны такие пирушки.

Двое зверей очень быстро получили свой заказ – в таверне синдиката обслуга вообще славилась спорой работой, и аромат свежеиспечённой сырной выпечки слегка сдобрил настроение Гескаца. В Келепии сыр почти не варят, а сырного теста и вовсе днём с огнём не сыщешь.

― Ты много знаешь про быт синдикатов… откуда?

― У меня были пара заказчиков – не последние звери в Тиканипе. Один хотел панораму таверны со всей своей кодлой, второй – портрет матушки. Выдры любят заказывать портреты матушек, и каждый раз какую не послушаешь – так матушки их были злее Тифигдоса, по три тигра одним ударом разрубали... В общем, немало вечеров я потратил, выпивая вместе со зверями синдикатов.

Заяц откинулся за спинку стула, салютуя кружкой зайчихе из благодарных слушателей Джайгара – та вскинула свою кружку в ответ. Художник отметил про себя потом познакомиться с этой бандиткой поближе, такой рельефной мускулатуры у зайцев он не встречал, и сейчас ощутил вдохновение для ростового портрета. Желательно без одежды.

Его собеседник же разглядывал в основном клинки – Гескац много внимания уделял фехтовальному оружию, он прекрасно отличал настоящую лакьярскую филигрань эфесов от подделок, восхищался узором одуогосской стали, лучшей, из чего вообще возможно выковать оружие, знал преимущества и недостатки широких тяжеловесных моряцких кинжалов и тонких изогнутых хактвапских. Он не спешил общаться с синдикатцами, но оружие окружающих зверей рассказывало маленькому рыцарю гораздо более искренние и увлекательные истории.

Например куница в мешковатой одежде с кучей пёстрой бахромы и жемчужным браслетом – что бы ни занесло этого зверя так далеко от морских путей, но только морские разбойники используют так называемые «выдрьи палаши», на самом деле не имеющие отношения ни к выдрам, ни зачастую к палашам. Короткие слабо изогнутые клинки с рубящим балансом очень любят абордажники западных побережий Мизоредона, и манера боя у них всегда особенная. Палаш рассказывал, гнусаво похихикивая: «Мой хозяин – бесшабашный налётчик и отъявленный грабитель, море скрыло десятки его гадских и мерзких деяний!»

На столе возле опустошённого бочонка устроилась, скрестив ноги, белка – два кинжала, один длинный и тонкий, в лакьярском стиле второй – очень широкий. Келепский. Очень необычная и требующая определённой виртуозности техника, какую не встретить на каждом углу. Лакьяры иногда дополняют короткий меч широким кинжалом, чтобы парировать выпады врага, они же предпочитают очень лёгкое оружие для быстрых стремительных уколов, но с прямым клинком. На спорных землях иногда можно встретить что-то среднее, но маленькие звери выработали свою причудливую тактику боя, взяв и скорость, и защиту. Дуэтом, клинки шептали тоненькими голосами: «Мы обманем тебя, мы перехитрим тебя, мы быстрее твоего глаза и проворнее твоей руки, а потом – мы убьём тебя, быстро и внезапно».

Жаровня, правая рука самого Песочника, сейчас была безоружна. Её обычная портупея, украшенная тиснением и вышивкой, куда-то делась вместе с доспехом, но когда лисица отходила перекинуться парой слов с каким-то мышом, на поясе, за голенищем и на бедре ждали своего мгновения кинжалы. Длинные прямые келепские клинки железным хором напевали диссонирующий мотив лжи и коварства: это не оружие для поединка, это средство внезапного удара в любой ситуации, когда противник не готов к выпаду. Из всех карукенских головорезов, лиса выглядела одной из самых «цивилизованных». В той же Келепии дурным тоном считается собрать войско и повести его на штурм оплота неприятеля, звери предпочитают полагаться на силу слова и золота… подкреплённую как раз таким оружием, удобным не на поле боя, а за столом или в тесном коридоре. И Гескац боялся этих трёх кинжалов куда больше, чем рапиры, которую Жаровня носила в ножнах «при параде». И не понимал, почему Шинчахальс держит лисицу так близко к себе. Кстати, раз помощница Песочника здесь, значит и шакал уже вернулся.

Множество голосов клинков рассказывали самые беспринципные и кровавые истории. Похоже, Ветроволнье вобрало в себя самый суровый сброд всего Мизоредона.

И почему-то Квейн не считал это недостатком Карукена, на что маленький рыцарь и указал:

― Да уж, вы с Алари настолько не похожи, что я в жизни бы не подумал, будто в одном монастыре жили. Она мне нравится больше в своём отношении к синдикатам.

― Не суди строго, мой друг. Жизнь полна красок и ракурсов, что за скука наступит, если всегда смотреть на мир с одной стороны и в одной гамме?

― С какой стороны, Квейн? Только что я видел, как кинжалом один зверь убил другого, а словом попытался убить нас – и посмотри на них, на тех, кто сидит здесь! Им всё это кажется совершенно нормальным…

Джайгар тем временем перешёл к самой сочной части своего рассказа: один тигриный варварский клан устроил набег на другой из-за какой-то глупой застарелой вражды, и пятнистого воителя наняли для этой резни. Разумеется, наёмник ничуть не сдерживался в красочном описании произошедшей кровавой бани с последующими пытками пленных – то, чего жаждала публика.

― Мерзость… Мир ведь можно изменить – нужно только не сидеть сложа лапы.

― Разве сидят? Посмотри на зверей вокруг, ― заяц добродушно рассмеялся, ― они очень даже деятельны! Например, завтра, ради лучшей жизни для себя, они пойдут и перережут десяток-другой глоток. И кто же здесь сидит, сложа лапы? Они или ты?

Гескац вспыхнул и надул щёки – это было почти что оскорбление! И дружелюбная расслабленная улыбочка художника делу не помогала. Заяц примирительно поднял ладони:

― Остынь, мой друг. Я всего лишь хотел сказать, что звери Алагоса такие же разные, как и закутки этого печального мира. Все по-разному видят своё счастье, и если тебе кажется, что никто ничего не делает – тебе кажется. На самом деле, каждый тащит одеяло на себя, а когда одеяло рвётся, его латают новыми лоскутками и тянут опять.

― Вот из-за такого подхода мир и разорван на умирающие в муках и горе клочки. Только настоящий мудрый король смог бы вернуть Алагосу процветание. И начинать надо с мест вроде Карукена.

― Не суди их так строго! Выпей с ними, познакомься поближе, вот увидишь, это любящие отцы и матери, верные друзья и честные звери.

Это утверждение вызвало у маленького рыцаря тигриных размеров скепсис.

Арканист где-то в городе занимался своими грязными делишками и подстрекал синдикаты к войне, напрашиваться на какие-то тренировки у Аш-Алари или Джайгара перед завтрашним боем казалось в высшей степени нелепо, да и не хотелось разминать кулаки, пока руки чесались схватиться за меч всерьёз. Ветроволнье оказалось краем, знающим тысячу и один способ удручить зверя, но пока не спешило подбрасывать поводы для радости. По крайней мере, на взгляд Гескаца.

Пока леопард рассказывал не о тонкостях ведения боя, а о своих бывших нанимателях, один злее другого. Кланы сехмер, дикие племена, охотно принимающие погостить сильных воинов, если эти воины помогают им в кровавой битве – самое занимательное тут было услышать, что в один день можно ночевать в клане Ренд, покромсав вместе с ними соседей из Хетар, а в другой – в гостях у Хетар, в обмен на помощь с убийством кого-то из Ренд. Загадочным образом, варвары ничуть не держали обиды на наёмников, зато люто ненавидели соседние кланы, отчего готовы были вырезать хоть детей, хоть стариков.

Пьянку бессовестно прервали вошедшие со стороны внутреннего двора Песочник и Шинчахальс.

― Точите клинки, народ! ― радостно объявил фенек, привлекая всеобщее внимание. ― Завтра идём за славой и богатством!

Множество лап и клинков взвились к потолку под дружный возглас десятков глоток, воздух вздрогнул и раскололся, а из щелей пошли клубы жажды скорой битвы. И среди них был свежий двуручник Джайгара.

― Слава и богатство! Омоем шамширы рубиновой кровью!

― С нами аркана!

― Покажем всем, чьи это улицы!

― Головы Опаловым с плеч!

Шакал добился своего, и настало время задать вопросы.

Тесный, душный и пыльный двухэтажный дом на заднем дворе заменял собой гостевые комнаты: к северу от Волнорезов не принято селить постояльцев прямо в здании трактира – здесь просто не строили настолько крупных зданий, чтобы вместить и семью трактирщика, и гостевые комнаты, и необходимые для такой кучи зверей удобства. Синдикату хотя бы хватило роскоши задрапировать стены и скрыть расшитой тканью облезший саман.

Тигрица уже ждала здесь – она словно дремала, скрестив ноги, но глупцом был бы тот, кто посчитал бы её безопасной в это мгновение и покусился бы на разложенные вокруг вещи отряда. Одного такого глупца ранним утром выдали Шамширам, и те недолго думая отчекрыжили кунице голову, вернув Опаловым Стрелкам ответное послание. Ещё одно подначивание к войне, написанное ещё тёплой кровью на мёртвой плоти.

― До чего ты договорился, пустынник? ― произнесла Аш-Алари не открывая глаз, упредив ровно этот же вопрос из уст Квейна.

― Мы начинаем на заре.

― Не слишком исчерпывающе, ― насупился Гескац, подперев стену и скрестив руки на груди.

Шинчахальс прежде, чем дать хоть какие-то пояснения, сел на край кровати, налил себе вина, даже не потрудившись угостить остальных, смочил горло и выложил на стол пузатую сумку.

― Целебные эликсиры, по одному на каждого. Там же перевязь метательных ножей и яд. Лезвия протравлены, держать отраву будут хорошо.

Заяц вытащил широкий ремень и принялся подгонять – бросаться разными предметами он умел неплохо. По паре кинжалов предназначались тигрице и мыши.

― Стрелки ударят ночью, Шамшир встретит их засадами. С рассветом начнётся контратака.

― Ого, они знают такие слова? ― скептично фыркнул Гескац.

― Это слово знаю я, местные обыватели не эрудированы, но обладают бытовой смекалкой. Им не нужно знать термин, чтобы реализовать концепцию.

Теперь уже мышь скромно промолчал, пытаясь припомнить значение сказанного гильдейцем слова.

― На нас лежит миссия поддержки и защиты Песочника.

Квейн изумлённо вскинул уши:

― Мы не пойдём впереди? Откуда столько доверия к нам?

― Стрелки попытаются обезглавить Шамширов, очень разумный замысел, мы же должны защитить Песочника от стрел, чар и яда. Мы должны не справиться.

Теперь уже все трое озадаченно посмотрели на шакала, а Гескац угрюмо вздохнул: «Так и знал».

― Сразу после устранения главы Опаловых Стрелков, умрёт и глава Рубинового Шамшира, а его место займёт преемник. Большее число зверей удовлетворит такой исход, чем полный успех Песочника.

Тихий голос тигрицы прозвучал так, словно она знала план с самого начала:

― Ты решил возвысить Жаровню.

Шакал благосклонно кивнул едва заметным движением морды.

― То есть, вы с лисой плели интриги, пока готовились к войне? ― Квейн потёр подбородок в задумчивости.

Ответила ему бывшая наставница:

― Не только с ней. Ещё есть Домино и та вольная арканистка, действующая не совсем для себя. Верно, пустынник? Жаровня сразу сделала ставку на нашу группу, как только мы встретили её в предместьях. Песочник же сначала видел в нас расходный материал, а потом затаил обиду, когда мы показали, что это не так. Пока он жив – он опасен, потому что наши действия подорвали его авторитет. Скольким синдикатам ты пообещал эту победу?

Последний вопрос предназначался арканисту, и тот хищно улыбнулся:

― Интересы есть у всех, все они противоречат друг другу, но чем больше сторон вовлечены – тем меньше понимает каждая из них.

― Мы сейчас тоже ничего не понимаем, ― на всякий случай напомнил ему художник.

― Но понимания заслуживаем! ― мгновенно подхватил Гескац.

― Хорошо, я поясню вам всё по порядку. Для начала, самое очевидное: Рубиновые Шамширы. Их полная победа в городе никому не нужна, они, по мнению остальных синдикатов, не имеют права стать самыми сильными и первыми среди равных. Сам Песочник рассчитывает на сложную и многоступенчатую систему компромиссов и сделок. На слишком шаткую систему, чтобы она сработала. И в какую сторону рухнет его замысел никто не может предугадать – поэтому другие главы синдикатов боятся. Его правая рука более прагматична, лиса… ― шакал взглянул на тигрицу, ― как это в ваших писаниях сказано? Предпочитает синицу в руке журавлю в небе? Она выгоднее для всех других синдикатов и сама это прекрасно понимает. Ей нужен лишь легитимный повод занять место главы. Мы для неё – оптимальный инструмент.

― Как ты узнал это всё за один день? ― не зная Шинчахальса, Квейн бы мог поручиться, что тот блефует и полагается на какие-то свои фантазии.

Впрочем, лучше любого ответа был скепсис в глазах шакала, когда в длинной худой ладони сверкнула золотом оправы фокусировка. Это была ещё одна причина, почему так много зверей боялись Синорина и ненавидели его последователей: никто кроме арканистов не в состоянии касаться чужого разума и читать его как открытую книгу.

― Теперь Домино. Его синдикату нужна слава вестников хаоса – и я прекрасно понимаю зачем. Пока его действия малопредсказуемы, его истинный замысел останется тайным.

― А чем это отличается от планов Песочника? ― нахмурил брови Гескац.

― Автономностью. Песочник торгует долгами как монетами, и рассчитывает, что в нужный момент эти долги будут возвращены кем надо кому надо. Так не бывает, он слишком поверил в свой авторитет. Домино же реализует свои замыслы силами только своего синдиката. Он не нуждается в доверии так же, как Песочник.

― И ты всё это вычитал из его головы?..

― Нет. Я просто знаю такие типы зверей. К тому же, Домино носит оберег против чар, позволяющих читать мысли. Для нас важно, что возвышение Жаровни, с нашей помощью или без, совпадает с интересами черно-бурого лиса. Пара его посланников, которых мы встретим завтра, враги для Песочника, но не для нас.

― И ты доверяешь ему? ― морская волна во взгляде Аш-Алари оставалась холодной и предштормовой.

― Нет. Я доверяю его выгоде.

Квейн запахнул дорожный плащ, скрыв под ним перевязь с метательными кинжалами, и хлопнул Гескаца по плечу:

― Эй, со стороны видно, что я весь кинжалами обвешан?

― М-м… тут ткань торчит. Нет, так только хуже.

― Надо будет подтянуть…

Пока тиканипцы разбирались с экипировкой, хранительница спросила о последней важной угрозе:

― А что с арканисткой? Она тоже безопасна?

― Да. Её интересуют горы с их тронутыми магией обитателями. Гильдии она дорогу переходить не станет… более того, мне было, что пообещать ей в плату за её помощь. Поэтому пока она не получит плату – она не тронет никого из нас и пальцем.

― Это ты ей знак гильдии выдал тогда в виде перстня? ― Джайгар впервые за беседу не сдержал любопытства.

― Нет. Это был просто перстень. Я только коснулся его арканой. Обычный зверь ничего не ощутит, а для Уловки это была всего лишь гарантия, что я не шарлатан.

― А… ― Гескац покрутил ладони вокруг друг друга, словно пытаясь собрать что-то невидимое. ― Разве у гильдейцев нету всяких печатей, чтобы признавать своих? Уж герб-то ваш я в Тиканипе каждый день видел, как по Хохлатой улице проходил.

― Этот перстень я передавал через зверя, которому не доверяю. Бесплатный совет: не доверяй незнакомцам тайные символы. Или символы, от которых зависит твоя репутация.

― Ладно, я понял, опять эти ваши заговорщические хактвапские штучки… Так… она не будет участвовать в битве?

― Будет. Но не тронет указанных мной зверей.

Художник ещё раз поднял взгляд на шакала, его сухой долговязый нескладный силуэт с тонкими руками и ногами. Сейчас, в сидячем положении, Шинчахальс казался особенно неприятным внешне, и художник видел перед собой чудесный образ картины: приглушённые оттенки жёлтого, скрадывающие краски дорогой парчи. Щуплый, с виду совсем не страшный зверь, но пробившиеся через узкое окошко лучи выделят его глаза – два золотых обруча, обрамляющие острую и пронзительную тьму чистого разума, драгоценная оправа для невероятного наполнения. Расслабленные веки, блёклые тонкие брови, острые скулы – всё это будет играть для зрителя, создавая бесконечную глубину образа опасности и могущества, происходящих не от понятной каждому дураку грубой силы, а от необъятного и непостижимого характера, от жестокой, рациональной и беспощадной как пустыня воли.

Кинжал в ладони начал вызывать отторжение, пальцы вожделели ощутить кисть и палитру, ладонь зудела, резонируя с жаждой творчества в сердце. Может быть, скромный художественный этюд уместится в формулировку «время на отдых и подготовку припасов»?

Стук в дверь и тихий мышиный голосок выдернули творца из размышлений, а заодно напомнили, что погружаясь в мир красок и оттенков, заяц переставал слышать осторожные шаги. В данном случае – обслуги, но желающий подслушать шпион остался бы таким же не замеченным.

― Господин Шинчахальс?.. Господин Арошон хочет поговорить с вами, ― назвал мышонок главу синдиката по имени. Для местных жителей, в конце концов, властитель судеб оставался просто соседом.

Арканист поднялся и жестом остановил Джайгара – сейчас телохранитель не требовался.

Когда шаги стихли, Гескац тихо вздохнул:

― Забавно, я столько тренировался с мечом. Столько представлял свои дуэли с врагами и негодяями… несколько раз отбивал путешественников от нимакрисов возле Тиканипа. А сейчас я совсем не готов к тому, что будет завтра.

― Завтра на улицах Карукена случится то, чем живёт и дышит Алагос, мой друг. То есть, вещь самая естественная и обыденная.

― Резня будет, а-ха-ха-ха-ха! ― «поддержал» Квейна Джайгар.

Мышь покосился на леопарда с непривычной усталостью во взгляде, затмившей сейчас привычный гневный отблеск недовольства несправедливым миром.

― Я знаю, что мы станем лишь ещё одними убийцами среди тысяч таких же на сотни лиг вокруг… но не могу принять! И, к тому же, я просто не привык биться прямо на улицах, когда неясно, где враг, где кто… Когда нет времени встать в стойку, оценить противника, когда лук или арбалет могут щёлкнуть в любой миг. Я боюсь.

Заяц положил одну руку на плечо другу, а второй протянул ему наполненный пивом бурдюк:

― Я тоже. Но страх не бывает вечным, бояться тоже можно устать – и лично я собираюсь отбояться всего сегодня, чтобы завтра не суметь вспомнить, что такое страх.

― Ещё помогает креплёное вино, ― вдруг подсказала тигрица, принюхалась, и покачала головой: ― Ну конечно же там эль… Келепский дух ты выучил куда вернее, чем дух учения, Квейн.

― Да-а, пива тебе надо много, ― почтительно кивнул холькан маленькому рыцарю – уж он-то и бояться не слишком умел, и любого пойла хлебнуть был не дурак. ― А ещё тебе надо выбросить из головы весь твой мусор про стойки. Да-да, чего ты щёки дуешь? Стойки – оно неплохо, но голова должна о другом думать. Тело само основы вспомнит и лучше твоей мышиной башки мечом взмахнёт. Меч-то, он не в зубах, а в руках у тебя! Голову занимай тем, чтобы глазами смотреть, где у врага спина, а где оружие, где лучник в твою сторону посмотрел, а где новый зверь показался. Ушами слушай, кто что кричит – иной раз, оно важно бывает, кроме обсуждений твоей матушки иногда звери и по делу что крикнуть могут. И главное, что в голове у тебя должно быть – рвение! Пока двигаешься, прёшь вперёд – всё с тобой будет нормально. А как встанешь столбом – так и закончил драку, считай. Ежели победил – то ладно, а ежели ещё враги остались – считай, ты умер.

Сказанное леопардом в древних манускриптах не описывали, в них герои всегда разили недругов на поле боя, а вот как именно – записей очевидцев Войны Ушедших до нынешней эпохи не дошло.

― А ты и правда много знаешь о таком, здоровяк, ― кисло ухмыльнулась Аш-Алари. ― Скажи, это правда, что леопарды упиваются кровавыми битвами?

― А как иначе? ― снова гулкий хохот, словно прозвучала хорошая шутка. ― К любому ремеслу надо с душой подходить, а то ж дело спориться не будет! Вот и с дракой так. Без души – как побеждать?

― Получать удовольствие от убийств и крови? ― скептично скосил уши заяц.

― Получать удовольствие от того, дурья твоя башка, что меч тебя касается только один, и тот рукоятью! А то ведь другим-то того же самого хочется, вот они и будут в тебя тыкать не той стороной. Поэтому тыкай быстрее и точнее!

― Нет-нет, ― возразил Квейн, и метательные кинжалы взвились к потолку как осенние листья, скользящие в вихре ветра – жонглёр из ловкого воспитанника заг-тайчи был не хуже, чем художник. ― Я творец, а не воин! Пусть по мне этого и не видно, но завтрашний день вызывает у меня ничуть не меньше отвращения, чем у моего друга… ― кинжалы плавно легли обратно в ладони также невесомо и красиво. ― Надо будет взять перчатки, не хотелось бы порезаться о собственный отравленный кинжал… Я всего лишь принимаю естественность хода вещей! Однако, я не позволю алому цвету испортить мои картины! У меня своё отношение к искусству сражения, здоровяк.

― Какое? ― сразу же поинтересовался Гескац, уцепившийся за первую по-настоящему близкую его сердцу мысль.

― Я же сказал, я творец. Красота не в лежащем у твоих ног поверженном враге, и не в окроплённом его кровью лезвии. Красота – в противостоянии сердец и умов, в танце чувств. Когда мы стоим перед лицом смерти, наши эмоции пылают ярче солнца! Я – персонаж батального полотна, которое пишу собственными руками, я – росчерк красок на холсте. И пока я чувствую всю панораму, пока ощущаю каждый взмах кисти Акоты, украшающий моё дыхание – я способен биться с любым врагом. И смерть для меня – не стрела или лезвие в моём сердце, а потеря вдохновения.

С каждым словом Квейн словно распалял сам себя, естественная заячья энергичность пробудила его голос и пластику. Когда же речь стихла вместе с тем, как умолк и язык тела, лишь леопард восторженно выразил восхищение философией спутника, остальные же обратились к своим мыслям, с новой стороны взглянувшие на келепского мастера кисти и красок.

― А ты? ― Джайгар обернулся к тигрице. ― Что движет тобой, когда ты сражаешься?

Аш-Алари смерила здоровяка холодным взглядом. Холькан подмигнул ей. Она сморщила морду и встопорщила усы. Он поиграл бровями.

Наконец хранительница закатила глаза и признала поражение.

― Я лишь пользуюсь плодами своего учения, наёмник. Звери редко смотрят вглубь себя, когда мир вокруг полон опасностей и тягот. Для таких зверей Алагос полон вещей и идей, но внутри у них остаётся пустота. Меня же растили отшельники ещё котёнком. Учили понимать себя, видеть себя, осознавать себя. Я постигала мудрость учений, идущих из тех времён, когда в мире было и что-то кроме вечной резни ради выгоды. И поверь, наёмник, зверь, ощущающий внутри себя целый внутренний мир, а не бессмысленную пустоту, намного могущественнее. Несравнимо могущественнее. И могущество – это вовсе не грубая сила.

― Ха! А вы всё больше похожи друг на друга! Думается мне, в тебе слишком много мускулов, много места занимают, вот у зайца и мир побольше влез, а-ха-ха-ха!

Аш-Алари зашипела на Джайгара, что лишь развеселило его ещё больше.

Но пока здоровяк веселился, самый маленький член отряда попытался найти в этом разговоре полезный для себя урок.

― А чем должен быть наполнен этот… внутренний мир? Ты говоришь, тобой движут твои идеалы – идеалы учения, но как именно они делают тебя сильнее?

― Это та причина, по которой нас называют отшельниками. Гармония не подразумевает справедливость или благородство, Гескац. Гармония – это естественный ход вещей, где добро и зло уравновешивают друг друга. Учение учит нас стоять в стороне и от зла, и от добра, что возможно лишь при недеянии.

― И всё же это – часть мира. Часть гармонии, как и все мы, ― возразил наставнице художник. ― Разве можно считать нарушением гармонии приобщение к ней нас самих?

― Можно и нужно. С вершины горы ты можешь увидеть всю равнину и узреть, сколько деревень сметёт лавина, когда и где. Спустившись вниз, ты не увидишь ничего, кроме своей смерти. Мы способны видеть гармонию лишь извне, но быстро слепнем, окружив себя ширмой событий мирской суеты.

― Может быть. Зато сможем намного лучше понять мир. Учения несут в себе мудрость, я признаю это, но они не описывают, что чувствует пекарь, обнаруживший, что всё его зерно сгнило, или рыбак, чей невод порвала тифигдосова тварь. Зачем нам глаза, если мы отказываемся смотреть на природу вещей вокруг?

― Зачем тебе глаза, ослеплённые иллюзорной суетой?

― Малитика тебя дери, ― вскинулся Джайгар, отобрал у потерявшего бдительность мыша бурдюк и опрокинул в себя половину разом, ― тигрица, у тебя вообще был хоть раз секс?

Полосатая кошка выпустила когти и ощерилась… и только затем вернулась к гармоничному созерцанию безмятежного озера, где бродили среди осоки журавли. Она не ответила наёмнику, но вынуждена была отвернуться. Её слишком раздражал самодовольный вид Джайгара – тот не был дураком и праздновал свою маленькую победу, прекрасно считавший её реакцию. Правда, ещё сильнее злила такая же рожа Квейна – он таким образом выиграл противостояние, ведь его внутренняя гармония осталась невредимой.

Карукен ждал. С приходом сумерек он не уснул, лишь затаился в густых тенях своих переулков, вглядываясь и вслушиваясь. Гигантский саманный хищник, распластавшийся в излучине чахлой речки среди степи, жаждал крови, уже представлял её вкус на вытоптанных сотнями лап языках улиц, жадно вдыхал сквозняками сквозь тёмные провалы крохотных окон запах.

Утром звери вышли на улицы, облачённые в броню и вооружённые до зубов.

Гескац никогда не понимал, зачем так изысканно украшать доспехи – это средство войны, такие же вестники смерти, как и мечи, однако и то, и другое, синдикаты всегда старались изукрасить на все деньги. Конечно же ветроволнцы не могли себе позволить качественную сталь или тем более латные элементы доспехов, но кожу арконусов, в изобилии обитающих в степях, тиснёную и лакированную, красили кто во что горазд, золотили и серебрили, кольчуги украшали медными колечками на рукавах и поясе, оттеняющими монотонную серость рыжиной окантовки, а бронзовые и железные ламели прошивали крашенным шнуром и воронили. Звери шли как на праздник. Кто-то сегодня будет убит, кто-то – покалечен, и лично мышь считал это большим несчастьем, ведь всё это – ради мелочных алчных интересов и презренного золота разнообразных форм чеканки, но пустого в своей сути.

Джайгар перед рассветом до зеркального блеска отполировал свой бронзовый нагрудник, украшенный тяжёлой геометрией далёких полумифических земель и гротескной оскаленной пастью, а над мечом и вовсе совершил странный ритуал, пролив на лезвие каплю собственной крови после череды рыкающих, но на удивление мелодичных слов родного языка – в них чуткое ухо привыкшего к поэзии келепца даже улавливало некоторый оттенок женственности. Снова причудливый образчик акнаамасанской поэзии.

― Это была молитва? Этой вашей Чёрной Смерти, Валши Лелла? ― поинтересовался мышь.

Поднявшийся с колена леопард добродушно хохотнул, и в его взгляде сверкнули изумрудные искорки удовольствия.

― Она Чёрная Смерть только для чужеземцев. Для Ак-Наамаса она Первая Императрица или Чёрная Императрица. Я посвящаю ей кровь свою и своих врагов, чтобы наши души не забрал Тифигдос.

― Она покровительствует рабовладельцам и завоевателям, кто огнём и мечом забирает чужую свободу. Она правда лучше Тифигдоса?

― Она делает это ради власти и порядка, а Тифигдос – ради жратвы, ― рассмеялся Джайгар. ― Пожрать я и сам горазд, но мяса, а не душ! А-ха-ха!

Заяц и тигрица тоже готовились к предстоящему совершенно непохоже на первый взгляд, и только сами прекрасно понимали, что ищут одного и того же: совершенного баланса разума и тела, достаточно твёрдого, чтобы сохранить эту внутреннюю гармонию до конца битвы.

Ещё затемно Квейн раздобыл где-то мешковину, натянул на раму, создав импровизированный холст, и широкими абстрактными мазками самозабвенно формировал образы яркие, дерзкие, яростные, и в то же время манящие своей абстрактной красотой. На вдохновлённой морде зайца сменялись ясные просветы среди бушующего мрачного шторма, и художник, кажется, совершенно не замечал мира вокруг. Тигрица же во внутреннем дворике выполняла чуждую неискушённому глазу разминку, совершая плавные шаги и сопровождая их не менее плавными пассами руками – это не было похоже ни на танец, ни на боевую стойку, ни на что-то ещё, и одновременно с этим отдельными позами напоминало всё сразу. А главное, изумляло зрителя невероятной грацией и воздушностью, какую не ожидаешь от столь массивного зверя. На мгновение Гескацу почудилось, что так же изящно мог бы ступать тонконогий журавль, или даже эблис – редкая тронутая миром Фей птица, куда более умная и оттого красивая, чем её менее волшебные собратья. Мышь ненадолго составил компанию полосатой кошке, упражняясь с мечом и разгоняя кровь в быстро просыпающихся тренированных мышцах.

Меньше всех казался озабоченным предстоящим риском пустынник: шакал в своём роскошном халате золотистой парчи сидел за столом, обложившийся рукописями и собравший все имевшиеся в гостевом домике свечи.

― Как ты можешь так спокойно читать свою белиберду, пока остальные готовятся к бою? Даже если ты не собираешься сражаться клинком, тебе неплохо бы размяться хотя бы для остроты реакции!

Как ни странно, но шакал соизволил ответить. Впрочем, не отрывая взгляда от текста.

― Каждый готовит своё оружие. Моё оружие – разум. Думай о своей жизни, а не о моей.

― Ты втянул нас в это всё! Да и кроме этого, мы один отряд, я бился вместе с тобой и остальными в порченных руинах, вместе с тобой потом зализывал раны. Я не могу просто забыть о тебе в такой ответственный момент.

Золотое кольцо вокруг зрачка сидящего боком к собеседнику шакала опалило дыханием пустыни. Неуловимым движением тонкие сухие пальцы легли на филигрань арканной фокусировки, спрятавшейся среди бумаги, и глиняный подсвечник с огарком исчез со стола, чтобы возникнуть над макушкой мыши. Гескац заметил исчезновение, но не мог увидеть появление импровизированного снаряда, и ойкнул, когда глина клацнула по мышиной голове. Не успел он сориентироваться, как дуновение ветерка смело несколько листов со стола и бросило их в морду мыши, а когда тот отмахался – прямо ему в глаз уже летел сверкающий острой сталью кинжал. Единственное, что успел сделать Гескац – это зажмуриться и отвернуться, даже ладонь выбросить навстречу снаряду не было времени.

Но предчувствие боли развеялось несбывшейся иллюзией, как и бумаги вновь лежали на столе, не тронутые и даже не сдвинувшиеся, а шакал снова вглядывался в испещрённые убористым почерком страницы.

― Моя реакция быстрее твоей. На этом, полагаю, вопрос исчерпан.

Мышь надул щёки и раздражённо отвернулся, чтобы уйти. Он был уверен, что застанет несносного шакала врасплох своим резким движением – и метнул тому в морду злосчастный подсвечник, до этого не столько болезненно, сколько обидно щёлкнувший его по макушке. На мгновение Гескац ощутил тошноту и потемнение в глазах, рука его ослабла и неверным движением выпустила снаряд в стену, в шаге от цели.

― Ох-х… что…

― Моя проницательность также лучше твоей, и я лучше тебя предвижу действия других зверей.

― Но ты даже не коснулся этой своей магической штуки!

― Фокусировка. Это арканная фокусировка.

― И ты её не трогал!

Молчание пустынника ранило больнее любой насмешки в ответ. Проклятый арканист даже не ухмылялся! Гескац яростно одёрнул рубаху и гневным шагом убрался во внутренний дворик – снова помахать мечом, чтобы развеять обидный привкус физического и морального поражения.

Но наконец и его торс скрылся под стёганкой с толстой кожаной кирасой, украшенной расписными тканевыми вставками, имитирующими ассиметричный келепский узор. Шлем украшал железный «ласточкин хвост», загибающийся к затылку – защита для ушей, чтобы их не срезал случайный удар. Впрочем, такая конструкция служила ловушкой для клинка, направляющей его в центр головы, поэтому южнее Волнорезов никто такое не носил, но у кочевников, почему-то, целостность ушей стояла превыше целостности черепушки. Наручи, поножи и юбка с набедренниками были украшены разве что заклёпками, в Келепии такую безвкусицу носили бы разве что самые зелёные новички самых мелких синдикатов предместий, но в степях это считалось нормой. Что больше всего не нравилось маленькому рыцарю – здесь невозможно оказалось найти горжет – шею предполагалось защищать только высоким воротником стёганки и кожаным же койфом.

Аш-Алари и Квейн не стали отказываться от наручей и лёгких кирас, и вопреки ожиданиям мыши вооружились копьями. Ламеллярный кожаный доспех нацепил и Шинчахальс, отчего сразу начал казаться вдвое толще обычного себя. То есть, стал похож на зверя нормального телосложения.

Мышь вообще оказался экипирован пышнее всех – и ему только предстояло понять, почему звери синдикатов, хотя и чрезвычайно богаты по меркам Ветроволнья, «пренебрегают» защитой по сравнению с голохвостым чужеземцем: знаменитая жара степей Ветроволнья очень скоро заставит Гескаца мечтать вылезти из снаряжения и утопиться в бочке со льдом.

Отряд пропустил воодушевляющую речь Песочника, но она мало трогала хоть кого-то. Типичные для синдикатов воззвания всегда сводятся ровно к одному: больше добычи и больше побед.

Что любопытно, добивать раненых зверей из других синдикатов, явно неспособных больше держать оружие, было запрещено: война однажды закончится, а синдикатам дальше жить друг рядом с другом. Впрочем, это правило не относилось к простым горожанам, вставшим под знамёна синдикатов.

Ночная возня стихла, пару трупов вышвырнули из-за городских стен в канаву, и Карукен замер. Не открылись утром пекарни и торговые лавки, прачки не пошли стирать бельё к реке, а зверят родители не отпустили резвиться.

Рубиновые Шамширы высыпали на пустые улицы, и очень быстро хаотичная планировка глинобитных башенок, островами высящихся среди сотен проулков, поглотила то небольшое количество зверей синдиката, какое покинуло логово для грандиозной по местным меркам битвы. Чуть меньше двух десятков хорошо экипированных и опытных членов синдиката, и ещё примерно втрое большее количество их братьев и сестёр, друзей, приятелей, и просто не ведающих страха идейных сторонников, защищённых и вооружённых кое-как и кое-чем.

Улицы слишком тесны для главной битвы стенка на стенку, зато достаточно запутанны, чтобы зараза вражды расползлась по венам города и отравила его сразу весь.

Шинчахальс со своим отрядом сопровождал Песочника с его свитой: Жаровней, Кривым, зайцами Резким и Киркой, белкой Зуботычкой и лисом Красавчиком. Поверху отряд прикрывала целая стайка лучников – зайчиха, две белки и трое куниц.

Атмосфера разительно отличалась от похода в руины – там опасность давила на рассудок, щекотала ноздри характерным смрадом Порчи и шевелилась в тенях силуэтами чудовищ, смешанными с игрой воспалённого воображения. Там Гескац держался за меч как за единственную соломинку, отделяющую его от пучин безумия Спелираты и забвения смерти. Теперь же опасность таилась не в неясном, смутном и абстрактном зле, лишь в мгновение удара обретающем форму отвратительного монстра, а в простых зверях, с которыми вчера, быть может, он встречался взглядом на улицах – и встретится в будущем, когда всё закончится. Присутствовало ощущение неправильности, мышь не мог пересилить чувство, будто переступает через собственный принцип. Он ожидал, что рано или поздно по ту сторону лакьярской рапиры появится враждебно настроенный зверь, но не был готов считать его врагом – и не был готов убивать.

Первая стычка произошла спонтанно, и также спонтанно закончилась: из-за угла выскочили трое зверей с накарябанными стрелами на плохонькой броне – тут же и остались лежать, зарубленные Кривым, Джайгаром и Резким. Меч леопарда как-то лениво выскочил вперёд и рутинно нанизал грудную клетку зайца, пронзив нагрудник из клеёной кожи как бумагу – сказались сила наёмника и импульс тяжёлого двуручника. Убийцы синдиката оставили своих врагов в корчах, но зато с шансом выжить, если каким-то чудом Скиппа пощадит их растрёпанные нити жизней. Даже большой фантазёр не назвал бы эту встречу сражением – просто случайная встреча одних озлобленных зверей с другими, и одним сильно не повезло с численностью и экипировкой.

Ещё поворот, с крыш кричат, впереди драка. Песочник направил отряд в обход, выйти противнику в тыл, и только местный зверь мог бы в этих лабиринтах здраво оценивать возможность обходного манёвра – большинство проулков не имели даже местного названия, по прямой не превышая одного-двух домов в длину.

Даже так не успели – Шамширы уже разбили Стрелков, выжившие рассеялись в тенях, а тела павших теперь увлечённо обшаривали победители. К этому процессу присоединились и звери главы, только добавив Гескацу омерзения. Опасность возникла тихо и почти незаметно – трое лучников на крышах. Вот уж кто действительно хорошо умел пользоваться дальнобойным оружием, так это звери Колчана. Если бы не вовремя вскинутая лапа тигрицы, наконечник угодил бы аккурат под шлем фенеку, и синдикат был бы обезглавлен, едва начав сражение. Мгновение перестрелки отогнало Опаловых прочь, судя по вскрику, не все сумели уйти от мстительных стрел прикрытия Песочника.

Снова переулки и тупики, ещё две мимолётные стычки, на этот раз с более боеспособными противниками. Первую пятёрку отряд главы Шамширов снёс так же легко, звери и сами не собирались биться с превосходящим врагом, но двое не успели сбежать, а третья стычка мгновенно перешла на крыши, когда маленькие звери противника взметнулись вверх по глинобитным стенам, и среди стрелков завязалась драка. Здесь Песочник понёс первые потери – одна из белок захлебнулась кровью до того, как в неё залили целительный эликсир, но потерь было бы больше, если бы не Квейн, взбежавший по стене как по дороге и метнувшийся мимо двух противников смазанным штрихом пёстрых красок. Следуя доброй традиции карукенцев, он не убил противников, а лишь сломал им руки.

И вот первая настоящая битва: засада Опаловых Стрелков, подготовленная Линялым, пока прошлая драка тянула драгоценные мгновения.

Проулок вспыхнул какофонией звуков боя, оглушая и дезориентируя.

Гескац вскинул меч, занимая высокую стойку, но бегущий к нему противник отвлёкся на шагнувшую наперерез Жаровню. Сбоку Джайгар пробил тяжеленным ударом и блок крохотного на его фоне лиса, и его броню, и ключицу. Мышь выступил было вперёд Квейна, заслоняя его от какого-то шакала, пока тот отвлёкся на другого лиса, но шакал вдруг опустил оружие, шатаясь словно пьяный. Хотя арканист сейчас был вне поля зрения, не приходилось сомневаться, что произошло. Маленький рыцарь не стал бить ошеломлённого врага, за него это сделала Кирка. К тигрице никто из Стрелков лезть совершенно не хотел, на две головы выше шакалов, по сравнению с остальными зверями она казалась великаншей, но Аш-Алари перемещалась по полю боя с противоестественной скоростью, сама находя себе добычу. Её масса и чудовищная тигриная сила делали бесполезными и броню, и щиты – она просто сминала миниатюрные фигурки, а совершенное владение телом позволяло ей не только исполнять все эти акробатические пируэты, но и избегать ответных выпадов смерти. Гескац крикнул предостережение, когда заметил на крыше лучника, направившего стрелу на Песочника поверх головы самого маленького воителя, но во-первых, голос мыши потонул в лязге, рыке, ругани и топоте, а во-вторых лучника свалила союзная стрела, и тот выстрелил куда-то в неизвестность. Брызнула кровь, оросив морду мыши – мелькнувший мимо маленький предмет оказался выдрьей головой. Джайгар разве что не хохотал, но его морда скалилась сейчас ничуть не менее пугающе, чем орнамент на кирасе. Холькан источал ауру ужаса, скупыми, но чудовищно сильными ударами потроша врагов, кажется, сознательно наиболее кровавыми способами. Казалось, что его Опаловые боятся даже больше, чем тигрицу, да и свои шарахались от него немногим меньше.

Вогнав кинжал в подмышку Резкого, какой-то лис принял на баклер выпад Жаровни и выкинул острие в сторону арканиста – это был самый первый удар, который Гескац отразил за всё время с начала уличной войны. Второго лис нанести уже не успел – его заколола Жаровня.

Опаловые Стрелки отступили, потеряв семерых, ещё с десяток ушли ранеными в разной степени, а у Шамширов кроме Резкого пали зайчиха и куница из стрелкового прикрытия. Ещё шестеро получили раны, но эликсиров храмовников Скиппы пока было в достатке.

Песочник отправил Зуботычку на крыши, занять место павших лучников и одновременно наблюдателей, а остальные, после взятия трофеев, двинулись дальше.

Сверху крикнули, что бежит свой подранок – и то оказался не просто сбежавший из разгромной стычки зверь.

― Глава! Глава! Я знаю… знаю, где Колчан!..

Победа сегодня останется за тем, кто возьмёт больше добычи, но победа в будущем – за личностью лидера. Значит, предводитель Опаловых обязан умереть.

Не успел отряд пройти и сотни шагов, как все похватались за головы от чудовищного зубодробительного скрежета, возникшего, будто бы, сразу в их мыслях. Только благодаря аркане отряд встретил новую кучку врагов во всеоружии, иначе потери могли стать фатальными.

Неизвестно, где Опаловые Стрелки умудрились взять тигра, но здоровенный наёмник в кольчуге с наклёпанными железными пластинками обрушил на Джайгара боевой топор, и тем, кто находился рядом, показалось что земля дрогнула, когда лезвие секиры лязгнуло о сталь двуручника.

― Вон тот! Убейте арканиста! ― раздался чей-то вопль, приглушённый рыком, бранью и звоном стали.

Тут Гескац увидел на крыше силуэты двух лис, разодетых как на карнавал Ламии. Один – пёстрый и весь в ленточках, вторая – в облегающем чёрном костюме, нарочито выделяющем притягательные формы, а мордочку её украшала фарфоровая маска с алым орнаментом, застывшая в вечной насмешливой ухмылке.

Лучник Шамширов выпустил было в эту странную парочку стрелу, но пёстрый лис взорвался вихрем лент и вновь обрёл различимые очертания только в паре шагов спустя. Кривой метнул кинжал в его подружку, и попал лишь в пустоту, а три такие же лисицы уже взирали на битву с театральным высокомерием с окрестных крыш. Они синхронно вскинули… флейты – и снова оглушительная смесь скрежета металла по стеклу, визга гарпии и звона битой посуды обрушились на Шамширов, кажется, совершенно не оказывая эффекта на их врагов.

Гескац только теперь поверил плану арканиста: пока Шамширы едва осознавали себя под ментальными атаками, отряд Шинчахальса эта магия обтекала как прибрежные рифы, отдаваясь в ушах лишь неестественно громкой мелодией.

Сам пустынник тоже не вредил парочке позёров – лишь сбивал их чары с союзников. Пока что.

Кирка и Красавчик так и не успели оправиться, даже не смотря на защитное влияние арканы, и были заколоты до того, как Квейн и Аш-Алари успели расправиться с их убийцами. Леопард был связан боем, и теперь только Гескац стоял между Песочником, уже отбивающимся от какого-то выдры, и ещё одной выдрой в ламеллярной броне. Выпад скимитаром сверху – отбив щитом, финт – выдра не купилась на обман, теперь удар снизу-вверх – отбив клинка, ещё один финт, но опять неудачно, укол в подмышку – мышь вовремя отшатнулся… Подсечка, колющий выпад – обманка! Очередной финт, а удар на самом деле секущий.

Очень быстро Гескац забыл о правилах удержания стоек и сильно удивился бы, глядя на себя со стороны. Наёмник был прав: тело и само прекрасно помнило паттерн движений, вовремя меняя позиции и выполняя подшаги и отшаги. Мгновение небрежности, выдра замахнулась слишком широко – и встречный выпад! Лезвие скользнуло по ламеллярной бармице, но зачарованный клинок сбил пару ламелей, что обычной рапирой так легко бы не далось.

Защитная стойка, заманивающий отшаг, за спиной лязгнула сталь – Песочник и Жаровня отбивались от кого-то – выдра попалась на уловку! Секуший удар между наплечником и наручем опасно травмировал локоть, и противница поспешила сбежать, неспособная дальше сражаться на равных с маленьким, но очень умелым противником.

Квейн тем временем танцевал с Шутником – а уже не приходилось сомневаться, кто это. Иначе чем танцем их движения не получалось назвать – сплошные финты с мизерным количеством настоящих выпадов со стороны лиса и невероятно изящные движения зайца, кажется, вообще не касающегося земли. Рыжехвостый играл с художником а тот не мог подступиться к вихрю смерти, сотканному единственным лезвием и ожившими лентами. Насколько этот вихрь опасен, проверил Кривой, расправившийся со своим противником и попытавшийся помочь келепцу.

― Малитика осени мою тропу!

Что за пыльца сверкнула в воздухе после взмаха лиса свободной рукой – оставалось только гадать, но лезвие его скимитара неестественно сверкнуло ослепительным отблеском и вспороло изуродованному выдре брюхо, совершенно не заметив ни многослойной вываренной кожи, ни кольчужной вставки.

Дальше глазеть по сторонам Гескацу стало некогда, на него навалился заяц, вооружённый на лакьярский манер – коротким мечом и широким кинжалом.

Волшебный клинок пел, встречаясь то с мечом, то с кинжалом, но ранить противника не мог, в это мгновение мелодия флейты исполнила причудливое быстрое переливчатое престо, и заяц словно стал втрое быстрее. Проклятая Маска! Легко сказать «прогнать её чуть позже», для этого надо сначала выжить! В безумном количестве финтов Гескац, утомлённый беготнёй и битвой, проглядел бы выпад в морду, но к счастью сонм воплей ужаса взвился к небесам, и заяц был одним из тех, кто затрясся от страха и припустил прочь. И снова мышь не стал добивать поверженного противника, хотя мог. Те, чей разум сокрушила аркана, всегда теряли любую связь с реальностью, а значит защищаться не могли даже если бы хотели.

Среди тесных стен уже мелькали незнакомые морды и клинки – к обеим сторонам подоспела подмога.

Джайгар обрушил на секиру тигра нисходящий удар двуручника, конечно же безрезультатно, но это был лишь способ отвести немного защиту тигра. Мгновенно выброшенная вперёд когтистая пятерня расцарапала полосатую морду, чудом не зацепив глаз, огромный кот отшатнулся только на миг, а холькан, перехватив своё оружие над гардой, уже выбросил острие в горло врагу. И теперь секира отвела укол – по шее тигра потекла кровь, но удалось избежать мгновенной смерти. А Джайгар всё наседал. Он, в отличие от мыши, будто становился только сильнее и быстрее по ходу боя. Удар, ещё, укол, удар. Тигр рухнул на колено, затем лишился пальцев на правой руке, потом острие двуручника проткнуло его глазницу и вышло с другой стороны, сорвав шлем. Наконец ниспадающий меч разрубил череп надвое, превратив тигриную морду в омерзительное месиво. Пока Шинчахальс вселял в сердца врагов ужас чарами, леопард делал это своим воинским мастерством. Заляпанный мозгами меч настиг и одного из бегущих от внушённого ужаса зверей.

У Стрелков оставалась последняя надежда – смерть арканиста, но и она быстро истаяла: все видели, как истощаются силы пары лис, но ничуть не убывает желчная собранность шакала. Аркана взяла верх над дикой магией.

Этот бой проигран, дальнейшее сражение приведёт только к полному истреблению – и Опаловые отступили.

Кто-то из зверей, пришедших посреди сражения, устремился в переулки преследовать недобитков, кто-то услышал окрик Песочника, пытающегося собрать вокруг себя новую «личную гвардию», кто-то сам посчитал разумным держаться подле тигрицы и особенно леопарда, рвущего врагов как соломенные чучела.

Пока победители наскоро собирали блестящие трофеи, Гескац распахнул стёганку, чувствующий, что готов свариться заживо.

― Что, запарился? ― раздался незнакомый голос – какой-то белка из Шамширов, мышь не мог вспомнить его прозвище.

― Жарко у вас тут, ― раздалось в ответ невнятное ворчание.

― Неженка келепский, ха-ха! Ничего, упьёшься своим вином после драки и остынешь!

― Это у вас тут солнце какое-то неправильное.

Друга решил поддержать Квейн:

― Как известно, солнце ходит вдоль Волнорезов. Хребты там узкие, прямо не пройти – вот оно боком и топает, ― заяц сам сделал пару приставных шагов, ― вот и выходит, дружелюбным лицом оно к Келепии, а к Ветроволнью…

― Вонючей задницей! ― закончил за него Джайгар. ― А-ха-ха-ха-ха!

Его хохот подхватила волна гогота синдикатцев. Среди этого бескультурного сброда наёмник был как рыба в воде, мышь уже перестал задаваться вопросом, как низко может пасть культура в краю, где звери забыли слово «амфитеатр».

Сильнее его поражало, как легкомысленно все вокруг веселятся среди груды мёртвых тел, включая трупы ещё вчерашних собутыльников и друзей! И драгоценности с павших товарищей стягивают ничуть не менее буднично, чем с врагов.

Тем временем кто-то опрокинул в себя маленький глиняный пузырёк эликсира, кто-то ввалился в ближайший дом перевязывать раны, кто-то исчез в переулках и продолжил индивидуальную охоту в маленьких стайках, а остальные сбились вокруг своего главы, готовые преследовать лидера Опаловых Стрелков.

Два синдиката изрядно потрепали и покусали друг друга, усеяв подворотни трупами, но ещё больше вреда причинив погромами. Карукен был крохотным городишком на фоне не то что Тиканипа, а даже Дренна, все звери, хоть сколько-то значимые, знали друг друга поголовно, и конечно же члены одного синдиката знали, где живут коллеги из другого лагеря. В мирное время они вместе пили и резались в карты, делили одних шлюх и дебоширили в одних тавернах, а теперь настало время насилия. Конечно, убивать семьи противников даже в таком варварском краю считалось дурным тоном: война-то очень быстро кончится, а осадочек останется, но вот грабить дома конкурентов – это сама Малитика велела. И синдикаты грабили. Немногим меньше сотни Рубиновых Шамширов вышли утром на улицы, и большая их часть с тех пор не только не знали, где их глава, но и не спрашивали – они шли за добычей, и они её брали. Сражаясь в стычках с такими же грабителями, охотящимися за их собственными пожитками. Именно там оба синдиката теряли и приобретали большую часть своей власти, а вовсе не в решающей битве.

Каковая состоялась на небольшой площади – этим гордым словом в городах Ветроволнья звались пятачки, где может развернуться телега, запряжённая парой гебежо. Все они, неизменно, были рыночными – те немногие пятна пёстрого антуража, составленного навесами и облицовкой закрытых на время разборок лавочек.

Песочник и Колчан привели с собой по два десятка зверей – остатки из всего их войска, не разбежавшиеся и не убитые. Ещё до встречи внизу началась перестрелка на крышах – лучники связали друг друга боем, и Шамширы возблагодарили своих новых союзников: противники были куда более умелыми стрелками, рысь взрастил их настоящими охотниками на двуногую дичь. Только незримое присутствие арканы и ужасающий пятнистый наёмник склоняли чашу весов в пользу Шамширов. Квейн с одинаковой лёгкостью ловил на лету вражеские стрелы и метко метал собственные кинжалы, перемещаясь по слипшимся крышам со скоростью ветра, а тигрица орудовала копьём словно цапля клювом, дотягиваясь до зверей, обманутых чувством безопасности за щитом расстояния.

Внизу несколько копейщиков со щитами из самых рослых зверей Опаловых попытались было встретить леопарда и тигрицу, но все как один застыли с остекленевшим взглядом в последний миг, и холькан устроил не сопротивляющимся врагам очередную кровавую баню.

Однако то же самое произошло с кучкой Шамширов: мир перед их глазами раскололся на мириады зеркал, отражающих самые пёстрые фантасмагоричные узоры безумия. Клинки со звоном посыпались на утоптанную пыль, руки безвольно опустились. И Опаловые Стрелки без малейших затруднений устроили бы то же, что с их товарищами сотворил леопард, если бы не заступившаяся за союзников тигрица, чей разум оказался слишком целостен и непроницаем для чар маленькой куницы, затаившейся в тенях.

Уловка нанесла ровно один удар силой своей арканы, после чего скупо кивнула взирающему на неё шакалу в парчовом халате, и исчезла в хаосе переулков, чтобы больше не попадаться на глаза.

Снова появилась Маска – и снова в количестве четырёх своих отражений, но на этот раз чары её были слабее. Звери, полагающиеся на дикие отзвуки магии Ушедших, разносимые ветром по Алагосу, истощают свой голос едва ли не быстрее, чем припасённые кусочки тел тронутых магией существ. Когда не сыграла ставка на внезапность удара по готовому к чарам противника арканисту, тягаться с ним в долгой игре не смог бы ни один мистик.

Разгром Опаловых казался неизбежным… когда с боковой улочки на теснящих врага Шамширов ринулась целая толпа очень злых и очень хорошо экипированных наёмников.

Песочник попытался отозвать своих, оттянуть обратно на прямую площадь, где численный перевес нивелировался бы необходимостью переть с одной стороны, но его крик потонул в рёве яростных глоток и звоне беспощадной стали.

Гескац возблагодарил Малитику за крепость своего щита. Если бы не он, маленького воителя мгновенно втоптали бы в пыль и зарезали бы как гуся. Впрочем, и с деревянным укрытием приходилось тяжко: удары противников сыпались кузнечными кувалдами, все до единого враги были выше и тяжелее мыши, в то время как он теперь держал рапиру уставшей рукой и даже не мог всерьёз ответить, вынужденный только пятиться.

Джайгар подоспел вовремя, дав ему шанс собраться с духом, но и леопард один не мог остановить наползающую лавину наёмников Дар’Фхашеса, силами Гелиотропа проведёнными в город втайне от Рубиновых Шамширов. Но не втайне от исчезнувшей с поля боя Жаровни.

Ещё одной преградой стало заклятие шакала, призвавшее ураганный вихрь. Взметнувший пыль с улицы, и пыль эта обратилась роем ос, влетающих в глаза и пасти, заползающих под броню и жалящих наёмников. Порядки смешались, и Гескац даже успел достать лиса напротив себя уколом под нагрудник, а затем начался сущий хаос.

Откуда-то раздался волчий вой – верный знак появления на поле боя Изумрудных Глоток.

Дезориентированный усталостью, ранами, давкой и шумом, Гескац ощутил, как леденеет хребет, пока замутнённый разум захлёбывается мыслью, что к врагу пришло уже второе подкрепление. В руках пульсировала слабость, на языке ощущался железистый привкус, а на уровне глаз постоянно мельтешили щиты, кирасы, клинки, и в редких случаях шлемы – мышь был самым низкорослым участником сражения, поэтому видел лишь то, что происходило перед самым его носом.

Кто-то что-то орал, может быть даже осмысленное, а не просто поток ругательств, но прислушиваться некогда, да и восприятие подёрнулось туманной дымкой измождения, набирающей густую кроваво-белёсую тяжесть.

Щит встаёт под выметнувшийся боевой топорик, рука немеет от тяжёлого удара, но рапире некогда заступиться за своего деревянного партнёра – лакьярская зачарованная сталь поёт свою песнь в дуэли с хактвапским изогнутым скимитаром. Тело как заговорённое выставляет блоки, выполняет вольты, пока сознание лихорадит на лезвии ножа между отчаянием и ужасом. Мышь совершенно не уловил мгновения, когда перестал осознавать окружающую обстановку. Он сотни раз упражнялся в дуэлировании, но никогда не сражался в тесной толпе среди узких улиц.

Он бился с каким-то очередным куницей, когда тому в спину вошёл кинжал Жаровни. Точно так же какой-то невидимый убийца мог ужалить смертью и самого Гескаца. Зерно страха выпустило росток.

Чудовищный удар булавы шакала в непривычной чужеземной броне выбил из щита жалобный хруст, и Гескац взмолился Скиппе, чтобы хрустели не кости предплечья. Останавливать тяжёлое бронзовое оголовье пусть и зачарованным, но очень лёгким клинком, маленький рыцарь не мог… и очень вовремя в глотке противника возник хвостовик стрелы, за который пустынник и схватился в предсмертной судороге обеими руками, уронив оружие и щит. Такая же стрела могла в любой момент прилететь и в мышиную голову – он даже не заметил бы свою смерть. Бутон страха набухал, благоухая миазмами паники.

Какой-то заяц с криво намалёванной стрелой на наплечнике не успел уклониться от когтистой лапы леопарда. В другой руке Джайгар сжимал свой заговорённый боевой молот, Гескац даже не вспомнил, что раньше холькан орудовал мечом. Боёк молота взорвал морду зайца как гнилую тыкву, одной рукой леопард поднял обмякшее тело и швырнул в ближайшего куницу, сбив его с ног, затем раздробил и его хребет новым ударом. Маленький зверь завизжал настолько громко, что содрогнулись многие звери вокруг. Леопард пользовался своим размером, истребляя маленьких зверей с особой жестокостью, устрашая тем самым и врагов покрупнее. Точно так же какой-нибудь лис, рысь или шакал мог бы поступить с мышью – Гескац ощущал себя слишком маленьким, и воображение ставило его самого на место несчастной куницы, умирающей в ужасной агонии. Цветок ужаса распустился, парализуя конечности, отупляя разум и обращая в лёд кровь в жилах.

Довершением стала волчья пасть, сомкнувшаяся на загривке какого-то лиса, и выдернувшая шмат плоти ужасающей силы рывком.

Откуда здесь вообще волк?! Где шлем и бармица лиса?

Маленький рыцарь стоял, пошатываясь, посреди поля брани, на стыке улиц, не в силах поднять рук и заметить, что рапира уже исчезла из его пальцев.

Наверху маленькие звери, вместе с ними зайцы и рыси, вскидывали луки, посылая свистящую смерть. Многие дрались кинжалами или когтями – колчаны давно опустели, стреляли лишь те, кто нашёл и смог подобрать случайную стрелу, выпущенную коллегой немногим ранее.

Аш-Алари, невероятно подвижная, как журавль, ступающий по озеру и не тревожащий ни единой кувшинки, двигалась среди врагов и разила их копьём с поразительным изяществом, но и она не могла остаться нетронутой в такой мясорубке – одежды тигрицы во многих местах покрылись разрезами и пятнами крови.

Где-то среди пёстрых навесов, возвышенных над пропитанными кровью улицами и вознесённых к жестокому степному солнцу, метался силуэт Квейна. Используя своё копьё как шест, он перепрыгивал с крыши на крышу и играючи расправлялся с врагами. Перевязь его давно опустела, но и без метательных кинжалов, даже если бы лишился копья, он оставался со своим главным оружием – собственным телом.

Шинчахальс был почти неподвижен, хотя с удивительным проворством укрывался то за своим телохранителем, то за кем-то из Шамширов, постоянно удерживая между собой и врагами прослойку в виде союзника. Лакомая цель, безоружный враг, устранение которого – приоритетная задача для любого здравомыслящего зверя. Но к нему невозможно подойти. Тот, кто встречал его взгляд, оттенённый зловещим блеском золотой филиграни, замирал на краткий миг, которого в бою всегда достаточно, чтобы умереть. Рослые и сильные враги ощущали на себе не это небрежное касание равнодушного взгляда, а всю мощь арканы, въедающейся в смертный рассудок проклятым плетением. Звери забывали себя, предавали союзников и кромсали их, охваченные магической яростью, прежде чем перерезать горло самим себе, когда кукловод считал, что эта марионетка более не представляет ценности. А иные то и дело скрючивались и стенали в невыносимом страдании разума, неспособные более продолжать бой.

А Джайгар смеялся. Он хохотал, когда дробил сустав врагу и сразу же забывал о нём, оставляя несчастного корчиться на земле и истошно орать. Хохотал, когда чей-то выпад доставал его мощное тело мимо бронзы брони, прежде чем изуверски изничтожить наглеца. Хохотал взятому в клинч врагу в лицо, прежде чем откусить ему нос или изодрать клыками морду. Кровожадное безумство, однако, не затрагивало глаз холькана – наёмник всё ещё оставался чудовищно осмотрителен и собран, замечая каждый выпад в свою сторону.

Несколько мгновений прошли с начала боя, разносчица в таверне не успела бы собрать гостю ужин за такой срок, но Гескацу казалось, он стоял на пороге царства Спелираты уже вечность.

Когда-то у отряда был план: подыграть Песочнику ровно настолько, чтобы он пал смертью храбрых в самом конце боя, чтобы Жаровня заняла его место как герой, лишь на мгновение не успевший спасти своего главу. Всё это не имело значения, никакой план не может существовать в таком хаосе, как уличное сражение, бурлящее одновременно повсюду.

Вот о чём говорил Шинчахальс, отрицающий жизнеспособность сложных планов, переплетённых между собой. Иногда на хитрый узел опускается лезвие боевого топора…

Синдикат Изумрудных Глоток ворвался в драку на стороне Шамширов, вырезая Стрелков и наёмников, что-то рыча про снюхивание с Иренетацем и продажность, но под горячую руку войска, чей костяк составляли четверо здоровенных волков, попадали и звери Песочника, а кого-то из незваных союзничков походя прибил леопард.

Колчан почти успел сбежать, но прозвучала диссонирующая трель флейты, острая как лезвие ножа, и когда шлем его откатился в сторону – из глаз, пасти и ушей мёртвого рыси сочились тонкие ручейки крови. Чёрная лиса в фарфоровой маске вновь растворилась в тенях лабиринта проулков, она знала, что кроме самих арканистов, никто не отличит казнь мелодии Спелираты от арканного убийства.

Тело же самого Песочника нашли далеко не сразу…

***

― Ну и резня.

― Я же говорила, они купятся.

― Но у нас был так мало времени! Всего пара дней подготовки, пока не прибыли… эти, с шакалом.

― А много ли надо? Гремучая смесь бахает от одной искры, вот мы эту искру и подкинули.

― Эти твои келепские матаферы…

― Метафоры.

Ответ прозвучал в рифму.

Две белки наблюдали за ревущим междоусобицей городом через высокие прорези окошек башни старой купальни, перестроенной теперь в базар. Одна, как все маленькие звери степей, ничем не выделялась, облачённая в аскетичное дорожное платье приглушённых тонов, вторая казалась полной её противоположностью – расшитый декоративный корсет, шёлковые чулки и плиссированная юбка лакьярского кроя. Даже хвост чужеземки казался слишком роскошным для выгоревшего на солнце Ветроволнья.

Слушок там, неосторожный вопрос здесь… и вот синдикаты Карукена увлечённо потрошат друг друга, пока авангард Иренетаца незамеченным подходит к предместьям.

― Как думаешь, почему Дар’Фхашес согласился?

― А ради чего соглашаются все наёмники?

― Он же знал, что здесь будете вы трое. Что вы как-то связаны с планом Золотой Лапы. А вы ему очень сильно не нравитесь.

― Ещё сильнее ему не понравилось бы говорить своим головорезам, что они не пойдут грабить город, когда им платят за грабёж города.

― Но их всех перебьют здесь!

― Такова судьба наёмника. Они же не тупые, с самого начала знали, что редко какой вольный клинок доживает до старости. Или ты думала, они боятся смерти?

― Обычно они менее тупые.

― О, поверь, заставить умника плясать под твою дудку иногда даже проще, чем дурака. Нужно только уметь.

― Да уж, у тебя я многому научилась…

― Ещё не всему!

Степнячка вопросительно взглянула на союзницу, но увидела на её ухоженной накрашенной мордашке жеманное заигрывание, и от души пнула вертихвостку под зад. Та только рассмеялась.

Как кстати Рубиновые Шамширы и Опаловые Стрелки решили на днях начать драку. Город уже напоминал стог сухой соломы в жаркий полдень – только поднеси огонь. Они и поднесли. Семена слухов упали на почву куда более благодатную, чем пшеничные зёрна находят на местных полях, как только три десятка наёмников замаячили на горизонте, каждый начал думать на конкурента, и вот по улицам текут реки крови, или вернее страха, рождённого недоверием. Сколько зверей умрёт в восьмитысячном городке? Полсотни? Сотня? Это не потеря. Но будут разрушены все союзы, старые друзья станут врагами, а синдикаты Иренетаца сейчас накрепко сбиты общей обидой за прошлое поражение.

Домино оказался не дурак, из всех он единственный сразу разгадал намерения тиканипской белки, играющей в шпионские игры в пользу Иренетаца, но у него были свои мотивы, навеянные приватной встречей с плетущим гильдейские интриги арканистом. Каждый лгал, каждый недоговаривал и каждый преследовал свои цели, и чихать хотел на чаяния временных союзников.

Вот поэтому синдикаты Ветроволнья можно было считать простыми бандами по сравнению с закалёнными политиками Келепии и Лакьяраки.

— Вот вы где! — из лючка показалась морда куницы, сбросившего капюшон.

— Привет, Козырь.

«Вот почему сразу нельзя было так меня назвать? А то «картошка», понимаете ли…» ― промелькнула мысль на треугольной физиономии с круглыми ушками.

— Ты долго, мы уж думали, тебя пришибли в случайной стычке.

Шулер, принявший на время новое прозвище, не стал бахвалиться своими мародёрскими успехами, как и делиться увлекательной беготнёй по охваченным войной улочкам, когда его застукали.

— Гелиотропы вырезали всех союзничков в предместьях, Опаловым ответить теперь нечем, зато Жемчужные сговорились с Иглами. Ха, теперь войти в город и зверята смогли бы!

— Да-да, ты молодец, о Лувиша, это что, первый успех в твоей жизни, что ты так светишься?

— Ах, Вспышка, дай пареньку порадоваться. Что ты какая бука?

— Пфь.

— А как там поживают наймы твоего приятеля-шакала?

— О-о, от них мало что осталось! Сейчас разбежались по всему городу и жмутся по щелям.

Только что насмешливая, подопечная Златохвоста вскинула бровь:

— Что, уже? Это же прожжённые вояки, целых три десятка. Кто их так прижал?

— Изумрудные Глотки, волчья стая – страшная штука. Но там с недобитками Шамширов ещё и те чужаки были! Арканист, тигрица и леопард. Они одни дюжины стоят, так с ними ещё парочка, тоже не пальцем деланные. Вот наёмники и оказались между молотом и наковальней.

— Вот же ж! Я никогда не видела леопарда, и теперь разминулась, — Вспышка хлопнула кулачком по ладони. — Эй, Сердцеедка, а ты видела леопардов?

— Бывало. Во Вратах Мизоредона я много кого видела, разок даже чёрная пантера был. У него рабы – гиены!

— А олени? Оленей видела?

— Оленей? Пха! Да я самих линьян видела! Обоим за две сотни лет, а выглядят как подростки! Тоненькие – будто хрустальные, и узор на мехе почти как палагра.

— Да ну! Брешешь!

— Спорим?

— Ага, а проверить как?

— Не хочешь – не верь.

Вспышка осыпала чужеземку вопросами, и ушла вниз только когда та начала все ответы сводить к постельным темам. Лиар же, всё это время подпиравший стену, выдохнул:

— Серьёзно? У гиен-девочек… чем у мальчиков… Да так не бывает! — Поняв, что нарвался на очередную сальную шуточку, куница поспешил прервать белку и вскинул ладонь: — Я ещё вот что хотел сказать! Та парочка при арканисте, помнишь?

— Ну?

— Так я их знаю.

— О нет, только не говори, что ты и их когда-то в карты разул…

— Да ну тебя. Заяц – это тиканипский художник, Квейн. А мышь ты тоже наверняка знаешь – Гескац.

Сердцеедка округлила и без того маняще-большие глаза:

— Что они тут делают? Вот уж о ком я не ожидала тут услышать.

Лиар же неловко почесал затылок:

— Ну а вообще… помнишь, с чего всё началось в Тиканипе? Ну вот, Мур – он вроде как близкий друг Гескаца был…

— А Гескац поклялся отомстить тому засранцу, из-за которого Мура шлёпнули, да? — догадалась Реека и осуждающе скрестила руки на пышно приподнятой корсетом грудке.

— Не знаю, но наверное…

— Наве-ерное, — передразнила белка, — да дураку ясно, что только месть могла ударить в его романтичную бестолковую башку так сильно, что он связался с арканистом и выперся на север от Волнорезов! Так, мы уходим, как только вернётся Кинца.

— Да ладно тебе! Откуда ему меня знать?

— А ты его откуда знаешь?

— Так его пол Тиканипа знает! Про него сколько анекдотов в кабаках травили, знаешь?

— Ха, а то! «Однажды Гескац встретил гарпию, жрущую моряка, и начал читать ей мораль о том, как плохо убивать зверей. Моряк не выдержал и утопился».

— Мне другой больше нравится. «Однажды Гескац шёл мимо руин и увидел на стене надпись про великого завоевателя. Он спорил со стеной так долго, что она рухнула и разбилась о дубовую башку Гескаца».

— О, а знаешь, какие шутки у нас в борделе про него шутили? «Гескац…»

— Э-эм, нет, пожалуй, я не хочу знать.

— Да ладно тебе, хорошая шутка!

— Фу! У меня слишком живое воображение, пощади!

— Ну ты и зануда, — хихикнула Сердцеедка, а когда куница насупился, утешающе махнула ручкой: — Ладно-ладно. Ты как, готов к Златохвосту возвращаться?

— Спрашиваешь! Не сидеть же нам в городе во время налёта… Вот мне интересно, в Ветроволнье стены есть даже у мелких городков, их правильнее бы деревнями-переростками звать, а налёты настолько обычное дело, что все их как должное принимают. Зачем им стены-то тогда?

— Не знаю, традиции мышиного строительства. Но вообще, думается мне, будь у города сотни три-четыре защитников, которые не друг друга режут, а стену защищают – и брать такие города было бы уже сложнее.

— Ну не знаю. А те башни, которые со стороны предместий почти впритык к стенам торчат? Там же заяц просто с крыши доскочить может! Да и белка, наверное, тоже.

— Да что ты пристал? Я что, архитектор крепостей, что ли? Ну вот принято так у мышей. Ставлю золотой, они и сами уже понятия не имеют, что и зачем строят. Просто фанатично следуют каким-то древним традициям, как Гескац, и всё.

— Похоже на правду. А ещё со своими гимнасиями самыми умными считаются… У меня есть идея!

— Тисик спаси меня.

— Нет-нет, — куница на глазах загорался энтузиазмом. — Смотри! Эпоха Ветров уже седьмой век взяла, а до неё всё ещё хуже было, так?

— Ну?

— Ну! Какие-то крепости если и дожили с Войны Ушедших, толку с них было? Любой, у кого есть когти, по стене за просто так вскарабкается по местным-то руинам.

— Ну не любой и не по любым руинам… но и что?

— А то! Крепости много веков были просто бесполезны! Залезть легко, защищать особо некому. И звери к этому привыкли. Никто и не думает, что от них много толку может быть, зато видят, что везде стены торчат, и думают, что надо такие же строить просто потому что так в древности делали. Как тебе, а?

— Лиар, ну вот почему ты такой?

— А мне нравится, — раздался тихий голос.

Тень появилась совершенно незаметно для обоих собеседников. Чем больше темнели её глаза, тем сильнее она сливалась с сумраком, обретая почти сверхъестественную способность оставаться незамеченной в пустой комнате.

— Зверям свойственно обращаться к авторитетам вместо того, чтобы мыслить своим умом. Найти ответы на свои вопросы тяжело, но ещё тяжелее задать правильные вопросы. Я думаю, в вечном хаосе Тифигдоса слишком многие забыли истинный смысл разных вещей, но всё ещё цепляются за привычные формы традиций… потому что традиции дают ответы на не заданные вопросы. Пустые ответы, но пустота в мыслях зверей может заполниться даже такими.

— Я сейчас линять начну от вашей духоты. Давайте вы продолжите философский диспут уже за пределами Карукена, а? Полезные или нет, но стены – это стены, и горожане в любом случае туда полезут, когда Иренетац покажется на горизонте. И лично я хотела бы к тому моменту быть в степях.

Глава 14. Тени среди звёзд

― Это место ужасно. Я хочу домой, в Тиканип.

Когда стихли последние отголоски уличной войны и синдикаты только-только расползлись по берлогам подсчитывать потери и приобретения, зализывать раны и сжигать мёртвых, прозвучали тревожные вести: Иренетац идёт войной. Авангард соседей влетел в город стрелой, некому было вовремя закрыть ворота и поставить лучников на стены. Наименее пострадавшие синдикаты спохватились и выбили налётчиков, но предместья уже полыхали, а прикрытые пожарами основные силы мстителей подошли к стенам внутреннего города.

Тогда-то Гескац и осознал: всё, что было прежде – это вежливая дружеская заварушка, настоящая битва начинается только сейчас.

А защитники уже потрёпаны и истощены. Эликсиров осталось – рысь наплакала, самих храмовников – пара на весь город, запасы яда, чтобы смазывать стрелы и протравленные клинки, тоже поредели, половина зверей синдикатов ранены, вторая – вымотаны. А хуже всего, синдикаты рассеялись по городу без малейшего представления кто где. Некоторые сразу после разгрома неприятельской шайки пошли пить и по шлюхам, некоторые – попрятались делить награбленное втайне от братьев по оружию, некоторые просто забились в самые глухие щели приводить себя в порядок. Главы синдикатов не смогли собрать и четверти своих сил.

Рубиновые Шамширы оказались в плачевном положении – обескровленные, потерявшие главу, они хотели признания нейтральных фракций, а получили только жменю ультиматумов с требованиями отдать кучу власти. Если бы отряд арканиста не уцелел полным составом, возможно, Жаровня и вовсе лишилась бы всего.

В глубокой ночи Иренетац откатился, оставив Карукен давиться гарью. Звери пили и смеялись в своём лагере, с мстительным восторгом наблюдая за заревом, освещающим ночь. Завтра они вернутся закончить начатое и останутся в городе ещё на денёк-другой.

А простые звери тушили свои дома и лавочки, пока их защитники, бравые синдикаты, жалобно скулили, избитые и израненные в междоусобной грызне. Гескац твёрдо вознамерился было тоже тушить пожары, пока не упадёт без сил, но тигрица за шкирку утащила его отдыхать.

Мышь, кажется, единственный из всей пятёрки едва стоял на ногах: Квейн зачем-то остался подле новой хозяйки синдиката, Джайгар собрал вокруг себя самых безбашенных рубак и теперь одна Валши Лелла знала, чем занимается, тигрица выглядела извечно-умиротворённой, а шакал то исчезал, то появлялся, не объясняя с кем он уходит говорить и о чём. В первый раз он вернулся в компании мыши, притащившей ворох новой одежды, во второй – оставил в комнате ларец монет на кругленькую сумму, и сказал, что это доля отряда. Откуда взялись деньги он так и не уточнил, лишь сел пить настой от головных болей вместо вина.

― Часто здесь так? Почему звери на улице так спокойны? ― мышь крутил в пальцах келепский воли, но видел только отблески крови.

― Об этом не говорят твои мифы? ― голос Аш-Алари звучал мягко и немного печально, она сидела у стены, меняя свои бинты на свежие.

― Они описывают катаклизмы времён Войны Ушедших, а потом была Эпоха Королей! Эпоха, когда звери сражались на полях сражений, а не посреди городов!

― Потому они и мифы. Эпохи Королей никогда не существовало. После веков, когда стихли вулканы и перестали идти смертоносные дожди, пришла Эпоха Надежды – время, когда звери снова начали верить, что это не конец. Робкий огонёк надежды по-разному выглядел в разных уголках мира. В Ветроволнье и Келепии – да, были короли. Но это только маленький кусочек мозаики. А потом надежда стала чем-то незначительным, чем-то обыденным… и Алагос поднял паруса, чтобы поймать ветер перемен. И началась Эпоха Ветров.

Свою ремарку вставил и Шинчахальс:

― Не нужно считать зверей прошлого какими-то другими. Они предавали и плели интриги ничуть не меньше, чем теперь.

Гескац грустно усмехнулся, подтянув к себе одну из амфор – почти пустую. Квейн и Джайгар не давали вину застаиваться:

― Мне тяжело представить рыцарей короля, грабящих и насилующих всё, что им встречается.

― Тем не менее, они это делали.

― Откуда тебе знать?

― Потому что они были зверями.

― Они были рыцарями!

После долгой паузы, нарушаемой лишь шелестом бумаги или ткани, Гескац катнул по дну амфоры остатки вина и опрокинул в себя, едва чувствуя, что пьёт не воду.

― Меня одного пугает Джайгар?

― Он пугает тебя сильнее всего остального? ― тигрица отбросила ком старых повязок и села, скрестив ноги – эта поза казалась неудобной для отдыха всем, кроме неё самой.

― Да он же псих! Он… вы видели вообще, что он делает с врагами?

― За это я его и нанял.

― Гескац, он холькан. Даже я, отшельница, про них слышала, неужели ты, житель Врат Мизоредона, не знал баек об имперских гвардейцах?

― Про империю ходит полно баек, да! И одна другой краше. Все сводятся или к мифу про богатство Империи, настолько большому, что вместо золота они делают монеты из изумрудов, или к ужасам, которые они творят с рабами, или к кровожадности леопардов. Но… но это слишком! А главное, почему он здесь, раз он имперский гвардеец?

Вынужденный объяснять прописные истины шакал вежливо вздохнул:

― Знаешь ли ты значение слова гвардеец?

― Ну да. Очень сильный воин с самым лучшим оружием.

― Ты тоже можешь взять лучшее оружие и последовать советам Джайгара, чтобы стать сильнее. Но это не сделает тебя гвардейцем. Гвардия – это личная армия пантеры Леллатц. То есть, имперского принца или принцессы.

― Туда же берут только лучших? Я смотрю на суть, а не на внешний декор!

― А я-то думал, келепцы – образованные звери…

― Зато я убедился, что пустынники – заносчивые засранцы с самомнением до небес!

Шинчахальс стих, утративший интерес к беседе, и Гескаца это только раззадорило: наконец-то, как в старые добрые времена, его монолог не прерывают замечания, к которым сходу не получается найти контраргумента:

― Ты не знаешь ни чести, ни благородства, арканист! Тебе не ведомы благодетели. Неудивительно, что и наёмника ты выбрал себе под стать – кровожадного, упивающегося насилием! Да всё, о чём мечтает в своей жизни Джайгар – это вино… нет, для вина он слишком дикарь – пиво и шлюхи! Я знаю, что некоторые звери неисправимы, но ты ведь умный шакал! Попробуй хоть разок сделать доброе дело, помочь другим зверям, а не сжигать их на костре своего тщеславия!

Снова никакого ответа – Шинчахальс продолжал равнодушно вчитываться в свои свитки и заметки. Это уже не походило на «старые-добрые» времена – обычно звери хоть как-то реагировали на тирады маленького рыцаря и на мордах их отражалась работа мысли.

Когда грохот тяжёлых мышиных башмаков стих за дверью, тигрица задумчиво произнесла:

― Квейн верит в него… но если мышонок не откроет глаза – ветра эпохи выбросят его на рифы и убьют.

― Зверь, ведомый идеалами, останется слеп, пока живы его идеалы, ― шелестом барханов отозвался Шинчахальс. ― Они – его повязка на глазах. Ты правда хочешь помочь ему разрушить его идеалы?

― Раз уж я отправилась в паломничество в вашей компании – я сначала хочу постичь вашу суть. И твою, и его. Лишь после я приму решение, принимать ли путь моего ученика.

― Он может не дожить до твоего решения.

― Может. Но несмотря ни на что, у мышонка очень крепкая воля. Быстро такие звери обычно не умирают. «Как тело противостоит испытаниям голода, старости и болезней, так дух противостоит испытаниям судьбы, истины и лжи». Этот трактат я выучила одним из самых первых.

― Я смотрю на него и вижу несчастного зверя у края пропасти. Он не выглядит как зверь с большой силой воли.

― Я же вижу бурное пламя, сжигающее терпение как сухую солому. Когда терпение выгорит – Гескац изменится, но пламя никуда не исчезнет. Оно лишь найдёт себе новое топливо.

― Например, жизнь своего носителя.

― Может случиться и так…

― Он ошибается и ещё кое в чём. Он считает Джайгара самым жестоким из нас.

Впервые за последние несколько дней Аш-Алари не только улыбнулась, но даже проронила несколько хриплых тигриных смешков.

― Леопард куёт свою воинскую славу, делает это громко и ярко. Его жестокость бросается в глаза… а ослеплённый зверь может заметить только такое нарочитое поведение.

― Это правильное поведение. Гескац ослеплён идеалами, но большинство зверей – невежеством. Здесь, в дикой степи, особенно. Я считаю, Джайгар стоит каждого чекока, что я ему пообещал, пока избавляет меня от необходимости на каждом шагу что-то кому-то доказывать не только среди властителей, но и среди обывателей.

― Ты ему пока не платил?

― Нет. Он взял отменный приз в бойне и стал другом синдиката, едва ли сейчас он нуждается в премии.

«Дисциплинированный и самодостаточный», ― подумалось тигрице. Холькан очень сильно отличался от большинства встречавшихся ей прежде наёмников. В лучшую сторону. Правда, обладал отвратным пошлым чувством юмора.

― Кстати, чем сейчас занят этот друг синдиката? Даже зверь вроде него нуждается в отдыхе, я не поверю, что он опять пьёт и развлекается с девочками.

― У него было предложение для Жаровни. И даже не секс. Обратись к ней, если тебе интересны детали.

― Ты не знаешь, где сейчас твой наёмник?

― Он мой наёмник, а не раб.

― Сейчас город охвачен хаосом, разве не разумнее было бы держать его возле себя хотя бы ради безопасности?

― Сейчас возле меня есть ты. А Джайгар может быть выгоднее в самостоятельной работе, чем здесь.

Аш-Алари погрузилась в долгие размышления, отсутствие Квейна поблизости радовало – ученик не мог увидеть свою наставницу растерянной.

― От меня ускользает основа доверия между зверьми здесь. Из-за недоверия мы вступили в город с войной и сами подтолкнули синдикаты к междоусобице, но сейчас ты доверяешь зверю, сражающемуся за золото, ведение собственной игры. А лисице, с нашей же помощью совершившей переворот, жизни твоих разделённых спутников и нас самих. Почему?

― Я доверяю интересам, а не зверям. Когда мы входили в город как путники-чужеземцы, для города было бы выгоднее нас ограбить и убить. Сейчас наши жизни гораздо выгоднее наших смертей сразу для нескольких ключевых зверей, с какими я связал себя обязательствами. Отчасти личными, отчасти от лица гильдии. Твоё учение тоже учит смотреть на мир в целом, а не на отдельных зверей в частности, разве не так?

― Верно, учит… ― «общему взгляду на мир со стороны, но не умению взаимодействовать со зверьми в частности, ― добавила тигрица про себя. ― Квейн ушёл именно из-за этого».

Пока пустынник и хранительница Бривирта, запалившие Карукен, как выскочившая из неосторожно разведённого костра искра зажигает сухую степь, готовились в тишине и покое восполнить силы, Рэнфьела могла лишь мечтать о мгновении передышки.

Колчан умер, и остальные синдикаты принялись как стервятники рвать на части влияние переставших существовать Опаловых Стрелков – таков и был план. А вот что точно пошло не по плану, так это отношение коллег по суровому ремеслу к гибели Песочника. Хотя Жаровня полностью переняла дела Рубиновых, сохранила и могущество, и относительную дисциплину, некоторые главы города почему-то решили, что она не ровня почившему, и положили глаз на владения Шамширов. Те же, кто заранее предвидел переворот, помогать не спешили. Конкуренты оказались просто неприлично жадными, и если лиса готова была поступиться десятой, а то и восьмой долей своих владений, то никак не могла отдать треть всего ей принадлежащего.

Ткач как всегда требовал доли прибыли и золото. Золотые Иглы всегда славились скупостью, мелочностью и жестокой честностью в вопросах долговых обязательств, теперь же мышиная братия решила что лиса, загнанная в угол другими зверьми, вскинет лапки и начнёт делиться.

Огранщик вовсе поступил как банальный разбойник: пока все отбивались от иренетинцев, горсть его зверей прошлась по карукенским предместьям и на доходчивом языке угроз, тумаков и шантажа вернула Кровавому Кварцу то, что Рубиновые Шамширы отжали у них за прошедшие полмесяца и даже больше. А на справедливый вопрос Жаровни, что за дела, предложил у него отсосать. Увы, Шамширы потеряли слишком много в войне улиц, чтобы ответить незамедлительно, и обиду пришлось проглотить.

Домино, как галантный кавалер, пообещал Жаровне свою искреннюю помощь в становлении новой главой синдиката, насыпал мешочек комплиментов, добрых пожеланий и гарантий… а потом назвал цену за этот «подарок». Рыжая лиса могла мгновенно поправить свои дела за счёт черно-бурого, и никто бы в городе пальцем не тронул её саму и её зверей, но после этого синдикат «Рубиновый Шамшир» оставался бы простой формальностью, и проще было самостоятельно перешить значки с шамширов на чёрные кинжалы.

Плеть, Душитель, Коцанный – все они честно дали понять: уличная междоусобица не закончилась, это лишь перемирие на время войны с Иренетацем, а затем Шамширов растерзают. И никакой арканист не поможет лисе – он может защитить её саму, но не сможет быть сразу везде и защищать все владения.

В такой нервотрёпке Рэнфьела даже испытывала некоторую благодарность неунывающему келепцу в смешной пёстрой одёжке, составляющему ей компанию. Она знала, этот заяц – художник, а келепские творцы умеют впечатлить зрителя. Именно для спутника лиса сейчас выглядела с иголочки: шёлк, приталенная курточка из вываренной кожи с тиснением, такие же штаны и сапожки, и всё это сдобрено золотыми серьгами, браслетами и ожерельем. Пока все вокруг щеголяют бронёй, она предстала самой Несидой во плоти. С тем же изысканным изяществом она вытащила из жаровни раскалённое докрасна клеймо и, словно лёгкую рапиру, направила на пленного иренетинца, обращаясь при этом к парочке выдр из Жемчужного Венца – подранков из заклятых друзей:

― А теперь я покажу нашим соседям карукенское гостеприимство, вы не против? ― риторический вопрос не нуждался в ответе, но многозначительная пауза заставила заскулить лиса, в паре дюймов от чьего носа замерла гудящая жаром сталь. ― Пусть знают, что бывает с теми, кто покушается на мой город и мои улицы.

Вот эта фраза адресовалась уже «своим», пусть враждебно настроенные синдикаты не считают её слабачкой без характера.

Клеймо подалось вперёд, лис судорожно отвернулся. Далеко отстраниться он не мог – запястья его были оттянуты к перекладине столба так высоко, что лапы едва касались земли. Но чтобы главе было удобнее целиться, один из Шамширов железной хваткой держал пленника за загривок, а его товарищ прямо сейчас заботился о том, чтобы второй иренетинец, одноухий заяц из наёмников авангарда, смог в деталях рассмотреть, как алый металл с омерзительным шкварчанием вдавливается в глазницу визжащего лиса, распространяя тошнотворный смрад жжённой шерсти, а потом и плоти. Такая же участь для второго глаза – увы, но бедолага оказался слишком стойким и всё ещё не потерял сознание. Наконец, когда зверь обмяк трясущимся и сломленным, рукоять клейма оказалась в его пасти, и сильный удар по челюстям лишил зверя изрядной части зубов. Рэнфьела вернула клеймо в жаровню, отдала приказ выпустить увечного инвалида на волю, к своим, и с хищной улыбочкой обернулась к зайцу:

― Как думаешь, хватит одного послания?.. ― не без удовольствия она различила тёмное пятно на штанах наёмника, и осклабилась: ― Нет, одно – слишком ненадёжно. Я отправлю два письма.

Спустя несколько мгновений непрестанный поток сбивчивой мольбы прервался новым истошным криком агонии.

Два адресата – два послания. Теперь можно отдать оставшееся веселье с другими пленными на откуп подручным: сейчас у каждого синдиката в плену оказалось некоторое количество иренетинцев, и звери Карукена, вымотанные, израненные и очень злые, жаждали выпустить пар. Лиса лишь бросила напоследок одному из выдр приберечь пару миловидных девочек и мальчиков – хактвапцы хорошо платят за симпатичных рабов.

― Как тебе зрелище? Такого у вас в Келепии нет, а? ― когда карукенка и тиканипец остались наедине в имении новой хозяйки Шамширов, она зажгла побольше свечей и налила гостю вина.

Может, Ветроволнье и беднее соседей по обе стороны света, но и здесь можно жить на широкую лапу. Особенно если тебе принадлежит изрядная часть города.

― Мир был бы невероятно скучным местом, если бы везде был одинаков! ― художник с лапами забрался на кресло и отсалютовал пиалой хозяйке.

― Я слышала, келепцы настолько праздные, что не пытают врагов. Это правда?

― Не на улицах. У всех на виду… я такого не припомню.

― Что же, суровый край – суровые нравы. Добро пожаловать в Ветроволнье.

Они выпили по традиции севера, где каждую каплю влаги принято ценить – лишь пару глотков.

― А вина у вас всё равно келепские.

― Я умею ценить вкус, ― лиса устроилась в кресле напротив, соблазнительно выпятив грудку и закинув ногу на ногу. В отблесках свечей её бижутерия играла почти так же живо, как лукавые жёлтые глаза.

― И ты более решительна, чем келепские звери синдикатов. Жестокость, коварство, интрига… и всё под непроницаемой маской игривого дружелюбия. Вот за что все так обожают лис! Красивых зверей много, но далеко не все так искусны в красоте Ламии и Несиды, чтобы вместе с восхищением зритель чувствовал щекотку опасности на загривке.

― Ты боишься?

― Нет. Не думаю, что я боюсь красоты.

Они обменялись понимающими взглядами. Она и впрямь верила ему. Безоружный улыбчивый заяц выглядел порывистым юношей, но в бою не страшился ни стали, ни когтей. Сложно было бы в это поверить, не стань лиса свидетельницей прыти чужака.

― Я могла бы отравить вино.

― Но не отравила.

― Вот как? Обычно я слышу другой ответ.

― А я и не обычный зверь!

Ещё глоток, ещё одна игра в гляделки. Они пытались лучше узнать друг друга, но нет-нет, а иногда вслед за движением глаз мысли соскальзывали на плечи и кисти, на талию или грудь, шею, лапы или бёдра. Заяц привлекал лису пластикой своего тела, настолько расслабленный и небрежный в своей открытости, насколько это возможно. А она была его моделью, и нет ничего более обволакивающего, чем взор художника, нашедшего вдохновение.

― Ты интересный зверь, Квейн. Стал интересным, как только озвучил свою просьбу.

― Сердце творца не знает слова «уместно», оно жаждет творить когда вздумается, а не когда можно.

― Может быть… но сердце мужчины – такое же слепое, как два куска мяса, которые я вышвырнула за стену. Я всё ещё рассержена твоей первой просьбой.

Заяц искренне рассмеялся, и в третий раз пригубил вино. Когда он пришёл к лисице с просьбой дать ему время на рисование, она первым делом спросила, кому посвящён портрет. И ему хватило ума честно указать Шинчахальса.

― Я ведь обещал загладить вину. И во всём Карукене я не найду модели лучше! Дикость Ветроволнья, но лакьярское обаяние. Хищная, хитрая, жестокая, элегантная, сильная, решительная… сексуальная.

― Вы, южане, знаете толк в лести. Но не думай, что я так легко оттаю.

― Это не лесть, это впечатление, которое я выплесну в симфонии красок на холсте! ― широким жестом свободной руки заяц взмахнул в воздухе, будто перед ним стояла уже готовая картина.

«Подхалим, ― подумала про себя не без удовольствия Жаровня, ― и у него, Несида побери, неплохо получается».

― Вы с мышонком знакомы дольше, чем с шакалом, его громилой и полосатой кошечкой, не так ли?

― Мы с ним старые друзья, в Тиканипе Малитика свела нас около шести лет назад.

― Я сразу это заметила. Некоторые парни ставили, что ты сбежишь из драки как все хлыщи, наделав в штаны со страху. Их обманули меч и дерзость голохвостика.

― Но не тебя, ― это был ещё один комплимент, сказанный не ради истины, а ради лести. И снова он угодил в яблочко.

― Нужно быть или идиотом, или храбрецом, чтобы без оружия гулять по степи… Или арканистом.

Заяц снова хохотнул.

― Часто художников называют дураками на юге. Лакьяры – за следование старым канонам, а келепцы – потому что мы мараем холсты, когда могли бы расписывать фресками здания.

― А чем картина лучше фрески?

― Она быстрее. Моё первое впечатление меньше успевает остыть, а самый первый образ – самый чарующий. Однажды я писал фреску для купца в его имении, о, как ныло сердце, когда перед моими глазами работа уже сияла во всём великолепии, но умом я понимал, что здесь ещё на месяц работы! Это была настоящая пытка.

― И больше ты никогда не брался за фрески?

― Через полгода.

Теперь рассмеялась уже лиса:

― Пытка тебе понравилась!

― Если бы я не любил оттенки остроты в красоте, я не смог бы оценить истинное великолепие Ветроволнья. Боль лишь сильнее оттеняет страсть, а борьба за жизнь делает её многократно ярче.

Жёлтые лисьи глаза пронзили зайца, но тот не дрогнул, и с вызовом вскинул уши в ответ на томно-загадочную тень в улыбке.

Рэнфьела плавно поднялась с кресла, распустив шнуровку куртки, а художник эффектно скинул просторную рубаху: чем лучше он узнает модель – тем правдоподобнее будет картина. Лисица и не догадывалась прежде, что всего одна дополнительная причина, вовлекающая в ночную страсть искусство, может так взволновать её сердце. Возможно, стоит чаще смотреть на странствующих искусников… особенно на художников.

День полнился сражениями и усталостью, но страсть придала сил куда больше, чем мог бы сон. Контрастный душ после насилия нужен обоим одинаково сильно.

Такой же душ сейчас остудил излишне горячие головы иренетицнев, разбивших лагерь среди свежевозделанных полей преданных огню предместий. Триумфальный успех авангардного боя обернулся полнейшим разгромом изрядной части всего осадного войска, причём части самой опытной и хорошо экипированной.

― Это твоя вина! Твоя и только твоя! ― тигриный рык заставлял дрожать нутро находящихся близко зверей и банальной ревущей силой, однако ещё больше трепета внушало прозвище главы Гранитных Разорителей – Костолом. Это была не метафора.

Его поддержало едкое шипение куницы, во многом напоминающей своё прозвище. Гадюка тоже не была в восторге, и заняла позицию громилы:

― Не мы предложили этот план, Златохвост. И что же теперь? Тридцать наёмников! Мы потеряли тридцать зверей, которые стоили нам полторы сотни полновесным хактвапским золотом!

― И мой авангард! ― не унимался тигр. ― Они захлопнули ворота за их спинами – это твой план?!

Лис-полукровка с большим трудом удерживал уверенную стать хозяина положения, и перевязанное плечо, куда во время штурма прилетела смазанная ядом стрела, никак не помогало. Благословенный эликсир обезвредил яд, но не убрал слабость.

― Вы зажрались, господа! Высуньте свои морды из шатра – Карукен горит! Мы добились результатов, о каких месяц назад не могли и мечтать! И что за идиотами нужно быть, чтобы позволить закрыть уже захваченные городские ворота за своими спинами?

― Мы ещё ничего не добились, щенок! ― хотя тигр и был весьма молод, но телосложением Малитика его не обделила, поэтому тут лис не решился высказывать возмущение вслух. Не возрастом, так размером Костолом мог щегольнуть. ― Нас отбили!

Гадюка вновь подхватила:

― К Тифигдосу потери, без них войны не бывает. Но скажи же нам, Златохвост, с какими силами мы пойдём на штурм завтра? Ты потерял лучших из лучших.

― Я?! Это наша совместная атака, кретины!

― В которой ты прикрываешься моими парнями, трус!

― Слушай, ты…

― И в которой не было нужды. Карукен и без нашего участия начал сам себя жрать. Скажи, лис, почему мы не выждали ещё денёк-другой?

Златохвост вспыхнул, но смог лишь состроить жуткую гримасу. Здесь он и правда слегка поспешил, окрылённый новостями от лазутчиков с Сердцеедкой во главе. Судя по словам белок выходило, что карукенцы уже агонизируют, и стоило ударить быстро и решительно, чтобы не приведи Ушедшие они оправиться не успели. Спонтанность окончилась пленением серьёзного количества зверей, с которыми осаждённые сотворили много неприятного.

Ярый спор прервал зловещий утробный зов сигнального рога.

― Что за хрень? ― шикнула Гадюка, высунувшаяся из-под полога шатра. ― Они что, сделали вылазку?

Костолом вырвался уже безо всяких вопросов, держа наготове боевой топор и рыком созывая свой синдикат. Последним выскользнул крайне раздражённый лис, и сразу же услышал панический вопль: «Осы! Осы! А-а! Прячьтесь! Осы!»

Разбросанные по склонам пологих холмов костры лагеря Иренетаца высветили множество здоровенных стремительных силуэтов – гигантские насекомые яростно бросались жалить и кусать всё живое. Полосатые твари и в обычное-то время словно Спелиратой тронутые, а специально разозлённые хозяином и натравленные – вовсе безумные чудовища мало чем отличающиеся от порченных.

― Что ты стоишь, сделай что-нибудь! ― в отчаянии выкрикнул Златохвост Гадюке.

― Что?! Ты думаешь, их так легко остановить?

― Кто из нас двоих куница?

Яростно чирикая ругательства на куньем, глава Малахитовых Змей унеслась изобретать решение проблемы, а с юга снова загудел рог – впрочем, тут же захлебнувшийся: пользуясь ночью и налётом гигантских насекомых, кто-то из иренетинцев и впрямь решился напасть на осадный лагерь.

Мысленно проклиная всеми Ушедшими этих непрошенных героев-смертников, Златохвост побежал искать своего подручного.

― А я говорил, надо сразу уходить! ― шёпотом возмущался Лиар, скача на четвереньках прочь от шума битвы в густое высокотравье на разделе между пашнями.

― Уходить куда? ― шикнула Кинца из-под капюшона, проводив взглядом метнувшуюся над головами гигантскую осу. ― Дувланов у Златохвоста ты сам забирать будешь?

― А чего Сердцеедка так долго? Нас сейчас тут и порубят! Дождались…

― Перестань ныть и шевели лапами.

Не успели они пробежать и десятка скачков, как из расступившейся темноты возник облачённый в хорошую броню зверь непривычных очертаний – рысь. Стрела заранее лежала на тетиве, поэтому Лиар уже лёжа с ужасом обнаружил торчащее в его груди оперённое древко. Пальцы мгновенно заледенели и перестали слушаться, лишь с третьего раза куница смог ухватить с пояса флакончик с эликсиром, боясь даже вдохнуть лишний раз.

Кинца застыла ошеломлённая, и стала бы жертвой следующего выстрела, если бы тени не взвыли в её голове, хищными призраками вереща и требуя действий. Время словно замедлилось, плавные и бесшумные движения вражеского лазутчика увязли, а тьма вокруг умирающей куницы вспучилась, отслоилась от поверхности травы и бесформенным клубком звала, шептала и тянулась, алчущая обрести форму.

Рысь мог бы крикнуть, указать товарищам, что здесь парочка иренетинцев, но убить было быстрее и гораздо привычнее для зверя синдикатов. Это его погубило.

Белка сама не заметила, когда её рука вытянулась в сторону врага, растопырив скрюченные пальцы, и в виски вошли раскалённые иглы, заставляя сомкнуть кулак. Ни хрипящий лучник, выронивший оружие и скребущий теперь по собственному горлу когтями, ни куница, мучительно нащупывающий склянку жизни, не видели ничего потустороннего, но Тень ужасалась, глядя как из самой ночи прорастают чернейшие щупальца, обвивая глотку добычи, сжимают, стремятся раздавить и разодрать одновременно. Ещё сильнее пугало чувство отсутствия контроля: мрак сам говорил, что делать, и сам принимал решение, и всё естество Кинцы мучительно стонало в паутине липкого страха. В подсознании пульсировала неприятная мысль, что при желании сопротивляться бы не вышло.

Но она не хотела сопротивления, потому что сейчас тьма спасла жизнь и ей, и другу.

Когда стрелок упал и замер навсегда, белка осела на колени и подползла к Лиару. Тот даже сумел нащупать эликсир, но не смог вытащить пробку. Она выхватила глиняный пузырёк из ослабевших пальцев и сама залила благословенную жидкость в глотку куницы, одновременно с этим выдернув из его груди стрелу – рана мгновенно стянулась, вытолкнув устрашающий, но не смертельный фонтанчик крови. Ещё столько же Лиар выкашлял, как только перевернулся набок. А белка, тем временем, простилась с остатками той скудной пищи, которую успела проглотить ещё в полдень. В столь гнетущий и опасный миг на задворках сознания вспыхнула неуместно-забавная мысль, что она так никогда не догонит Рееку по фигуре, если будет выблёвывать обеды.

― Ты в порядке?

Белка подняла взгляд, различив тяжело пыхтящего Лиара, протягивающего ей руку.

― Получше тебя.

Два едва живых зверя – один от раны, вторая от слабости – поддерживая друг друга, вновь устремились прочь от бойни, вглубь лагеря осаждающих. Лишь мимолётный взгляд Кинца бросила на убитого ею карукенца: на шее у него не было никаких следов, кроме борозд его собственных когтей…

Звёзды холодно созерцали тысячей глаз за хаосом ночного налёта, а ночь оставалась глуха к крикам и призывам.

Пока осы ввергали в ужас и беспорядок одну половину лагеря, с другой ударил кулак лучших бойцов Карукена – самых безжалостных и могучих. Они вынырнули из высокотравья меж ячменным и хмельным полями, ринулись на приступ, прикрываясь широкими щитами от стрел, а когда щиты разошлись – из-под них вынырнули алчущие крови клинки и копья.

Костолом огрел какого-то лиса и даже не проверяя, как у того дела, следующим взмахом встретил выпад ещё одного подоспевшего тигра. Тяжёлая боевая секира даже если не пробивала крепкую броню, выводила врага из драки хотя бы на время. Другого огромного кота так легко одолеть не выходило, он встречал выпады собственным топором, сразу же рядом возник лисий силуэт, вооружённый узким длинным мечом, вскоре очухался и первый лис. С одной стороны каменный кулак Гранитных Разорителей, с другой – сборная солянка карукенцев, временно объединившихся против общего врага – стычка начала затягиваться. Совсем рядом один из лучников Золотых Лап, возомнивший себя самым хитрым, кубарем слетел с убитого метко брошенным копьём дувлана и взвыл, когда хрустнула рука. За него попытался заступиться Янтарь, но из какофонии смазанных теней вынырнул тот, чья слава колоколом разнеслась от городских стен ещё при первом штурме. Помощник Златохвоста взвизгнул, отскакивая от леопардьего двуручника. Огромный воин едва ли уступал в скорости движений проворному лису, и вот его собственный меч лязгнул и затерялся в траве после неудачной попытки парирования. Только подоспевший союзник спас правую руку главы от неминуемой гибели. Он бросился к стойке копий, где обнаружил взводящую арбалет белку.

― Живо! Найди Златохвоста!

― Где я тебе его найду?! ― возмутилась Сердцеедка, вскидывая оружие и тут же разряжая его в сторону незнакомого воина – она лишь надеялась, что это действительно карукенец, а не союзник, прежде не попадавшийся ей на глаза.

― Или так, или в ближний бой! Нас теснят!

Чертыхнувшись, южанка отшвырнула оружие и рыжей тенью мелькнула в ореоле единственного факела. Сразу же с другой стороны выскочили двое налётчиков, одного Янтарь удержал выпадом копья, второй сошёлся с подоспевшим зверем Малахитовых Змей. И снова изо тьмы возник ужасающий образ леопарда, теперь, на границе отсвета факела, зловеще сверкающего бронзой и яростью изумрудных глаз. Не хотелось думать, кому принадлежит кровь, заляпавшая доспехи и пятнистый мех.

Снова отступление, больше похожее на бегство – теперь над головами маячили гигантские осы. Иренетинцев с одной стороны гнали насекомые, с другой – налётчики, но это не помогало собраться ни капли: от ос звери бежали во все стороны, безо всякого порядка и никак не управляемые. Сплотиться перед натиском было невозможно!

Яростно ревя, на новое поле брани ворвался Костолом, теперь такой же окровавленный, как и леопард – и два непобедимых чудовища сошлись в лязге стали и рыке жажды крови. Юркая куница из Малахитовых Змей возникла словно из ниоткуда, в мгновение ока выпустив в холькана две стрелы. Первая бесполезно отскочила от набедренника, а вторая вошла точно над поясом, ниже кирасы. Лучница пискнула от радости, острейшая боль яда степных многоножек даже такого здоровяка свалит!

Джайгар ощутил слабый резкий укол, а затем едкое пламя, струящееся по венам. Его громадный враг тоже заметил стрелу, и с триумфальным рёвом утроил свой натиск. На кратчайший миг, когда между двуручником и лезвием секиры вспыхнули искры, леопард вернулся на имперский плац, где его принимали в личные хольканы принца. Чаша, выполненная в виде серебряного черепа, смотрела на него ликом смерти, а кукурузное вино разило опасностью. Он не колеблясь залпом опрокинул в себя отравленное пойло и поднял меч. Трое экзаменаторов вышли с разных сторон роскошной площадки – мечник, копейщик и застрельщик с веером дротиков за плечами. Прошлый раз его вернула к жизни храмовница Скиппы, в позапрошлый – тоже, и ещё раз до этого. Каждый раз агония яда всё меньше мешала лучшему воину Ак-Наамаса твёрдо держать оружие и стремительно разить противников, а алая пелена боли перед глазами теперь казалась не более чем иллюзией Ламии.

Костолом, отброшенный на шаг хохочущим пятнистым чудовищем, серьёзно усомнился – простой ли смертный зверь противостоит ему? Выпад, финт, рубящий удар, укол, снова удар с финтом – смена направления… Костолом успевал только отражать атаки, сам не успевая контратаковать. Враг был ниже ростом, легче, но теснил всё сильнее! Кто-то из Золотых Лап попытался было прийти на помощь главе Разорителей, но леопард почти не глядя ударил навершием и превратил морду нового противника в кровавое месиво. Выпад, финт, выпад, финт и снова выпад. Тигр тяжело дышал – слишком много ран. Каждая сама по себе не слишком опасна, но из каждой вытекает жизнь горячим алым ручейком. Где все Разорители? Их же оставалась ещё дюжина! Где малые синдикаты, подчинённые Разорителям? Где наёмники, где союзники? Резкая вспышка взорвалась в животе и потянула куда-то в бесконечность пылающие болью лоскуты сознания. Сколько здесь налётчиков? Не больше двух десятков! Это на лагерь более чем в сотню морд! Вместо меча на шатающегося тигра теперь обрушивался чекан, неизменно вонзающийся в броню неестественно глубоко. Когда проклятый леопард успел сменить оружие? Хруст рёбер, затем застилающая алой пеленой способность мыслить вспышка в груди, череп задрожал и завибрировал, звон в ушах оглушил Костолома настолько, что он даже не заметил – у него больше нет нижней челюсти. А спустя мгновение жизнь оставила его.

Зловоние брошенной в костёр секретной железы осы, нашпигованной соцветиями тимьяна и ковыля вместе с полынным стеблем, щипало ноздри, но выполняло свою главную работу: отваживало гигантских насекомых, всё больше очищая лагерь от угрозы с воздуха. Рамьен Златохвост смог собрать вокруг себя полтора десятка бойцов, до этого метавшихся без малейшего понятия, что им делать. Прямо сейчас нужно было прислать подкрепление Костолому, отбивающему атаку налётчиков, и когда отряд вышел вперёд, Сердцеедка снова высказала своё недовольство:

― Я ещё раз говорю, я не воин. Я не пойду в битву!

― Девочка моя, ты, кажется, не совсем понимаешь, в каком находишься положении.

― Прекрасно я его понимаю! Я – шпионка. Я открыла для твоего авангарда город, и я обеспечила тебе и твоему альянсу лёгкий бой.

― И это ты называешь лёгким боем? ― лис раздражённо взмахнул рукой в сторону звуков битвы.

Своего главу поджидали трое подручных из синдиката, и им всё меньше нравилась белка, осмеливающаяся спорить с Златохвостом.

― Это меня не касается. У меня была своя работа.

― Что ж, теперь у тебя новая.

Не успела Реека ответить, как из-за ближайшего шатра вылетел, бодро вращаясь и разбрасывая искры, факел, и плюхнулся на сухую траву возле палатки. Пока один зверь бросился спешно тушить пламя, остальные, не теряя ни мгновения, поспешили разобраться с психом настолько безумным, что хотел запалить степь. Пожар убил бы обороняющихся вместе с нападавшими и пожёг бы поля, обрекая на голод Карукен! Когда шумиха улеглась, белки поблизости уже не было.

― Лиар! Ты меня напугал!

Куница, вытащивший подругу подальше от глаз синдиката, приложил палец к губам:

― Тихо, надо уходить. И быстро!

― Что случилось? Почему ты весь в крови? Где Кинца? ― белка тоже перешла на шёпот.

― Тут я. Костолома убили, его звери бегут, а Малахитовые катят бочку на Златохвоста.

Шулер поддакнул:

― Ага, Гадюка с него теперь три шкуры сдерёт. А угадай, кто окажется крайними?

Только дурак бы не догадался, поэтому больше Реека вопросов не задавала. Рассчитывать на мирное прощание не приходилось, и троица лишь понадеялась, что дувланов сейчас никто не охраняет. Иренетинцы, конечно, пустят погоню, но явно не в ближайшие дни. Надежды оправдались – дозорные сейчас сражались вместе со всеми. Той дисциплины, какую муштруют хактвапские войска, и какую иногда пытаются изобразить келепские крупные синдикаты, в степи попросту не знали. И дезертиры принялись спешно седлать скакунов.

― Куда собрались? ― раздался строгий оклик – рослая куница в зелёной броне с орнаментом змей смотрела на скотокрадов поверх наконечника стрелы.

Сердцеедка произнесла единственный правильный ответ:

― Это скакуны Золотых Лап, с тобой мы не в ссоре.

Малахитовая хмыкнула и чуть ослабила тетиву, но лук не опустила.

― Мерзкие южные гады, Гадюка сразу знала, что вам нельзя доверять.

― Мы и не просили. Сделка есть сделка, и она исполнена. Что ты хочешь?

― Златохвост дал вам награду.

― Не борзей, а?

― Знаешь, чем смазана эта стрела?

― Твоим недотрахом?

― Ах ты!.. Ты сама себе кишки вынешь, когда этот яд окажется у тебя в брюхе!

Тень взглянула на подругу – та выглядела очень и очень недовольно. Рядом стоял Лиар, рефлекторно поднёсший руку к груди, куда совсем недавно вонзилась стрела карукенца.

Любое движение – и лучница спустит тетиву, а яды у их синдиката были очень злые. Значит, выход только один…

Сердцеедка отпустила какой-то едкий комментарий, но Тень уже не слышала – в её ушах словно звенели буравящие виски шепотки, как древоточцы прогрызающие кость и раздирающие мозг, в горле стоял тугой ком, а на языке чувствовался привкус желчи и крови. На этот раз она попыталась подчинить себе хищный мрак, не убить, лишь обезвредить жертву… и вскрикнула в исступлении, едва успев осознать ошибку перед тем, как чернота поглотила её сознание, гневно шипя мириадами бессмысленных голосов…

***

Ночь – не враг для кошек, звёздного света им хватает, чтобы различать врагов и друзей. Напротив, затапливающая всё темнота позволяет укрываться, стремительный силуэт подкрадывающегося хищника – мираж это или смертельная угроза? Никакой дозорный не сможет удерживать быстрые аккорды бдительности на натянутых струнах нервов всю вахту, а когда спохватится, станет слишком поздно.

Пятнистый кот выпрыгнул из высокотравья вместе со своей стаей. Легенды гласят, древние кародийцы не любили сражаться плечом к плечу, и леопардья гордость не позволяла делить с кем-то свою победу, но те времена канули в лету задолго до Войны Ушедших. Теперь имперская муштра и вечная экспансия Ак-Наамаса научили горделивых одиночек биться в строю, а ужасающий авторитет леопарда сплотил вокруг него сброд из разных синдикатов.

Не от лица хитрой лисы, не от лица страшного арканиста, но полагаясь на собственную славу, брызгами крови омывшую его латы, Джайгар собрал вокруг себя самых дерзких, смелых и сильных карукенцев – и выступил в ночь, чтобы разбить замысел врага. У иренетинцев было всего три крупных синдиката, и только имперский холькан был достаточно самоуверен, чтобы попытаться убить одного из трёх глав, разом лишив лагерь врага трети политической силы, а по боевому духу нанеся урон несравнимо больший. Синдикатцев улицы учили толпой наваливаться на одного, потом хватать добычу и бежать быстрее, чем обиженная сторона опомнится и отомстит, а хольканов растили как живое оружие императрицы и бесчисленных принцев и принцесс с чёрным мехом: учили тактике, стратегии, самоотверженности и дисциплине, о которую разобьётся любой меч.

Сначала в ушах звучал только ветер степей, шепчущий шелестом травы, затем, когда сигнальный рог исполнил тревожную интродукцию, вознаграждённую метко пущенной в грудь трубачу стрелой, зазвучала симфония войны, сплетённая из боевых кличей, командных окриков, яростной брани, криков и стонов раненых и умирающих. Он чуял страх – враг знал, какой монстр пришёл по их души, и этот страх был ему слаще келепского вина. Он чувствовал кровь на языке – брызги чужой жизни, оросившие оскаленную пасть или ручьи горячей агонии, текущие по впившимся в глотку клыкам, и эта кровь придавала сил больше, чем эликсир храмовников. Очередная морда, укрытая лёгким шлемом – он не пил вместе с этой мордой, значит это лицо врага. Лицо мертвеца, лишь по абсурдной случайности ещё не лежащего на земле без движения. Очередной силуэт – союзник, но хрипящий на смятой траве. Он умрёт в плену, если трус, или прикончит себя сам, если храбр – в любом случае это уже не живой зверь, имеющий значение, а лишь рельеф на поле боя, а его просьба о помощи единое целое с шумом ветра. Взметнулся меч – отбив и укол. Копьё, топор, скимитар – не важно! Гвардеец принца знал десятки способов не заметить потуг одиночного врага в сопротивлении, а строем здесь никто сражаться не умел. Мизоредонцы были крохами по кародийским меркам, и мощь леопарда сминала любое живое препятствие, быстро превращая его в истекающее кровью, лишь тигры могли оказать сопротивление, превосходящие холькана в грубой силе, но несравнимо больше уступающие ему в мастерстве – на таких врагов требовалось несколько ударов. Сквозь алую вуаль ярости и ран он видел калейдоскоп выбрасывающих в его сторону наконечники и лезвия зверей, все они сливались в единое сторукое чудовище, от которого он удар за ударом отрубал кусочки, пробиваясь к гулко пульсирующему сердцу. Рокотали боевые барабаны с рисунком оскаленной пасти в висках, пока в ночной степи прорастали джунгли гористой Кародии и баобабы саванн Гвондо, и медленно раскрывались за спиной воина империи колоссальные костяные крылья Вал’Сшииз Ас’Леп’Леллатц, Первой Императрицы, пожинающей мириады душ, кормящих бесконечно жадную и ненасытную глотку её детища, её страны, единственной после Войны Ушедших сохранившей порядок, иерархию, общий закон и скопившей богатство, о котором хактвапские визири не смеют и мечтать.

Кровь и кишки под подошвами башмаков, ошмётки чужих шкур, застрявшие на когтях, собственная кипящая кровь, отравленная бесполезным ядом и вытекающая из ран. Свою кровь он жертвовал Валши Лелла, как её имя произносят чужеземцы, столь же рьяно, сколь и чужую – и она неизменно принимала жертву, оставляя своего верного холькана возвышаться над грудой тел павших врагов.

И всё же, даже давно забывший страх перед смертью леопард не мог сражаться вечно. Вуаль перед его глазами становилась всё тяжелее и чернее, удары больше не отсекали конечности и головы, и когда пал Костолом, пришло время отступать. Отступать во тьму забвения, где нет ни звуков, ни земли, ни воздуха…

― ..ар?.. Джайгар, ты слышишь меня? ― глубокий бархатный голос, сильный как хмурое море, омыл утёс мёртвой плоти сторукого титана, на вершине которого лежал бездыханный леопард.

― Он очнулся, я чувствую его жизненные потоки, но…

― Дай ему время, ― прошелестел песок, сорвавшийся с дюны костяного праха и скользнувший по пятнистой шкуре. Где-то внизу захрустели рёбра, пробившие шкуру спины и сросшиеся с грудой мертвечины. ― Ему нужен сам храмовник, а не эликсир, с такими ранами.

― Сегодня последний день. Мы не можем погрузить его на телегу и везти в таком виде. Ему нужно прийти в себя.

Плотная сросшаяся плёнка кожи с треском разошлась, обнажая глазные яблоки – и во тьму мёртвого мира ворвался первый свет. Ошеломляющий, причиняющий невыносимую боль, и застилающий тяжёлой белизной страданий черноту вечного покоя…

― Наконец-то ты очнулся, ― Аш-Алари положила руку на изгвазданное кровью плечо. ― Я ещё не взяла у тебя реванш, у тебя нет права умирать, здоровяк.

Эхом ей вторил Шинчахальс:

― Премия на сундуке. Тридцать из обещанных ста пятидесяти от меня, остальное – благодарность Карукена. Теперь я очень прошу тебя принять ванну.

― Твоя пятнистая задница заставила иренетинцев собрать вещички и уйти. Ты рад?

Джайгар сел на постели с трудом, но не почувствовал боли ран, только одеревенелые мышцы вторили тигрице, подсказывая, что валялся воин без движения не один день.

Щурясь как от полуденного солнца в сумерках тускло освещённой комнаты, леопард увидел ставшие уже привычными образы поджарой полосатой хранительницы в белых мешковатых одеяниях, оставляющих открытыми живот и плечи, и тощего пустынника, завёрнутого в самую роскошную парчу, какую он сумел отыскать в этой дыре.

― Я хочу выпить, ― таковы были первые слова наёмника. Тигрица закатила глаза и пихнула его в плечо, а шакал криво ухмыльнулся. Впрочем, именно он с заметным усилием вытащил из-за стола, заваленного собранным походным снаряжением, внушительного размера толстопузую амфору.

― Я вычту это из твоей награды.

Кисть едва касалась холста, нечасто Гескацу приходилось видеть друга за работой, а теперь, после всех их злоключений, он мог точно сказать: морда зайца выглядит одинаково сосредоточенно в двух случаях: во время битвы и в процессе рисования. В остальное время художник расслаблен и по-простому обаятелен, что бы ни происходило. Хотя Рубиновые Шамширы теперь постоянно грызлись с другими синдикатами за само своё право на существование, мастерскую Квейна город признал нейтральной территорией, и творца никто не отвлекал из уважения скорее к келепскому искусству, чем лично к южанину. Авторитет арканиста и холькана, однако, тоже не стоило сбрасывать со счетов.

Картина была, на взгляд мыши, уже закончена: среди пыльного, песочного оттенка безликого интерьера, сквозь зрителя смотрел худощавый шакал в роскошном одеянии. Луч света из крохотного окошка мышиной архитектуры наполнял объёмом его морду, плечо и длинные тонкие пальцы левой руки, задумчиво замершей у подбородка, а правая затерялась в складках сливающегося с комнатой одеяния – и несомненно сжимала арканную фокусировку, сокрытую от любопытных взглядов. Картина вызывала странное чувство трепета, словно этот шакал был несравнимо выше зрителя по статусу и умственным способностям, и полностью это осознавал, воспринимая как должное, а зрителю оставалось только склонить голову и сказать «да, господин, конечно, господин», и оставить погружённого в свои важные замыслы пустынника в одиночестве.

― Я всё равно не понимаю, чем он тебе понравился? ― Гескац дёрнул плечами, сбрасывая навеянное картиной наваждение.

― Яркостью образа, мой друг. Разве этого мало? ― заяц отступил на шаг, покачал головой, приглядываясь к картине, затем поднял зеркальце и вгляделся в отражённое изображение – и снова вернулся добавлять совершенно неразличимые обывателю штрихи.

― Этот образ… Квейн, я не прощу себе того, что мы сделали. Что я сделал!

― А что мы сделали?

― Мы пришли в чужой город и принесли сюда войну! ― маленький рыцарь всплеснул руками. ― Я мечтал быть героем, не вестником войны! Искал благословения Малитики, а не Тифигдоса… и не Валши Лелла.

― Ты убеждаешь себя в этом, но сам не веришь, что и без нас не началась бы бойня. Суди себя, это полезно, но не сваливай на себя чужую вину.

― А что… что если это моя вина? Если бы я не пошёл искать Аш-Алари – она бы не пошла в Ветроволнье с Шинчахальсом и Джайгаром. А вдвоём… Самомнением арканистов можно горы подпирать, но он бы не решился провоцировать войну, полагаясь на одного только леопарда!

― И что бы это изменило, мой друг? ― Квейн обернулся – щека его была измазана красками.

― Как это что! Я же говорю…

― Нет-нет, ― художник вскинул ладонь, и тут стало очевидно, что морда у него, в принципе, чистая. Страшно подумать, каких усилий будет стоить отмыть мех. ― Я спрашиваю, что бы это изменило для тебя? Карукен и Иренетац подрались бы не вчера, так через неделю, а не через неделю, так через месяц. Но что бы стало со всеми уроками, какие ты извлёк из приключения?

Мышь надул щёки и скрестил руки на груди:

― Такие себе уроки, знаешь ли. Я хотел бы сменить ментора.

― Тем не менее, очень доходчивые. Чем терзать себя виной, лучше воспари полётом мысли над своим прошлым, и узри настоящее. Разве мы не стали ближе к исполнению твоей мечты? Разве ты, ― заяц выделили слово, ― не стал совсем чуточку другим за эти дни? Прежний Гескац не мог найти в себе сил и решимости бросить вызов убийцам Мура. А что же Гескац сегодняшний?

― Пфх. Я рыцарь! Там, куда я прихожу, должны расцветать справедливость и порядок, а не… вот это вот всё.

― Ты – путник, мой друг. И путь твой лежит не среди гор, оливковых рощ и холмов, но среди чертогов твоего собственного сердца. И если хочешь пройти по нему до конца – так иди и не останавливайся! Да, у тебя сердце рыцаря, но судьбу рыцаря тебе ещё предстоит создать.

Спустя долгую паузу, когда мышь вынырнул из тяжких раздумий, он снова застал художника занятым портретом.

― Скоро ты? Джайгар, наверное, уже хвастает своими жуткими подвигами.

― Иду-иду! Но не переживай, уверен, Алари и Чахальс прежде заставят его отмыться, так что спешить некуда.

― Ну хорошо… А тот, второй портрет, где он? Ты говорил, что взял заказ…

― А, он уже у заказчицы!

― Не думал, что здесь есть ценители искусства. И кто она?

― Ты её знаешь.

― Я знаю в Карукене слишком многих дам, которых очень хотел бы забыть и никогда не вспоминать. Она хотя бы что за зверь?

― Лиса.

― М-м-м… э-э…

Квейн снова обернулся, на этот раз с осуждением во взгляде:

― Мой друг, ты поразительно слеп в вопросах общения. Ты, сдаётся мне, узнаешь меч каждого синдикатца Карукена со ста шагов, но не вспомнишь ни одного имени, стоит нам отойти на лигу.

― Как будто у них тут есть имена! Сплошные клички…

― Такова традиция, ― заяц пожал плечами и вновь вернулся к холсту. ― Как добавлять что-то драгоценное к названию синдиката.

― Да тут и синдикаты – одно название. Разбойные банды в чистом виде!

― Всё тебе не эдак, всё тебе не так! Ох, пойдём уже, поприветствуем Джайгара, пока твоё ворчание не отбило мне вдохновение. О, Акота, ты порой просто невыносим.

Сборы вышли быстрыми и немного скомканными. Присутствие арканиста и его отряда начало создавать неудобства для возни синдикатов, теперь почти бескровно, зато очень злопамятно перерисовывающих границы на воображаемой карте улиц. Отряд покинул Карукен в смешанных чувствах, и сильнее всех смешивал настрой путешествия через жаркую степь Гескац, неустанно корящий себя и спутников за оставленную за спиной войну. Город полнился тихой грызнёй за влияние, где главы синдикатов заперлись в своих логовах до завершения войны, а их подручные избивали и драли друг дружку в подворотнях и вламывались непрошенными гостями в прибыльные заведения. В отличие от уничтожения Опаловых Стрелков и войны с Иренетацем, нынешняя вражда стала самой бескровной, но и самой мерзкой: никаких прямых противостояний, дуэлей или крупных банд – лишь неуловимые тихие разборки, спонтанно случающиеся тут и там ради самоутверждения новых порядков. Чужакам не было места в этой делёжке, сохрани Жаровня арканиста при себе, и против неё ополчились бы все. Лишь этот аргумент убеждал мышь в необходимости просто уйти, оставив Карукен пожирать самого себя, без попыток вмешаться. Но маленький рыцарь зарёкся: это единственный раз, когда он закрывает на подобное глаза.

Леопард и заяц, напротив, были весьма довольны и постоянно делились шутками, песнями и историями, зачастую сального характера, но это несомненно скрашивало путь. Из-за Джайгара путники не выдвинулись в тот же день, как он очнулся: Рубиновые Шамширы ради пирушки с пятнистым героем провозгласили перемирие с конкурентами, и таверна «Скрипучие Колёса» стала нейтральной землёй, где звери могли ходить на бровях не опасаясь тех, с кем за пределами её стен мгновенно станут врагами. Той ночью с вылазки вернулись четверо зверей из двадцати двух, все при смерти, но они дотащили леопарда назад. Именно те усилия заставили иренетинцев свернуть лагерь и уйти, а потому все четверо теперь получили лучшую выпивку и лучших девочек города. Конечно же, особые почести воздали тому, кто лично прикончил Костолома.

И снова затхлые, тесные улочки глинобитных башен, подслеповато щурящихся крошечными окошками, сменяются бескрайней степью. А на смену провонявшей духоте приходит пекло раскалённых в северных пустынях ветров, беспрепятственно преодолевающих многие сотни лиг без единой горной гряды, что могла бы уберечь Ветроволнье от жестокой жары.

Снова извечная опасность встретить на пути кочевников, вердекаров или ещё какую порченную дрянь.

На вечернем привале, когда жара отступила и выпустила из плена медленно остывающий разум, Гескац укорил друга:

― Я и не знал, что ты такой герой-любовник.

― О чём ты? ― изумление казалось столь невинным и искренним, что настроение мыша упало ещё ниже, хотя, казалось бы, некуда.

― Что значит «о чём»? О том, о чём вы с Джайгаром весь день трепали!

― А! Я нуждался в этом. Не знаю, если честно, как ты справляешься. Моим чувствам нужен был выход!

― А я подскажу, как он справляется, ― отозвался леопард, хотя его никто и не спрашивал. ― Посмотри на его физиономию, он кислее сотни лимонов! Он все свои чувства пустил на желчь, а-ха-ха!

Гескац затруднялся сказать, что задело его больше: сама шутка, или то, что Квейн над ней посмеялся.

Заяц хлопнул его по плечу:

― Слушай, тебе тоже нужно проводить время с девочками. Смертельная опасность на каждом шагу – не лучший спутник для душевной гармонии, мой друг. Чем грубее с тобой мир, тем важнее иногда укрыться от него в нежных объятиях. Посмотри на это как на зимнее путешествие по южным фьордам Лакьяраки: холодрыга, постоянные дожди, снег и град – да без костра самый стойкий медведь околеет. Так вот крепкая выпивка и понимающая девочка – тот самый костёр.

― Аш-Алари как-то без костра обходится.

Тигрица прижала уши и дёрнула кончиком хвоста. Поняв, что язык тела начал говорить за неё, она ответила:

― Я отшельница, Гескац. Мои чувства подчинены моей воле, а воля закалена. Учение заг-тайчи учит нас созерцанию мира, а не участию в мирской суете. То, что плохой отшельник ищет вовне, хороший – обретает внутри себя.

Многозначительный взгляд обдал Квейна холодом осуждения, и тот вскинул ладони:

― Мой путь давно свёл меня с монастырских троп, Алари, не будь так строга.

― Ты всегда был моей головной болью, а теперь ты – постоянное напоминание о моей неудаче как наставницы.

― Я просто слишком хорош для монастыря. Относись к этому как к успеху столь грандиозному, что он не уместился в тесных горах!

― Я отношусь к этому как к мирской суете.

― О нет, ты начинаешь звучать как наши замшелые деды.

Тигриный рык прозвучал скорее утомлённо, чем угрожающе, а мышь указал на шакала:

― Тогда вот Шинчахальс! Он тоже почему-то не нуждается в том, чтобы валяться пьяным в зюзю без штанов!

― Кеш, почему вы не берёте девочек? Вы по мальчикам? Так их в Карукене тоже было навалом, а-ха-ха-ха!

Арканист и бровью не повёл, даже не поднял взгляда от страниц обшарпанной книги из своих бесчисленных записей. Изрядная часть черепков и табличек давно стала пылью, брошенная вдоль дорог – пустынник методично уничтожал первоисточники, как только переписывал их содержимое, а затем ещё дни напролёт бродил в четрогах своего разума, осмысливая скупые слова из мёртвой эпохи.

― Я родом из более цивилизованных мест, чем вы. В отличие от вас я знаю, что секс – это совершенное оружие, а шлюха – идеальный убийца.

― А-а, кеш, это глупо!

― Ровно до тех пор, пока твоё влияние несущественно для серьёзных зверей. Моё – превосходит эту границу.

На этот раз и художник не удержал вопрос за зубами:

― Но опасаться этого вообще в любом месте?.. Карукенцы ведь никак с тобой не связаны.

― Мой разум – не только моё оружие, но и моя защита. Я не могу себе позволить ослабить себя алкоголем – кстати, крайне дрянным в Карукене – или интимной близостью.

― И что же, все арканисты такие сухари?

Квейн не ждал ответа, но после паузы шакал всё же отозвался:

― Не все. Некоторые ступают на путь разложения своего разума и пользуются славой гильдии ради плотских утех. У таких нет амбиций и тем более нет возможности их реализовать. Я стремлюсь к большему.

― К чему?

На этот раз лишь тишина, треск хвороста в костре под котелком и одинокий заунывный клёкот какой-то птицы вдали. Шинчахальс промолчал, а мышь заговорил, не уверенный убеждает он себя или спутников:

― Рыцарь должен быть образцом морали и этикета, а пить, пока обратно не полезет, и заниматься плотской любовью без любви духовной – это совершенно не морально и не этично.

― Поэтому рыцари закончились, а наёмники – нет, ― многозначительно отметил холькан.

Долгий путь в седле и звёздная ночь быстро сморили путешественников одного за другим, а тигрица, давно превратившая контроль своих жизненных сил и усталости в подсознательную привычку, задумчиво смотрела на завернувшегося в спальник бывшего воспитанника и развалившегося на примятой траве оглушительно храпящего громилу. Они жили естественными потребностями и желаниями, как дикие животные или рыбы. Оба обладали достаточно острым умом и богатым жизненным опытом, чтобы возноситься на крыльях разума над всем миром, но заливали в себя яд сбродившего винограда или хмеля с ячменём, разрушая свои тела, и потакали низменной страсти, затуманивая взор сердца. Она не чувствовала зависти, но не могла отрицать своё любопытство: каково это, жить ярко и гореть страстью? Созерцание по-своему прекрасно, и можно вечно смотреть на огонь… но каково быть самим огнём? Квейн учился по тем же манускриптам и устным сказаниям, он умел смотреть на всё со стороны – и, не забыв уроков, смог стать частью мира, который прежде учился созерцать. Это казалось правильным. Гармоничным. Целостным. И всё же в чём-то дефектным – был какой-то изъян, который тигрица пока не могла осознать, который делал путь Квейна слишком опасным и зыбким, ведущим не к лучшему познанию гармонии мира, а напротив, прочь от него.

Впитав эту мысль и сделав её частью своего собственного пути познания, Аш-Алари затушила огни своего сознания и погрузилась в чуткий бдительный сон.

На утро кавалькаду возглавил мышь с грозным объявлением:

― Раньше мы были засранцами, я признаю, не просто так… но сейчас в том необходимости нет! Я поведу вас, друзья! И не просто так, я говорю не о дороге, на которой мы стоим. Я говорю о наших деяниях! Хватит интриг и коварства. Мы будем заботиться о зверях и зарабатывать себе доброе имя! Мы защитим жителей Ветроволнья от хищников, от разбоя и от несправедливости!.. Нет, Джайгар! Не за награду! За кров и стол, но не за золото, серебро и медь с бронзой.

Мышь гордо вскинул к жаркому небу зачарованный лакьярский клинок:

― Мы станем героями!

С довольной улыбкой и Квейн воздел ставшее ему с карукенских войн другом копьё. Почти сразу, с громогласным хохотом, поднял тяжёлый двуручник и Джайгар – свеженаточенное полированное лезвие сверкнуло на солнце – и не скажешь, что не так давно всё оно было в выщербинах от жутких схваток. Сжимающий ещё одно древко полосатый кулак тоже поднялся над головами – даже вечно отстранённая хранительница позволила себе слабую улыбку.

Наконец, очень нерешительно и будто стесняясь этого детского жеста, руку со свитком поднял Шинчахальс – и сразу же опустил. Неловкость перевесила дух единства Малитики.

― Эй, кеш, а почему не эту твою золотую штуку? Почему свиток?

И снова арканист затянул такую паузу, что все усомнились, будет ли вообще ответ.

― Это лишь фокусировка. Мои заклятья – это сложнейшие формулы умственного плетения на полотне древности, от которого остались лишь одинокие нити. Постижение формул и их воссоздание в разуме – это и есть настоящая аркана. Рубин вторичен.

― А что за магия на том свитке? ― поинтересовался Квейн. ― Что-то, отчего у врагов головы лопаться будут?

― Это мои заметки об обсерватории, я не записываю арканные заклятья на свитки… Но если однажды я научусь взрывать головы – ты узнаешь об этом первым.

Заяц усмехнулся, а после сообразил, что фраза имеет двоякий смысл, причём второй очень сильно ему не нравился. Неловко стушевавшись, художник направил дувлана следом за скакуном арканиста, а вот Джайгар ещё долго гыгыкал рядом.

Несмотря на бравый настрой Гескаца, путешествие через Ветроволнье тяготило. Разве что пустынник не находил унылым однообразный пейзаж без признаков цивилизации вокруг, вечно погружённый или в свои мысли верхом, или в записи на привалах. Что бы он ни выискивал в глиняных черепках горных руин, это занимало гораздо больше времени, чем могли себе представить остальные путники.

Чтобы хоть немного скоротать время, звери рассказывали о путешествиях в других краях, менее скучных. Квейн и Гескац вызывали в воображении друзей образы оливковых рощ и виноградников, сменяющих друг друга на пёстрых от цветов холмах среди маленьких, зато вездесущих деревушек с неизменно ярко-бордовыми черепичными крышами. Келепия доносила эхо песен странствующих бардов и запахи сладких вин сквозь мечты, ненадолго отгоняя скуку степи – тоже прекрасной, вне всяких сомнений, но неизменной изо дня в день.

Джайгар прибыл в порт Унскрихеп после нескольких лет пути через южное побережье Шефетасса – Рохорр. Край такой же жаркий и пустынный, но полный выходящими прямо к берегу руинами древних цивилизаций, рощами диких мандаринов, неказистыми босвеллиями и колючими коммифорами. Местным варварским племенам даром не нужны эти растения, не годные ни на луки, ни на строительные доски, но хактвапские гильдейские купцы неизменно тратят десятки солдат и тысячи монет, чтобы основать уязвимые фактории и заполучить в свои руки ладан и смирну. Самые неприличные расходы, как отметил Шинчахальс, это взятки вождям кланов сехмер. Варвары не очень хорошо умеют писать, зато отменно считают, а возносящую богачей над нищими роскошь ценят не меньше любых других зверей.

Аш-Алари помнила горные тропы, давно истёршиеся из памяти Квейна, а нет ничего более неповторимого, чем пейзажи скал. Иногда залитых солнцем, стекающим по каменистым утёсам и топящим жителей и путников в нестерпимом мареве. Иногда же каньоны и лощины заполняла кучерявая дымка тумана, как губка впитывающая звуки и веющая освежающим холодом. Последнего сейчас очень недоставало, Ранняя весна на Мизоредоне приносит и ранний сезон засухи в Ветроволнье и Хактвап. Из Карукена путь был лишь один – на север, постепенно забирая к востоку на Нахкар, а значит ближе к пустыне и к её жару.

― Эй, Чахальс! ― Квейн окликнул пустынника.

― Шинчахальс.

― А правда, что в Хактвапе абсолютно всеми благовониями торгует гильдия Бректомог?

― Правда.

― Сложно такое представить! Это же… да это же сколько нужно зверей? Сколько влияния и воинов!

― Я скажу тебе больше: в Келепии, Лакьяраке и Иерархии тоже все благовония продаются с ведома и с дозволения гильдии.

― Ерунда! ― отмахнулся Гескац. ― Я ж видел, у нас на Ладанной улице полтора десятка лавочек, где благовония продают. Их крышуют синдикаты, а не гильдия!

― Синдикаты владеют зданиями, где продают товар, складами, где товар хранят, зверьми, что всё это содержат, и землёй, на которой всё происходит. Но они не владеют самым главным: самим товаром. Ссора с гильдией оборвёт поток благовоний, и нечем будет платить за всё остальное.

― И синдикаты не пытаются хитрить? ― рассмеялся Квейн. ― Вот уж в жизни не поверю!

― Пытаются. Как и представители гильдий вдали от Хактвапа пытаются проворачивать дела в тайне от гильдейских визирей. Это тесный и смертоносный клубок интриг, старайтесь держаться от него подальше.

― Гильдии есть и в империи, ― включился в разговор Джайгар. ― Там у них меньше власти! Но и принцам приходится считаться с визирями… если только они не хотят сами плавать в жопу мира и добывать те же товары, а-ха-ха-ха!

― Верно, ― хищно улыбнулся шакал.

― И что же, ― поинтересовался Гескац, ― никто и нигде не думал… ну, собственную гильдию создать, или что-то такое?

― Пробовал. Много кто, особенно настойчивы лакьяры. Но у них нет удобных портов. Все три материка лежат к западу от Мизоредона, а Лакьярака немного не с той стороны. Да и в сезон штормов Рубиновое Море становится «Кровавым», самые отчаянные выдры не решатся идти в те воды. Древесное и Каменное моря гораздо безопаснее.

― А-а, настолько безопаснее, что из четырёх кораблей доходит один, и тот напоминает бурдюк после встречи с дикобразом! ― расхохотался Джайгар над ужасной жатвой, собираемой Тифигдосом.

― Только глупцы отходят в открытое море в сезон штормов, летом теряются меньше половины кораблей.

Мышь задумчиво почесал нахмуренный лоб:

― Звучит всё равно очень жестоко, без мандаринов и благовоний ведь можно спокойно жить, зачем звери так охотно отдают Тифигдосу свои жизни? Неужто жажда богатства сводит их с ума? Воистину, Спелирата – сестра Тифигдоса.

― Знаешь ли ты, сколько стоит мешочек ладана размером с твой кулак?

― Э-э… вроде…

― Десять-двенадцать воли, ― подсказал Квейн.

― Да! Точно.

― А мирра – впятеро дороже, ― поучительно заявил Шинчахальс, и плотоядно прошелестел затем: ― а сильный мышь-раб – шесть хаков. Если переводить в келепские – двадцать один воли. Вот тебе пища к размышлению.

― Я всегда считал, что мудрость и ум должны стоить намного больше любых вещей.

― А, так ты почти бесплатный! ― снова рассмеялся леопард.

Квейн подмигнул другу, вытащил из сумки медную монетку и метким броском отправил пятнистому шутнику в макушку. Даже такой маленький и лёгкий предмет, пущенный пальцами воспитанника монастыря заг-тайчи, произвёл на такого здоровенного кота впечатляющий эфект!

С рыком тот обернулся, вперил изумрудный взгляд в зайца… и захохотал ещё громче.

― А-а, цени своего длинноухого друга, голохвостый! Без него – пропадёшь!

Их беззаботную перепалку прервала тигрица, указав на виднеющиеся вдали тонкие нити дыма, дрожащие в жаркой голубизне безоблачного неба. Впервые за три дня им встретилось поселение – третье там, где в землях Келепии встретились бы уже с дюжину. Для большинства это был лишь повод отдохнуть под крышей без нужды отгонять по ночам нимакрисов и вердекаров, а для маленького рыцаря – повод найти искупление перед собственной совестью, и предложить местной деревушке помощь, не спрашивая ничего взамен.

Жестокий крах ожидал обе надежды.

Вблизи дымы оказались шрамами пожарищ, горели хлевы и сараи, среди домов хозяйствовали кочевники, а вдали, на холмах, виднелись силуэты огромных арконусов. Лишь размытые миражи для южан, но пустынник и наёмник знали, как эти громады выглядят вблизи: огромные, колоссальные твари с вытянутыми мордами и огромными выростами-гребнями на затылках, ростом в холке за три этажа и с хвостами в мачту вомфлина. Опутанные упряжью из кожи их же собратьев, эти титаны носили на себе переносные города из каркасных домов с тканевыми или плетёными стенами, а за стадом из семи-восьми таких флагманов степей следует стадо в несколько десятков дувланов, на которых несколько дестяков прирождённых воинов Ветроволнья могут настичь и истребить любую добычу.

Худшая встреча из возможных между Волнорезами и Хактвапом.

Конечно же пятеро верховых путников с вьючным шестым дувланом не могли остаться незамеченными.

― Вон из седла или умрите! ― в общем для всего Алагоса келепском языке слышался причудливый степной акцент, нечто среднее между отрывистым говором пустынника и ни на что не похожим грубым гортанным подрыкиванием.

Всего четверо всадников – пока что. Легко способные превратиться в сорок с пугающей скоростью, если что-нибудь пойдёт не так.

― У нас есть план, чиф? ― тихо поинтересовался леопард, следуя примеру нанимателя и спрыгивая на траву.

― Здесь… мало магии, но она есть, ― рука шакала оставалась сокрытой полами дорожного халата. ― Я попробую сохранить наши жизни. Дай мне время.

Так же шёпотом возмутился Квейн:

― Серьёзно? Против целого кочевья? Чахальс, не шути так…

― Мы друзья! Торг и уважение! ― зычно выкрикнул Джайгар расхожую среди дикоземья что Ветроволнья, что Рохорра фразу.

Один из кочевников подвёл дувлана чуть ближе, пока трое остальных не спускали цепкого взгляда с чужаков, а пальцев – с тетивы с наложенной стрелой. Сзади показались ещё трое заинтересованных степняков, каждое мгновение усугубляло неприятную ситуацию в переговорах.

― И чем ты торгуешь, пятнистый? В степи тебе ничего не принадлежит.

Из-за спины наёмника вышел шакал, и в жестоких золотых глазах сверкнули рубиновые отсветы:

― Мы сражаемся с Порчей. Истребляем зло, над которым нет власти ни у кого в степи.

Из складок халата, вместо драгоценнейшего артефакта, показались чёрный самоцвет и крупное вороное перо. Почти полностью отравленный тьмой проклятья рубин, сохранивший лишь тонкую оболочку истинного цвета, и перо гарпии, доказывающее слова шакала – ни одно обычное существо степей не носит оперения такой длины при таком угольном оттенке.

Кочевники переглянулись, в словах и жестах шакала не было ни капли противоречий, и тем тяжелее заметить влияние чар на разум.

Гескац испытал бодрящий коктейль чувств: с одной стороны, удивление озвученным шакалом его собственным идеалам добродетелей, с другой – презрение лицемерию этой фразы из его уст. И маленький рыцарь сам шагнул вперёд:

― Мы странствуем по миру и ищем встречи с врагом, которого принято бояться, трепеща от смирения! Мы же не смиряемся со злом, мы сражаем его! Я, Гескац, странствующий рыцарь, и доблесть моя не убоится тьмы!

Переглядывание варваров стало ещё растеряннее, и даже некоторые стрелы перестали хищно сверкать наконечниками. Железными, несмотря на скудость металла в кочевом быту.

― Ладно, ищущие смерти путники… седлайте дувланов, я провожу вас к главе. Обращайтесь к нему хаюр Рун-Тагар и станьте на колени в четырнадцати шагах от него!

― Рун-Тагар? ― Квейн тихонько усмехнулся. ― В кои-то веки главный зверь не лис и не шакал, а тигр. Даже как-то успокаивает.

Леопард хмыкнул, подстёгивая своего дувлана ехать за проводником:

― А кому ещё быть вождём? Вы, зайцы, слишком честные, мыши – слишком скромные, да и мелкие – смотришь на них – никакого уважения не внушают… ― Гескац насуплено покосился на спутника, ― белки да куницы? Та же ерунда. Кожа да кости! Рысей, медведей, волков да леопардов днём с огнём у вас не сыщешь. Вот и остаются лисы с шакалами – хитрецы без капли правды в красивых словах… ― теперь уже арканист скептично смерил взглядом своего наёмника. ― Но кочевники словам не верят! Они верят силе! А у кого силы больше, чем у тигра? Разве что у Тифигдоса, а-ха-ха-ха!

Проводник, юный крепко сложенный лис, гордо отозвался:

― Наш хаюр – сильнее любого другого тигра! И смелее самой Малитики. Если вы правда не боитесь Порчи – вы понравитесь ему. Если же лжёте – будете молить о смерти.

Уши художника опали:

― Н-да, обнадёживает…

Процессия миновала окраину городка – несколько тел лежали у груды хвороста и набросанной деревянной мебели. В основном мыши, парочка иных зверей, но более всего келепцев ужасало видеть среди убитых стариков и детей, а Гескац ещё и женщин не хотел прощать – в мышиной культуре не принято трогать мышек, каким бы серьёзным ни был конфликт. К сожалению, другие звери редко помнили эту традицию: что тигрица, что лисица, что шакалица – все ничуть не менее смертоносны, чем их мужчины-собратья. И их клыки с когтями столь же остры.

Но как бы ни хотелось маленькому рыцарю покарать разбойников, вызов кочевью принёс бы лишь мгновенную смерть. И даже не в славном бою, а от роя стрел.

Гнетущее молчание нарушила Аш-Алари:

― Кто эти звери? ― кивнула она на трупы. ― Защитники деревни?

― Нет, ― лис покачал головой, и взгляд его хищно сверкнул плотоядной усмешкой, ― это дураки, которые просили нас пощадить их вещи и семьи.

― Разве это плохо?

― В степи нет ничего, что принадлежит слабым. Они были слабы, но думали, что вещи и семьи – их собственность.

Кочевник не стал продолжать мысль, все пятеро сами синхронно продолжили посыл: стоит в глазах разорителей показать слабость – и они тоже утратят право на свои вещи и жизни.

Вблизи кочевье внушало противоестественный трепет в первую очередь чужеродностью образов. Арконусы, обвешанные пёстрыми нагромождениями жилищ, казались живыми зданиями, их фырканье сотрясало кишки, а шаги отдавались слабой вибрацией земли. В стороне паслись и парочка детёнышей, куда более юркие и шумные, чем их родители, но уже обвешанные пёстрыми попонами и расшитыми перемётными сумками. Сами кочевники предстали такими же яркими, все их доспехи, вся одежда, пестрели орнаментами, бахромой, бусами и костяными украшениями. Многие носили золотые броши и серьги, явно не местного происхождения. Сейчас, когда кочевье грабило городок-жертву, даже зверята расхаживали с саадаками и при кинжалах, один куничка прицелился в едущих чужаков, и Гескац ощутил, как холодок пробегает по хребту – наконечник проследил мышиную голову достаточно долго, чтобы чувство страха успело вскипеть в крови. Один из арконусов мирно дремал на примятой траве, а с бока его свисало чудовищное украшение: в ремни были вплетены живые звери, пленники, которых кочевье уведёт с собой и, может быть, продаст в рабство пустынникам, а может и сожрёт. По крайней мере, такие слухи гуляли по тавернам и базарам от поколения к поколению. Легко верилось, глядя как зверей вывешивают словно копчёности. Видимо, это было особое «почётное» место для каких-то сильно провинившихся – несколько десятков мышей и не только, раздетых до нижнего белья, сидели со связанными руками и ногами в сторонке и с сочувствием глядели на собратьев по несчастью. Были среди установленных палаток, шатров и юрт и обычные привычного вида телеги – видимо, где-то неподалёку паслись тягловые гебежо.

Обитель вождя, или, как называли его сами кочевники, хаюра, представляла собой роскошную расписную юрту с установленными у полога двумя бронзовыми жаровнями. Тяжеленные чаши для странствующих зверей – до нелепости бессмысленный груз, но статус, видимо, требовал жертв. Множество разноцветных лент от юрты тянулись к колышкам, а яркие треугольные флажки трепались на ветру, нанизанные на толстые нити.

― Оставьте оружие, ― приказал проводник, ― только кинжалы можете оставить в знак своей чести.

Боевые кинжалы, а не разделочные или метательные ножи, из всех имелись только у Шинчахальса и Джайгара, и теперь заняли почётное статусное место на поясе.

Десятки взглядов провожали пятёрку гостей хаюра, сотни шепотков, разговоров и пересуд звучали симфонией жизни кочевья. Возле жаровен гостей поджидала рысь, разодетая в немыслимо пёстрое платье из каскада тканей, обрамлённых орнаментами и бахромой, а количество костяных украшений на ней превышало все разумные пределы. Вокруг глаз охрой был начертан сложный узор боевой раскраски, ещё сильнее подчёркивающий опасность выразительного кошачьего взгляда. В ладони она растёрла какую-то субстанцию, и неразборчивое бормотание затерялось среди гомона толпы. Впрочем, не затерялся суровый оклик:

― Шакал! Я чую твою магию! Ты арканист?

Дикая магия всегда раздражала Шинчахальса, а сейчас – сильнее всего.

Но отрицание привело бы, скорее всего, к смерти или, что ещё хуже, плену. И лучи солнца засверкали на витиеватом ажуре золотой филиграни, опутавшей рубиновое сердце.

― Отдай это мне!

― Как я могу обращаться к тебе, ведунья?

― Можешь звать меня ведуньей, арканист. Имя моё навсегда останется для тебя тайной.

― Разумная предосторожность, ведунья. Так же как ты не оставишь шип василиска, украшающий твоё плечо, или амулет из панциря хектера на твоей груди, ты знаешь – я не могу оставить свой артефакт.

К шакалу шагнул было лис-проводник, но рысь небрежно вскинула лапку.

― Хорошо, арканист. Я буду твоей тенью, и я буду возле тебя. Знай, что я чувствую каждое твоё намерение коснуться дара Синорина. И я убью тебя быстрее, чем ты успеешь только помыслить о чарах.

В шатёр ведунья вошла, держа руку на плече арканиста. Это не нравилось холькану, раздражало пустынника и пугало всех остальных – рысь знала об этом. И гордилась.

Тигры – звери большие, но и шатёр вождю поставили немаленький. Тем не менее, устроившийся на резном кресле Рун-Тагар будто занимал всё пространство, оставляя беспомощным гостям лишь кроху свободного пространства на том пятачке, где они стояли. Тяжёлый взгляд выгоревшей зелени в обрамлении узора чёрных пятен ураганным ветром сокрушал волю осмелившегося взглянуть в глаза хаюру глупца. По крайней мере, Гескацу приходилось прилагать массу усилий, чтобы не трястись и не пялиться на мыски своих башмаков. Квейн тоже растерял всю беспечность, Аш-Алари держалась куда лучше, держала непроницаемую морду, и только пустынник с его ручным хольканом выглядели так, будто ничего особенного не происходит.

Четырнадцать шагов – время опуститься на колени в жесте ритуальной вежливости. Страх начал рассеиваться над медленно разгорающимися углями гнева: маленькому рыцарю претило раболепие перед чудовищем, убивающим простых зверей как каких-то насекомых.

― Хаюр, этот арканист утверждает, что они с друзьями ищут сражения с Порчей, ― почтительно склонил голову лис-проводник.

Рун-Тагар очень опасно пронзил взглядом шакала, поднявшегося на ноги без разрешения, несмотря на стиснувшую его плечо ведунью, но не заметив и капли страха в золотых кольцах вокруг проколов зрачков спросил без угрозы:

― Как тебя зовут, ищущий смерти?

― Шинчахальс, хаюр Рун-Тагар. Шинчахальс из Тармикиляп.

Джайгар недовольно покосился на нанимателя: нет заложника более удачного, чем гильдейский арканист! Стрясти за него выкуп, на какой легко скупается четверть Карукена – сама Малитика велела. Но к его удивлению вождь кочевников не заговорил об этом.

― Вы, арканисты, никогда не боялись Порчи… но я чую страх твоих рабов. Они боятся. Отдай их мне, они станут только обузой в бою.

― Они нужны мне для сражений. Нас мало, каждый воин ценен.

― Даже трус вроде мыши и зайца?

Теперь Гескац прилагал усилия уже чтобы подавить в себе вскипающий гнев.

― Да. Даже они. Их трусость уходит в сражении.

Тигр усмехнулся, пауза в разговоре затягивалась, и уже весь отряд начал понимать, что вождь ищет слова, чтобы подступиться к чему-то сильно его беспокоящему.

― Выпей со мной, давай поговорим, пока твои звери подождут снаружи.

― Выпить с хаюром – честь для гостя. Я с радостью приму приглашение.

Тигру даже не пришлось и взглядом давать знак своим зверям – четвёрку спутников шакала вытолкали прочь быстрее, чем тифигдосовы твари пожирают моряков, когда шторм разбил корабль.

Дрянное степное пиво мог хоть немного исправить лишь чеснок в качестве закуски, но невозможно ценителю келепских вин привыкнуть ко вкусу кумыса из дувланьего молока. Шакалу вспомнилась их первая встреча с Джайгаром, и не будь леопард таким добродушным парнем, легко бы сравнился с тигром в довлеющей ауре покорителя Ветроволнья. Впрочем, эта аура раздражала не так сильно, как лапа ведуньи на плече.

Обслужить хозяина кочевья и его гостя привели рабыню, зайчиху, из всей одежды на которой была лишь пёстрая юбка до колен с бахромой да такое обилие костяных украшений с бусами, что в глазах рябило. И как только она закончила сервировку – также быстро и исчезла.

― Скажи, арканист Шинчахальс, доводилось ли тебе видеть ожившую тьму? С серпами вместо рук, что одним взмахом разрубают железную броню?

― Приходилось. Я и мои товарищи уничтожили такое существо в руинах.

И без того пугающий взгляд тигра потяжелел ещё сильнее, когда сгустились тучи его печали:

― Порча и правда коснулась моего кочевья. Семеро храбрых сыновей и дочерей исчезли в степи. Я послал за ними следопытов, вернулся только один. Чудовища… Никогда ещё никому из наших не попадались такие.

― Их мы и ищем, хаюр Рун-Тагар.

― Зачем? Вы так хотите умереть?

― Порча – враг всего живого. Мы хотим сделать мир чище.

― Порча не враг тебе, арканист. Я это знаю.

― Но она мне и не союзник. Тем более когда речь о чудовищах. Меня они попытаются убить точно так же, как и любых других зверей.

― Тогда вот мой тебе наказ, охотник на зло: отомсти за моих сыновей и дочерей. Уничтожь ожившие тени.

Шакал с самого начала знал, о чём переживает кочевье, стоило аркане коснуться мыслей четверых всадников при первой встрече. А тот, кто знает искреннюю печаль даже самого страшного зверя, владеет его намерениями.

― Я лишь скромно прошу указать мне место и подробности, хаюр Рун-Тагар. Я должен знать как можно больше…

При должном расположении духа Квейн назвал бы кочевье красивым – яркая вышивка одежд и шатров, величественные арконусы, опять же разукрашенные тканями и охрой от носа до кончика хвоста. На фоне лысых саманных кирпичей и мазанок большинства ветроволнских городков всё вокруг казалось праздником жизни. Но обитатели этого праздника портили впечатление.

Молодой куница, сидящий верхом на тощем ему под стать дувлане, демонстративно и с презрением сплюнул под лапы чужакам, пара шакалов нарочито громко обсуждали, кому можно подарить вещи с гостей, а фоном всему этому, кроме гомона кочевья, служили вопли мышки, привязанной к столбу нагой и осыпаемой плетьми. Было то наказание или развлечение размышлять не хотелось.

Шагающий подле друга Гескац изо всех сил старался унять бурлящий в нём гнев и жалел, что одолженный у Рубиновых Шамширов доспех пришлось сдать обратно. Как он ненавидел эту душную переносную баню в Карукене, когда после недолгой беготни по улицам чуть весь не изошёл на пот, также мечтал снова оказаться под защитой ламелей и койфа теперь, окружённый презрительными взглядами безумных головорезов.

Давно остались позади келепские яркие линотораксы, не говоря уж о лакьярских кирасах, теперь каким-то другим миром ощущались и лакированные, украшенные ламеллярные доспехи ветроволнских городов. Кочевники не красили свою броню, а расшивали безумным количеством тесьмы, бахромы, шнуров и прочих позументов. Сейчас, когда кочевье вокруг было при оружии и броне, только-только закончившее разорение невинного городка, эта разница воинских стилей бросалась в глаза и довлела чужеродностью. Все до единого, даже зверята и старики – лучники. Даже кто не носил при себе саадака прямо сейчас, не заставляли сомневаться: этот зверь привык к луку и стрелам, а не к щиту или двуручному оружию. Как минимум, само расположение портупей, ножен и ремней на доспехах выдавало назначение экипировки.

Воины бесчестные и беспощадные, живая антитеза рыцарям из древних легенд.

― Эй, пятнистый! ― какой-то тигр встал на пути чужаков и подмигнул лису-проводнику, и тот с неприятной улыбкой улыбнулся на гостей, которым только что был другом. ― Говорят, вы, леопарды, хорошие воины! Чего ты стоишь, пока не прячешься за тигрицу?

Вопреки всему, Джайгар и здесь гулко расхохотался и вразвалочку подошёл к шутнику, как капитан корабля вальяжно прогуливается по своей личной палубе.

― А я слышал, вы, полосатые, урождённые силачи. Ты хоть раз-то сталь в руках держал, или всю жизнь как танцовщица с луками носишься?

Утробный тигриный рык сотряс воздух, и леопардье урчание встретило его своим рокотом.

― Что ты творишь, Джайгар?! ― воскликнул Гескац.

― Да! ― отозвался шакал из кочевников. ― Послушай своего коротышку-приятеля! Пади ниц и целуй Кир-Вергану лапы. Может быть мы тебя простим и отрубим всего одну руку!

Два взгляда стали единым раскалённым жгутом, источающим обжигающую смерть. Изумруд против янтаря. Леопард против тигра. Весь остальной мир выцвел, обратившись полупрозрачным призраком, и холькан исторг рокочущее предложение:

― Если я побеждаю – я деру твою бабу у тебя на глазах и выпиваю весь твой кумыс.

Тигр ощерил пасть, окатив волной доисторического ужаса всех зверей ниже себя ростом:

― А у тебя есть яйца. Если я побеждаю – мой дувлан тебя поимеет, а вместо кумыса ты выпьешь мою мочу.

― А ты сам-то разницу бы заметил между вашим степным пойлом и ссаниной?

Степной ветер зашелестел смешками, и только один из них принадлежал Квейну. С одной стороны, битва между двумя большими котами обещала случиться не на жизнь, а на смерть, но с другой – к презрению кочевья к чужакам подмешалась теперь изрядная толика любопытства. Гора, лежавшая на плечах зайца, мыши и тигрицы со скрежетом перекосилась и чуточку сползла.

― А что? ― небрежно обратился художник к лису-проводнику, подбоченившись. ― Интересная будет драка! Как насчёт пари?

Лис скептично приподнял бровь.

― Пари? Эта ваша дурацкая городская традиция за слова платить золотом?

― Отчего же золотом, и отчего за слова? Я вот, например, ни одного копейщика тут не вижу. Как тебе такое пари: если я тебя побеждаю – ты пообещаешь перед самой Малитикой, что станешь копейщиком!

― Оружие воина – благородная сталь, а не палка охотника, ― рассмеялся лис. ― Впрочем, откуда зайцу знать, что такое оружие, ха!

― Боишься проиграть?

― Скорее воину охотника одолеть чести не много… Смотри, заяц! Если проиграешь – станешь моим личным рабом.

― Удобно выходит. Я проиграю зверю – стану рабом зверя. Ты проиграешь «охотничьей палке» – станешь рабом палки!

Теперь уже кочевье во все уши слушало болтовню заносчивых чужаков, и ещё больше веселья вызвало предложение зайца. Отступить лис уже не смог бы, даже если бы хотел, но он опечалился лишь что противник его – не симпатичная зайчиха, какую в личные рабыни брать бы было интереснее.

Гескац же лишь с оторопью наблюдал за дерзостью своих товарищей. Всё вокруг начинало обретать какие-то фантасмагоричные черты бестолковой пьесы, и где-то в груди свернулось калачиком и недовольно ворчало чахленькое чувство обиды: это же рыцарь Тиканипа обычно с достойной сцены амфитеатра помпезностью взывает к совести негодяев, грозя им поединком чести!

Однако маленький мышь не мог найти в себе столько же самоуверенности, сколько плескалось в наёмнике с художником, амфора его героизма показала дно ещё в Карукене, когда он стал участником бессмысленной резни синдикатов.

За что он здесь собирается сражаться? И с кем? Ни единый зверь на сотни лиг вокруг, как виделось Гескацу, не только не знает идеалов чести и доблести, но даже и думать о них не хочет. В Тиканипе всё было куда проще – кто-то принимал его вызов под улюлюканье зрителей, большинство – махали рукой и уходили, не доделав свои чёрные дела… Но никто не жил во Вратах Мизоредона в вечном предвкушении кровопролития! И хотя сердце маленького рыцаря желало вызвать на поединок кого-то из кочевников, ум понимал: всё бесполезно. Варвары никогда не примут в себе чести благородного защитника справедливости.

А ещё его останавливало невеликое количество белок и куниц в кочевье, и полнейшее отсутствие мышей: всё Ветроволнье населяли в основном маленькие звери, а тут пестрели мехом и одеждами лисы – рыжие южане и северные фенеки, шакалы, горстка рысей, даже тигры… Одно слово – рослые бесчестные дикари, издевающиеся ради собственного удовольствия над мышиными деревнями.

И всё же, что Джайгар, что Квейн бросили вызов зверям крупнее себя. Это был повод поучиться у них в том числе и храбрости.

Два боя начались одновременно: на вытоптанной траве воткнули колышки и протянули меж них верёвку, увешанную цветными флажками и лентами. Места подгадали в достатке для манёвренного боя, но мало чтобы пятиться, если бы более слабый боец решил побегать от своего противника.

Гескац подошёл к рыси, держащему под уздцы его дувлана, и потянул поводья:

― Дай сюда. Я хочу видеть не только хвосты.

Рысь усмехнулся, но скакуна чужаку вернул:

― Ну иди, разглядывай… как твоих друзей на лоскуты порежут! Ха-ха!

― Зря ты так думаешь. В каждом бою важно не только каким оружием зверь сражается, но и за какой идеал. И идеалы моих друзей сильнее ваших.

― А что же ты сам тогда не дерёшься, раз такой сильный?

Гескац смерил собеседника взглядом исподлобья.

― Когда ты убиваешь беззащитных – ради чего ты поднимаешь меч?

― Прямо сейчас я подниму меч, чтобы снести твою голову. Лезь давай на своего дувлана, пока я ещё помню, что ты здесь гость и калечить тебя невежливо.

Мышь вернулся к ристалищу как один из многих всадников, внутренне переживая, что стоило бы всё-таки закончить спор с рысью, но эти терзания отошли на задний план сразу же, как взору предстала сцена боя.

Уже много раз мышь видел, как сражаются и леопард, и его друг, ни на миг он не сомневался, за кем станет победа, но всё равно сердце замирало от страха, когда сверкал на солнце скимитар лиса, танцующий в паре с кинжалом, или огромный бронзовый хопеш тигра. Джайгар, как и всегда, пёр на противника с яростью и мощью вердекара, при этом оставаясь противником крайне хитрым, внимательным и умным. Сочетание воистину чудовищное и действительно трудновообразимое для привычных стереотипов пьес, где герой уж или мощный как десять тигров пополам с медведями, зато тупой, или хитрый и ловкий, но весьма субтильный. Квейн казался полной его противоположностью – невообразимо быстрый, невесомый, и копьё выше его роста двигалось словно не имеющее ни инерции, ни веса. Как швейная игла, ткущая узор по полотну.

За что сражались эти два зверя? Что, кроме жажды поживы двигало леопардом? Ведь сейчас никто не обещал ему золота. Задетая честь? Ни на миг Гескац не верил, что настоящий повод для этого поединка – обида. Джайгар был не тем зверем, которого способны задеть жестокие слова. Просто жажда крови? Тогда чем отличается он от своего противника? Нет, точно не такое низменное устремление вело холькана, потому что иначе не теснил бы он огромного тигра с такой лёгкостью, если бы во всём походил на него образом мысли. А ради чего сражался Квейн? Танцующий воитель, с одинаковым изяществом орудующий и кистью, и копьём – он умел убивать и не испытывал по этому поводу терзаний, которые до сих пор тревожили ночными кошмарами Гескаца. Чем дольше он странствовал со своим другом-художником бок о бок, тем меньше его понимал.

И за что сражался сам Гескац? За добродетели? Храбрость, честь, верность, любовь и самоотверженность? Он всё ещё желал верить в это всем скромным мышиным нутром! Но вынуждено сомневался в этом каждый миг, как удавалось отвлечься от жестокости Ветроволнья и погрузиться в свои мысли. Вместо храбрости звери вокруг следовали за самоуверенными драчунами, заставляющими верить других в свой успех. Джайгар повёл карукенцев не потому что был храбр, а потому что жил войной. Маленький рыцарь не понимал пока эту разницу, но уже чувствовал, что она есть.

Остальные добродетели точно также облачались в подложные идеалы выгоды, закона силы, самомнения и безрассудства, и каждый раз приходилось напоминать себе, что добродетели существуют на самом деле, а не только в строках баллад.

Огромный тигр, чьего имени мышь не запомнил, пал, истекающий кровью из дюжины лёгких ран. Глупец. Если бы пятнистое чудовище действительно желало ему смерти – ран было бы куда меньше, потому что жизнь бы отняла самая первая. Из кочевников и впрямь дрянные фехтовальщики, варвары опасны внезапностью и жестокостью, но в степи не сыскать ни стали для хороших доспехов, ни талантливых кузнецов, что справили бы отличное оружие.

Когда-то Гескац не мог понять, почему Квейн и Шинчахальс считают, будто Джайгар уже давно делится с мышонком уроками – тренировочный поединок ведь был, по-настоящему, только один. Теперь же, наблюдая за боем, маленький рыцарь чувствовал отвращение и злость – он понял главный урок. Намерение убийства, безжалостное стремление оборвать жизнь противника – вот то, что на самом деле сокрушало тех несчастных, кто вставал на пути наёмника. За этим намерением может стоять любой идеал, любая вера, но не идеалы и не вера способны отнять жизнь на поле боя. Они заставят зверей выйти на сечу, но чтобы победить – нужно забыть всё, что в понимании Гескаца делало зверя – зверем, а не диким животным.

Следом упал и лис, его имени, кажется, отряд и вовсе не узнавал. Безнадёжно растерянный в узоре движений художника, он пропустил удар пяты копья в висок, и теперь распластался у ног даже не запыхавшегося зайца, провалившийся в мир грёз быстрее, чем узкая морда коснулась травы.

Квейн был виртуозом красок жизни, это Гескац знал и раньше, но лишь теперь начинал чувствовать игру светотени на живописном холсте: художник всегда писал свои работы в ярких, тёплых тонах, подчёркивая радости жизни и оставляя вне поля зрения зрителя все злобу и грязь… но он умел работать и тёмными красками. Сейчас написанный им холст алел кровавыми оттенками и гармонировал вовсе не с рыцарскими чаяниями, а с жуткими красками образа мысли кочевников.

Гескац почувствовал подступающее чувство тошноты и приложился к бурдюку скисшего пива. Помогло слабо.

Его вырвало из раздумий мягкое прикосновение тигриной лапы – Аш-Алари пришлось пересказать провалившемуся в свои мысли мыши слова шакала, который сам дважды повторяться нужным не считал:

― Здесь поблизости есть Порча, мы поможем кочевью справиться с ней и отомстим за их павших.

― Угу…

― Ты хмур как никогда. Что так сильно тревожит твоё сердце?

― Я… просто задумался. Я не хочу говорить здесь… ― Гескац зло сверкнул большими тёмными глазами в сторону Джайгара, который уже требовал подать ему жену поверженного противника. ― Я хотел бы отъехать подальше отсюда и проветриться. Это ужасное место.

Шакал небрежно вскинул ладонь:

― Мы друзья хаюра, никто не остановит тебя.

Радости это известие маленькому рыцарю не прибавило.

― Как скоро мы выходим?

― Нас угостят ужином, затем отправляемся.

― Мы прихватим для тебя немного, ― понимающе кивнула мыши тигрица.

На охоту вышли в ночь: во-первых, никто не горел желанием злоупотреблять гостеприимством кочевников, во-вторых, из смутных описаний следовало, что зловещая напасть при свете дня не объявляется: древнее зло лишь во тьме осмеливалось выползать на охоту. Смрад Порчи был едва ощутим в ночи и совсем развеивался с восходом солнца...

Несмотря на всё, Гескац посвежел и выглядел приободрённым – какой бы смертельной ни казалась опасность впереди, позади он оставил чёрную безнадёгу разочарования в зверях, ради которых он прежде грезил построить новый мир и возродить эпоху королей.

У призраков древних катаклизмов, унёсших миллионы жизней из-за грызни Ушедших, нельзя спросить, что ими движет, и нельзя понять, как они мыслят, ибо у безумия нет логики. Конечно же на месте, указанном кочевьем, ничего не было – твари не сидели у костерка с табличкой над головой «мы ждём отряд героев, который нас победит» и не горлопанили песни.

Пока не село солнце, Джайгар и Аш-Алари прошлись в разные стороны в поисках хоть каких-то следов, а Шинчахальс уселся, раскрыл книгу, и принялся что-то бормотать кристаллу в золотой оправе, не сводя взгляда со строк и паутины линий меж заковыристых значков. Именно его старания указали отряду путь.

― Эти твари пришли не из руин.

― О чём ты? ― кисть Гескаца, лежащую на эфесе зачарованного клинка, едва не сводило от жажды подвигов. Мышь всеми силами убеждал себя, что это она, а не копившийся день за днём гнев бессилия.

― Здесь есть след… как бы тебе это объяснить… те, на кого мы охотимся – не простые чудовища, порождённые чем-то в этом мире. Они призраки, обитающие в мире ином. И какая-то злая воля вытолкнула их к нам.

― А что такое иной мир?

― Сейчас тебе нужно думать не об этом. Помнишь существо теней в руинах? Что-то такое поджидает нас и здесь.

― То, которое бегало по потолку и дымилось? ― сморщился Квейн, мигом растеряв даже внешнее благодушие.

― Да. Местные твари могут выглядеть и вести себя иначе, но будут обладать такой же природой и так же опасны.

― И их больше одной?

― Да.

Леопард уже разложил вьюки своего дувлана и деловито облачался в броню – казалось лишь здесь, в жаркой степи, у него появилась привычка снимать с себя бронзовую кирасу, теперь покрытую уймой вмятин и засечек, но отполированную даже тщательнее, чем в Бривирте.

― Эй, кеш… а сколько стоит на мече магические значки нарисовать, чтобы меч всякую нечисть как обычных зверей рубил?

― Пара сотен хаков… но чтобы чары были действительно серьёзные – больше тысячи. После этого гильдии будут следить за твоим мечом в оба глаза, чтобы не упустить момент, когда ты его потеряешь. А ты его потеряешь, потому что бессмертных зверей не бывает. И чем ценнее то, что ты носишь, тем короче твои дни.

― Ну это мы ещё посмотрим, кто кого переживёт, а-ха-ха-ха!

― Так в чём наш план? ― задала более насущный вопрос тигрица. ― Мы можем до новой эпохи здесь бродить и никого не встретить.

Шакал пожал плечами:

― Я вижу лишь один путь. Ночуем в степи, постепенно уходя в нужную нам сторону. Если враг приблизится – мы сразимся, если нет – прибудем к месту назначения.

― Звучит… небрежно, ― нахмурился Гескац. ― Выходит, если не встретим порченных монстров – просто мимо пройдём, а они кого-то потом растерзают?

― Ты можешь остаться в степи и искать, ― возражение увязло как стрела, попавшая в бархан.

Первая ночь разродилась лишь стайкой вердекаров. Три здоровенные, выше леопарда, пернатые твари с длинными хвостами и похожими на щучьи пастями могли бы разорить и небольшой караванчик неподготовленных путешественников, но Квейн и Аш-Алари бдительно берегли сон товарищей, а двуручный меч, аркана и копьё без труда отогнали бы и хищников покрупнее. Теперь, когда оба странствовали с копьями, дикие животные перестали представлять опасность.

На вторую ночь не случилось даже такой встречи, как и на третью, а четвёртым днём отряд добрался до маленькой деревеньки – привычного нагромождения саманных домиков с крохотными окошками и без особого декора. Чувство опасности подступило заранее: порыв ветра бросил в морды зверей гнилостный запах преющей плесени с оттенком тошнотворной сладости. Смрад Порчи.

Аш-Алари вернулась с разведки тише шёпота ковыля, седыми волнами шелестящего на ветру. Она поведала, что население деревеньки не живо, но и не мертво. Большая часть мышей валяются на улицах растерзанные и разорванные на куски, а некоторые бродят взад-вперёд, подрагивая и разлагаясь, но отказываясь лечь и отправиться навстречу забвению.

Пока думали, как быть, с неба свалились грузные тени: грифы. Такие же немёртвые, как и звери среди домов. Запах гниющей плоти привлёк падальщиков, а Порче без разницы, кого превращать в чудовище. К счастью для ещё живых, грифы на земле напоминают неуклюжие тюфяки, опасные разве что для безоружного землепашца.

― Думаете, дело рук тех, кого мы преследуем? ― поинтересовался Гескац, стряхивая с рапиры чёрную гнилую кровь.

Квейн кивнул:

― Должно быть. Откуда тут ещё взяться Порче?

― Вот я и говорю: нельзя нам просто мимо пройти.

― Я бы подумала, что нам делать с деревней, ― тигрица не сводила взгляда с саманных коробок, быстро темнеющих под пологом подступающих сумерек. ― Соваться туда – самоубийство. Даже для нас.

― Ветер… держится ровно, ― задумчиво произнёс Шинчахальс, сощурив задумчивые глаза. ― Обойдём с подветренной стороны и запалим степь.

― Очистить всё огнём? Отличная идея, кеш!

Но тут же хмуро встопорщила усы тигрица:

― Поджигать степь – безумие. Даже иренетинцы на это не пошли. Здесь на сотни лиг высушенная солнцем трава во все стороны.

Квейн был менее категоричен:

― Но не руками же нам с порождениями Порчи драться. В руинах их хоть немного было, а тут – целая деревня.

Гескаца беспокоил немного другой вопрос:

― А они точно все сгорят? Раз уж бродят разодранными и выпотрошенными, что им помешает бродить ещё и сожжёнными?

Джайгар ободрительно заверил:

― Утром зайдём к ним да глянем! Недобитых – добьём.

Тигрица продолжала настаивать:

― Пустынник, у тебя есть твоя аркана, так замедли монстров. Заставь их оцепенеть, пока мы рубим им головы, их разум ослаблен Порчей.

― Их разум мёртв. Теперь ими движет не мышление, каким обладаем мы, а потусторонняя сила, которую очень сложно подавить арканой.

― Сложно, но можно? ― с надеждой спросил Квейн.

― Но можно… У всех ещё есть чистые рубины?

Со времён похода в руины возможности раздобыть новые самоцветы не выпадало, и отряд пришёл к мрачному пониманию, что даже маленькая царапина может теперь оказаться сильнее красного камня, защищающего владельца от влияния Порчи.

― Вы хотите выиграть расклад у Малитики, целая деревня мертвецов – это очень опасный враг для маленького отряда. Я всё ещё предлагаю запалить степь.

Гескац отвёл взгляд на лежащий в ладони лакьярский заговорённый меч. Изящная рапира казалась тяжелее леопардьего двуручника. Не так легенды описывали подвиги, и теперь, когда наконец нужно сражаться не со зверьми, а со злом неоспоримым и очевидным, оружием должен стать всепожирающий огонь, а не личные доблесть, храбрость и мастерство.

― Как мы будем сражаться с самими монстрами, если сейчас боимся упокоить несчастных землепашцев?

― Подавить несколько сильных тварей проще, чем сотню восставших мертвецов. И я ещё раз повторяю: разум мертвецов сейчас замещён Порчей, сила которой не зависит от положения жертвы в обществе.

Квейн нехотя принял точку зрения Шинчахальса:

― Сколько было историй, когда деревенька в глуши поддавалась Порче целиком, а потом выгорала, потому что некому больше следить за огнём в очаге или свечой на столе? Такие пожары обычно и уберегают соседние деревни от нашествия мертвецов, тут… только какое-то жестокое чудо уберегло всё от случайного огня.

― Именно, ― степенно кивнул шакал. ― Пожар – лучший способ уничтожить скопление порченных тварей. Обычно стихия делает всё сама, а здесь нам придётся помочь ей.

Сама не веря собственным словам, хранительница Бривирта уцепилась за последний аргумент:

― Вдруг в той деревне ещё есть живые? Кто-то мог запереться в погребе…

― И обратиться уже в нём. Даже здесь я чую Порчу, хотя ветер дует на деревню. Внутри нет незатронутых, и даже если прямо сейчас мы вытащим из какого-то погреба зверя без явных признаков обращения – он станет монстром чуть позже, когда уйдёт в другую деревню. И ещё одно место придётся предавать огню, просто уже не нам.

С тяжёлым сердцем члены отряда отвели подальше дувланов, чтобы соединить ветер и огонь в неуправляемую погибель…

Сначала позаботились о собственном выживании: разыскали чахленький ручей, за ним нашли лысую проплешину песочного грунта, а у воды на всякий случай притоптали траву. Потом пришлось ждать крепкого и постоянного ветра. Только затем, уже в ночи, к звёздам взметнулись рыжие вихри пламени, жадно гудящего от количества дармового корма. Жар поднялся такой, что маленький рыцарь, устроившийся в добрых четырёх сотнях шагов, и думать забыл о возможных уцелевших чудовищах, наоборот, принялся тихонько молиться Малитике, чтобы ветер не переменился, и ярящаяся стихия не надумала пожрать своих создателей.

Одна необузданная, неудержимая и неуправляемая сила в ту ночь была уничтожена другой такой же.

Отряд опасался, что в стороне, куда ушёл пожар, будет ещё одна деревня, против всех правил Ветроволнья поставленная к этой ближе, чем в нескольких днях пути, и взволнованных дувланов пустили по выжженной чёрной пустоши, поднимая облака пепла. К счастью, огонь упёрся в длинный каменистый овраг, извивающийся на несколько лиг, так и не встретив на пути ни зверей, ни деревень.

А с приходом очередной ночи тигрица растолкала всех со вздыбленным мехом: в чистой воде метафорического озера её внутреннего мира растеклись чернильные пятна, отравляющие осоку и пугающие хворью журавлей. Смутное ощущение зла, витающее в ночном воздухе, ощутили и остальные.

― Примерно так я себя чувствовал в руинах, там, в горах, ― голос Квейна стелился с шелестом степи вокруг, едва поднимаясь над полынью. ― Такое же ощущение неотвратимой погибели… и страха.

― Брехня, ― как бы Джайгар ни старался, его «тихо» бряцало и гремело, иронично оттеняя идеально подогнанное снаряжение, делающее огромного кота почти бесшумным, ― там всяко поопаснее было, а мы живёхоньки. Тут, значится, вообще дел на зубок.

― Я бы поостерёгся кусать… что бы тут в ночи ни паслось.

― Тихо, ― в согнутой спине шакала чувствовалось напряжение – над его ладонью парили несколько аметистов, как тогда, в битве с великаном. ― Здесь Порча. Все приготовьтесь.

Если бы ни проплешина, окружённая жиденькой редкой травой, хлыст самой ночи несомненно нанёс бы страшные раны – столь стремительными и неразличимыми во мраке оказались проклятые чудовища. Чахлый костерок, прогоревший за ночь, давал слабую ауру света, но всё же достаточную, чтобы успеть среагировать на опасность.

Тварей было трое – по крайней мере, одновременно на виду показывались не больше трёх. Быстрые как летящая стрела, причудливо шелестящие клиновидными конечностями, втыкающимися в грунт подобно кайлу, безмолвные и длиннорукие, с какими-то бесформенными лезвиями вместо пальцев. Головы их тоже напоминали распухшую искривлённую кирку, без признаков глаз или ртов, а тела попросту клубились тьмой, и невозможно было различить, есть ли там вообще плоть.

Боевой молот-чекан, заговорённый неведомым магом Иерархии в незапамятные времена, свистнул и сбил траекторию броска призрака теней, не дав ему вспороть брюхо Джайгара. Двуручный меч хоть и был привычнее наёмнику, не обладал чарами, призванными сокрушать тёмную силу проклятий Порчи.

Квейну повезло меньше: копьё пронзило лишь пустоту, а в следующий миг древко прыснуло щепками, и лишь отточенные рефлексы бывшего отшельника спасли его от чудовищных когтей. В следующее мгновение уже наконечник копья наставницы спас жизнь воспитаннику, пронзив мрак и кости. В отличие от наёмника, взрощенные учением заг-тайчи звери могли наполнять внутренней силой своё оружие, и простая сталь сумела ранить воплощение ночных кошмаров.

Третий монстр двигался куда быстрее, чем мог бы Гескац, но ударился в незримую стену, прыснувшую из-за спины мыши ярким радужным светом. Даже маленький рыцарь болезненно сощурился, хотя источник сияния остался за его затылком, что уж говорить об ожившей квинтэссенции тьмы! Наверняка конвульсивно забившаяся тварь завизжала бы, если бы умела издавать звуки, но главное – это дало время зачарованной лакьярской рапире врезаться в проклятый мрак и, судя по вязкому сопротивлению, клинок всё же ранил это невероятное и противоестественное творение Порчи.

Первый натиск был отражён, но твари снова скрылись в ночи – и так же синхронно выстрелили вновь, всё такие же стремительные и смертоносные. Теперь они казались ещё проворнее, ещё хитрее, будто способные учиться трюкам своих жертв…

***

«Кто я?»

Комок черноты средь лучезарных звёздных осколков слышал шёпот, пытаясь определить его источник, угадать направление. Кто был столь глуп, что не мог сказать, кто же он? Шепотки словно вихрились сразу повсюду, без направления, без расстояния. Впрочем, если отбросить злость на них за неустанное мельтешение, стоит ли винить их за вопрос? Он просто звучит, но ответ на него крайне сложен. Комок черноты видел в отблесках серебристых искорок отголоски этих вопросов, так и не находящих своего ответа в жизни зверей. Ответ занимает годы, а то и десятилетия, тянется, как смола или патока, сквозь жизненные коллизии, и так легко сорваться этому шлейфу с зыбкого разума, поглощённого куда более важными вопросами. Что жрать сегодня? А что завтра, если всё кончится сегодня? Как уберечься от мора, о котором болтают купцы? Где взять золота на эликсир храмовников, что остановит хворь? Что надеть, а чем залатать крышу, не пережившую прошлый ураган?..

Столько странных и нелепых вопросов, они возмущали сгусток черноты. У него ведь не было рта, не было желудка – зачем ему есть? Разве не важнее знать, «кто я?» Какой ещё мор может быть в межзвёздной пустоте? И при чём здесь храмовники с их эликсирами?

Комок вдруг осознал: это его голос. Его шепотки. Это он в агонии выкрикивает один и тот же вопрос, отчаявшийся услышать ответ. Выходит, у него есть рот? Ведь безо рта нельзя шептать или, тем более, кричать.

Чернота никогда прежде не испытывала страха, а теперь познала это неприятное липкое чувство, оставляющее острые ледяные пылинки в её бесплотном естестве. Очень захотелось вырваться, выпустить этот страх в движение, стряхнуть его, ведь он был так неприятен!

«Почему я боюсь?»

Комок черноты выпускал отростки, сжимался и расширялся, претерпевая нескончаемое изменение формы, даже не зная, что у него есть форма, граница и объём. Не уверенный в самом значении этих терминов.

Откуда же взялся страх? Ведь он не бывает беспричинным. Можно бояться боли, смерти, нищеты, побоев, травм, увечий, яда… Звёздочки вспыхивали одна за другой, услужливо подсказывающие причины страхов. Разные звери боялись этих слов, их страх был больше них самих, намного больше. Как комок черноты больше всех звёздочек вокруг него. Или в нём? Он смотрит на них вовне или внутрь себя?

«Это… я?»

Странное покалывание возникало в пустоте, но не рассеивалось сразу по всему пятну черноты, а оседало в каком-то месте, в точке отсчёта, которой раньше никогда не существовало, и не было никаких «близко» и «далеко». Среди черноты фона проступил силуэт, с трудом тянущий за собой вязкий след, влекущий обратно в лоно пустоты. Этот силуэт был тонким и длинным, немного сплюснутым, на конце у него ощущалась некая слабость. Слабость? Скорее подвижность. Что-то, способное меняться. Нет, менять положение… того, что идёт дальше. А дальше силуэт расширялся, и хаотично, безо всякой симметрии, без капли одинаковых элементов – как и весь комок черноты, это расширение самыми причудливыми изгибами, переходами и скруглениями превращалось в ещё несколько тонких силуэтов. Похожих, но всё же разных. Тянущихся примерно в одном направлении, но не параллельных. Комку черноты претила правильная геометрия, описываемая понятными и детерминированными формулами. До отвращения. До ненависти. Комок черноты находил в сложнейшей форме этого силуэта красоту. В этом мире тьмы и звёзд ещё никогда не было красоты, но теперь комок черноты ничуть не жалел о том, с каким усилием он отдирает этот силуэт от остального бесформенного небытия, и постепенно липкая патока отслоилась от чего-то, что казалось таким естественным протянуть к одной из звёздочек…

Звёздочка была тёплой. Она пахла чем-то необычным, но очень приятным, и в ней была очень красивая голубизна, а ещё она словно тускло светилась – не холодным красным, но и недостаточно горячо для жёлтого. Что-то между. Захотелось никогда больше не выпускать её, навсегда сделать частью комка черноты, и никогда не сводить с неё взгляда. Но всё же, почему-то, это казалось слишком неправильным.

«Почему?»

Звёздочка могла потухнуть? Неужели она не вечная? В таком случае, вечен ли комок черноты? Он вдруг снова испугался, он ощутил, как сквозь него течёт нечто неслышимое, неосязаемое, невидимое, но всё же различимое. Оно было намного больше и намного бесконечнее комка. Это было время.

Задумчиво комок разомкнул тонкие подвижные отростки, не решившись вобрать эту звёздочку, но ещё долго обращал к ней все свои чувства, чем бы они ни были и как бы ни проявлялись. У комка появилось смутное подозрение, что большая часть этих чувств тоже имеет какое-то положение в пространстве, более того, все они собраны примерно в одном месте, довольно далеко от силуэта, которым было так удобно касаться крупиц сияющего чем-то бесконечно насыщенным света.

Рядом была другая звёздочка, тусклая и тёмная. И всё же, стоило тронуть её, почему-то приятная. Не такая насыщенная и яркая, как прошлая, но тоже интересная. Её тоже не хотелось случайно потерять.

Тогда комок черноты обратил свой взор на отблески едва различимых искр вдали. Теперь он ощущал, что некоторые из звёздочек дальше, чем другие. И он принялся учиться прикасаться к ним. Силуэт сильно удлинился, с другой его стороны, ранее погружённой в ничто, появился излом, но не дефектный, послушный воле, он продолжался ещё одним удлинением и помогал направлять самые маленькие, но точные части общей системы вдали.

«У меня есть воля?»

У звёздочек, похоже, она тоже была. Это отражение воли комка? Это её часть? Это… что-то присущее разуму? Так комок узнал, что существует понятие разума. Поначалу звёздочки тухли и рассыпались от прикосновений, но даже мимолётные касания словно через шприц впрыскивали в чёрное ничто едва различимые дозы страха, радости, любви, ненависти, сожалений, надежд, гнева и счастья. И всё больше комок черноты понимал, что не открывает что-то новое, а скорее пытается вспомнить. Так он узнал, что у него есть память. И её хотелось найти.

Было немного жаль угасшие звёздочки, но они были такими тусклыми, такими безликими и одинаковыми, что комок черноты простил себе неосторожность, зато очень радовался, что не стал трогать две первые колючие точечки света. А на месте потухших звёздочек оставались странные останки, будто лунки в пустоте, заполняемые чем-то очень неприятным. Какие-то просто исчезали, но какие-то застаивались и смотреть в их сторону было очень мерзко.

Под сенью его манипулятора оказались сразу горсть звёздочек, по одной на каждое тонкое подвижное удлинение, а комок черноты начинал сердиться.

«Это не я. Это кто-то иной. Где я?»

Прикосновение вдруг ожгло чуткие кончики подвижного силуэта. Кажется, эти звёздочки были ни то горячее других, ни то лучики у них были острее. Как иголки. Всё равно они были не тем, что искала чернота!

И тогда комок обратил своё восприятие в самое тёмное, непроглядное и пустое, что видел вокруг. В себя. В потаённых пучинах небытия пульсировала мягким светом ещё одна маленькая и такая одинокая искорка. Проявляя к ней почти болезненное сострадание, комок черноты потянулся так бережно, как только мог…

― Ты очнулась? Наконец-то! Ты почти не дышала.

Ослепительная вспышка ожгла глаза после чернейшей тьмы, а отчаянные объятия, казалось, раздробят непривычное и кажущееся слишком хрупким тело, имеющее форму, вес и чёткие границы.

― Не пугай нас так больше, мне пришлось о вас обеих заботиться, потому что она только и могла думать, как о тебе переживать! Вы обе мне должны.

Тембр, тон, манера речи, щелкучий куний акцент, стёсанный жизнью вдали от Памьи почти до полного исчезновения, беличий присвист в звуке «и», всё это проявило в сознании образ близких друзей гораздо раньше, чем глаза наконец привыкли к свету зари.

― Ох, вы… я… ― собственный голос колоколом раскалывал самосознание, такой привычный, но почему-то оглушительно громкий. А ещё очень хриплый – жутко хотелось пить. ― Вы рядом…

Пока Кинца приходила в себя, сидя под боком у дувлана и сжимая медленно иссякающий бурдюк, спутники наперебой делились произошедшими событиями за последние дни, которые серая белка провела в состоянии, названном Реекой летаргическим сном.

­― Мы так и не поняли, что ты сделала, ― рыжая белка вернулась к тому мгновению, когда лучница взяла их на прицел, ― но она рухнула на колени как припадочная и начала пускать пену изо рта, а потом издохла.

― Но кстати мы бы очень хотели знать, что ты сделала.

― Я потом, как поняла, что она того, а больше рядом никого нет, вернулась её яд забрать!

― Это была очень тупая идея, я всё ещё в этом убеждён! В любой момент могла появиться целая толпа.

― Вот, смотри! ― не обращая внимания на кунье бурчание, Реека выудила из сумки длинный медный флакончик. ― Я пока не проверяла, но если она тогда правду говорила, а не страшилки нам рассказывала, штука забористая должна быть.

― Не отходи от темы, у тебя руки чешутся кого-нибудь пырнуть, да? ― Лиар перевёл на Кинцу взгляд, словно жалуясь: ― Она всю дорогу чирикала, что ей попробовать неймётся! Все уши мне прожужжала.

― Так вот! Мы тебя привязали к седлу…

― Ну как привязали, это уже потом, а сначала просто перекинули. Ты свалилась ещё разок…

― Ыэ-эх, прости-и, ― Реека очень неловко сощурилась, Лиар всё-таки её сдал.

― Я… я не… вроде всё нормально? Просто забудьте.

― Фух, прям отлегло. Так о чём я? А! Всю ночь мы гнали в степь, а надо бы было сразу придумать какое-то конкретное направление. К закату оказались на кочевье! Никогда раньше такого не видела! У них там арконусы, это те огромные махины, у них на спинах целые городки!

― Ага, аж пять арконусов, а ещё стадо гебежо и дувланов, у них там ещё рысей куча – прям как в Муамран попали.

― Только степной.

― Ну да. Ну и… Мы почти попались, короче.

― Это из-за тебя всё!

― Чего? Да если б ты не выглядела как лакьярская княжна – ничего бы не случилось! Они издалека твои сверкающие шмотки разглядели.

― Ага, а то иначе всадников не разглядеть, да? Ты бы лучше дувлана правил нормально, пока мы улепётывали! Я всё ждала, пока ты из седла вылетишь.

― А и вылетел бы? Нас всё равно догнали!

― Ну да, схватили нас… ― Реека насуплено надула щёки. ― Их было-то всего-ничего, разведчики какие-то, наверное… Короче! Из-за него нас взяли в плен и хотели продать в рабство, а тебя вроде как закопать заживо. К счастью, это уже затемно было, а кочевники просто огромные костры жгут. Помнишь, ты говорила, те тёмные твари на огонь лезут? Ну, вот они и правда полезли. Сначала парочка, потом – пара десятков.

― Уф… такая кровавая баня… Мы под шумок сбежали, там же и ещё трёх дувланов подрезали.

― Ага, а потом ты же на меня ругаешься, что я яд прихватила?

― Там опасности прямо возле нас не было, а в лагере иренетинцев – была! А ну как тот леопард бы выскочил? Ты бы что с ним делала?

― Трахнула бы его. Отвянь. Ты меня с мысли сбиваешь. Нас те твари не стали преследовать, но потом мы каждую ночь их видели.

― Ага, огонь не разжигали… А погодка-то подпортилась! По ночам очень холодно было. Вот насколько днём жарко – так же ночью холодно. Странное оно, Ветроволнье.

― Ха, кстати, прикинь, он так стеснялся, что первую ночь предпочёл в одиночестве мёрзнуть.

― Да я!.. Да ну тебя!

― Не «ну», а луки гну. Я вообще не понимаю, почему ты стесняешься своих желаний? Сколько у тебя уже не было? Я же не против, чё ты как монах-отшельник?

Лиар насупился и отвернулся, а Реека, похихикав, продолжила рассказ:

― Эти порченные тварюги… ну, они в первую ночь, ближе к утру, нас заметили, мы думали всё, нам крышка… Во, смотри, ― белка показала подруге пробитый наруч, прорезанный будто тремя ударами тяжёлого и очень острого меча. Осознание, чья на нём кровь, заставила Кинцу вздрогнуть. ― Я думала, всё, конец! А нет, почему-то твари ушли. Стрёмные же они! Все как будто из каких-то… иголок, не знаю, сделаны?

― А бошки у них – как серпы, ― вновь вернулся в беседу куница. ― А вместо тел – дым и всё.

― Ага, и ног четыре, все – как шило. Мы тогда подумали, они тебя учуяли. Ну… они вроде как все из себя тёмные, а ты тенями теперь помыкаешь…

― Ты, пока спала, ничего такого не видела?

Серая белка не знала, куда деть взгляд. Воспоминания о тьме и звёздах были смутными и неясными, но отдельные образы навевали болезненное чувство вины.

― Не знаю. Я честно не знаю, что я видела… Это… были звёзды, они были везде, а среди них – чернота и больше ничего. И… и чернота – она слушалась меня. Н-но я и правда думаю, они ходили за мной! Наверное… Простите, я… я была для вас опасной.

― Не мели чепухи, извинения не нужны!

― Нет, ну вообще я им рад…

― Кому ты нужен? ― с извечной беспечной физиономией Реека отмахнулась, подошла к сжавшейся в клубочек Кинце, и села на корточки, погладив её по щеке. Лукавое веселье в голосе неуловимо сменилось нежной лаской. ― Эй, ты защитила нас. Но главное не это. Я покинула с тобой Тиканип, потому что мы мечтали об общей свободе. Мы обе, Кин. И это наш выбор. Даже если ты притянешь все тени мира и саму Спелирату – я всё равно буду с тобой.

Лиар чувствовал неловкость, глядя как тает в объятиях рыжей белки серая, тихонько всхлипывая. Почему-то возникла мысль, что стоит отвернуться. Но вместо этого куница подошёл ближе и тоже положил руку на плечо Кинцы:

― Я тоже не в обиде. У меня, ну знаешь, раньше никогда не было друзей, повелевающих тенями. А это круто. И любопытно.

Когда Тень успокоила слёзы и, шепнув «спасибо», нехотя отстранилась, прозвучало последнее давящее на сердце откровение:

― Я думаю, я убила зверей. Много. Очень… Я… ничего не понимала, я даже не знала, что я – это я. Но теперь я убеждена: сила, которой я коснулась – это не инструмент или… что-то, чем можно управлять. Это нельзя трогать даже если на кону жизнь. Пока я не узнаю больше.

― Мы тут проезжали какую-то деревеньку и ещё одно кочевье, ― Реека почесала подбородок, воздев знаменем пушистый хвост. ― Не знаю, что с ними потом стало, но ночью мы видели вдали степной пожар. Вроде в стороне деревни, но не тени же его устроили! Если эти твари кого и задрали, то явно не возле нас.

― Хм, а у меня другой вопрос. Ты ведь проснулась – а не случится ли так, что больше ты нас не сможешь защитить?

― Не знаю, ― честно ответила белка. ― Я сейчас вообще мало что понимаю.

― Тогда предлагаю узнать всё после заката! ― с непередаваемым оптимизмом заявила подбоченившаяся Реека, и в силу её таланта игры мордашкой, друзья на мгновение и впрямь поверили, что она может быть настолько беспечна.

К счастью, для подготовки плана был весь день, и, минуя планы «закопаться в нору» и «залезть на дерево», троица сошлась на идее «сбежать от тварей верхом». Если повезёт и тени окажутся скорее жадными, чем умными, можно ускакать, пока доедают лишних дувланов, а если скорее умными, чем жадными… Как минимум дувлан скачет быстрее любого зверя, так что если и надеяться на чьи-то быстрые лапы – то явно не на свои.

К счастью, чудовища не объявились ни на эту ночь, ни на следующую, что принесло друзьям невероятное облегчение. Слегка портила радость потеря одного скакуна – в рассветных сумерках его унёс вердекар, а весь день отряд сопровождала нерешительная, но очень назойливая стайка нимакрисов: напасть так и не сподобились, зато нервы потрепали.

И лишь когда отряд поднялся на очередную гряду, узрел впереди простирающиеся до горизонта пшеничные поля, перемежающиеся с изумрудными пастбищами, где бродили несметные стада короткошёрстых степных гебежо, пришло понимание: где-то впереди, на линии горизонта – Нахкар. Ужасы степей остались позади. Облегчение мгновенно сменилось усталостью, словно и ждавшей всё это время, как бы уронить на плечи трём маленьким зверям всё небо Алагоса.

Глава 15. Нахкар

― Госпожа, может, мне подойти позже? Я правда могу подойти позже! Это ничуть не затруднит меня, и я смогу принести больше отрезов для выбора, и…

― Не-а, меня всё устраивает. К тому же, я не знаю, как долго тут останусь. Чем раньше лучшая швея города начнёт работу – тем раньше я получу лучшие платья во всём Нахкаре.

Стройная мышка в изысканном наряде дирджийской парчи с филигранным золочёным орнаментом на лакьярский манер тяжко вздохнула, и дала своей помощнице знак внести новые образцы тканей.

Когда Реека дорвалась до цивилизации, первым, на что она спустила изрядную часть оставшегося богатства, стала лучшая купальня «Свежий Бриз», с личной банщицей, лучшими маслами, целебной солью, розовыми лепестками, ароматическим кондиционером для беличьего меха и сеансом массажа. Вылезать из купальни раньше, чем на следующий день, она не планировала, и всем нужным зверям назначила встречу там же. Одеваться для этих встреч белка, конечно же, не собиралась. А мыши, хотя в силу каких-то местных традиций и стеснялись келепских нравов, не могли устоять перед блеском золотых монет, отрезвлявшим зашоренный разум.

Лиар и Кинца вели себя скромнее. Просто постоялый двор, просто ванна, просто сон и свежая пища. Как же они радовались свежим фруктам! Сплошные галеты, корешки и мясо степной дичи, пожаренное на костре без всяких специй, страшно приелись, а Нахкар стоял на берегу огромного озера, прозванного мышами древности морем Чицке, и все его берега усеивали сады всех сортов съестных изысков, от привычных южанам оливок и винограда, до персиков и апельсинов Шефетасса, прижившихся в жарком климате севера Ветроволнья. Белка наконец-то раздобыла корицы, которую теперь совала во всю еду, а Лиар купил карточную колоду на смену той, что спасла ему жизнь в драке с наёмниками Дар’Фхашеса, но так и осталась лежать в пыли, пока кто-то из местных не прихватил засаленные и обтрёпанные прямоугольники себе. На новых картах привычные символы игроку демонстрировали симпатичные обнажённые мышки, что и стало решающим аргументом в пользу выбора именно этой колоды.

― Твои тени больше не возвращались? ― куница сложил на сырную лепёшку мелко нарубленные фрукты, кусочки жареных личинок гигантских скарабеев и сбрызнул всё это сливочным соусом. Живот урчал настолько громко, предвкушая лакомство, что восторженное урчание вырвалось и из глотки.

Белка не удержалась, глядя на пиршество друга:

― Поделишься?

― Конечно, бери второй! Я ещё потом сделаю.

Конечно же, к ингредиентам добавилась щедрая щепотка корицы.

В кои-то веки мордочку Кинцы не скрывал капюшон, она вообще сейчас ходила в одном халатике, перехваченном широким поясом, а Лиар остался только в штанах, когда обнаружил, что все старые рубахи своим видом оскорбят любую ветошь, а новые покупать лень. Теперь его грудь украшала только малахитовая квильтская змейка в качестве кулона, а рёбра – застарелый шрам.

― Я слышу их каждую ночь… но пока не хочу им отвечать.

― Удобно! Они, эти твои тени, похоже, вежливые. Не лезут без спроса.

― Раньше я замечала их шёпот, только когда хорошенько прислушаюсь, а теперь приходится… подавить? Заглушать их голоса.

― У тебя и глаза стали чернее.

Печальный вздох выразил отношение белки к тому, о чём она и так знала. Куница поспешил подбодрить подругу:

― Но они мне всё равно нравятся! Ой… то есть… Они красивые. Пока они у тебя на мордочке. Глаза. В общем…

― Я поняла, пожалуйста, перестань.

Неловкое чувство развеялось как не бывало за вкусом свёрнутой в рулетик лепёшки с драгоценной начинкой. К сожалению, оно вернулось с вопросом белки:

― Почему ты так стесняешься Рееку?

― Э?

― Ты ведь хочешь её? Почему… прячешься?

Куница спешно отвёл взгляд. Парочка девчонок, которых он до приснопамятной кутерьмы в Тиканипе и знать не знал, стали ему за время путешествия через Ветроволнье как родные сёстры. Прошёл лишь месяц, но совместные танцы на лезвии меча над пропастью Тифигдоса очень быстро и очень крепко сближают. И конечно куница не был глубоким стариком или младенцем! И его юный, пресыщенный энергией организм постоянно требовал не бдительно глазеть по сторонам, а пялиться на беличьи фигуры, тем более что одна из этих фигур была нарочито выражена, всегда ухожена, украшена и маняще пахла ванилью, кедром и тремя сортами роз. Но всё же, пока глаза шулера жадно пожирали одну спутницу, сердце его взывало образами другой.

― Я уже говорил…

― Да, я помню, ты не доверяешь шлюхам. Но ты давно не считаешь Рееку просто очередной шлюхой.

― Это так заметно?

― О, Акота… Ты правда думаешь, что пока вы с ней всё время обзываетесь друг на друга, мы не заметим твоё настоящее отношение?

― Слушай, я правда не знаю! Я… я никогда не путешествовал с кем-то бок о бок. Я переходил от деревни к деревне, где-то задерживался на денёк-другой, где-то торчал месяцами… Поначалу мы с братом долго странствовали. Конечно у меня были девочки, что бы там ни шутила Реека! Иногда по пьяни, иногда… ну, как попало, в общем. Но…

― Но ты никогда не влюблялся до нас, да?

Куница вспыхнул, гневно сверкнул глазками-бусинками на белку, и грустно осел.

― Так не честно. Почему вы меня как открытую книгу читаете? Я же шулер! Меня должно быть невозможно прочесть!

― Ты играешь с нами в поддавки.

― Ты не делаешь лучше…

Кинца хихикнула. Последнее время он часто замечал на её узкой точёной мордашке улыбку, что казалось не свойственным этой белке.

― Я нравлюсь тебе больше Рееки?

Ну вот опять. Остался ли у него хоть один секрет?

― Мне так не нравится. Перестаньте видеть меня насквозь.

― Знаешь, когда зверь молчит обо всём, ему сложно доверять. К счастью, мы умеем читать не только слова, а твоё тело, твой взгляд и твоя мордашка болтают без умолку.

― Ты тоже не очень разговорчива, а Реека всё время говорит всякие пошлости, но не очень-то распространяется, что у неё на самом деле на уме. Вы же друг другу почему-то доверяете?

― Мы знакомы с семи лет. И… мы очень много откровенничали. Но другие звери, почему-то, не умеют быть искренними. Они предпочитают за собеседника придумывать все ответы на свои вопросы, вместо того, чтобы эти вопросы задать. Я часто спрашивала себя, почему так?.. Думаю, им просто не нужны ответы. Им комфортнее жить в мире, где всё объяснено ими самими, где нет белых пятен, нет тайн и загадок. Все эти белые пятна они разрисовывают как попало в силу своей эрудиции или своего опыта. Это так по-келепски – зарисовывать белые холсты своим виденьем, закрашивать выдуманными фресками пустые стены… Ведь ответы на настоящие вопросы часто очень сложные и запутанные, а иногда их вовсе нет. Нужно искать, нужно отсеивать истину ото лжи… это занимает много времени и сил. А большую часть времени и сил обычные звери тратят на работу, которая кормит их и их детей.

Куница не сразу заметил, что опять во все глаза уставился на ведущую задумчивый монолог белку, очарованный её мягким приглушённым голоском, трепетом ресниц и движением тонких губ, обнажающих необточенные резцы. Он спохватился лишь когда она подняла на него взгляд и слабо улыбнулась, в очередной раз поймав на неприкрытом влечении.

― Я никогда к этому не привыкну. В такие моменты мне становится стыдно, что я не учился в гимнасии… Да даже в схоле не учился!

― Очень многие звери, кто там учился, так ничему и не научились. Наш ум зависит не от тех, кто пытался его взрастить, а от нас самих – позволяем ли мы взрастить эту часть нас? Это звери тоже часто не понимают.

― У меня была своя… «схола». Меня учили улицы и таверны. Может, я и не знаю сотни-другой имён давно померших умников и умниц, но когда ты играешь в азартные игры – нужно понимать зверей. Кто боится, кто обманывает, кто растерян… Вместе с этим начинаешь лучше понимать, как мыслит рыбак, как – винодел, а как – купец. Но… любви за картами, моррой, костями или петанком не научишься. Это скорее… э-э… ипризм, а не рацанаизм. Во.

― Хе-хе, «эмпиризм» и «рационализм». Умные слова не помогут тебе казаться умнее… особенно если ты не знаешь, как они произносятся, ― прикрыв смешок ладошкой, белка снова стала более серьёзной: ― И всё-таки. Реека ведь красивее меня. И обаятельнее. Почему я? Тебе так нравятся умные девочки? Или это всё из-за теней? Ты… первый, кого они не напугали.

Свечи тускло мерцали в тот вечер, когда матушка собрала родню для семейного праздника на день Очага Пашгака. Белки часто любят тесно обставить даже просторные тиканипские дома, но когда несколько семей собираются под одной крышей, даже воздуха не хватает на всех, что уж говорить о пространстве. Мышиная традиция, подцепленная кем-то из предков вместо постыдной болезни. Гамаки и полки антресолей скоро будут заняты двоюродными и троюродными родственниками, которых Кинца видела пару раз в год и считала такими же чужими, как иноземцев из других городов Келепии.

Пахло выпечкой, рыбой, духами, фруктами и цветами – старший брат очень любил цветы и они занимали любую горизонтальную плоскость в доме, не предназначенную для содержания белки. Да и вертикальные поверхности облюбовали вьюны и виноградные лозы.

Этот праздничный шум нравился маленькой серой белке, она чувствовала себя в тени общего гомона, и скрыться в самой гуще зверей ей было проще, чем в привычном кругу семьи. Среди незнакомцев всегда легче стать незаметной, когда «я» растворяется среди бесконечных «они», само превращаясь в нечто обезличенное, отстранённое и потерянное.

В тот день не вышло. Тётка из восточной деревушки, где виноградников больше, чем жителей, надумала сосватать дочери своей сестрицы отпрыска. В глазах деревенских жителей городские всегда представляются носителями неприличного богатства, даже если едва сводят концы с концами, и абсурдного уважения, исходящего, конечно же, от большого ума и хороших манер. Какое уважение может быть у белок, живущих честным ремеслом и осуждающих бельчат, путающихся с мелкими сошками синдикатов? И какими манерами могут похвастать рыбаки, гончары, ткачи, свечники, золотари, плотники и штукатурщики? Кинца боялась тётушку и её заблуждений, боялась подсунутого жениха, ослеплённого натянутым на глаза колпаком деревенского быта, боялась шуток братьев, осуждения родителей за её сиплые от подавленности возражения. В тот день тени, отбрасываемые свечами, впервые проросли зловещими щупальцами пусть и не имеющими формы и объёма, но не ускользнувшими от десятков пар глаз тесно набитых в домик гостей.

И предрассудки хлынули волной-убийцей, разрывая головы ядом неуправляемого страха. Катаклизмы век за веком стирали память цивилизаций, уничтожали архивы, скриптории, библиотеки, фрески и памятники. Поколение за поколением, звери забывали виновников и исполнителей катастрофы, изменившей сам узор материков, привёдшей в плодороднейший край пустыню, а в вечноцветущие угодья – снежные зимы. Звери забыли детали, но помнили саму погибель. И боялись всего, что с нею связано – Порчи и Ушедших. И ожившие тени всколыхнули расстроенные струны арфы одичавших душ, исполнили ноктюрн ужаса, изрезав разум не чарами Спелираты, а собственной ограниченностью каждого зверя. Кто-то кричал, что чует Порчу, хотя в воздухе не пахло ничем, кроме страха самих белок. И тогда все вспомнили, как один из братьев отца хвастал, что единственный пережил осенний шторм того года. Где это видано, чтобы белка справилась с волнами там, где погибли выдры? Ничем, кроме проклятья Порчи этого не объяснить. Наверняка это давно уже и не белка вовсе, а оживший мертвец, притворяющийся живым. В мгновение ока невинный зверь был растерзан собственными детьми, женой и многочисленной роднёй, всего лишь из-за танца теней в дрожащих отсветах огоньков, оседлавших свечные фитили.

Не все боялись Порчи с таким же безумием. Некоторые видели настоящих восставших мертвецов, некоторые разбирались в чарах, некоторые просто по плечи изгваздали руки в чужой крови, и не боялись уже вообще ничего.

Лиар же – не самый храбрый зверь. Его трясло перед авантюрами с риском для жизни, он паниковал, глядя в лицо наёмнику или дикому хищнику. Но он не боялся моря тени, плещущегося в глазах Кинцы. Предрассудки, для других зверей превращавшиеся в цепи и кандалы, на нём болтались горстью амулетиков и оберегов, которые он использовал к своей выгоде, вовремя к ним взывая, когда нужно заставить зверя поделиться честно нажитым или не заметить куньи проделки, но никогда не внимал предостережениям сказаний сам.

Белка и куница очнулись от грёз собственных отражений в глазах друг друга, когда их лапки соприкоснулись – оба смущённо отпрянули, почти зеркально повторив движения.

― А ты чего стесняешься? ― куница не без удовольствия уцепился за возможность вернуть белке колкость.

Любая другая девушка бы отшутилась, но не Кинца.

― Я не Реека… я… иногда спрашиваю себя – что такое любовь? И чем больше ответов – тем меньше ясности. Она такая противоречивая… Я боюсь, Лиар. В моих глазах застыла тьма, а ночью она шепчет в моих ушах. Что, если я поддамся тому, что отравляет любовь обычных зверей? Ревности, обидам… маленьким изъянам, которые любовь увеличит в сотни раз как линзы ювелиров… Стану ли я безумна?

― По-моему, любовь должна работать не так. Если зверь тебе нравится… ну, ты его любишь. Если не нравится – не любишь.

― Как у тебя всё просто. А какие смыслы лежат за словами, которые ты сейчас произнёс? Ты ведь и сам не знаешь.

― Не-а. Но зато я точно знаю, что пока ты столько думаешь – любви места не будет.

― Говоришь прямо как Реека.

Куница хмыкнул и занялся начинкой ещё одной лепёшки. До разговора его никак не трогала мирная долгожданная тишина, а теперь она едва заметно, но очень назойливо стучала в висках, пока в мыслях вместо ножа и фруктов сменялись образы улыбающейся белки, обычно прячущей большие, красивые чёрные глаза в тени капюшона.

― Ай! ― Лиар спешно сунул палец в рот, когда не глядя полоснул себя ножом.

― Я люблю без крови… и корицы добавь! ― иногда у Кинцы прорезалось скромное чувство юмора.

Нет, так дальше продолжаться не могло. Легко в степи не думать о белках, когда вокруг сплошные проблемы, но теперь чистый мех, расслабленный отдых и томное умиротворение путали мысли, и даже вчерашняя карточная игра едва не обернулась проигрышем крупной суммы. В мышином городе за столом собирается подозрительно много куниц, и каждый норовит сыграть пятью Ушедшими.

Но он не находил в себе сил для прямолинейности.

― Слушай, а не хочешь прогуляться по городу? Тут, говорят, сады красивые, а мы и не видели…

Серая белка замерла, когда её сердце ускорило бег. Сколько раз уже Реека предлагала устроить ей свидание с каким-нибудь красавчиком! Ведь это же свидание? И впервые в жизни, когда инициатива исходила не от подруги, Кинца выдохнула в ладошки клубок жаркого волнения.

― Эм… давай.

Лиар резко обернулся с искренним изумлением на мордочке.

― Серьёзно?

― О нет, не делай такую физиономию, я сейчас передумаю.

Солнце старательно обжигало кляксу города, проросшую на западном берегу озера-моря. Здесь ещё не ощущалось дыхание пустыни, притаившейся почти в трёх сотнях лиг севернее, и пекло под открытым небом ещё не казалось болезненным. Пёстрые навесы тянулись вдоль всех улиц, создавая приятную разноцветную тень, а сложная система акведуков питала водой многочисленные фонтанчики и декоративные прудики, над которыми порхали стрекозы. В отличие от большинства прочих городов Ветроволнья, Нахкар и его восточная родная сестра Калька сохранили бледную тень своего исторического предназначения даже спустя столько веков после катаклизмов, а вместе с этим – и примерные очертания первозданной архитектуры. Два города запирали воды Чицке меж двух торговых путей, двух сосудов, по которым благодаря хактвапской торговле шёл такой напор золотой крови, что оба они продолжали поколение за поколением цепляться за процветание, как только могут процветать два клеща, вцепившихся в артерию.

Ожерелье торговых площадей и базаров вместе с кварталами постоялых дворов и таверн заботливо обнимала древняя крепостная стена и, о чудо, на ней даже несли дозор мыши городской стражи, а новая кладка указывала места, где строители заботливо залатали проеденные временем бреши. Сердце Нахкара ритмично билось в ярких красках дорогих тканей, гулко ухая на широких прямых улицах голосами купцов, гуляк и зевак.

На перекрёстке выступали двое зайцев – полированные доспехи, слишком сложные и дорогие для местной работы, сверкали на солнце, а воздетый к безграничной синеве меч служил маяком в толпе зевак:

― Мы отправляемся по следу банды Кривозубого Кахока, чтобы вершить правосудие и восстановить справедливость! Достаточно мы терпели набеги злодеев, коих ото дня в день всё больше! Пусть Ветроволнье жестоко, а ветра эпохи гонят пепел и песок звериной жестокости, мы станем теми, кто даст злу отпор! Я, Верго из Кальки и мой друг, Икеон из Цалькема, мы сразим злодея! И пусть бандиты трепещут, слыша наши имена, ибо мы воздадим им за все их деяния! Покараем их за тот упадок, что несут они в славные города Ветроволнья! Мы построим для будущих зверят лучший мир, который у нас самих и наших предков отняли жестокие убийцы!

Странствующий рыцарь высокопарно вещал о самоубийственной миссии, какую взваливал сам на себя, а из толпы на него смотрел очень мрачный мышь, задумчиво теребящий гарду лакьярского меча.

― Забавно, ― из-под глубокой тени чёрного капюшона белка с любопытством наблюдала за монологом, стоя в укрытии проеденного молью и выжженного солнцем навеса, ― Ветроволнье – очень жестокий край, и здесь так любят легенды о героях… Здесь любят становиться героями.

― В Тиканипе тоже был один такой. Это всё от дурных баллад, я считаю. Романтики сочиняют красивые сказки, а публика им зачем-то верит, и звери начинают думать, что наезжать на отряды мародёров или работорговцев – хорошая идея. Если честно, меня удивляет, как такие дураки всё ещё не перевелись по естественным для них причинам?

― Это дуализм. Дуализм добра и зла всего Ветроволнья… да и всего Алагоса. Чем хуже живут звери – тем отчаяннее нужда в надежде на что-то доброе. Они хотят верить, что в самый тяжкий миг явится герой и остановит зло.

― Но что может один зверь против… да хоть против тех же куниц в… я уже забыл, как называлась та дыра… Фасенак! Боюсь, даже ты с твоими…

― Не говори об этом вслух, когда рядом звери, ― заледенел голос осторожно оглянувшейся белки.

На чужаков всегда обращают внимание, стать незаметным на чужбине очень непросто, а именно этого хотела Тень. И Кинца была с ней солидарна.

― Ой, прости. То есть, даже ты бы там в одиночку не справилась. А если это кто посерьёзнее? Эти два зайца недолго проживут.

― Героями редко называют живых. Это титул для мёртвых. Десятки героев умрут в мучениях, под пытками или в бою, сотни – сгинут без вести. Но тысячи и тысячи будут помнить их героизм. Верить. Надеяться. Вдохновляться. Главное оружие этого зайца – не меч в руке. Его сердце – это сердце с храбростью сотен предшественников, а за его спиной реет знамя, сияющее гербами сотен героев, павших до него. Можно убить зверя, но не храбрость его сердца, и тем более не знамя, что он несёт. Те, кто сейчас их слушают, восхищаются не живыми зверьми, а мёртвыми.

― Поэтично…

― Я же всё-таки келепка.

― Я не думал об этом… так. Под таким углом. Знаешь, теперь даже мурашки по спине… Но мне всё равно их обоих жаль. Прибьют же.

― Однажды – да. Но до тех пор они успеют пролить очень много крови тех, в ком увидят зло. Например, мою, если я встречусь им на тракте.

Куница в мимолётном порыве сожаления обнял узкую ладонь своей лапой, и белка вздрогнула – но не высвободила руку. А спустя миг придвинулась ближе, уткнувшись своим плечом в его.

― Вот поэтому я и не люблю слова «добро» и «зло», ― заговорил куница, потянув подругу дальше. ― Они… как карты. С одной стороны рубашка, и вроде бы она у всех карт одна, но с другой стороны – ничего общего, а выпала тебе дрянь или благословение Ламии зависит не от самой карты, а от игры, в которую играешь.

― Пфь, ты тоже звучишь поэтично. Уж попоэтичнее меня.

Кунье сердечко радостно затрепетало, когда голос подруги снова оттаял и занялся нежным свечным огоньком. Прогулка вообще настраивала на очень благодушный лад – льющаяся из таверн и с площадей музыка, пёстрые цвета, мышиная суета вокруг, прелестные клумбы с порхающими бабочками и журчание фонтанов. Он скучал по такому.

― Давай стащим чего-нибудь вкусного?

Она тихонько хихикнула.

― Давай.

― Так не честно, ты даже не сказала, что у нас полно денег! Теперь я не смогу пошутить шутку.

Она так и не спросила «какую», и куница взорвался бурной жестикуляцией и журчащим рыканьем – он пребывал в восторге от того, как эта белка его бесила. И млел от её тихих смешков.

Мыши в обывательском понимании безобидные и простоватые звери, хотя видели бы эти обыватели, какие из мышей выходят прижимистые торговцы с чутьём на хорошую цену! Но всё же для шулера и плутовки, избранной Спелиратой, было даже слишком просто стащить корзинку засахаренного инжира у пожилого голохвостого торговца, отвлечённого на яростный торг с иноземным куницей, пока белка бесшумным призраком тырит товар.

― Этот базар не похож на тиканипский, ― отметил Лиар, разглядывая гудящую пчелиной симфонией голосов толпу из мышей, шакалов, пустынных лис, и остального зверья в одеяниях со всего Мизоредона.

― Тут всё беднее. И статуй нету. И фресок. И вместо вина везде продают пиво. И все ходят в халатах.

― А ещё тут продают рабов, ― куница кивнул на помост с выставленным живым товаром, запястья всех зверей стягивала одна верёвка, соединяющая всех в вереницу.

― В Хактвапе очень любят рабов, насколько я слышала, а степняки очень любят ловить кого ни попадя. Уверена, со дня на день тут появятся те иренетинцы, которых захватили в Карукене. Если Реека не справилась с теми кочевниками – и мы бы тут стояли.

― Я удивлён, что нас синдикаты не схватили…

― Ты думаешь, Реека просто так пропадала целыми днями в компании синдикатов? Она делала их нашими друзьями.

― А я думал, у неё просто под хвостом всё время чешется.

Куница пискнул от болезненного тычка локтём в рёбра и захихикал.

― Это тигру легко избегать проблем, ― вздохнула белка и утянула из корзинки последний инжир, ― а маленькие звери должны справляться умом, хитростью, осторожностью и жестокостью там, где большой просто мускулами поиграет и сразу всего добьётся…

― По-моему, это делает нас только шикарнее. Мне нравится знать, что я хитрее и умнее здоровяков просто потому что таковы правила жизни!

― Странно, зачем всех рабов связывать в одну цепочку? ― вдруг поинтересовалась Кинца. ― Ведь чтобы продать одного из середины – придётся заморочиться.

― А, это просто, ― отмахнулся куница. ― Видишь узелки там, между зверями? Там был раб, верёвку просто обрубили вокруг и потом связали обратно. Так работорговцы в конце дня считают, сколько продали товара – по узлам.

Из праздного любопытства, белка решила дождаться, пока кто-то из богато разодетых участников толпы не возьмёт товар. Один шакал заплатил разом за троих, и вместо того, чтобы отсечь верёвку по бокам от двух соседних зверей, торговец каждого «вырубил» отдельно – для этого у него был специальный тигр-помощник с колодой и топориком. Затем разделённые концы верёвок связали обратно в одну цепочку.

― Хм. Почему бы просто не записывать?

― А ты видела, сколько тут бумага стоит? Тут звери вообще писать не особо любят. Разве что на глиняных табличках чиркают – глины-то тут навалом… А главное, имена этих рабов даже не пытаются спрашивать. Что записывать-то?

― Ты много знаешь о Ветроволнье… Ты же говорил, ты отсюда родом?

― С самых южных краёв, считай, почти из Келепии уже. Но и на север мы с Анамом заходили. Нам не понравилось.

― А что ты думаешь об этих зверях? ― белка обвела лапкой рабов на помосте. ― В Келепии ведь почти нет работорговли. Очень многие менестрели поют о том, что лишать других зверей свободы – это плохо. В древних записях рабы никогда не упоминались, вот и келепцы невольничьих рынков не строят.

― Так то при Ушедших было, там везде магия-шмагия. А сейчас-то куда без рабов? Не повезло беднягам… Хотя, я слышал, в Иерархии с рабами очень хорошо обращаются. Сложно в это поверить, если вспомнить Аргмахда.

― У них есть кодекс гворзудиамо. «Закон жизни стаи» в переводе с волчьего. Очень сложная штука, но если верить кодексу, у них в рабстве в чём-то даже удобно должно быть.

― И ты в это веришь?

― Я верю в то, что зверь, писавший кодекс, не покидал своего пыльного скриптория и не видел жизни, и в его фантазии кодекс работал идеально. А на деле законы созданы, чтобы их нарушать.

― Да брось, в Тиканипе, вроде, звери честно соблюдали и писанные, и неписанные правила.

― Многие. Но не все.

― Уже кое-что. Вот тут, в Ветроволнье, кажется, правил вовсе нет. Ну, кроме Нахкара. Это первый город Ветроволнья, что я видел, где есть вменяемые законы, и за ними даже следят.

Прогулка по рынкам и базарам позволила глазам отдохнуть от серо-жёлтых оттенков саманной архитектуры и тошнотворного однообразия, но вскоре звери устали от гомона толпы, и Лиар предложил заглянуть в оставшиеся два кольца Нахкара – Кинца снова согласилась необычайно легко. Куница никак не мог понять, почему он вообще постоянно боится, что белка откажется.

За первой стеной тянулась вторая – пониже, более ветхая и совсем не охраняемая. Между величественными валами песчаника растеклись кварталы ремесленников всех мастей, уже куда больше напоминающие типичную архитектуру Ветроволнья – блёклую, тесную, беспорядочную и неприметную. Здесь повсюду пахло глиной, смолой, дёгтем, жиром и сыром – запах для этого края уникальный, потому как больше нигде эту вонючую пакость делать в таких количествах даже не пытались.

― А я-то думал, это на площадях мышей много…

Сюда не заходили другие звери – чужаку нечего искать на тесных улочках, зато сами мыши, если смотреть с верхушек башен, напоминали муравьёв в тоннелях муравейника – таскающие мешки, лукошки, катающие тачки на одном колесе или бочонки. В ушах, кроме голосов, звенели долота, молотки всех форм и размеров, шумели гончарные круги. Даже над крышами воздух оставался спёртым и пропитанным отталкивающим амбре честного ручного труда вперемешку с обыденной физиологией.

Кинца глубже натянула капюшон, когда с соседней башни мышь, ворошащая сушащуюся солому, пропищала что-то нелицеприятное. И без знания мышиного языка это поняла бы и статуя.

― Вот он, настоящий Нахкар. За фасадом всегда есть облезлый задний двор.

― А по мне, вполне уютно. Тесно, зато столько укромных уголков.

― Воняет хуже, чем в тиканипском порту. Тебя правда не напрягает этот смрад?

― Да это просто сыр, ― отмахнулся куница, ― дома всегда можно воскурить благовония, чтобы лучше пахло.

― Хах, я бы предпочла всё-таки селиться в менее вонючем местечке… Эй, тебе та мышь не кажется знакомой?

― Где?

Белка кивнула в сторону ничем не примечательной мыши в самом обычном халате с пелеринкой, скучающей на мостке между крышами домов через улицу – вокруг неё суетились другие прохожие, даже над землёй такие же суетные, как на мостовой. Почти сразу и она заскучала, а затем растворилась в мышином потоке.

― Я тут никого не знаю. Откуда у тебя знакомые в Нахкаре?

― Я тоже не знаю её. Просто будто уже видела.

― Как ты вообще что-то видишь из-под капюшона? Ты его чуть не на нос натянула… Но главное, как ты различаешь мышей?

Куница, повинуясь мимолётной блажи, потянул палец к носу белки, но попал в острие вежливо выставленного кинжала. Ещё более вежливо он убрал лапу обратно.

― Ты никогда не пробовала показывать фокусы? Материализация кинжала у тебя здорово выходит.

― У нас один и тот же учитель. По-моему, ты должен показывать такие фокусы ничуть не хуже?

― Я умею показывать другие!

Лиар выудил свою новенькую колоду, эффектно перетасовал и предложил белке выбрать карту. Кинца не сомневалась в сути фокуса, ей было только любопытно, откуда шулер достанет правильную на этот раз.

Последовала череда «неправильных» вариантов, возникающих то за отворотом, то под капюшоном, то из хвоста – и наконец нужная карта обнаружилась за поясом. На том месте, где недавно был кошель. Белка тяжко вздохнула, когда хихикающий куница протянул ей её сбережения.

― Знаешь, я теперь не понимаю, как ты мог проигрывать нам с Реекой в пути…

― Брось, я же с вами не работаю. Веселиться я тоже умею!

Они неспешно двинулись дальше, стараясь не спускаться на улицы и идти по крышам там, где для этого были подходящие тропки и дорожки. Пахнуло свежей выпечкой – настоящая услада для носа на фоне остальных запахов.

― Ты когда-нибудь подчинял жуков? ― вдруг спросила Кинца.

― Не доводилось. Не все куницы, знаешь ли, летают на стрекозах.

― Я знаю… просто спросила.

― Это не так просто, как кажется. Когда был совсем маленьким – пробовал ощущать мысли муравьёв… Тогда же понял, что мыслей у них нет. У всей колонии есть, а у отдельных муравьёв – нет.

― Каково это, ощущать желание роя? Чувствовать его… намерение? Что это вообще?

После долгих раздумий Лиар поднял взгляд на ветхую часть второй стены – кладка была столь ужасна, что оставь там строители брешь, забраться бы было сложнее – и попытался облечь разбежавшиеся сотнями букашек мысли в понятный посыл:

― Говорю же, у меня очень плохо получалось… Это как… цвет? Запах? Вкус? Как объяснить зверю без языка, что такое «солёное», а слепому – что такое «зелёный»? Или глухому с рождения объяснить смысл рифмы. Я не знаю, что за шутку сыграли Ушедшие с куницами, но мы можем чувствовать… да, наверное, это «намерение» насекомых. Гигантских или роевых, простой жучок в траве – он туповат даже для такого. Я знал куниц, которые могли клитеризе – это гигантская оса на куньем – объяснить, кого именно надо ужалить, и даже в какую часть тела, и что не насмерть, а только пока сильно трепыхаться не перестанет. Или знал одного виртуоза, который умудрился заставить памьярского двушипого паука сплести сразу готовую ленту, которую хоть так на выкройки пускай! Правда, паук тот видимо гением среди пауков был. Как издох – другого такого воспитать не вышло. Я могу попытаться объяснить это через зрительные образы или, не знаю, через тактильные, но это будет не то. Они – наше кунье шестое чувство.

Белка очень долго молчала, с вершины овальной башни наблюдая за мышиным бытом, погружённая в свои мысли. Ей нравилась эта негромкая суета, помогающая думать. И нравилось, что куница рядом молчит, оставляя для раздумий время.

― Помнишь, я потеряла сознание той ночью, под Карукеном?

― Ха! Ещё бы я забыл. Я так скоро в грузчики у вас запишусь. Так и знай, по золотому в день буду брать!

― По келепскому, лакьярскому или по хаку?

― Тебе скидку дам. По келепскому. А с Рееки – по хаку!

Хихикнув в кулачок, белка снова заговорила с привычной отрешённой задумчивостью, и даже мягко сбросила на плечи капюшон:

― Я ощущала их как звёзды в ночной пустоте. Но… не вдали, не на небосводе. Я могла прикасаться к ним. Понимать их. Я была пустотой. Без глаз, без ушей, без… тела. Шестое чувство. То, которое невозможно описать остальными пятью. Я чувствовала зверей как букашек, и даже не понимала, что это звери. Их память, их мысли… Я вообще ничего не чувствовала, а теперь – мне страшно, Лиар.

Куница сделал то, что сделал бы любой парень на его месте – нежно приобнял белку за плечи. С тихим выдохом она смежила веки, скрыв дымчатый мрак в глазах.

― Я боюсь, что если это случится ещё раз – я не найду в этой пустоте себя. И тогда останется только Спелирата.

Он хотел придумать слова утешения, но они не шли. Тогда он попытался подобрать ободряющую шутку, но все казались неуместными. Вместо этого он изрёк:

― Может, Спелирата была куницей? Оставила после себя своё шестое чувство, только масштабное, под стать Ушедшей.

Белка улыбнулась и доверчиво прижалась к зверю, которого знала совсем недавно.

― Пойдём дальше? Я хочу увидеть то, что Нахкар скрывает от чужеземцев.

― Всегда хочешь увидеть больше, чем остальные, да?

― Увидеть себя можно в зеркале, но понять себя… только в других зверях. Легко смотреть на ярких и ухоженных, и легко видеть всё лучшее в себе. Это ослепляет. Это ловушка Ламии. Я должна видеть всё самое грязное и мрачное тоже. Увидеть грязь внутри себя…

― И вычистить её?

― Нет. Принять.

Точёная мордашка снова скрылась под капюшоном пелерины, и белка взметнулась на следующую крышу. Куница, растерянно переваривающий слова подруги, едва успел заметить, куда скрылся тощий серый хвост.

Любопытство увело их не только выше, но и дальше – ко внешнему периметру Нахкара, куда-то в царство до омерзения извращённой романтики безысходности и нищеты.

За второй стеной тянулась по холмам внешняя, а вернее то, что оставило от неё беспощадное время. На ней тоже несли службу стражи, обиженные жизнью службой в таком гнилом местечке, но бреши и осыпавшиеся фрагменты тут или не чинили вовсе, или кое-как громоздили подпорки да подсыпали камней, а сверху кидали деревянный мостик, чтобы ходить удобнее. На взгляд любого разумного зверя, самая важная стена – первый рубеж обороны всего города! Но где те армии, что могли бы её осадить? Раздувшиеся пополнением из пабов синдикаты в сотню морд? Даже не смешно. Наёмнические отряды жестоких хактвапцев? Эти могут и до трёх-четырёх сотен спокойно доходить, а при случае и осадные орудия подтащат, но от них золото защищает куда вернее стен. Однако главная причина такого брезгливого отношения патрициев к внешней стене – то, что она защищала. Настоящий гнойник на теле города. Сюда не доходила золотая кровь, прокачиваемая сердцем города между югом и севером, и здесь нечего было искать потрохам второго кольца, и потому шкура Нахкара отражала весь упадок цивилизации Эпохи Ветров. Смердящие нечистотами трущобы, всеми забытые и заброшенные, заросшие плесенью и грязью, где только стараниями храмовников Скиппы не бушевала непрекращающаяся эпидемия. Здесь сложно найти воду, ещё сложнее еду, и только тонкие расчищенные улицы меж ворот внешней и второй стен тщательно охраняются очень злобными стражами, ограждающими путников от нищеты собственных изгоев.

Облезлые тощие зверята, до крови грызущиеся за объедки, труп в канаве, уже почти доеденный червями, грязная ругань, обрывающаяся кровавым бульканьем. Здесь белка и куница уже не гуляли – здесь они скользили среди теней, даже не думая спуститься с крыш на улицы. Оба прекрасно понимали – живыми обратно могут не подняться.

Одна маленькая мышка вела за руку другую, чей халат украшал орнамент в виде серого кольца с зелёным кругом вверху. На грубом льняном полотне серый цвет играл роль серебра, а зелёный – изумруда. Храмовник Скиппы.

Девочка привела целителя к подворотне, где захлёбывалась рвотой мышь постарше, и начала бурно жестикулировать, отчаянно пища. Храмовник несколько раз ответил что-то односложное, и вот умирающая мышь вытащила из-за пазухи кинжал. Рука дрожала в конвульсивных спазмах, но лезвие всё же вырезало из десны золотой зуб.

Только получив свою плату, целитель произнёс молитву и приложил ладонь ко лбу нуждающейся. Судорога отпустила измученное тело, обмякший силуэт замер в измождённом облегчении. Храмовник развернулся и неспешно пошёл прочь, что-то пискнув напоследок. В интонации можно было различить нотки сочувствия, но, похоже, младшая мышка их не оценила. Тише лёгкого ветерка она подняла выпавший из ослабшей руки старшей кинжал и скользнула за храмовником. Увы, но мышиный слух очень остёр – целитель резко обернулся и вскинул руку за мгновение до того, как окровавленное лезвие вонзилось ему в спину. Маленькая мышка взвизгнула, рухнула на колени и схватилась за голову, тонкие струйки крови потянулись из глаз, ушей, носа и рта… а храмовник растворился в лабиринте переулков.

― Справедливая плата, ― мрачно прокомментировал зрелище Лиар. ― За исцеление всегда берётся справедливая плата.

― Возмездие за нападение было не менее справедливым.

― Мне… мне её жаль.

― Она не умерла, ― бесцветно прошептала белка. ― Он не убил её. Как и она не убила его.

― Может, дадим ей пару медяков?

― Зачем?

― Не знаю… говорю же, мне её жалко.

― Она не стала бы тебя жалеть, когда увидела бы твой толстый кошель и решила бы воткнуть этот кинжал в твою спину.

― И… ты совсем ей не сочувствуешь?

Ответом стала лишь тишина и едва различимое дыхание Тени. Наконец, раздалось слово «Смотри».

Лиар залёг на краю крыши и испуганно обратился в слух, когда белка бесшумно спрыгнула вниз – в любой миг он ждал тихого шороха подкрадывающихся шагов из паутины подворотен.

Маленькая мышка медленно приходила в себя, голова перестала раскалываться, и выбитый колокольным звоном из мыслей гнев медленно вымывался опустошением. Она жива, сестра тоже теперь поправится… Тифигдос не сегодня пожрёт их души. Значит, нужно продолжать бороться за жизнь, продолжать искать объедки и укрываться во тьме.

― Здравствуй.

Она вздрогнула и, не смотря на кровавую пелену в глазах, с поразительным проворством отпрыгнула, одновременно направив на незнакомку в чёрном подхваченный кинжал.

― Кто ты?

Незнакомка походила на белку, очень худую, но слишком длинноногая для куницы и со слишком мощными бёдрами. Чёрные одежды скрывали морду, но не рукоять кинжала за поясом. Собственное оружие мышки задрожало – стоило перевести взор под капюшон, и словно сама Спелирата взглянула в ответ. Очень аккуратный, плавный жест руки, нарочито безопасный… и в тонких пальцах сверкнуло серебро.

― Убей её, и эта монета твоя.

Мышка нервно сглотнула, острие кинжала уже не дрожало – тряслось.

Трущобы бездонны, даже старожилы не могли сказать наверняка, сколько здесь синдикатов и какие в них звери: слишком часто обновляется состав, и смерти обычно обгоняют память. Но по сердцу расползался иней страха перед неизведанным. Нет, это точно чужачка. Потусторонняя.

― К-кто ты? У… уходи!

Незнакомка сделала плавный шаг, встав вполоборота. Ещё один, и тени переулка словно полог сомкнулись на ней. Она уйдёт и унесёт монету. Унесёт шанс, которого более никогда может не выпасть в жизни. Это не какой-то крохотный лакьярский или келепский кили, это тяжёлое хактвапское серебро. Сто двадцать арасов! На эти деньги можно поселиться в ремесленном квартале, начать жизнь с чистого листа… выкарабкаться из грязи, из этой ямы с блохами и клещами, второй кожей покрывающими каждого нищего внешнего кольца Нахкара. Когда-то город отнял у маленькой потерянной девочки родителей, уютный дом, друзей и надежду на будущее, оставив лишь сестру. Три сезона – полтора года они боролись за жизнь, с каждым днём всё дальше уходя от понимания – почему они всё ещё цепляются? Пути назад нет, без денег остаться во внутренних зонах невозможно, а степь снаружи убьёт гораздо быстрее. Или поработит. Почему они всё ещё терпели бесконечные голод, страх, отчаяние, грязь и жестокость Эпохи Ветров?

И вот жизнь дала шанс всё исправить.

Ужасной ценой – ценой последнего родственника.

Очень скоро умрут обе, но болезненная надежда забила горло комом – вдруг может выжить хотя бы одна? В груди гулко ударили почти выцветшие воспоминания о домашнем очаге, о запахе свежего хлеба с ломтиком сыра, о постели без блох и клопов, и по кровавым дорожкам, тянущимся от уголков глаз, потекли слёзы.

Лиар с неверием и ужасом смотрел, как маленькая мышка, едва переставляя лапы, приближается к лежащей без движения старшей. Та забылась в спасительном забвении целительных чар, унявших давнюю и очень тяжёлую боль. Она не могла видеть сожаление в глазах младшей сестры, как дрожат ободранные губы, беззвучно шепчущие «прости» снова и снова…

Хищные тени ожили и сомкнулись на силуэте младшей сестры ровно в тот миг, когда кинжал пронзил сердце старшей. Даже куница смутно различил, как потемнел видимый образ на краткий миг. И два бездыханных тела остались лежать в грязи сгнившей подворотни, между поросшими цветущей плесенью тряпками и лужей рвоты.

Только когда трущобы снова сменились тесным ремесленным кварталом, куница нагнал бредущую впереди белку.

― Зачем ты это сделала?

Из-под капюшона раздался всё тот же бесцветный отстранённый голос:

― Ты всё ещё не считаешь меня чудовищем?

― Что? Конечно нет! Но это было жутко. Я… я в растерянности. Пожалуйста, помоги мне понять тебя.

Она остановилась.

Скользнувший на плечи капюшон обнажил влажный мех на щеках и чёрную тоску в больших красивых глазах.

― Звери трущоб сломлены, Лиар. Тысячи утонувших во тьме отчаяния душ… Они больше не ищут ответов. Они ищут способ выжить. И даже не понимают, зачем. Существование ради вечной грызни за выживание, ценой жизней других… Твари Порчи точно такие же. Им не важно, зачем и почему они живут, они просто жаждут уничтожить тех, кто ещё Порчей не тронут. Все эти звери… они – и есть Спелирата. Я слышу это. И понимаю: я стану такой же, как только перестану задавать вопросы и искать ответы.

― А почему сейчас ты не побоялась использовать тени?

― Потому что впервые ощутила, что намного сильнее них. Больше их.

― Потому что… сейчас ты не сопротивлялась им? Была едина с ними…

Озёра тьмы укрыли усталые веки. Мог ли куница понять её мысли и чувства? А что казалось важнее – начнёт ли он теперь постоянно испытывать страх, когда смотрит на неё? Ей нравился его прежний взгляд – чуточку наивный, но непривычно открытый.

Она ощутила, как её холодные пальцы обняли тёплые ладони шулера, и сознание уцепилось за мысль, что у него очень нежные и чуткие пальцы. Пальцы картёжника, привыкшие различать каждую карту в колоде, каждую грань игральной кости. Даже у Рееки руки немного грубее.

Дальше полотно мыслей застыло, обратившись хрупким стеклом, и взорвалось мириадами осколков, пронзённое копьём поцелуя. Только что закрытые глаза широко распахнулись, из глотки выскочил изумлённый писк, но увяз в плену губ, а вязкие объятия не дали отстраниться. Спустя мгновение она отстраниться уже и не пыталась.

Когда спустя вечность куница выпустил белку и, без тени страха глядя ей в глаза, ласково погладил по щеке, она не выдержала и спрятала мордочку у него на плече, бессильная спастись от ощущения горячих слёз счастья на глазах.

― Давай вернёмся на базар, я…

― Я куплю тебе булочек с корицей.

Тихое обещание встретил трепетный пугливый смешок. Раньше во всём Алагосе был только один зверь, с которым белка с чёрной жемчужиной могла чувствовать себя так легко, и обрести второго было немыслимо приятно.

Только что оба зверя заглянули в воплощённый ночной кошмар, а Тень стала аватаром этого кошмара, но вместе со вкусом корицы растаяли последние следы тяжёлых мыслей. И оба зверя постеснялись признаваться в этом друг другу, не уверенные, что это нормально, когда так скоро после совершённого поступка они шагали чуть ли не вприпрыжку от лёгкости бытия.

― Тут самые нарядные мыши, что я видел в жизни, ― Лиар прекрасно находил способы разбить тишину в отсутствии Рееки, стараясь не трогать события совсем недавнего прошлого. Он на ходу очищал апельсин и складывал кожуру себе в кошель – за прошлую кожурку, брошенную на мостовую, ему пришлось пережить суровые нравоучения возникшего словно из воздуха стража порядка. Мыши здесь оказались неприлично чистоплотными. ― Хактвапцы, келепцы – все один другого ярче, и местные не отстают.

― Они ведь торгуют и с теми, и с другими. Было бы странно, если бы сами они выглядели как простые гончары.

― Да уж! Кто ж даст хорошую цену купцу в выцветшем рубище?

― Угу.

― А ты? Ты опять купила всё чёрное… тебе не жарко так?

Белка тихонько вздохнула под капюшоном новой пелерины, едва ли отличающейся от прежней.

― Немного. Надо было взять белое… лучше серое.

― Так пошли вернёмся, купим.

― Это транжирство. Я и так купила три сменных платья.

― Да ладно тебе, что нам, серебра не хватает, что ли? О, смотри, перья!

Лавочка заманивала покупателей красивыми яркими драпировками и галереей шпалер с изображёнными на них зверями в полный рост в очень непривычных одеяниях – невероятно открытых по любым меркам и совершенно неузнаваемых фасонов, а на плечах у большинства фигур виднелись разных видов плащи и пелерины не из ткани, а из перьев нимакрисов, виалкенов, попугаев, павлинов и фороракосов. Праздное любопытство не позволило пройти мимо. Торговка, низкорослая даже по меркам пустынных лис фенек, скучала за плетением бисера в уютно обставленном уголке, и обрадованно вскочила встретить гостей. Белка и куница переглянулись: сложно было назвать одеждой то, что носила лиса. Плетёное платье сеточкой, конечно, очень красиво играло бисером на перекрестиях тонких лент, но должно же под такой одеждой быть и нижнее бельё? Его не было. Широкие бретельки закрывали груди, и только ниже начиналось само узкое платье до колен. На голове лежал такой же плетёный чепец с прорезями для огромных ушей, постепенно переходящий в ассиметричную пелерину, обнажающую левое плечо, но скрывающую будто крылом правую руку почти до локтя. И в этот причудливый головной убор были вставлены яркие перья, формирующие весьма впечатляющий каскад ярких красок.

― Здравствуйте! Добро пожаловать в «Красу Шефетасса»! По вашим мордашкам вижу, вы такого кроя нигде не встречали раньше?

― Ага, ― признался куница, прилипнув взглядом к… бисеру. Красивый был бисер.

― Значит, южане? Ну точно южане! По вам же сразу видно! Северяне такую моду обычно знают, ― мило щебетала лиса, активно жестикулируя, отчего плетёное платье привлекало ещё больше внимания к подвижной пластике тела.

― Это что же, вот так вот на Шефетассе одеваются? Я слышал, там одни варвары голые бегают и кровью обмазываются…

― Ой, ну что вы! Нет-нет! Это сехмеры, рохоррские дикари! Но на Рохорре есть и вполне цивилизованные города! Особенно, где хактвапские фактории стоят. Но вы знали, что Рохорр – это лишь маленькая часть Шефетасса? Да-да! Только на юге пустынное побережье! А севернее – там саванна, а за саванной – джунгли, а за джунглями – Квиррия! Беличий край.

― Изолированный от всего Алагоса рохоррским побережьем и сехмерскими кланами, ― отметила Кинца.

Лиар чуть не вздрогнул, ощутив от подруги волну отрешённого мрачного холода. Только что они гуляли и болтали о пустяках, делились смешными воспоминаниями из детства. Голос у белки был тихий и трепетный, ласкающий мягким прибоем вомфлин куньего сердца, а Тисик наполняла попутным ветром его паруса. Он не обращал раньше внимания, как легко белка набрасывает полог теней на свой образ, резко становясь весьма пугающей, не смотри что тоненькая невысокая белочка. Тем ценнее стала теплота, которую она оставляла для близких друзей.

― Ах, ах, увы! ― лису это ничуть не смутило. ― Квиррские товары из-за этого так редки и так дороги! А тканую палагру и вовсе днём с огнём не сыщешь… Но вам повезло! У меня есть это всё и даже больше!

Шулер знал, как работают эти трюки. Торговка совершенно естественно распаляла интерес, выставляя в выгодном свете свои… товары. Да, товары. А впрочем, чего отрицать коварство Несиды! Саму себя она тоже выставляла напоказ, и сколько юношей и мужчин, а может и девушек на это повелось – даже гадать не надо.

― У вас правда есть палагрийский слахчазет? ― голос Кинцы развеял сладкую дымку тумана вокруг мыслей куницы.

― Конечно! Позволь я тебе покажу, милая!

― Слахчазет? ― переспросил у подруги Лиар.

― Это такая имперская прозрачная ткань. Помнишь ту шакалицу в таверне с нарциссовыми клумбами?

― О-о, никогда не знал, как оно зовётся…

― Да-да, ― хихикнула вернувшаяся лиса, ― это зовётся «слахчазет»! Сами леопарды называют его «слачаталь», но по миру разошлось хактвапское произношение, ведь именно хактвапцы развозят товары во все уголки Алагоса. Идите за мной, наверх! Там у меня примерочная и гораздо больше света. Эйя, детка, подмени меня внизу!

― Да-а, ма-ам!

На втором этаже пестрели меньше гобеленов, зато больше драпировок – и приятный стелящийся аромат сандала. А самое сокровище взирало на гостей их же глазами из двух углов: ростовые зеркала с серебряной амальгамой! Бронзовая оправа одного вилась цветами и лозами, а резное обрамление красного дерева второго изображало фауну всего Мизоредона, застывшую в мгновении вечной погони хищников за жертвами.

― Тут у меня ковёр, оставьте, пожалуйста, обувь у порога. Милая, а ты-то чего всё в капюшоне? Снимай ты его!

Кинца без вопросов скинула сапожки, но на вторую просьбу изрекла «нет» столь острое, что лиса об него порезалась и больше эту тему не поднимала.

Одно движение рук распахнуло шторы, и яркие косые солнечные лучи врезались в ворс роскошного хактвапского ковра, взорвавшись буйными красками окружающего интерьера. Здесь окна были куда больше, чем это принято у мышей, и привычный искать нетипичные пути входа-выхода глаз шулера отметил, что запорные замки ставен тут куда сложнее, чем простая щеколда. Ещё бы – тут есть, что воровать.

На ярком свету драгоценным блеском заиграли воздушные волны прозрачной ткани, окрашенные рыжиной застывших языков огня, а по этим волнам вились немыслимой тонкости и сложности золотые нити лепестков и дорожек, петляющих в сложнейшем переплетении плавного орнамента.

― Вау… такая тонкая… ― чуткие пальцы картёжника вернее любого измерительного прибора говорили, что основа тоньше шерстинки. ― Сколько же это стоит?!

― Воли за ладонь! Знаю, дорого, но слахчазет не бывает дёшев!

― Это не имперский слахчазет, ― заявила белка, задумчиво скользя пальцами по рельефу узора. ― Лакьярская работа. Лён из Кальки, золотая нить из Хактвапа, но это лакьярская манера выполнять сколку, имперцы ткут кружево на слахчазете иначе.

Лиар не без удовлетворения увидел, как скуксилась лисья мордашка.

― Конечно, милая, конечно. Из самой империи товар и вовсе бесценный, но лакьяры работают ничуть не хуже. А посмотри на орнамент! Какие плавные линии, какая изысканная гармония. Имперцы обожают строгую геометрию, а здесь – естественная красота живых линий!

― Палагра шьётся крючком и никак иначе. В ней не бывает таких сцепок.

― Ну милая, палагра и на тканевую основу не кладётся. Если желаешь, у меня есть и чистокровная ажурная палагра.

― Не надо. Эта ткань мне нравится.

― Я знала! Знала, настоящая ценительница сразу увидит шедевр! Что шьём? Оторочка, вставка, бархотка, нижнее бельё, чулки, юбка, платье?

Куница чуть не подавился, представив себе цену целого платья, сшитого из этой роскоши. Если в этом домике лежит отрез ткани хотя бы на одно платье для хотя бы мыши, сюда не замки надо вешать, а гарнизон вооружённой до зубов охраны выставлять, и арканиста в придачу.

― Никогда не думал, что ты ценительница такой… ― тихо шепнул он белке, ― такого…

― Не думал, что я люблю носить красивую одежду? ― она грустно усмехнулась. ― Ты прав, я так не одеваюсь. Это подарок.

― А-а-а.

Белка направила сумрак капюшона на лису:

― Есть основа чёрного цвета?

― Ах, истинно лакьярские цвета! Есть! Конечно есть. Золотой узор на чёрном, осталось совсем немного, и рубиновый на чёрном – где-то дюжина локтей.

Шулеру стало душно. Двенадцать локтей ткани с ценой золотой монеты за ладонь!

― Бархотка и подвязка. Шея примерно как моя, может, на палец больше, бедро – в полтора раза шире моего. Золото на чёрном.

Лиса аж заурчала от удовольствия. Ещё бы, такие деньги. К горлу подкатил ком – пока что это были их деньги! И вот-вот из лапки Кинцы они перекочуют в руки неприлично богатой пустынной лисы, которая сможет купить всех шлюх города разом!

― Два серебряных хака за ладонь. Это не имперская ткань.

― Милая, это грубо, разве так можно вести дела? Имперские ткани дороги из-за дальней дороги и великолепного качества основы, но лакьярские орнаменты куда изысканнее! Три серебряных хака.

― В Келепии такое продают за семь кили. А там золотая нить дороже.

― Не знаю, как там в Келепии, но здесь у нас не на каждом углу, знаешь ли, подобные сокровища продаются. Три хака.

― Два и десять чекоков.

Лиса бросила возмущённый взгляд на куницу, словно тот должен ей помогать торговаться, но получила только самодовольный фырк – и смирилась.

― С каких это пор покупателю лучше продавца знать, сколько за товары брать положено? Два хака пятнадцать чекоков. Как, скажите, выживать в таком скупом и жестоком мире простой швее?

― Ещё я возьму перчатки и чулки из чёрной палагры, ― это заявление мгновенно утешило лисицу, и пошли новые обсуждения кроя, орнамента, цены и сроков.

Когда белка оставила у радостной торговки задаток и спустилась, куница, с трудом и скрипом выиграв внутреннюю борьбу с жадностью, протянул и сам мешочек монет, стараясь не смотреть на него:

― Два комплекта перчаток и чулок. Второй – на неё.

Лиса так растрогалась, что даже чмокнула щедрого клиента в щёчку, но прощание с полновесным золотом слишком изранило душу бродяжки-картёжника, так что даже такие нежности от облачённой в редкую сеточку лент и бисера фигуристой красотки не могло её исцелить.

Шулерское нутро рвало, метало, и требовало завалиться в ближайшую таверну, где немедленно разуть каждого лопуха, осмелившегося коснуться игральных карт.

Белка показала кунице, как с удовольствием – для неё – тратить деньги, а куница покажет белке, как с ещё большим удовольствием – для него – их зарабатывать, о чём он и сообщил Кинце непререкаемым тоном, когда догнал на улице.

― Мой друг, на тебе нет морды. Ты призрака увидел? ― со смехом спросил своего спутника заяц, в одной подмышке баюкая винную амфору, а во второй корзину свежих фруктов и сыра. ― Я оставил тебя всего на полдня, такой чудесный городок, а ты хмурнее прежнего!

Мышь ничего не ответил, со всех лап бросившись сквозь толпу, на ходу выхватывая рапиру. Прохожие шарахнулись в сторону, но врезавшийся в глазное дно силуэт словно растворился по эту сторону огромного фонтана со статуями.

― Спрячь оружие, пока нас не оштрафовали, ― попросил длинноухий зверь в пёстрой мешковатой келепской одежде расцветки «арлекин», косясь на спешащих вразумить дебошира стражников. ― Они подумают, что мы пьяны, а я ещё даже не попробовал это вино!

― Мне… мне показалось, ― враз охрипшим голосом ответил крепко сбитый мышь в штопанной дорожной одежде, выгоревшей на солнце, с силой вгоняя клинок в ножны.

― Эй! Что за беготня с оружием?! ― грозно вопросил мышь в бригантине белых цветов стражи внутреннего города.

― Простите, прошу прощения, ― выдохнул «дебошир», ― мне показалось, что я увидел своего заклятого врага.

Страж усмехнулся и опёрся на совню:

― Враг-не враг, а бросаться на кого попало в городе нельзя. Чтоб больше я такого не видел.

Один из трёх подоспевших за командиром воинов тактично напомнил о штрафах.

― Да, три чекока за пугание добропорядочных зверей на улицах.

― Но три чекока – это дюжина арасов, а штраф только десять, ― удивился его собрат-чужеземец, ― я первым делом спросил о законах Нахкара, как прибыл!

Заяц вздохнул, опустил сыр, и выудил из кошеля злополучные хактвапские квадраты с отверстием.

Страж поблагодарил зайца за понимание, ещё раз напомнил не дебоширить, и удалился вместе с отрядом.

― Зачем ты заплатил лишку? Ведь законы…

― Законы пишут для граждан, мой друг. А для чужеземцев закон – это слово местного зверя в доспехах стража.

― Это называется вымогательство, шантаж и взятка, ― мышь упёр руки в бока. ― И это уравнивает доблестную стражу с синдикатами.

― Кто, по-твоему, содержит стражу? ― заяц вручил корзину спутнику, чтобы у того больше не возникало желания хвататься за оружие так скоропалительно. ― Синдикаты Нахкара – это ремесленные цеха. Другая форма, свои особенности организации, но суть та же. Мастер цеха – глава синдиката, пока патриции занимаются делами гильдейскими и посольскими. А стража всегда выполнит приказ того, кто ей платит.

― Шинчахальс дурно на тебя влияет.

― А вот на тебя, почему-то, никак не начнёт… ладно, рассказывай давай, что ты там такое увидел?

― Куница! Тот самый куница! В шляпе!

― Остынь, друг мой, тебя всего трясёт…

― Ты не понимаешь!.. Ух. Тогда, ночью, на Гранатовой площади, я видел куницу в огромной шляпе с пером. Той самой, из-за которой умер Мур. И теперь этот подлец здесь!

― Откуда ты знаешь, что не обознался? Тут полно куниц, и я не думаю, что сильно меньше аляповатых шляп.

― Квейн… я не могу просто так это оставить. Я должен, слышишь, должен точно узнать, что мне померещилось. Я должен найти его. Найти и убедиться, что это не он, иначе…

Художник вздохнул и свободной теперь рукой похлопал друга по плечу:

― Хорошо, мы поищем его. Но давай сначала вернёмся к остальным. Ты же знаешь, арканист не станет ждать.

В кои-то веки путники добрались до относительно уютного местечка, источающего поменьше жестокой злости и побольше праздных красок. Конечно, сады Нахкара ни в какое сравнение не шли с естественным пышным цветом Келепии и, в частности, флорой Тиканипа, отчасти дикой и прекрасной от природы, отчасти бережно ухоженной и взращённой творческими зверями, с малых лет привыкших к эстетическому вкусу. Пришло время отдохнуть! Смыть кровь и пот степного путешествия, забыться в сладких винных грёзах – а здесь уже были в продаже приемлемые количества вина по вменяемым ценам – но трое из пяти членов отряда пребывали теперь в расстроенных чувствах. Это ранило и пламенное сердце самого художника.

Аш-Алари поплатилась за свою тигриную самоуверенность в битве с чудовищами, сотканными из теней. Как бы быстра ни была хранительница, какими бы отточенными рефлексами ни обладала, воплощение древних проклятий оказалось быстрее. Целебный эликсир способен восстанавливать даже смертельные раны, но и у него есть свои пределы – плечевая кость срослась, но осталась трещина, а разорванные и исцелившиеся мускулы причиняли теперь боль при малейшем движении. Пройдёт немало дней, прежде чем тигрица сможет полностью восстановить раны своей жизненной силой, а шрамы на правой половине тела надолго останутся клеймом кары за самоуверенность. В том бою лишились древка оба копья, и не будь их владельцы отшельниками заг-тайчи – там бы и остались, растерзанные мраком.

Гескац всю дорогу ворчал о том, как суровые реалии жизни расходятся с его ожиданиями от историй о рыцарях, отправившихся на поиски подвигов. Жители Ветроволнья если и нуждались в помощи – то в убийстве себе подобных в бесконечной грызне за крохи ресурсов, не высосанные соседями с севера или юга. Сложно назвать это подвигами. А теперь ещё и тени прошлого настигли несчастного мыша, ставшего за последний месяц не в меру ворчливым, нервным и хмурым.

Сильнее всего Квейна удивил Шинчахальс. Нахкар должен был стать финальной точкой его путешествия и возвращением в лоно самой могущественной и загадочной гильдии Хактвапа, но после визита в павильон Тармикиляп пустынник выглядел так, словно его там заставили сожрать все лимоны Нахкара. И перед леопардом легли сразу два увесистых кошеля – плата за исполненную службу и аванс за продление контракта. Щедрых наград шакал пообещал и остальным спутникам, сделав то, чего никто от него не ожидал – попросив побыть подле него неопределённое время.

На сноп вопросов он поднял щит мрачной задумчивости, и вот настало время ответов. Неописуемая смесь стилей Хактвапа, Келепии, местного интерьера и даже Лакьяраки, пестревшая какофонией в комнате трактира «Весёлый Ячмень» погрузилась в вязкую напряжённую тишину, которую не смогло разбавить даже вино, разлитое зайцем по пиалам.

― Я нахожусь в затруднительном положении, связанном со внутренними делами гильдии, ― шакал умел быть прямолинейным, когда речь шла о деле, а сейчас вся его тощая фигура, укутанная в парчу, излучала ауру надвигающейся песчаной бури. ― Я не могу открыть вам очень многих деталей, но постараюсь вкратце изложить суть.

― Опять вкратце? ― возмутился Гескац. ― Я от тебя только и слышу «потом объясню» да «вам нужно знать только»! За кого ты нас вообще держишь? За зверят или за дураков?

Мышь стойко выдержал дыхание пустыни в золотых кольцах радужки.

― Я считаю вас воителем-идеалистом, наёмником и двумя последователями учения заг-тайчи, один из которых ступил на путь гедонизма как познания мира, а второй остался верен аскетизму обычной практики отшельничества. Ни одного из вас я не считаю опытным политиком, подкованным в ведении интриг между многими центрами влияния. Я не прав?

― Опять! Опять! Как ты это делаешь? Я каждый раз слышу, как ты принижаешь нас перед собой, но каждый раз не могу доказать обратное. И стоит мне позже найти аргументы к прошлому диалогу, в следующий раз ты поднимаешь совершенно новые темы, а я снова не готов!

Насколько проще было декламировать цитаты из рыцарских легенд, взывая к совести очередных хулиганов, где однозначно ясно, кто жертва, а кто злодей! А теперь маленький рыцарь оказался в мире злодеев, где понятие «жертва» приравнивается к словосочетанию «проигравшая сторона». Но стоит выиграть этой самой стороне – и уже её нужно без сожалений нарекать злодеем!

И как древние короли разбирались во всей этой грязи?

― Если ты успокоился, я могу продолжить.

Квейн усмехнулся, увлечённый художественной укладкой сырных и фруктовых ломтиков на блюде:

― Неразумно просить зверей успокаиваться, когда они тлеют чувствами – это лишь заставит их полыхнуть.

― Поэтому обычно я прибегаю к аркане в таких случаях.

― А я бью в морду, ― поделился леопард, совмещающий полировку кирасы с элевозлиянием. ― Тоже работает, а-ха-ха-ха!

Джайгар очень неохотно задержался, готовый дней эдак пять кряду кутить на свежеполученный гонорар, но вес кирасы его редко стеснял, когда можно покрасоваться её зарубками перед девочками, поэтому и сейчас пятнистый кот не возражал против просьбы нанимателя, прихорашиваясь к вечернему турне по злачным местам.

Тигрица, закончившая поправлять шину на заживающей руке, попросила:

― Если вы закончили ссориться, я бы предпочла всё же дослушать объяснения Шинчахальса.

― Хоть один благодарный слушатель. Кхм… Как я сказал, я в затруднительном положении. Причина тому – внутренние конфликты интересов в гильдии. Тармикиляп едина против любого внешнего врага, но при его отсутствии – то есть, почти всегда – каждый арканист пытается возвысить себя среди собратьев, дабы получить уважение, влияние и доступ к личным архивам визирей. Амбиции – это первоочередное, что отличает новичка в магической науке, которому не суждено уйти дальше уборщика, от зверя, чьё слово способно начинать и оканчивать войны между городами-государствами. Увы, но должен признать, я не сразу осознал эту простую истину. Когда-то я рассчитывал впечатлить визиря, чьё имя вам знать не нужно, своим пытливым умом и успехами в познании магии древних волков. Мои достижения были украдены. И шакал, сделавший это, сейчас здесь.

― А-а, так ты хочешь ему отомстить! Да не вопрос, кеш!

― Ни в коем случае. Я не питаю к нему какой-то особой вражды, как и он не считает врагом меня. Его зовут Кхайх’Фарит. Гильдия существует по всему Хактвапу, в каждом оазисе свой визирь, я просто попытался получить патронаж другого. Я отдавал себе отчёт, что в другом гильдейском доме мне потребуется себя проявить, и положился на союз с одним начинающим арканистом – Кишгархасом. Он тоже сейчас здесь. Как и его учитель, шакалица Хемхет. Они первыми добились своих целей в союзе и серьёзно меня подставили. Мне помог Тцач’Ркет’Дкатрах – как вы можете догадаться, он тоже в Нахкаре – и я почти смог достичь цели, но его ученица включила в гильдию сына Тцача, и череда опрометчивых и вызывающих действий этой парочки привела меня к конфликту с Тцачем.

― Я… начинаю терять нить повествования, ― признался заяц. ― А ведь даже ещё не выпил толком.

― Я и так стараюсь быть предельно кратким и опускать даже важные детали. Если вам нужно объяснение – извольте дослушать. Заметив моё затруднительное положение, Хемхет тоже сделала свой шаг и избавила своего ученика от моего бремени, свалив на меня наши общие недочёты, а Кишгархасу оставив наши общие успехи. И напомню, Кхайх всё ещё продолжал работу над исконно моим трудом – он успел обратить на себя внимание обоих визирей. Я должен был действовать. Я снял свои претензии к Кхайху и помог ему только для того, чтобы обличить интриги Хемхет и Кишгархаса – Кхайх и сам был не против им навредить по личным мотивам. Но на этом я и поймал его в ловушку и в итоге смог доказать, что весь успех Кхайха зиждется на воровстве у меня. С одной стороны, я вернул себе авторитет учёного, но обзавёлся большим числом недругов как простой зверь.

― Немудрено, с твоим-то характером, ― заяц поспешил восполнить недостаток вина в организме, потому что на трезвую голову разобраться не получалось.

― Судя по тому, что ты рассказываешь, вы там все как пауки в горшке, ― поддержал его Гескац.

― В Хактвапе принято говорить «скорпионы в кувшине». И да, это применимо к устройству любой гильдии… и к империи, ― пустынник обернулся к холькану. ― Хотя я очень мало знаю о Кародии, я готов поставить все свои деньги на это.

― Ха! Ищи дурака! ― расхохотался Джайгар. ― Ты бы ещё предложил ставку на то, что небо голубое, а вода мокрая! Ха-ха.

― Увы, но власть не оказывается сама собой в лапах зверей без амбиций, а амбициозным зверям всегда очень тесно друг рядом с другом. С молчаливого согласия Тцача, Резерана и Ркет – это его ученица и сын – в тени нашего с Кишгархасом и Кхайхом противостояния очень сильно навредили Кишгархасу, чем пошатнули и положение его наставницы. Чтобы вы понимали, что это за звери – при первом же ответном действии Хемхет, Резерана мгновенно подставила под удар сына своего учителя, потому что за него Тцач был вынужден заступиться, а за неё бы не стал. Но вернёмся к моей истории. Я трижды менял сторону в этой раздражающей, но необходимой возне между Хемхет, Кхайхом, Тцачем и их учениками, и в итоге смог добиться шанса показать себя. Мне опосредованно удалось убедить обоих визирей, что мои исследования древнего дара Тэстира смогут открыть новые тайны арканы, ради чего я и отправился в Волнорезы, но этот шанс – очень шаткий мостик над пропастью, потому что Резерана, Кхайх, Кишгархас, Тцач и Хемхет связаны со мной множеством прошлых конфликтов. Даже Ракат, должен признать, быстро освоил науку интриг, и хотя мы с ним серьёзно не сталкивались, едва ли он станет помогать неугодному своему отцу арканисту. То есть, мне. И вот почти все эти звери сейчас здесь, в Нахкаре, заправляют делами гильдии.

Квейн задумчиво сощурился:

― Что они тут вообще забыли? Ты разве не говорил, что ваши гильдейские дома были в Оазисах? То есть, в самой пустыне, а не тут, в Ветроволнье?

― Оазисы помещают нужных арканистов в нужные им города. Я более чем уверен, что выбор этих зверей совершенно не случаен. Я уверен, что хотя сейчас Резераны нет, она где-то не далеко…

― Какое-то у неё приятное уху имя. Она не шакал, что ли?

― Фенек. Пустынная лиса.

― Я думал, у вас там одни шакалы.

На морде Шинчахальса отразилось искреннее сожаление о количестве дураков вокруг него.

― Я ещё раз попытаюсь подвести мой долгий рассказ к сути. Мои исследования и то, что я вытащил из руин, должно остаться моим до встречи с визирем, а Кхайх скорее всего сделает всё, чтобы лишить меня моего прогресса. Также я не уверен в мотивах Тцача. Я только прибыл, а у них было время подготовиться. Я должен успеть раскусить внутренние противоречия присутствующих в этом городе арканистов и подготовить контрмеры, но до этого мне нужна ваша защита.

― А мы… можем просто сняться и уйти? ― предложил Гескац. ― Ну, к этому твоему визирю?

― Я не хочу рисковать, пока не пойму суть замысла. Сейчас все занимаются привычной подковёрной вознёй, это неприятно, но безопасно для жизни. Если предпринять столь очевидный шаг, какой ты предлагаешь, это будет всё равно что крикнуть им в лицо «Я знаю, что вы готовите мне ловушку, поэтому ловите меня в степи!» И интриги рискуют превратиться в загонную охоту. Не стоит провоцировать тех, кто играет по правилам, первым нарушая эти правила.

― То есть, твои коллеги могут просто прирезать тебя, как разбойники?

― Никто из них лично не тронет меня и пальцем. Их даже не будет в радиусе десятка лиг от меня. По правилам приличия, я должен провести личную встречу с каждым арканистом в городе для обмена опытом и знаниями, это древняя традиция, которая кроме функциональной пользы несёт культурную ценность – это жест уважения. Бегство прямо сейчас выставит меня идиотом, не выказавшим уважения товарищам и явно что-то скрывающим. От этого безобидного обвинения до гордого титула «предателя гильдии», поверь, не так много шагов.

― Да что это за гильдия тогда такая?! Какой-то… синдикат какой-то! Банда разбойников.

― За эти слова, Гескац, я должен бы подчинить твой разум и заставить тебя самому себе перерезать горло. Гильдия Тармикиляп – могущественнейшая гильдия протектората, и внутри неё очень много богатства и власти, простирающихся на весь Алагос. Есть, за что бороться. И звери борются. По правилам, с уважением друг к другу, ставя интересы гильдии превыше своих – всегда, без исключений. Спесивый кретин, который начнёт бегать от своих и открыто враждовать, покроет себя позором и докажет лишь своё скудоумие. Я таким кретином не буду.

Тигрица всё ещё сидела, держа в здоровой руке самую первую пиалу вина, и по его поверхности мерно расходились одинокие идеальные кольца пульсации её жизненной энергии. Миниатюрная реплика пруда гармонии внутреннего мира так и опустилась на стол нетронутой.

― Иными словами, ты хочешь использовать наши с Квейном таланты чувствовать зверей и их намеренье. Джайгар остаётся телохранителем. Зачем нужен Гескац?

― А это не сложно, полосочка, ― гулко отозвался леопард, немного разочарованный тем, что тигрица не нашипела на него. ― Гескац – ходячая проблема. Если кто и может отвлечь на себя внимание – так это он!

Гескац надул щёки.

― Пф, художника обидеть каждый может, ― беззлобно отмахнулся заяц.

― А, теперь поняла. Гескац хотел подвигов – и наконец есть повод ими заняться.

Гескац гневно упёр руки в бока.

― Верно, ― кивнул шакал. ― Для не-мыши это был бы неудачный план, но Гескац… ты мышь, и ты вправе здесь вступить в добровольцы при городничьем, в милицию, если тебя примет мышиная община. Здесь полно преступников и несправедливости.

Гескац принялся громко браниться на мышином, потрясая кулаками.

― Да что ты за зверь такой вообще! Все вы! Вот, значит, за кого вы меня держите? Я мир лучше сделать хочу! А вы мои светлые идеалы превращаете в… «отвлечение внимания»? С меня хватит! Я больше не стану это терпеть! Какое унижение! Да есть ли в вас хоть что-то зверское?!

― А-а, не горячись, голохвостый. Чем тебе задумка не нравится? И ты наконец доброе дело сделаешь, имя своё прославишь, и кешу польза. Не всё ж по степям за Порчей гоняться! И мне заодно симпатичную девочку присмотри. А лучше двух. Нет, трёх.

Квейн, сильно подобревший и вдохновлённый вином, тряхнул ушами:

― Боюсь, прямо сейчас мой добрый друг Гескац не сможет стать славным героем Нахкара. Сердце его терзают призраки прошлого.

Эти слова разом выпустили из мыши весь воздух, зверёк сдулся и перестал метать громы и молнии.

― Вы же все помните, почему я выбрался из Тиканипа в горы? Вот и… мне показалось, я того куницу тут увидел.

― Ты ж говорил, ночью его видал? ― нахмурился наёмник. ― Разве вы, мыши, в темноте видите хорошо?

― Нет. Но этого куницу я не забуду! И узнаю его хоть в тумане, хоть в песчаной буре! Моё сердце его чует.

― А-а, ну и делов-то? Давай я его пришибу и забудем?

― Я в тебе не сомневался, леопард. Кровожадный как и всегда. Речь ведь не о мести, хотя и она мучает меня в кошмарах! Речь о справедливом воздаянии! Я брошу ему вызов на честный поединок, и сражу не как мститель, а как судья. И весь Алагос увидит, что несправедливость может быть наказана.

Вино со дна глиняной пиалы отражало морду очень агрессивно настроенной мыши, и было слишком слабым, чтобы смягчить её. Эль едва ли был крепче, но Гескац не сомневался в наёмнике и его таланте раздобыть самое крепкое пойло. Он закусил сбродивший хмель перчёным кусочком сыра. Этот едкий, резкий, тяжёлый дуэт и впрямь подходил Ветроволнью куда лучше, чем ароматная поска со сладкой фруктовой закуской.

Маленький рыцарь никогда не сомневался в крепости своего тела, натренированного постоянными тренировками и самым тяжёлым трудом, какой только мог найти разнорабочий в портовом городе. Ещё сильнее было храброе сердце воина, грезящее лучшим будущим для всего мира. Но за недолгое время путешествия мышь обнаружил и нечто третье, не менее важное в себе. Нечто маленькое и затравленное, издалека и неразличимое, но как трещина в мраморе важное, грозящее разрушением всей статуи. Сомнения. И их не получалось раздавить ни грубой силой, ни волей мечты.

А вот крепкий алкоголь помогал – вышибал внутренний взор из недр самосознания и заставлял смотреть вовне.

― Всё это время я только и делал, что следовал за вами. Ждал. Теперь и не знаю, чего. Хватит. Я потерял своего близкого друга, и покинул Тиканип не чтобы просто прогуляться по кровожадной степи! Ты, ― он ткнул пальцем в сторону шакала, ― ты хочешь, чтобы я был твоим отвлекающим манёвром? Твоим инструментом в этих твоих дурацких интригах? Ха! Я бы согласился помочь зверю, пытающемуся сделать мир лучше, но ты, последователь Синорина и заклинатель Порчи… тебе не нужно процветание Алагоса, тебе важнее интриги и личное богатство! Нет, я не помогу тебе. Сейчас у меня есть более важная миссия! Убийца моего друга где-то здесь, и я его найду. Квейн, ты со мной?

Заяц, в отличие от шакала, наблюдал за тирадой друга с искренним удивлением и даже трепетом, и вздрогнул, когда указующий перст сместился в его сторону.

― Ох, дай хотя бы допить вино… Как ты думаешь искать одну конкретную куницу в огромном городе?

― Это моё дело!

Ярко-красный навес над вывеской «Очаг Пашгака» служил надёжной преградой от палящего солнца, но не от зноя, запаха сыра и бренчания гуслей, аккомпанирующих мышиным голосам.

― Ах, вот это какое дело… Знаешь, мой друг, если тебе не нравится Шинчахальс, ты мог просто сказать ему. Ты ведь всё равно пришёл искать помощи мышиной общины.

― Дело не в том, что он мне не нравится – хотя он мне не нравится – а в том, что он слишком любит помыкать другими зверьми. Я делаю это ради себя и ради Мура, а не ради Шинчахальса.

Гескац поправил свою перевязь с мечом-рапирой, и гордо прошествовал в заведение.

Мыши оставались мышами что в Келепии, что в Ветроволнье. Низкий потолок требовательно напоминал зайцу не задирать уши, а скромный интерьер без изысков оттеняли только отдельные яркие пятна шпалер и драпировок. Полукруглый зал шагов в двадцать пять в самой широкой части вмещал в себя пару дюжин маленьких голохвостых постояльцев, хаотично устроившихся среди лабиринта столов, и ещё сколько-то мышек-разносчиц сновали туда-сюда с блюдами и кружками, чудом находя пути. Маленький подиум в углу, ярко освещённый звёздным небом множества свечек в стенных нишах, заняли гусляр, мышонок с губной гармошкой и симпатичная мышка в сарафанчике, напевающая на своём языке миленькую песенку о любовном многоугольнике с постоянно меняющимися партнёрами. Несколько мышей отплясывали на закутке рядом иллюстрацию мотива, двумя цепочками хороводов двигаясь в противоход друг другу.

Гости устроились за столиком, где ещё можно было втиснуть двух зверей, и заказали что-нибудь для себя и для соседей. Соседи одобрительно загудели и, на сдачу, вернули незнакомцам ворох расспросов. Здесь они попали в яблочко, ведь кто, как не келепцы, могли в красках поведать о своих свершениях, фонтанируя отсылками к известным и популярным по всему Мизоредону балладам! Хоть Нахкар и был частью Ветроволнья, но всё же стоял на торговом пути, так что звери здесь жили охочие до культуры.

Квейн было обрадовался, обнаружив в зале аж четверых других художников – не важно, откуда ты родом и как выглядишь, но среди представителей своего ремесла всегда будешь в доску своим, хоть ты сам сын Тифигдоса! К сожалению, радость была не долгой: все четверо оказались художниками-архитекторами. Мышиная тяга к точным цифрам и выверенным знаниям, чтоб её. Такие всегда на портретистов смотрят свысока, хоть и самые низкорослые звери Алагоса. Если бы заяц не владел мышиным языком так же свободно, как келепским – и вовсе лучше было бы удалиться из заведения.

А вот от Гескаца никаких особых заслуг не требовалось – достаточно просто родиться мышью. Пара кружек – и вот уже нашлись общие знакомые дальних родственников. Дружная песенка о славных давних деньках – и мыши делятся со своим товарищем – а Гескац уже стал для них «свой» – чаяниями и достижениями детишек, планами на свадьбы и переезды. Конечно же и Гескац ни от кого дела своих сестёр и матушки не думал скрывать, да и о своём горе болтал напропалую, подбадриваемый собратьями.

Мыши шумели и пищали, а заяц, отбрасываясь от наседающих новых знакомцев стишками, поэтичными комплиментами и участливыми междометиями, краем мыслей подумал, что начни кто такое болтать в обычной таверне – и все его самые личные тайны уже на следующий день не знал бы только глухой, а тут не так. Было у маленького народца что-то эдакое, чего между собой остальные звери Алагоса не разделяли. «Впрочем, ― думал Квейн, ― оно и хорошо, а то разбежались бы каждый по своим городам и весям, да резали бы друг друга не только за золото и власть, а ещё и за морду не той формы или не того цвета».

Мышиная община не была какой-то тайной организацией, синдикатом или гильдией. Не было, да и не могло быть никаких паролей или секретных фраз. Просто дух единства, подаренный некогда этим зверькам ни то Малитикой, ни то Пашгаком, витал в воздухе, и пока все судачили о своих радостях и печалях, проскакивали тут и там фразочки о делах. Естественная часть диалога, лишь ещё несколько капель в бурном потоке нескончаемого говора – и для своих, для мышей, у общины обязательно находились добрые советчики или ушастые сплетники. Вот и Гескац под вечер уже мог без труда отыскать каждую куницу во всём Нахкаре, кроме разве что внешнего кольца трущоб.

Сумерки близ пустыни всегда наступают как-то резко и внезапно, и Кинца, сидя на крыше жилой башни возле Лиара, подумала, что соскучилась по рыжим закатам и рассветам. В её жизни будто стало слишком мало рыжего.

― Слушай, тебе не кажется, что за нами кто-то следит? ― вырвал её из раздумий голос куницы.

― За нами точно кто-то следит. Я… чувствую их взгляды.

― Это тени тебе подсказывают?

― Нет. Вернее теперь может быть и да… но дело не в них. Это Реека всегда была в центре внимания, а я… меня никогда никто не замечал. И мне всегда было уютнее знать, что меня не замечают. Я всегда ощущала, если это менялось.

― Ты вроде белка, а говоришь как куница.

Тень повернула к нему мордочку, и Лиар вновь с радостью отметил, как же мило смотрится беличья мордашка, когда не спрятана капюшоном.

― Как думаешь, если бы я была куницей, я была бы симпатичной?

― А? Э-э-э…

Она отвернулась с лёгкой улыбкой на губах и магия развеялась, а сердце высвободилось из плена тёплой медовой патоки и вновь забилось.

Прянув ушами с небольшими кисточками, белка вернулась взором к тёмному горизонту, а мыслями – к слежке:

― Нас никто не должен здесь знать. Это не могут быть союзники иренетинцев или ещё кого-то из степей. Но нас целенаправленно ищут.

― Это… тоже чувство?

― Нет, я трижды видела одну и ту же мышь, бездельничающую недалеко от нас. Не странно, если ты часто видишь зверя, живущего в своём квартале, но мы по всему городу гуляли. И не странно, если кто-то бездельничает… но не весь день напропалую же.

― Я видел волка с «Водомерки». Ну, из легионеров, помнишь?

― Я его не узнала… действительно он?

― Ага. Кандраард. Это вроде он пытался к «Энье» подкатывать свою колесницу, хе-хе.

― Интересно, что они тут делают? Они же плыли в Унскрихеп…

― Это могут быть они? Ну, следить за нами?

― Не знаю. Мы тайно сбежали, им есть за что с нас спросить. Но если принять за правду хотя бы половину слухов о волчьих порядках Иерархии… думаю, нас бы схватили ещё утром, а не пасли бы весь день как парочку гебежо.

― Мне очень не нравится второй вариант…

Два зверя синхронно вздохнули. Не было ни единого доказательства о замыслах лис-близнецов, но не было и поводов им доверять.

― Как думаешь, их тут ещё помнят? Это ведь… место их славы.

― Не сомневаюсь! ― хохотнул Лиар. ― Такие истории долго живут в памяти простых зверей. Бьюсь об заклад, песни о Нахкарских Близнецах всё ещё распевают в местных тавернах! Нам просто не повезло, вот и не застали. Что именно они украли? Какой-нибудь амулетик?

Куница рефлекторно потянулся к груди, а белка ответила:

― Скимитар. «Режущий Ветер». Древний заговорённый клинок, гарда усеяна самоцветами, а на обухе выгравирован стих: «Я рассеку моим гневом прошлое моих врагов и будущее тех, кто предаст меня»… На хактвапском, разумеется, лучше звучит.

― Брось, очередное их шакалье «кхт-кхт-кхт-кхт» без единой гласной, наверняка. А откуда ты знаешь про этот скимитар?

― Ты сам сказал – легенды долго живут и не знают границ… Мне Реека рассказывала.

После долгих напряжённых раздумий Лиар поинтересовался:

― Эй, а почему мы до сих пор не предупредили Рееку, что за нами кто-то следит?

Коротко переглянувшись, двое зверей стремглав бросились к «Свежему Бризу».

Медленно засыпающий Нахкар ворочался от зуда неутихающей торговли, пытался не обращать внимание на копошение паразитов по периметру своего уютного гнезда, ворчал гомоном питейных и не только заведений. Трое уважаемых зверей в свободных хактвапских халатах выглядели обычными толстосумами, проездом посетившими захолустье на западном берегу Чицке. Как и все толстосумы, они искали встречи с одними важными зверьми, чтобы вставить палки в колёса другим важным зверям. «Три Танцующих Ифрита» ждали своих гостей на краю Площади Рабов. Разумеется, называлась она так не потому, что рабы тут жили.

Тигрица словно журавль над осокой возвышалась над толпой фенеков, шакалов, мышей и прочего зверья, но скромный орнамент её халата, напротив, скрадывал образ на фоне пёстрого разнообразия одежд, сверкающих парчой и бижутерией в отсветах жаровен и фонарей.

― Шинчахальс, у тебя были рабы?

Долговязый шакал в одеянии куда более роскошном тоже обернулся к помосту, откуда какой-то лис с подведёнными глазами нахваливал свой товар – семерых оставшихся рабов и рабынь, послушно стоящих в связанной цепи.

― Двое.

За их спинами остановился и Джайгар – его взор уцепился за пару леопардов у основания деревянной конструкции – надёжный конвой для товара, а может быть и охотники за головами заодно. Они тоже его заметили, но и только. В вопросах больших денег и большой ответственности нет наёмников лучше пятнистых кошек. Впрочем, молоденькие девочки холькана тоже очень даже интересовали.

― Ха! Всего двое? У меня – семеро!

Тигрица и шакал обернулись к спутнику. Первая со сдержанным осуждением, второй с выражением «ну и зажрались же вы там, в своей империи» на узкой морде.

― Это вопрос полезности, Джайгар. Мне не нужны были рабы для развлечения. Первым был Эгорио, старый заяц, знающий тельниченке, восемь языков и всю Акотиану наизусть. Он учил меня понимать мотивы зверей и правила работы сущностей, намного зверей превосходящих – гильдий, синдикатов, кланов… империи, между прочем, тоже.

― А-а, да что какой-то заяц может знать об империи?

― Больше, чем ты думаешь.

― Ну а вторая?

― С чего ты взял, что это была «она»?

― Ты что, мужеложец? Ну ты и даёшь, кеш! А-ха-ха-ха! Кто же не покупает рабов для утех, когда есть возможность?

― Я. Меня интересовала аркана, а не утехи. Мне нужен был помощник, который заботился бы о малозначительных повседневных делах. А я мог освободить свой ум для по-настоящему важных дел. Я покупал ответственного и умного раба, а не красивую подстилку.

― А ты, значит, держал семь рабынь для пиршества гедонизма? ― тигрица даже приподняла бровь, столь мощное она источала презрение.

Леопард посмеялся, но всё-таки махнул лапой:

― Да я бы не против… Нет, таких у меня были всего две. Вторую я купил, когда первая наскучила. А так… за оружием нужно следить, поместье – убирать, жратву на всех кому-то надобно готовить, для тренировок тигра одного держал… Ох и месились же мы с Заргаром! До кровавых соплей, а-ха-ха-ха! Во, ― Джайгар оттопырил пальцем губу, демонстрируя пару золотых зубов, ― это не в бою потерянные, это он мне заехал. Я ему после того личную рабыню купил, самую лучшую.

Отшельница ненадолго погрузилась в размышления – насколько же непривычным казался мир вдали от Волнорезов. Келепия полнится мечтателями, и очень многие из них недолюбливают идею о том, что один зверь может принадлежать другому. Звери творческие создают баллады, сочиняют памфлеты о своих измышлениях, а искусство разносит по миру ветер Акоты. Забавно, большинство творцов количественно – ювелиры, скульпторы, резчики по дереву, архитекторы и портные. У них в подмастерьях всегда есть если не рабы, то хотя бы слуги в положении не сильно от рабского отличающемся. А художников и певцов хоть намного меньше, но их голоса звучат громче всего. Они в подмастерьях нуждаются куда меньше, и потому идеи, осуждающие рабство, высказывают довольно часто. Конечно же и Волнорезы, с севера подпирающие Келепию, пронизали эти настроения. Но весь остальной Алагос смотрел на лишение воли одних зверей другими совершенно иначе: империя Ак-Наамас, Хактвап, Иерархия, многие княжества Лакьяраки, Ветроволнье, Рохорр – все они считали рабовладельчество чем-то столь же естественным, как земледелие или скотоводство, и при этом у всех порядки обращения с рабами были свои, зачастую сильно противоречащие другим землям.

― Я не вижу в рабстве гармонию мира. Знаю, что она есть, но никогда не могла понять.

Ей ответил шакал, кивнувший продолжить путь:

― Нигде и никогда звери не жили одиночками. Так или иначе, все и всегда зависимы от других. Рабство – лишь одна из очень многих форм зависимости.

― Можно сковать оковами тело, но не дух или разум.

― Насильно? Нельзя. Но многие звери сами сковывают эти аспекты своего бытия и сами же ищут себе хозяев. Это если мы говорим с точки зрения морали.

― Я должна поговорить с кем-нибудь из рабов… понять их образ мысли.

― Ха! Хочешь, я тебе куплю одного? ― Джайгар пихнул тигрицу в здоровый локоть, выбив тяжкий вздох. ― Тебе кто больше нравится, мальчики или девочки? Тигры, шакалы, зайцы, куницы, белки?

Белка и куница ворвались в купальню, едва не прирезав попытавшуюся остановить их слугу – они издалека различили голос Рееки, воплощённый в болезненном вскрике. Так же быстро, как кровь вскипела в жилах в предвкушении боя, она разогрела уши, щёки и другие очень далёкие от анатомии фехтования места: в роскоши просторного зала, наполненного сандаловыми парами и приглушённым светом, на краю бассейна стояло изысканной работы каменное ложе, где лежала обнажённая белка, пребывающая в состоянии выброшенной на берег эйфории медузы – то есть, желеобразная и растёкшаяся в потерянной улыбочке. Над ней возвышался широкоплечий заяц в замотанном на поясе полотенце, замерший в процессе массирования левой лопатки.

Ещё неизвестно, кто из всех участников мизансцены был сильнее изумлён.

― Стоять! Бросьте оружие и умрёте быстро! ― раздался окрик перепрыгнувших едва живую от страха служанку охранников – мышей с бронзовыми булавами наперевес.

― М-мны-ыэ-эх! ― с огромным усилием Реека выставила руку в останавливающем жесте. ― Это мои друзья-а…

Лиар нервно сглотнул, косясь на тяжёлый металлический набалдашник в руках очень сильно расстроенного работника купальни – такой наверняка куньи кости мигом в муку превратит.

― Что значит «друзья»?! Какие ещё друзья?

― Ки-ин… дай им серебра-а… и закройте две-ерь… сквози-ит…

Нет такого нарушения, какое нельзя искупить достаточным количеством драгоценных металлов, вот и на этот раз конфликт растаял быстрее снежинки под полуденным солнцем Хактвапа. Когда до клиентки «Свежего Бриза» дошло, что разговор предстоит серьёзный, она ткнулась мордочкой в подушку, проворчала что-то очень длинное, но к счастью неразличимое, и села, обернувшись к массажисту:

― Ори, дорогой, оставь нас ненадолго… ― но тут она схватила зайца за плечо, притянула к себе и присосалась к губам, отчего одеревеневшие уши зайца отсемафорили сложное послание сплетённых языков. ― Только не уходи далеко, я с тобой не закончила.

Длинноухий красавчик уковылял, стыдливо придерживая полотенце руками, и куница сейчас разделял его проблему.

― Что у вас такое? Вам обязательно было портить мне вечер?

Рыжая белка села и сладко потянулась, сияя своим свежеухоженным мехом на всех самых притягательных формах. Разумеется она не думала ни прикрываться, ни одеваться.

В купальне было влажно и жарко, но не настолько, как мнилось и Лиару, и даже Кинце, хотя уж последняя-то ничего нового не увидела. Но не зря одна из лучших куртизанок Алкуитиса столько лет училась гипнотизировать жертв языком тела.

― Эм… ты… не хочешь?

― Одеться?

― Да. Пожалуйста.

― Ага, щас. Лучше вы раздевайтесь.

И всё же двое друзей смогли, неустанно отводя взгляд и преодолевая соблазн, изложить ситуацию со слежкой.

Со стоном безграничного разочарования Реека завалилась обратно на скамью.

― Ну почему-у?! Почему, как только я наконец смогла применить золото по назначению, у нас какие-то проблемы? Я найду того, кто эти проблемы устроил, и отрежу ему яйца. Ну или сиськи. Что там у него будет.

― Нам… пора бежать? ― робко предположил Лиар, всё ещё держа ладошку в качестве шор.

― От кого и куда? ― поинтересовалась рыжая белка. ― Сначала надо понять, кому именно мы так интересны.

― За нами следят минимум с середины дня, хотели бы убить – уже бы напали, ― напомнила Кинца.

Судя по смещению голосов и каким-то шорохам, белки перемещались в пространстве, и отсутствие одежды на одной другую не смущало.

― Вот именно. А раз не нападают – есть время получить ответы на наши вопросы… Кин, есть идеи, кого и как заарканить, чтобы не спровоцировать остальных глазастиков?

― Нет. Мы тут чужаки, никого из местных без последствий не тронем. Разве что заплатить синдикатам внешних трущоб… но так может выйти только хуже.

― Это если глазастики местные. Ну, раз вы такие растяпы, я сама задам вопросы.

― У тебя тут есть знакомые?

― С этого дня есть.

― О. А.

― А я тебе уже много раз говорила – красота открывает много возможностей, секс – ещё больше.

― Мы… можем поискать помощи или защиты у гильдий? ― шестерёнки в голове Лиара старательно скрипели, перетирая песчинки похабного настроя, навеянного ситуацией. ― Кто бы нас ни искал, у нас есть золото, а значит можно купить наёмника. Лучше парочку.

― Откуда столько доверия наймам? ― поинтересовалась Кинца, но Реека поддержала шулера: ― Нет, в чём-то он прав: гильдия Хутиздайш никогда не шпионит. Продаёт шпионов другим, но не использует сама… по крайней мере, не против случайных малозначимых зверей вроде нас.

― То есть, есть шанс, что мы купим телохранителя у тех же ребят, что не так давно продали соглядатая, портящего нам нервы?

― Да, а что тебя удивляет? Это обычное дело в Хактвапе.

Куница продолжил свою мысль, продолжая прятать белок от своего взора:

― Но это не решит проблему в корне. Нам всё ещё нужно знать, кто нас ищет. Реека, ты смогла бы придумать ловушку для одного из шпионов?

― Как ты себе это представляешь?

― Ты сама говорила, красота и секс…

― Да, да. Они полезные и действенные инструменты. Но я не Ушедшая, Лиар. И не всемогуща. Хотя очень жаль, я бы не отказалась занять пригретое Тисик местечко в пантеоне… М-м, или лучше Несидой.

― Да уж, на покровительницу роковой красоты и разбитых сердец ты тянешь больше, чем на…

К своему несчастью, куница всё-таки опустил руку, и обнаружил, что раздеты обе белки. Кинца хотя бы обмоталась полотенцем. И обе девчонки, судя по ехидным улыбочкам, прекрасно понимали, какой производят эффект на молодого и здорового парня, у которого интимной жизни не было уже больше месяца.

― Я пытаюсь спасти наши жизни! ― куница резко отвернулся. ― Я что, здесь единственный хочу выжить?

После хихикающего дуэта, раздался голос куртизанки – сладкий и обволакивающий, как мёд:

― Отнюдь, милашка. Я тоже была бы рада докопаться до истины… но враг не пришёл за нами по пятам, он встретил нас в городе. Мы сами не были уверены, что здесь окажемся. Что это значит?

Ответила Кинца:

― Значит, нас не ждут. Нас ищут. Не только в Нахкаре, просто здесь нашли. И это должна быть рыбка покрупнее Дар’Фхашеса. Лиар, ты больше никого на целое состояние не обыгрывал?

― Кого-то покрупнее воеводы наёмного отряда? Нет! Я не самоубийца!

― У меня врагов тоже нет за пределами Тиканипа, ― Реека задумчиво потянула лакированным коготком губу. ― Алкуитис мудила, конечно… но руки у него не настолько длинные. И, главное, в таком жесте ни капли выгоды.

Два взгляда сошлись на Кинце.

― Что? Я?.. ― тонкая серая рука дрогнула в рефлекторном стремлении натянуть несуществующий капюшон пониже, чтобы спрятать чёрные глаза. ― Но может быть только одна причина…

― Что же, ― бодро потёрла ладони Реека, ― рано или поздно это должно было случиться!

― Я боюсь даже представить, кто может охотиться за меткой Спелираты и какими будет обладать возможностями, ― хмуро насупился куница. ― Как ты можешь оставаться такой легкомысленной?

Улыбочка на рыжей мордашке застыла как нарисованная, а вот взгляд неприятно кольнул холодной сталью.

― О, ты спрашиваешь меня, почему я стараюсь сохранять бодрость духа, когда мне хочется кричать от ужаса?..

В следующий миг рыжая белка выхватила из-под массажной подушки припрятанный кинжал и вогнала в эту подушку с такой силой, что кончик лезвия отломился, встретившись с камнем ложа. Яростный беличий стрёкот зазвенел в ушах:

― Потому что паника ни хера мне не поможет! Потому что я выпотрошу любого, кто попытается отнять у меня или Кинцы свободу! Потому что последний месяц весь мир пытается меня убить! И потому что я знаю – я сама встала на путь выживания своими силами. Это был мой выбор. Мне с ним и жить…

Рыжие плечи осунулись, и белка тяжело опёрлась о своё ложе, а невероятно пушистый хвост бессильно лёг на мокрый пол.

― Наш. Твой и мой, ― тихий писк благодарно сорвался с губ, когда Кинца обняла подругу. Реека сейчас очень нуждалась в этой ласке.

Куница нервно сглотнул, вспомнил, как дышать и тоже подошёл, чтобы положить руку на плечо подруге.

― Я… хэ, прости. Я сам на взводе. Давайте сначала точно убедимся, что дело в Кинце?

― Идёт… ― в мелодию игривой речи куртизанки вернулись янтарные искорки лукавого соблазна. ― Но сначала – я тебя трахну.

Лиар не успел заметить, как Сердцеедка развернулась, зато жалобно пискнул, когда сильные, пусть и тонкие пальцы сжали его ниже пояса. И глядя в охваченную яростным огнём небесную голубизну, шулер в жизни не набрался бы духу вякнуть хоть слово возражений. Раз надо – значит, надо.

Более того, он сам хотел этого всем нутром.

Глава 16. Шансы в горловине песочных часов

В полированных стенках серебряного кубка отразились отплясывающие под дуэт гитерна и флейты звери, огни свечей, масляных ламп и лестница, по которой разносчица поднялась с подносом в комнату уважаемых гостей. Для щедрых клиентов Нахкар готов был предоставить самые лучшие кушанья – келепские оливки, нахкарские сладости, лакьярский кленовый сироп, хактвапское какао и другую экзотику, какую нельзя вырастить в Ветроволнье. Аш-Алари на мгновение подумалось, что Гескаца бы разочаровало полнейшее отсутствие сыра и выпечки в списке этих блюд.

На причудливых полукруглых скамьях, обитых лучшим войлоком из шерсти гебежо, крупным зверям сиделось не очень уютно – сказывалась мышиная эргономика. Зато интерьеры в торговом городе блистали отнюдь не мышиной роскошью.

― Это и есть привычная тебе жизнь? ― спросила тигрица, лишь когда её обострённое восприятие различило удалившуюся от двери после ощутимой паузы разносчицу.

Шакал молча кивнул – после долгой череды бесед он выглядел как никогда кисло и желчно.

― Не только ему, ― вздохнул Джайгар, без особого аппетита примеряясь к оставшимся закускам. В основном сладким, что его раздражало. ― Ак-Наамас выглядит так же внутри дворцов… Места только побольше, потолки повыше, да девочки посимпатичнее. И каждая, если надо, может башку оторвать, а-ха-ха-ха!

Арканист из оазиса Унскрихеп встретился с визирем Нахкара – мышью Таклачеком, единственной исходно-нейтральной стороной в гадюшнике Тармикиляп. По положению визирь несопоставимо выше заурядного гильдейца, но Нахкар – город Ветроволнья, а Оазисы несоизмеримо влиятельнее любого степного города, даже одного из крупнейших. Это вылилось в огромные дозы очень хорошо спрятанного яда в беседе, где Шинчахальс не сумел скрыть, насколько сильно зависит от расположения Таклачека.

― Что ты думаешь, Алари? ― бесцветно произнёс шакал, в задумчивости скользя тонкими пальцами по филиграни артефакта, словно огромный паук оплетал золотой паутиной пленённый рубин.

― О нашем визави? Или о ситуации в целом?

― И то, и другое.

― Я бы в жизни не стала доверять Таклачеку, но сейчас… это не худший вариант. Мне кажется, его раздражают все хатвапцы до единого. Он несомненно ищет своей выгоды, но не в союзе с твоими врагами. Насчёт остальных…

― Главная опасность – Кишгархас, ― вклинился леопард, мгновенно пробудив в тигрице любопытство: ― Почему?

― Потому что сейчас он на стороне кеша. Главный закон придворной жизни: рано или поздно тебя предадут. А предают только друзья! Враг-то предать не может. Это же просто.

Шинчахальс скупо кивнул:

― А ещё удар по моему союзнику – это и удар по мне. Мне нужно больше информации, больше времени… а времени нет.

― Мы ведь должны встретиться со всеми? Я могу попытаться понять и остальных твоих… согильдейцев. Да и Джайгар, оказывается, знает приёмы сражений не только на поле брани.

― Я благодарен вам обоим за предложенную помощь.

― У тебя есть соображения, с какой именно стороны прямо сейчас может быть угроза?

Шакал утомлённо откинулся спиной к стене, сопротивляясь порыву пустынного ветра усталости, стирающего плоть с костей. Пытливый шакалий ум воспарял на крыльях вдохновения Акоты, когда речь шла о тайнах мироздания и аркане, но очень быстро выгорал и начинал бесполезно тлеть, когда требовалось сосредоточиться на грязи интриг.

― Я думаю, Кхайх как-то спровоцирует воспитанников Тцача. Кхайху нужно выбить нас с Ракатом из игры, а Тцач точит зуб на Кишгархаса… Если бы не Хемхет – я бы даже начать экспедицию не успел. Главный вопрос – как?.. Что изменилось в балансе сил? Чего не было раньше, но есть теперь?

― Твой мешок? ― предположил холькан, намекая на ворох глиняных черепков и свитков.

― Может быть. Как именно это обратить против меня?

― Нужно вернуться к Таклачеку. Одно то, что он дал нам время подумать, уже говорит в пользу не самого худшего к тебе отношения… и я не чувствую в его образе ложного дружелюбия.

― Скорее упоение моей зависимостью от него. Да, это хороший материал, и с ним можно работать. Идём.

Визирь благосклонно ожидал хактвапского гостя и его спутников в соседней комнате, в компании пары куниц и ещё одной мыши. Маленькие звери, возможно даже более опасные, чем леопард и тигрица, потому как трое из четверых носили при себе арканные фокусировки – и вовсе не для декора.

Сам Таклачек откровенно скучал и даже не пытался этого скрыть: он здесь праздно-беззаботный хозяин положения, а не Шинчахальс. Пухлый отъевшийся мышь щеголял не только парчовым халатом и серьгами в ушах, но и узорами туши у глаз и на лбу, а его пальцы венчали увесистые золотые перстни. Весь дутый, самодовольный, будто состоящий из сплошных кругов и овалов.

Двое его учеников – куница Тин и мышь Сакатчис, полные противоположности друг друга. Тин закуталась в ночное небо заморского бархата, опутанного созвездиями серебряных фигур, густые чёрные тени на веках, бархатные же перчатки, увенчанные посеребрёнными перстнями-коготками. Куница держалась углов и открыто объявляла всем присутствующим одним только взглядом: ей не нравится никто во всём Нахкаре, и здесь она только затем, чтобы расколоть кому-нибудь мозги, если гости позволят себе лишнего. Сакатчис напротив выглядел весьма солнечно: золотые шелка, золотые браслеты и серьги, соломенно-жёлтые глаза и песочного цвета мех. Улыбчивый и дружелюбный парень располагал свойственной всем мышам внешней непосредственностью, не расставался с винной киликой, презревший родные Ветроволнью сорта пива и элей, и выглядел настолько благодушно, насколько это возможно для арканиста Тармикиляп.

Последняя куница – Эна, как подозревал шакал, состоящая с Тин в каком-то непрямом родстве. Её украшенное сложными кружевными орнаментами тёмно-голубое платье обвивали бусы весьма странного вида – косточки, резные клыки, перья, а к поясной сумочке пришпилен букет высушенных цветов. Все эти безделушки были знакомы такому книжному червю, как Шинчахальс – крупицы зловещего наследия древней магии. Тронутые миром Фей, происходящие из порченных земель, вырванные из тифигдосовых тварей, детали её украшений содержали в себе эхо голосов Ушедших, которое зверь с врождённой предрасположенностью к мистицизму может пробудить собственным. Не так надёжно, как аркана, но сорвать с украшений пёрышко гораздо быстрее, чем коснуться фокусировки, пробудить её, нащупать разумом линии силы, каких поблизости может не оказаться, и сплести из них формулу.

И обе куницы, хоть и пришли свитой нахкарского визиря, были тесно связаны с Хемхет. А значит каждое сказанное в этой комнате слово станет достоянием чужих ушей, не самых дружелюбных Шинчахальсу.

― Господин визирь. Я склонен принять ваше предложение.

― Чудно, чудно! ― Таклачек небрежно махнул рукой, борясь с инерцией перстней, и его ученик налил Шинчахальсу вина. ― Я знал, что мы найдём общий язык. Присаживайся. Так значит, визирь Кархет’Ачашакц заинтересован в наших с тобой изысканиях, ты говоришь?

Шакал, ничуть не смущаясь, протянул килику тигрице, и сел на пуф в паре шагов от наглой мыши, присвоившему только что себе успехи арканиста пусть и ниже рангом, но всё же относящегося к другому городу и пользующемуся покровительством другого визиря.

― Некоторые вопросы, которые я встретил в своих исследованиях, заставляют меня искать помощи у вас, дорогой визирь.

Вежливая формулировка, тем не менее, разделила всю работу Шинчахальса на «некоторые вопросы» и «всё остальное изыскание», к которому он Таклачека подпускать не намерен.

С одобрения учителя, Сакатчис поднял тост:

― Да осветит Синорин дело Тармикиляп светом знания! Шинчахальс, брат мой, с большим удовольствием я поучусь подходу старшего товарища из Оазисов.

Ещё одна безобидная с виду реплика, в сути своей заключающая ловушку: «братом» по учителю Шинчахальс станет для Сакатчиса только если признает учителем визиря Нахкара… чем нивелируется прошлая попытка торга. Ученик не может запретить учителю совать нос в своё исследование.

Аш-Алари вернула товарищу килику – она не ощутила прикосновения яда к своим жизненным токам, когда погрузила язык в вино. Шакал отсалютовал в ответ:

― Я разумеется помогу тебе в твоих начинаниях, как коллега и согильдеец. Разве могу я отказать нахкарскому гостеприимству?

Отбит ещё один выпад: Шинчахальс напомнил о своей принадлежности к Хактвапу и разыграл гамбит: ценой остужения дружелюбного к себе отношения мышей, он тем не менее сохранил союзнические намерения и предложил альтернативное соглашение. Труды Шинчахальса всё ещё останутся при нём, зато поручительство хактвапца Сакатчису лишним точно не будет. Теперь оставалось убедиться, что такое поручительство не выйдет боком поручителю, но эта проблема жгла шакалу хвост не так сильно, как близость старых заклятых друзей.

― Я много слышал о тебе, ты ярко проявил себя в фундаментальном знании, даже толика помощи от тебя станет отличным подспорьем.

Снова заговорил Таклачек:

― Не балуй моего ученика. Синорин не покровительствует полагающимся на чужие знания.

Золотые глаза встретили тёмно-каштановые, и насколько неприятным мог быть взгляд сухого во всех отношениях шакала относительно обычных зверей, настолько же блеск едкой спеси, растянутой между пухлыми щеками и высоко поднятыми дугами бровей, стал омерзительнее его собственного.

Первый смысл фразы – «помощь моему ученику незначительна на фоне союза со мной, от которого ты отказался». Второй – «Тебе нужны мои знания, и я не настроен давать их тебе просто так». Третий – «Я знаю твой конфликт, и знаю, чего ты боишься».

Настала та часть беседы, какую пустынники называют «портить кофе». В каждую фразу вкладываются разом несколько смыслов, и на обдумывание короткого ответа уходит уйма времени. Метафоры и эвфемизмы начинают не просто выступать на передний план, а замещают любые прямые высказывания целиком и полностью. Считается, что самый обычный разговор в таком ключе может занять время от полудня, когда песок настолько горяч, что напиток из зёрен плодов памьярских джунглей заваривается во вкопанной медной посуде, до глубокой ночи, когда песок остывает и забирает тепло напитка обратно, делая его неприятным на вкус.

Он предупреждал тигрицу и леопарда, что это может занять много времени, но и без их ответов знал, что те прекрасно способны сохранять концентрацию всю предстоящую долгую ночь. Равно как знал, что раздражает своими просьбами дорвавшегося было до борделей наёмника.

Это язык зверей, привыкших вести диалоги не наедине, а в присутствии свиты, без которой не может себя представить на важной встрече ни один гильдеец рангом выше простого слуги. Арканисты могли бы поговорить и прямым текстом, как нормальные обычные звери… но не при паре куниц и кошках. Шинчахальс намеревался узнать о замыслах своих товарищей и заодно скрыть от них свои, а Таклачек – извлечь как можно больше выгоды из сделки с шакалом, и ему тоже не было интересно открывать свои мысли посторонним ушам.

― Визирь, мой господин, вы слышали «Песнь о Келакеро»? Она популярна на юге, откуда я пришёл.

― Авторства Ренно Астильбы? Да, менестрели частенько поют её на площадях, приятный слог… как и всегда у келепцев.

― Иногда кедровый саженец обречён без заботливой руки Келакеро, особенно в краю степей, где засухи бывают жестокими и внезапными, ― дружелюбно-скупой жест в сторону Сакатчиса.

Игра началась. Кого считать саженцем? Ученика визиря, который обратился за помощью к шакалу, или самого шакала, ищущего поддержки визиря? Но ведь и песнь содержит ещё с дюжину смыслов и посылов, имел ли Шинчахальс в виду лишь тот, о котором сказал? Таклачеку предстоит разгадывать ребус по мере разговора так же, как и шпионам, а задача Шинчахальса здесь – выискать такие метафоры, которые сможет раскусить лишь сам визирь. Необходимость часто вести такие диалоги – одна из главных причин, почему уважающий себя арканист посвящает поэзии, философии и лирическим трудам иной раз заметно больше времени, чем аркане.

Аш-Алари честно пыталась исполнить своё обещание, устроившаяся в позе лотоса – единственной удобной для такого крупного зверя в комнате мышиных размеров – тигрица вся обратилась в слух и зрение. В дожде голосов, барабанящем по глади озера, журавли выслушивали каждую каплю, сами замерев подобно изваяниям, дабы не потревожить расходящиеся круги. Цепкий взгляд оттенка морской волны улавливал каждое движение зрачков, ушей, усов и хвостов, читая язык тела словно синхронный перевод, и мельчайшие движения губ, век и бровей не ускользали от её взгляда… но хранительница и представить себе не могла, насколько трудную и даже нелепую задачу задал ей пустынник. Она умела ощущать ложь в словах собеседника, даже могла попытаться распознать истинный мотив, наставники обучили её отделять зёрна истины от плевел вранья. Всё это оказалось практически бесполезно.

Шакал и мышь говорили буквально ни о чём – вспоминали какие-то стихи, обсуждали погоду в Унскрихепе и Нахкаре, припомнили засуху четырёхлетней давности, перемыли косточки кочевникам и посетовали о плачевном состоянии нахкарских трущоб под внешней стеной. Весь разговор диссонировал ложью столь всеобъемлющей, что привыкшая к гармонии внутри и снаружи себя тигрица ощущала почти физический дискомфорт.

Куницы и ученик визиря тоже изредка вставляли свои замечания – такие же расплывчатые, или же вызывающе-броские, но в случае всех собеседников до единого, речь не шла о разделении правды и обмана – требовалось читать оттенки лжи.

На этом фоне Аш-Алари даже немного завидовала Джайгару, флегматично развалившемуся у стены с горстью орешков. В какой-то момент ему стало слишком скучно и он принялся буравить взглядом куницу в кружевах, то подмигивая, то строя ей рожи. Чем дольше это продолжалось – а шакал и мышь явно никуда не спешили – тем сложнее несчастной Эне давалось скрывать, насколько ей неуютно. Она пыталась отпускать колкости леопарду, в том числе весьма вызывающие, но холькан и ухом не повёл. Девчонка не осмелится применить чары во время вдумчивой беседы старших.

И всё же, реплика за репликой, ложь за ложью, тигрица приноравливалась к странной «порче кофе». Отдельные вспышки внимания, интереса и раздражения, привязанные к цитатам и словам будут интересны Шинчахальсу после беседы, а сама Аш-Алари ощущала себя камнем, брошенным сквозь пёстрый сад опыта Квейна. Художник годами постигал склонность зверей обманывать друг друга, нарушая одухотворённую гармонию истины, но создавая противоестественную гармонию хаоса. Раз ученик сумел разобраться в дуализме противоположностей, то и наставница не посмеет ударить в грязь мордой.

Драпированную комнату заполнила атмосфера подозрений и недоверия, каждая встреча взглядов или звучала сталью скрещённых клинков, или покрывалась конденсировавшимся на ледяных сердцах ядом взаимных обещаний погибели. Несмотря на медленные, разделённые огромными паузами реплики, или даже мимолётные шутки, изредка даже отличающиеся остроумием, все до единого звери едва успевали прокручивать шестерни мыслей, пытаясь не упустить и крупицы информации. Для кого-то менее закалённого это стала бы непосильная нагрузка, но Хемхет не зря поставила в свиту нахкарца именно этих куниц, Шинчахальс не просто так выбрал отшельницу и холькана, а сами визирь и унскрихепский арканист с детства привыкали к языку интриг, взрощенные Синорином, покровителем тайных знаний, и Лувишей, превозносимой как лучшая переговорщица среди всех Ушедших.

***

С восходом солнца восточный ветер укрыл Нахкар ажурной шалью запахов, сплетённой из свежести озера-моря Чицке и фруктовых садов на его берегах. Торговые площади, не знающие отдыха, медленно набирали всё больше и больше голосов, скрипа колёс, всхрапываний тягловых гебежо и шороха шагов, а вот Лиар напротив чувствовал себя бесцветным от усталости.

Ночные попытки выследить следящих принесли плоды, но и сил отняли немало – особенно моральных, потому как речь шла не о детских шалостях, а о риске для жизни. Снова. Кунице не нравилось, что это начинает входить в привычку.

Комнаты в «Песчаном Замке» стоили немного, если учесть количество драпировок. Они напоминали лишённые правильной геометрической формы шатры из-за обилия ткани, расходящейся на манер балдахина от крепежа в потолке, и тянущихся вдоль стен штор. Хозяин заведения явно был большим ценителем лакьярского стиля, не смотри что шакал.

Кедр, ваниль и розовый букет упредили бесшумное появление фигуры в блёклом дорожном плаще, поэтому Кинца даже не думала тянуться к лежащему рядом взведённому арбалету.

― Какие новости? ― поинтересовался шулер, когда плащ упал на ковёр, являя кожаную тиснёную кирасу, покрытую чёрным лаком, поверх чёрного же бархатного дорожного костюма. Реека отнеслась к угрозе серьёзно, но даже готовая к бою не могла отказать себе в красоте.

― У меня ужасное настроение, на площади воняет несвежей рыбой и сыром одновременно, глашатай объявил эпидемию блох, так что шампуни против паразитов подорожали в пять раз. Я вам свои не дам.

Кинца сощурилась:

― Постой, у тебя есть… А, забудь, почему я до сих пор этому удивляюсь?

― А что насчёт наших соглядатаев?

Реека подошла к амфоре креплёного вина, подумала, всё же разбавила его водой и, изящно держа килику, остановилась напротив медного зеркальца. Стоило подправить стрелки, а тени для век не шли к оттенку кирасы.

― Мыши много болтают. Тебе знакомы имена Квейн и Гескац?

― Э-э… Гескац! Тот… тиканипский идеалист! Что он тут забыл? Они точно нас преследуют. А Квейн…

― Художник, тоже из Врат Мизоредона. Они много о тебе спрашивали. Но важно не это, а то, что они всё время крутятся возле арканиста Тармикиляп, который прямо сейчас сидит в «Трёх Танцующих Ифритах» в компании тигрицы и наёмника-леопарда – того самого, который разнёс иренетинцев под Карукеном.

Кинца и Лиар переглянулись – только гильдии Тармикиляп им не хватало. А ведь теперь угроза казалась очевидной. Кто, если не арканисты сильнейшей гильдии, напрямую связанной с самой порочной и опасной магией Алагоса, могут искать белку, отмеченную Спелиратой?

― Но как они узнали?.. ― прошептала серая белка, натягивая капюшон пелерины до самого носа.

― Почём мне знать? Но дело скверное. От Тармикиляп бесполезно бегать… и с ними нельзя сражаться.

Несмотря на последнее предложение, куница подтянул ремешки собственной брони и подправил перевязь с парой кинжалов – широким, в выдрью ладонь, и изогнутым хатвапским.

― Но мы же не можем не делать совсем ничего?

Белка прикончила вино, подтянула табурет и устроилась перед зеркальцем в компании косметички. Словно ширма перед её собеседниками возник роскошный пушистый хвост, оберегающий таинство наведения женских чар на беличью мордашку.

― Не можем… но у меня особых идей нет. Можно, конечно, прикончить мышь и зайца, но толку с того?

― А пустить по ложному следу?

― Отличная идея, умник! Во-первых, как? Во-вторых, они же не единственные исполнители. Допустим, я не знаю, я пересплю с… зайцем, ― художник больше импонировал Рееке, ― навешаю ему водорослей на уши… Нас просто выследит кто-то другой.

― А мы можем убить арканиста? ― поинтересовалась Кинца. ― Какими бы опасными ни были чары, но… если зверь не готов к удару?

У куницы как-то резко пересохло в горле от такого предложения:

― Ты издеваешься? Убить члена самой зловещей гильдии всего Хактвапского протектората?

― Я знаю, звучит ужасно! Но… это даст нам время убежать, разве нет? И… мы сможем спрятаться на Шефетассе. Или уплыть на Йевению!

― В этом смысл протектората, Кин! Представительства гильдий есть везде, в каждом крупном городе!

― Но… ну да… ― серая белка стушевалась обратно, печально вздохнув в своём уголке. Подушечками пальцев она скользнула по тиснению своего наруча – дрянная защита от здоровенного леопарда, и совсем бесполезная против арканы. ― Тогда что же нам делать?

Лиар поднялся и в раздражении пнул драпировку, нос сразу наполнился запахом пыли. Чихание выбесило ещё сильнее, почти прогнав сонливость.

― Мнх! Надо подумать… надо подумать… по-о-о…думать! А! А что если мы инсценируем свою смерть? Ну или хотя бы смерть Кинцы?

Реека оживилась, что выразил её взвившийся в энтузиазме хвост:

― А вот это выход! Есть идеи, как?

Лиар перевёл взгляд на Кинцу:

― Ты… можешь другому зверю… э-э-э… сделать чёрные глаза?

― Эм. Нет?

― Зальём тушью – никто не заметит разницы, ― отмахнулась рыжая белка.

― Думаешь, сработает против арканистов?

На шулера нашло вдохновение:

― Делаем труп, похожий на Кинцу, заманиваем в домик с трупом соглядатаев, поджигаем домик! Труп сгорит, и у арканистов не останется никаких доказательств, кроме слов их ищеек! Придётся поверить. И тогда…

― Господа! Вас спрашивают звери внизу! ― раздался синхронно с вежливым стуком в дверь приглушённый писклявый голос мыши-служанки.

Реека застегнула косметичку, Кинца подтянула взведённый арбалет, а Лиар откашлялся и крикнул:

― Мы никого не ждём!

― Но… но это мышиная стража! Я не могу им так сказать!

После мимолётного обмена взглядами, заострёнными предчувствием опасности, звери замерли в разных углах комнаты, укрывшись в складках ткани.

― У нас нет проблем со стражей! Что им нужно? Пусть проваливают!

― Умоляю, господин, я просто служанка! Я не смею им такое сказать! Они спрашивают господина Анама и госпожу Лаасу!

Когда белка и куница снимали комнату, они представились этими именами, а Реека, забрав ключ подруги, назвалась гостьей другого постояльца. Стража не может искать несуществующих зверей.

― Скажи им что хочешь! С меня кили! Но если не уберёшься сейчас же – я тебя побью!

Куница прильнул к стене у самой двери, старательно вслушиваясь в звуки по ту сторону. Раздалось какое-то шебуршание, затем частые шаги голых мышиных лапок – Лиару ещё ни разу не довелось встретить служанку, горничную или разносчицу в обуви, в какое бы заведение Нахкара он ни заходил.

Реека выглянула из-за шторы с вопросительной физиономией.

Больше в коридоре никаких шумов не различалось, и куница уже хотел было сказать, что всё в порядке… когда что-то едва различимо щёлкнуло. Замочная скважина!

Мгновенно махнув ладонью на уровне шеи и состроив жуткую гримасу, Лиар юркнул в складки ткани за миг до того, как дверь отворилась. Но вместо зверя в узкую щель пролетел какой-то маленький предмет, глухо ударившийся о ковёр и прокатившийся по ворсу. Хлопок, шипение, и алхимическая смесь расколола толстые глиняные стенки, исторгнув чадящее дымное облако, в мгновение ока затопившее небольшую комнату.

Инстинкты ударили в сигнальный колокол, и завихрения дыма застыли в пространстве, когда время замедлилось для скачущего наперегонки со смертью восприятия. Топот ворвавшихся налётчиков устрашал, взывал выкинуть навстречу движению кинжал или выпустить арбалетный болт, но завеса сделала слепыми не только жертв, но и самих охотников.

Щёлкнула тетива – Сердцеедка первой выдала себя, и в унисон её оружию ответили арбалеты налётчиков. Три против одного, с дюжины шагов даже миниатюрный стреломёт может пронзить кожаный панцирь. Первый выстрел стал катализатором, вся комната вспыхнула единым бесформенным сражением, и кто-то шикнул сквозь зубы от боли, когда и Тень выстрелила на звук.

Превозмогая резь в носу и глазах, Лиар скользнул навстречу шуму, и память словно плела перед глазами очертания невидимых предметов. Первый укол! Острие кинжала скрипнуло о что-то металлическое, и враг отреагировал с чудовищной скоростью. Если бы не наруч, куница мог бы получить очень неприятную рану в предплечье.

Обрывки фраз звучали на хактвапском языке, не узнать эту грубую рваную речь мог бы только заморский зверь, но не мизоредонец. Голоса приглушены тканью масок.

Отскок, выпад сбоку, сквозь дым мелькнул неясный тёмный силуэт – выше куницы, но ниже лиса. Заяц. Ещё попытка – чудовищная скорость реакции противника ужасала. Лиар снова едва успел отпрыгнуть, снова заполучив царапину на броне, а сам в этот раз даже не достал противника. В висках пульсировало алое пламя адреналина, сердце молотилось быстрее, чем машет крыльями мотылёк, и шулер лихорадочно искал спасения. Кто бы ни ворвался в дым, эти звери умели сражаться в таких условиях и носили крепкую металлическую броню. Воображать, насколько смертельной станет угроза, когда полог развеется, не хотелось, да и некогда – куница отпрыгнул на шаг, и лезвие свистнуло за спиной, ещё полтора – снова движение воздуха даёт понять, что убийца не дремлет. Но убийца не был в этой комнате, а снявший её картёжник знал точное расположение каждого предмета мебели. Ладонь упёрлась в полированное дерево, вторая рука ныряет на уровень середины бедра… Есть! Вместо кинжала в пока ещё невидимого врага летит табурет. Грохот, брань, шорох снаряжения, шанс нельзя упускать! Медное зеркало гулко бряцнуло о пол, а на спину налётчику ухнул столик, на котором оно стояло. Обливаясь соплями и слезами от едкого дыма, Лиар навалился на врага, неустанно коля кинжалами во все места, вслепую выискивая бреши. Хищнический азарт подстегнул болезненный вскрик, затем что-то резко дёрнуло руку, и хактвапский кинжал вырвался из хватки пальцев, скрывшись в дыму, но оставался ещё широкий «пиратский». Снова и снова лезвие с чавканьем погружалось в плоть, и далеко не сразу куница различил, что противник даже не пытается оказывать сопротивление, уже несколько мгновений как мёртвый.

Теперь нужно помочь белкам, там ещё слышится возня!

«Дуновением Малитики, подчинись мне, ветер!»

Шерсть дёрнул резкий поток воздуха, заставивший зажмуриться на мгновение.

Услышать здесь хорошо различимую кунью речь оказалось столь неожиданно, что Лиар на мгновение замер, и сквозь едкие слёзы заплывшая панорама выжгла оттиск на сознании: мёртвый заяц в странной песочного цвета одежде, заляпанной бурыми пятнами, столик с отломанной ножкой, пошедший складками ковёр, дверной проём, а в нём – тонкий силуэт в чёрно-песочном одеянии, застывший в причудливой позе. Как любовница, посылающая воздушный поцелуй. Очень милая не закрытая маской мордочка, сосредоточенная в столь напряжённый миг – почему-то рассудок запечатлел эту деталь. Но истлевшее в воздухе пёрышко, сброшенное с ладони голосом – лишь расколотая оболочка пробуждённых чар. Осознание, что дым развеян узкой линией и Лиар теперь на виду, пришло одновременно с тем, как болт скользнул в ложе маленького ручного арбалета убийцы.

Жестокий рывок в плечо, шулер не удержал равновесие, но изогнулся и отскочил на четвереньках – как раз вовремя, скимитар одной куницы совсем немного не зацепил другую.

Оба кинжала потеряны, дым медленно оседает, а Лиар едва мог дышать и видеть, наглотавшийся алхимической взвеси. Скорее на рефлексах, чем на осознанных действиях, он избежал неминуемой смерти трижды, неловко отшатываясь и отскакивая, противница же прекрасно видела и была вооружена. Пальцы схватили очередную драпировку, и отчаянная надежда заставила что есть мочи дёрнуть ткань. Раздался громкий треск, и полотно ухнуло навстречу убийце. Когда в морду летит что-то большое, а в руке зажато оружие, рефлекс ударить по предмету и отбить его летит впереди осознанных мыслей, но в случае ткани это ошибка.

Лишь на мгновение незнакомка потеряла из виду жертву, и этого хватило, чтобы пинок по запястью вырвал из хватки оружие. Чертыхнувшись, она сорвала с перевязи фрагмент панциря алдори: «Малитика, защити!» Тот же самый скимитар, какой только что верой и правдой служил ей, болезненно завибрировал в руке Лиара, словно встретил лезвие топора, и удар, который должен был вспороть шею противнице, превратился в неловкий бессмысленный взмах.

Шулер вздрогнул, обеими руками схватившись за вонзившийся в брюхо кинжал. Тонкое хактвапское лезвие чиркнуло по кирасе и утратило смертоносную точность и силу, но угрожало при малейшем неловком движении всё же вонзиться в плоть. Две куницы на удар сердца замерли: один не может освободить руки и отпустить оружие врага, вторая – вырвать кинжал из хватки… Лиару решение пришло лишь на мгновение раньше, чем противнице, но именно его зубы сомкнулись на её шее. Зрачки убийцы сузились, с губ сорвался визг – и лишь кунья вёрткость уберегла её от кинжала в спине: Кинца, такая же взъерошенная, кашляющая и в слезах, с трудом удержала равновесие, когда налётчица отпрянула в сторону, боящаяся лишний раз шевельнуть мордой и потревожить прокушенную шею.

Сбоку прозвучала короткая команда на хактвапском, и двое оставшихся убийц бросились к выходу, утратившие превосходство и раненые.

Шулер сжимал трофейный скимитар, едва различая перед собой пятна света и тени, Кинца выдрала из трупа оружие, но выглядела скорее жалко, чем угрожающе, непрестанно откашливающаяся и утирающая слёзы. Лёгкая добыча, но и налётчики надышались собственной дрянью. Лучше экипированные, несомненно лучше обученные – они всё же сражались за деньги, а мёртвым деньги ни к чему. Два мертвеца – заяц, пришибленный Лиаром, и убитая Кинцей пустынная лиса, служили наглядным примером.

Вся стычка заняла считанные мгновения, несомненно скоро прибудет стража, может подтянутся гильдейские охранники и местные синдикаты, но встреча с законом одинаково опасна для любых чужаков, включая жертв.

Фенек ощерился под тканевой маской напоследок… и швырнул под ноги белке с куницей ещё одну такую же бомбочку, тоже яростно зашипевшую сотней змей и выпустившую клубы мерзкого дыма.

Лиар грязно выругался и подбежал к окну. Ещё одной такой травли он мог не пережить, а соваться в дверь следом за убийцами – верная смерть. Рывком сдёрнув засов, он распахнул ставни. Дым зловещим знамением потянулся на зверную улицу, привлекая всеобщее внимание, как будто и так мало было поднято шума. Кинца тем временем подставила плечо Рееке, помогая ей подняться. Сердцеедка едва держалась на ногах, в плече её торчало древко болта, а по пропоротому чёрному бархату расползлось кровавое пятно.

― Агх! ― рыжая белка поморщилась и схватилась за рёбра, и боль в её голосе вывернула наизнанку все чувства подруги, представшей перед девятым валом отчаяния и страха. ― Гильдейские ассасины… Яд… Храмовник!.. Нужен… храмовник…

В дыму разглядывать было некогда, но шулер много раз слышал истории о том, что хактвапские убийцы всегда смазывают клинки самой убойной отравой. Без Скиппы этот яд убьёт любого зверя за день-два. Куница и серая белка чудом избежали ран отравленным оружием – попавший в шулера болт не нёс смертоносной отравы, но рыжей так не повезло.

― Сможешь идти?

― Да… не долго…

― Нам нужно…

Сердцеедка, стиснув зубы, отстранилась от Тени и подвалилась к окну, задев неверной походкой по пути куницу. Здесь нечем дышать и очень скоро прибудут звери, которые доставят ещё больше проблем – нет времени на болтовню. Первой Реека и вылезла в окно, оглушённая болью, но цепляющаяся за неудержимую ярость, удерживающую её в сознании. Короткий полёт, брусчатка ударила в лапы, и импульс взметнулся по телу, разрывая внутренности и дробя кости. Ещё больше слёз брызнули из воспалённых глаз, гул толпы напоминал разъярённый улей, и где-то в этом улье уже спешили навстречу беглецам жала мечей стражи, представителей закона, служащего протекторату куда вернее, чем самому Нахкару. Лиар и Кинца тоже сверзились со второго этажа, и вся троица бросилась в ближайший переулок, провоцируя хищнические инстинкты в случайных зрителях. Когда окровавленная жертва бежит – её нужно догнать и добить.

Тьма столь раннего часа могла бы стать спасением, но не в такой близи от незасыпающей базарной площади, оставляющей ожоги вездесущего освещения на теле ночи, расчерчивающей улицы неверными тенями.

Лиар знал этот образ мысли слишком хорошо, он так много раз был жертвой, и был иногда частью той самой толпы, которая идёт по следу, опьянённая жаждой крови. И он знал, что может остановить преследователей.

Как только перед глазами прояснились хоть какие-то очертания, а из горла на каждом вдохе перестал рваться надсадный кашель, он прижался спиной к углу, крепче стиснув рукоять трофейного скимитара. Сейчас на хвосте не наёмники и не ассасины, не профессионалы в отъёме чужих жизней. Просто толпа. Сердце, едва начавшее замедлять ритм, снова заколотилось в груди, и мрачная решимость толчками потекла по артериям вместо крови. «Я видел, они здесь! Сюда свернули!» Высокий голос, характерный акцент – мышь. Нужно метить ниже.

Быстрые шаги… рыкнув, оскалившийся куница вывернулся с проворством, доступным лишь его народу, и полоснул снизу-вверх тонким изогнутым протравленным лезвием, на котором всё ещё поблёскивали тёмные пятна яда.

Следующие пара преследователей отшатнулись, подперев спинами ещё более дальних, и не приходилось сомневаться: незримую стену, выстроенную из предсмертной агонии, решатся переступить очень немногие.

Умирающий зверь – единственный язык, который может понять толпа.

В эту подворотню свернул картёжник, пройдоха и шулер – знавший, с какой стороны положено браться за меч, но решавшийся достать оружие лишь загнанным в угол, а выскочил из неё уже убийца, выучивший язык смерти.

Две белки стали первой в его жизни причиной первым нанести удар.

***

Хотя на плечах лежала шаль жаркого солнечного света, воздух высокогорной долины плескался неизменным озером прохлады. Среди каменных домиков пестрели цветом непролазные вересковые заросли, тропы петляли меж них, вместо того, чтобы прорезать прямые линии в гармонии природы. Квейн, кажется, уже вечность балансировал на установленном вертикально шесте, с высоты наблюдая за разделывающей курицу тигрицей. Несносная полосатая девчонка никогда ему не нравилась и он не испытывал никакого удовольствия от этого созерцания, но Аш-Алари устроилась тут не для его удовольствия, а чтобы поручить воспитаннику самую унылую работу во всём монастыре, если он вдруг утратит баланс и сверзится с высоты собственного роста, считая кончики задранных ушей.

― Какая… польза от… этого дурацкого… торчания тут?.. Как флюгер!

Угольно-чёрные полосы перетекли на узоре охры и киновари, когда тигрица чуть повела головой, но не обернулась. Грубые мазки задали меху форму, отделяя в контрастном свете резкие тени. Длинные складки пролегли на медной патине туники, разбавленной линиями солнечных рефлексов – конечно же без рукавов, конечно же мешковатые шаровары вместо юбки.

― Терпение. Ты учишься терпению.

Голос достиг заячьих ушей с сильным опозданием, когда скулы уже закончили двигаться, играя на свету. Нож беззвучно вскрыл брюхо сегодняшнему обеду – для хищницы, не для зайца.

― Ты ведь сама… не знаешь… что такое терпение!

Она всё же обернулась, малахитовая пыль, свинцовые белила и щепотка лазурита создали восхитительную гамму оттенка морской волны кошачьих глаз в обводке чёрного узора меха.

― Мне и не надо. В отличие от тебя.

― Почему это?!

Заяц едва не потерял равновесие и посох под ним опасно завибрировал. Краски окружающего мира вспыхнули и скакнули, обретая новые формы. Внизу холма теперь виднелись буруны волн Древесного моря, лижущих зеленоватые прибрежные скалы у Змеиной бухты.

Аш-Алари нигде не было.

Перестав бояться, Квейн небрежно соскочил на траву и обхватил отшлифованное древко копья – наконечник тускло сверкал, отражая солнечные лучи. Металлический рефлекс, исполненный в лакьярской натуралистичной технике, был выведен кистью очень скрупулёзного мастера.

― Почему что? ― заяц обернулся навстречу ветру и знакомому голосу, чтобы увидеть Гескаца. Песочные вертикальные полосы его рубахи чередовались с киноварными, а широкий пояс приятно багровел, оплетённый золотистым шнуром. Этот мышь всегда был ярче других голохвостых зверей – и гораздо шире в плечах, что ещё сильнее усугублялось дутыми буфами рукавов.

― Почему ты бежишь?

Широкий келепский короткий меч описал в игре солнца красивый финт, и лишь затем шорох ножен и шелест одежды дополнили визуальный образ звуком.

― Я не бегу! Я атакую!

― Ты отступаешь.

Сажа с примесью сурика и жжёной охры отражала на мышиной морде, рельефной и волевой на фоне других сородичей, взгляд полный решимости, с толикой фатализма – взгляд самоотверженного героя.

― Как и ты отступил! Только чтобы стать сильнее. Разве ты не изменился в лучшую сторону в Тиканипе?

И вновь послышался голос Аш-Алари, внутренней силой подавляющий шум ветра:

― У изменения нет направления. Нет мерила доброго и злого. Изменение – часть гармонии жизни.

Она выглядела уже огромной мускулистой тигрицей, хранительницей Бривирта, а не той жилистой мощной девчонкой, какой Квейн видел её несколько мгновений назад.

― Я… должен рассудить вас?

― Ты не сумеешь.

― Ты не сможешь.

Этот унисон задел чувства зайца, и он выпрямил спину, сердито ударив пятой копья о грунт:

― Вы оба потеряны в своих иллюзиях! Лишь я смог узреть все краски мира!

― Все ли? ― что-то недоброе сверкнуло в морской волне.

― Тогда почему ты ничего не сделал? ― сердито сошлись брови пепельной с песочным оттенком мышиной морды.

― Я смотрю на мир и запечатлеваю лучшие его мгновения. А вы? Вы смотрите в себя.

― Высокопарно. Самонадеянно, ― прокомментировала тигрица не без издёвки.

― Созерцая зло без вмешательства – сам становишься злом, ― возразил столь же поэтично Гескац.

Острие меча, когда-то подаренного другу Квейном, уставилось на грудь прежнего хозяина.

Заяц легко пнул пяту копья, задав начальный импульс, и древко несколько раз крутанулось в руке, очертив наконечником кольца и спирали.

― Я творец искусства, а не судеб.

― Даже своей собственной? ― Аш-Алари приподняла бровь. ― Твоя собственная судьба утекла вместе с выпитым тобой вином или осталась на одном из холстов?

Краски мира вновь стали резче, а мазки грубее, рты собеседников обратились бесформенными пятнами.

― О, несчастный! Я сам направлю твою судьбу, раз этого не желаешь ты! ― изрёк мышь, и с неестественной скоростью сделал выпад, мигом преодолев расстояние в десяток шагов. Когти и меч, утягивая разрывы полотна, замелькали вокруг Квейна, а он не мог двигаться быстрее. Сотканное из темперы копьё проходило сквозь противников, не причиняя им никакого вреда. Клинок погрузился в грудь одновременно с тем, как удар тигриной ладони обрушился под основание черепа, смещая позвонки и отрезая мозгу контроль над телом…

Заяц вскинулся быстрее, чем очнулся ото сна, и это спасло ему жизнь. Он пытался заслониться от удара нарисованной фантазией Ламии Аш-Алари, а кулак встретил челюсть неизвестного зверя, склонившегося над ложем постояльца «Прожжённой Скатерти» с кинжалом в руке.

― Что за!..

― Ты кто?!

Отточенные ещё в детстве рефлексы продрались сквозь пелену сна, заяц извернулся и, не вставая с постели, с такой силой двинул лапами по незваному гостю, что тот с грохотом впечатался в противоположную стену. Ставни заперты, да и солнце всё равно не достало бы до улицы за окном в такой час, а дверь в коридор закрыта вторженцем обратно, видимо, чтобы не беспокоить убийством других постояльцев и хозяев. Заячьи глаза плохо видят во тьме, но уши воспитанника монастыря заг-тайчи обладали обострённым чутьём.

Резкий шорох одежды – так звучит метание кинжала. Кувырок, и смертоносный снаряд бухнул о саманную стенку за спиной. Снова шуршание, ритмичное как два шага, скрип кожи, характерный для ремешков брони, шелест стали, покидающей ножны.

Квейн утянул за собой простынь и обмотал вокруг предплечья, как лакьярские фехтовальщики используют плащ – первые выпады вражеского оружия увязли в ткани. Оружие слишком лёгкое для меча, а удары слишком размашистые – скимитар! Подсечка – нет, противник успел заметить движение, сразу снова пришлось закрываться от секущих ударов и уходить в бок. В углу стоит копьё, новое древко для старого наконечника. Добираться долго и бесполезно – в тесной комнате оно будет только мешать, но отшельники заг-тайчи и без оружия не менее опасны. Нырок влево встречен клинком, но с немыслимой для простого зверя скоростью заяц обогнул противника уже справа. И каким бы опытным бойцом тот ни был, пластику тела келепца раскусить не смог. Удар раскрытой ладонью чуть ниже звука дыхания – но вместо шеи удар упирается в металл! Горжет! Убийца облачён в добротные доспехи самой совершенной конструкции, и на этот раз уже сам Квейн не успел сбить выпад. Скимитар ощутимо зацепил плечо.

С шипением художник отскочил – рана жгла словно под кожу сунули раскалённую кочергу! Яд на клинке был забористый, волны пульсирующей агонии побежали вверх и вниз по руке, заставляя беспорядочно содрогаться каждую мышцу, какую задевали. Нельзя дать спазму добраться до сердца. Как и Аш-Алари, её ученик знал теоретические основы контроля внутренних энергий, внутреннюю алхимию, как это называли старейшины, но на практике в столь острой ситуации ему едва хватало самообладания вообще мыслить.

Нужно выиграть время.

― Кто ты, задери тебя Тифигдос, такой?! Я тебе денег должен?

― На кого ты работаешь?

Голос приглушён до полушёпота, но различимы отрывистые гласные, характерные для лисьей речи. Ни тени колебаний или утомления мимолётной стычкой – очень дурной знак.

― На кого я работаю? Это на кого ты работаешь?! ― Квейн поймал себя на попытке так же приглушить голос, проклял заразное лисье обаяние и снова заговорил вслух: ― С какого перепугу ты пытаешься меня убить?

― Вы с мышью ищете не тех зверей. Скажи, кто вас послал, и я дам тебе противоядие.

Заполошный хаос внутренней гармонии удалось унять, и жизненная сила Квейна уже пульсировала в противофазе яду, подавляя его действие. А лис всё равно лгал, судя по замеченным чутким слухом зайца интонациям. И всё же это отличный повод потянуть ещё время, необходимое для укрепления сил.

― Мы ищем не зверей, одного зверя! Одного! И у нас к нему личные счёты.

Короткая пауза – так же, как Квейн обоснованно сомневался в искренности собеседника, и убийца не видел причин верить жертве на слово.

― Что связывает вас с Тармикиляп?

― Временные обязательства… мы служим интересам Унскрихепа, унскрихепского павильона.

Каким бы безбашенным ни был негодяй, этот блеф мог отвадить его. Едва ли кто-то захочет в здравом уме переходить дорогу гильдии арканистов.

― Какой именно зверь вам нужен?

― Куница. Лиар.

― А, так его зовут… Не мешайте, куницу можете оставить себе, но белки – наши.

― Я вообще не знаю, что это за белки! Забирай на здоровье.

Незваный гость сделал осторожный шаг к двери.

― Эй, а противоядие?

― Прости, приятель. У меня его нет. Если повезёт – выживешь и успеешь доползти до храмовников.

Лис толкнул дверь и выскользнул в коридор, а за его спиной раздался переросший в зловещее шипение хлопок – и почти мгновенно Квейн зашёлся кашлем от едкого дыма. Вывалившись в коридор, художник впритирку к стене добрался до следующей комнаты и дёрнул на себя ручку. К его счастью, этот замок оставался запертым.

― Гескац! Гескац, ты жив?!

― Да! Что там за шум? И чем воняет?

― Быстро собирайся, тут шарятся какие-то опасные звери!

Кто-то крикнул «пожар!», выглянув в затопленный дымом зал, и гостевой домик вспыхнул паникой, перекинувшейся на основное здание трактира и хозяйскую семью. Во тьме поднялась суматоха мышиной возни, но посветлело небо, и вместе с приходом света очнулся от наваждения страха и квартал Белого Фонтана.

― Значит, вы двое спутались с лисом-убийцей, который напал на вас, когда не поделили добычу?

― В который раз говорю, я не знаю, кто был этот зверь! Нас с ним ничего не связывает! ― возмущённо вскинул уши Квейн, что, впрочем, ничуть не убедило стража.

Их с Гескацем увели на площадь и усадили в каком-то домике с высоким потолком и огромными окнами, откуда стражи мышиного порядка блюли тот самый порядок. Очень символично из окон открывался вид на помост, где выставляли свежую партию связанных в цепочку рабов.

Страж, так и не удосужившийся назвать своего имени, значительно уступал своему тиканипскому собрату в ширине плеч, зато обладал куда более солидным пузом, распирающим кожаные ламели защитного жилета с круглым чеканным диском на груди.

― Значит, вы не знаете зверя, который знает вас?

На этот раз не выдержал Гескац:

― Нет! Мы не знаем его! И чем дольше мы тянем тут время, тем дальше он убежит!

― Ага, значит, он хочет скрыться с добычей. Он украл ваши вещи?

― Какие вещи? Он был убийцей, не вором!

― Так вы всё же знаете, кто он был! Интересно-интересно! Значит, в первый раз, сказали неправду.

Заяц обречённо провёл ладонью по морде, словно хотел стянуть щёки к подбородку.

― Нет! Послушай же, как там тебя…

― Доблестная стража Нахкара.

― Послушай, доблестная стража Нахкара…

― Можно просто «господин стражник».

― …на меня напал лис…

― Ты же говорил, не знаешь этого зверя?

― Не знаю! Но это был лис, я могу отличить лиса от мыши!

― А от зайца?

― Ты издеваешься?

― Разумно. А от шакала?

― Могу!

― И его морда не показалась тебе знакомой?

― Было темно, я не вижу в темноте как те же лисы…

― Ага! Значит, ты не мог разглядеть убийцу! Значит, ты знаком с ним заранее! Ещё одна ложь!

Гескац, не выдержав, вскочил с места, лишь чтобы мгновенно оказаться схваченным за плечи и запястья ещё двумя стражами, а его заговорённый лакьярский меч перекочевал в руки дознавателя.

― Ха-ха, что, не нравится, когда на чистую воду выводят, а?

Квейн уже отрешённо обдумывал причины странного феномена, когда стражу закона ему хотелось свернуть шею куда больше, чем собственному едва не состоявшемуся убийце, когда из дальнего угла раздался командный оклик хриплого женского голоса, своей тяжестью совершенно не соответствующего стройной фигуре обладательницы:

― Оставь, Диктальтек. Теперь я с ними поболтаю… верни ему игрушку.

Пегая зайчиха, всё это время молча подпиравшая стену, приблизилась к столику, за который усадили свидетелей, медленно перевоплощающихся в подозреваемых. В отличие от стражей, она носила стальные кирасу, наручи и юбку, а ярко-красные рубаха и сюрко пошиты из шёлка. Такое богатство простому стражу могло лишь сниться. Герб в виде золотого скарабея на груди намекал на название синдиката.

Гескацу бросилась в глаза золочёная скоба, соединяющая гарду скимитара с навершием – такие эфесы он пока встречал лишь в Нахкаре и нигде более.

Трое стражников отошли к дальней стене, один вынул табачный кисет, и обстановка резко стала спокойнее.

― Меня зовут Энола, ― в простом представлении почему-то чувствовался судебный вердикт. ― Поговорим?

― Сколько можно болтать? ― надул щёки Гескац, сердито вогнав рапиру обратно в ножны и усевшись на место.

Это ничуть не тронуло собеседницу с отблеском стали в жестоких лиловых глазах.

― Я верю вашей истории и верю, что вы невиновны… ― как только чужеземцы выдохнули, зайчиха снова вернула их в неприятную позицию второй частью реплики: ― Но если верить твоим словам, Квейн, лис использовал дымовую шашку и смазал ядом клинок. Почти одновременно с твоим случаем, несколько таких же зверей напали на «Песчаный Замок». Это на Финиковой площади, почти на другом конце всего Ожерелья. Хактвапские гильдейские ассасины. Улавливаешь, что это значит?

Художник нервно сглотнул, обратившись мыслями ко встрече со смертельно опасной легендой, и качнул головой:

― У нас нет конфликта ни с одной гильдией… По крайней мере такого, о каком мы бы знали…

― Гильдии не посылают тайных убийц к случайным зверям. И я хочу понять, что вас с ними связывает. И я узнаю. Вспоминайте оба, любые детали. Кого вы видели прошлым днём, с кем разговаривали? Почему убийца отступил, ранив тебя?

Тиканипцы переглянулись, растерянные сложившейся неприятной оказией, и художник, усилием воли успокоив чувства, предположил:

― Тот лис… он что-то говорил о белках и кунице. Спрашивал, кто нас нанял… сказал, что ему нужны белки. Я понятия не имею, о ком речь! Мы с Гескацем искали Лиара, куницу…

― Да, он мой старый… знакомый. И у меня к нему есть счёты. Я думал навестить его утром…

― Комнату в «Песчаном Замке» сняли куница и белка. Куница представился как Анам.

― Фальшивое имя! ― мышь ударил кулаком по столу. ― Все куницы лжецы!

От стены раздалось предупреждающее покашливание – компанию двум стражникам-мышам составлял стражник-куница.

― У этого… Лиара были особые приметы, шрамы?

― Нет, насколько я знаю…

― Цвет меха, глаз?

― Мех обычный, бурый, с белой грудью и низом морды… глаза… не знаю.

Такое описание не понравилось Эноле, и на допрашиваемых дохнуло холодом. Хотя по площади медленно растекалась жаркая духота, этот холодок трудно было назвать приятным.

― Я правда больше ничего не знаю! Я… не уверен, что это тот куница…

Другу на помощь пришёл Квейн:

― Мы вчера много спрашивали о Лиаре, мы знаем, он где-то в Нахкаре…

― Крепко обыграл в карты одного лавочника с Семизвёздной улицы, ― хмуро дополнил мышь, припомнив причитания одного бедолаги в «Очаге Пашгака».

― Да. Так вот лис думал, что мы ищем не его одного, а его и двух белок. Он сказал, чтобы мы не мешали им – они не тронут куницу, он им не нужен…

Зайчиха ослабила тиски своего пронизывающего взгляда и побарабанила пальцами по столешнице. Донёсся голос Диктальтека:

― Это… звери болтают, из «Песчаного Замка» две белки сбежали. И куница с ними.

― Их ещё не нашли? ― приказной скрежет заставил стражника вздрогнуть.

― Нет, госпожа! Никак не найдём…

Зайчиха снова исподлобья смерила чужеземцев взглядом.

― В «Песчаном Замке» погибли два ассасина. Один заколот дюжиной ударов, другой… глазница выворочена, как если бы ему в затылок вошёл арбалетный болт и вышел через глаз. Только сзади в башке дырки нет. Вы что-нибудь знаете об этом?

Растерянные морды не прибавили ей благодушия.

― Дрянной денёк…

Квейн несмело поинтересовался:

― А… эти белки и куница… они были ранены?

Зайчиха покосилась на стражников, те вразнобой выразили свою халатную неосведомлённость.

― Мне понадобился храмовник, ― продолжил заяц, ― спасибо, кстати, что позвали.

― Благодари свой тугой кошелёк. К чему ты клонишь?

― Если кого-то из них зацепил отравленный клинок – им тоже нужно благословение Скиппы. Я не уверен в сущности яда, но это что-то крайне действенное и быстродействующее. Может быть, он и не смертелен, но любой зверь, не желающий расставаться с жизнью, должен был бы позаботиться о своём здоровье…

Впервые губы Энолы скосились в недоброй ухмылке, и она в очередной раз кликнула стражу:

― Эй, остолопы! Опросить всех храмовников Нахкара! Сделайте хотя бы вид, что от вас есть польза!

Куница спешно дематериализовался доносить приказ до исполнителей, обрадованный поводу свалить.

― Простите, ― не выдержал Гескац, ― госпожа Энола? Ваш… синдикат стоит превыше стражи здесь?

Почти сразу он пожалел об озвученной дерзости, хотя и стойко выдержал взгляд зайчихи.

― Золотой Скарабей защищает интересы купцов. Стража защищает обывателей. Улавливаешь, что это значит?

Мышь ничего не ответил, только помрачнел. У кого золото – тот и прав. Ни тени справедливости, хотя сам факт существования стражи вселил было в мышиное сердце робкую надежду. Что же, это хотя бы власть денег, а не тривиальной грубой силы, как в остальном Ветроволнье.

― Есть ещё что сказать по делу? ― желчно поинтересовалась Энола. ― Нет? Тогда проваливайте. Узнаете где куница или белки – сообщайте мне, заплачу вам по кили.

Нахкар кипел, бурлил и шкворчал свежими новостями. К извечным выкрикам лоточников и зазывал добавился сонм пересудов о ночном нападении разом на два гостевых двора, звери делились свежевыдуманными подробностями, идущими нарасхват куда вернее свежеиспечённых булок и лепёшек.

― Слушай, слушай, говаривают, у Чербезеп кто-то украл сундук самоцветов, награду назначили тому, кто вернёт – долю из того самого сундука!

― Настоящие гильдейские убийцы в «Песчаном Замке», слышал? Настоящая бойня! Весь трактир вырезали! Десятки трупов!

― То-то у меня вчера молоко скисло, сама Малитика знамение ниспослала, а я, дура, не поняла. Ой, что теперь будет-то…

― Воры да убийцы! Убийцы да воры! Помяни моё слово, все беды от чужеземцев. Ходят тут, торгуют, понимаешь… Проклято их золото! Беды они с собой приносят! Опять, вот, простым мышам за чужую алчность страдать.

― Брат рассказывал, он как раз веник искал в «Прожжённой Скатерти», как дым повалил, а в дыму том – демоны! Ну точно говорю – Тармикиляп за своими треклятыми чарами не уследили, будут теперь трупы. Я, вот, серебра для храмовников наскрёб, да убережёт меня Скиппа от сглаза.

― Порченный тот дым был! Порченный! Ох, кто-то сегодня-завтра чудовищем обратится… Ты только не говори никому, стража за вести о Порче мигом на плаху отправит – между нами только рассказываю.

Мышь и заяц добрались до заведения, пышно задрапированного пёстрыми тканями – под окнами «Песчаного Замка» всё ещё галдела толпа зевак. Гескац почесал в затылке:

― С чего бы начать поиски?

― Думаешь разыскать Лиара первым? ― в накалившейся не от жары, но от опасности атмосфере Квейн уже не чувствовал подспорья в копье, которое сейчас использовал просто как дорожный посох.

― Конечно! Ты видел ту зайчиху? Я не оставлю поиск справедливости какому-то синдикату. Мы вчера столько времени искали ответы, я не брошу всё на полпути.

― Лис очень недвусмысленно намекнул повременить с поисками.

― Ты боишься?

― Есть такое.

― Я тоже. Как я боялся порченных руин, как боялся уличной войны Карукена, как боялся кочевников, как боялся нимакрисов, которые чуть не загрызли нас в самом начале пути… Я – меч справедливости, а мой страх – это вода, что закаляет меня. И я не устрашусь схлестнуться клинок в клинок, когда мой заклятый враг так близко. Не убийцы и не синдикаты вправе призвать Лиара к ответу, а я.

― Смотри не перекали себя… и меня заодно. Клинок в клинок… это, поди, только мечи из одуогосской стали выдержать могут.

― Я – зверь из стали келепской. Из наследия древних эпох и знаний самих Ушедших. Не мне бояться сколов на кромке. Да и не тебе, кстати – ты ведь тоже келепец по духу.

― Вот теперь я узнаю старого доброго Гескаца! ― заяц положил на плечо мыши ладонь. ― Ты стал легендой улиц Тиканипа не меланхолией, о нет. Ты сделал себе имя вдохновлённым образом рыцаря! И, мой друг, сейчас я вижу подле себя именно рыцаря из легенд.

Гескац гордо приосанился, сжав эфес заговорённого оружия у пояса. Весь путь, что он прошёл, все ужасы, что видел, вся несправедливость, которую стерпел – всё это привело его к следу зверя, виновного в смерти Мура. Сама Малитика благоволила маленькому рыцарю.

***

С первого этажа весёлые мотивы гуслей пробирались в закрытую комнату, но хотя бы нескладный мышиный фальцет оставался снаружи. Шинчахальс чувствовал себя утопленником, прожёванным Тифигдосом и выплюнутым на пустынный берег поражённого Порчей острова. Общение с визирем отняло уйму сил, а короткий сон на утро не сильно исправил положение. Но Аш-Алари оставалась вполне бодрой и собранной после столь же короткой дрёмы, поэтому арканист собрался с силами – время основательно поджимало, и на праздный храп его мог себе позволить тратить только Джайгар.

― В той амфоре ещё осталось немного вина?

Тигрица тряхнула украшенный нехитрым ветроволнским узором сосуд, и тот жалобно плеснул остатками содержимого на дне.

Глоток поски не прибавил сил, но позволил смочить сухое горло и сбить неприятную горечь во рту.

― В твоей гильдии всегда столько лжи в словах?

― Только когда в одной комнате собираются и друзья, и враги… Да, всегда.

― Визирь жаждет использовать тебя, я ощущала от него безграничную алчность на протяжении всего разговора.

― Я знаю, и это не проблема. Лучше скажи, что с его учеником и куницами.

― Сакатчис играл свою роль. Он помогает учителю, не более того. Он не заинтересован в твоём предложении помочь с его работами, это просто наживка.

― Ещё бы он был заинтересован… в юности у меня ровно так и увели мой труд из-под самого моего носа. Я был тогда неопытен и наивен. Нет, это предложение совместной работы – сугубо политический жест: пока мы формально объединены арканным исследованием, для гильдии наш союз приоритетен, и вред одному из нас означает угрозу обоим. Визирь в жизни бы не заключил такое соглашение со мной, но готов использовать своего ученика как разменную фигуру… Кстати, что ты думаешь о взаимоотношениях Таклачека и Сакатчиса?

― Более холодные, чем они пытались показать. Причём, ученик испытывает к учителю большую неприязнь, чем наоборот…

― Притча о тле, муравье и пятнистом жуке Ламии… вот что он имел ввиду!

― Я… не понимаю.

― У притчи есть несколько смыслов, она достаточно известна, чтобы её знали даже зверята, и достаточно примитивна, чтобы трактовать её можно было множеством способов, извлекая диаметрально противоположные посылы. Сакатчис, выходит, использовал посыл «лучше быть тлёй, съеденной жуком Ламии, чем дать муравью выдоить из себя все соки». Тогда он налил вина мне, но не наполнил свою килику – как я мог сразу не понять этот жест?

― Ты следил даже за этим?

― Кхайх’Фарит и Хемхет’Чакеш жаждут моего поражения. Я обязан был видеть каждый взгляд и каждый жест – это война интриг.

― С одной стороны мне жаль тебя… но с другой – твоя гильдия внушает страх.

― Такова жизнь. Ладно, я знаю, что теперь делать с учеником визиря. Что можешь сказать о куницах?

― Они близки между собой, но реагировали по-разному на одни и те же слова. И твои, и визиря. Думаю, они служат интересам разных зверей.

― А с виду так и не скажешь. Ты ощутила это силой своего учения?

― Да. Это выматывает, но я могу слышать и видеть духом, а не ушами и глазами.

― Скажи, Эна… было что-то в её реакции особое, когда визирь пошутил о двух учениках Тисик?

― Она насторожилась, в отличие от Тин. Тин… проявила скорее любопытство.

― Ах вот оно что…

― Пояснишь?

Тигрица совершенно не видела смысла в шутке о двух воспитанниках ушедшей, которые подбивали клинья к одной и той же лисе, и в итоге дохитрились до мужеложства друг с другом, чего умудрились не заметить. Помянуть Тиса и Икила можно, конечно, и в положительном контексте, обозначив мужскую дружбу, которую не разбить вмешательству женщины, но всё же обычно это становится оскорбительным синонимом однополой любви.

― Дело в третьем действующем лице притчи – Арадьену иногда принято называть фенеком, а не просто лисой. Резерана, ученица Хемхет – пустынная лисица. Визирь Таклачек подсказал мне, что она ведёт свою игру, отличную от интересов Хемхет… интересно.

― Я начинаю понимать смысл выражения «язык Р’Оссо»… Этот Ушедший – он ведь считается первым визирем в истории Алагоса?

― Это миф, но да, считается. Он имеет славу интригана и комбинатора, на мой взгляд это оскорбление для него – назвать его именем язык интриганов и комбинаторов.

― Почему?

― Потому что язык иносказаний безо всяких экивоков назван в честь своего создателя, безо всяких попыток что-то завуалировать. Я нахожу это ироничным.

Аш-Алари коротко хмыкнула и тоже плеснула себе остатки вина в глиняную пиалу. Она годами штудировала сакральные писания и зазубривала мудрые изречения наставников, но в голове с трудом умещалось, как шакалу удалось постичь настолько сложный шифр общения.

― Ты ведь и сам не можешь раскрыть всех намёков? Разве это не мешает взаимопониманию? Уверена, и визирь сомневается в твоих собственных загадках.

― После таких встреч стороны обычно получают три дня на обдумывание прозвучавших слов и извлечение смыслов. К тому же беседы можно проводить несколько раз, этого никто не запретит. А если повезёт – можно подстроить следующий диалог так, чтобы отсутствовал кто-то из ключевых оппонентов. Благодаря тебе я могу за день сделать то, что сам делал бы три… и это моё преимущество. Мои противники не ждут этого.

Хмыкнув, Аш-Алари качнула головой – связываться с гильдиями ей хотелось тем меньше, чем больше она узнавала о них.

― Про Тин могу сказать, она очень внимательно следила за вашим обсуждением цен на дирджийский шёлк и когда вы говорили о вкусах йевенских вин. Это ведь тоже всё не связано ни с шёлком, ни с винами, не так ли?

― Верно. Дирджийский шёлк в конце зимы сильно вырос в цене, но по весне, когда моря стали проходимы, имперские торговцы не взяли этот товар. Пахуфаль, чтобы не разорить ткачей, приложила все усилия, чтобы продать эти шелка в Иерархию. И вина на Йевении не делают нигде, кроме Иерархии. Я должен был раскрыть визирю часть сути своих изысканий, и упомянул два намёка на волчий край. Этот дуализм должен был указать Таклачеку на двух Ушедших Иерархии – Тэстира и Добогга. И подсказал. Он понял намёк. Думаешь, Тин тоже поняла? Это нехорошо…

― Нет, она пыталась понять… но не думаю, что поняла. Я вообще не представляю, как можно проследить ту цепочку мыслей, которую ты озвучил, если заранее не знать… всё.

― Эрудиция. Эрудиция и начитанность. И, конечно же, привычка ко внутригильдейским противостояниям. Тин ещё слишком неопытна. И мысль о том, что она теряется в догадках, успокаивает меня – у меня будет больше простора для манёвра.

― А знание о том, что Эна была сбита с толку Джайгаром? Это принесёт тебе пользу?

Шакал улыбнулся непривычно искренне:

― Не нужно быть хранительницей твоего учения, чтобы увидеть её дискомфорт. Это было забавно. Знаешь, есть специальное арканное заклятье, чтобы подавить волю собеседника своим взглядом. Иногда здоровяк приятно удивляет меня.

Здоровяк, будто услышав это, всхрапнул, грузно перевернулся на другой бок и почесал зад.

― Н-да, ― тигрица ощутила необычайный прилив флегматичности. ― Удивительный зверь.

― Он умнее, чем кажется.

― Это я заметила. И его главная хитрость – умение выглядеть непроходимым дуболомом.

― Иногда беглые леопарды из империи набивают себе цену, заявляя, что они хольканы. Но этот – настоящий. И насколько я знаю традиции Ак-Наамаса, его убьют, если он вернётся обратно на родину.

― Кто вообще такие хольканы?

― Личная гвардия принцев и принцесс рода Леллатц. Наш Джайгар… Те семь рабов, которых он упомянул – это его личные слуги, живущие в одном с ним имении. Но ему должны были принадлежать также земли с ремесленниками и землепашцами. Он был богаче паши, влиятельнее самого почитаемого синдиката и опаснее воеводы наёмного войска. По крайней мере, насколько я знаю об имперских порядках.

― Тогда почему он здесь? Почему довольствуется бытом простого наёмника?

― Не знаю. И это не моё дело.

Аш-Алари с интересом разглядывала пятнистую спину, настолько мощную, что даже во сне от леопарда исходила аура угрозы, и думала – насколько же сильно можно ошибиться в звере, живя отшельницей. Чем дольше она странствовала вдали от Волнорезов, тем больше мудрости видела в словах Квейна. Из размышлений её вырвал тихий голос Шинчахальса – впечатления о собеседниках это важно, но важнее разгадать содержание куда более практичных ребусов.

***

Если верить легендам, где-то на Йевении, среди руин древнего мира, деградировавшего до деревень-переростков, стоит величественный храм Скиппы – последней Ушедшей, в самом конце Эпохи Войны пожертвовавшей собой, чтобы подарить целительские силы зверям всего Алагоса. Храм этот велик, прекрасен, стены его из чистого золота, а вместо фонарей и свечей – кристаллизованные лучи солнца, потому что построен он не руками зверей, а самой Скиппой.

Лиар не верил в эту сказку.

Всё, что создали в древние времена Ушедшие – они же и посносили, когда самозабвенно убивали друг друга и тысячи попавших под горячую руку простых зверей. Если где-то за морем и стоит храм той давней эпохи – он наверняка выглядит как многочисленные развалины, преданные Порче и забвению вдали от обжитых мест Мизоредона. Как и храмовников шулер не считал какими-то особенными зверями. Такие же мыши, лисы, куницы и все остальные – те, кто точно так же хочет есть, пить, жить в доме, носить красивую одежду, заниматься любовью и растить зверят. Все эти россказни о великой цели – лишь способ стрясти с нуждающихся в исцелении побольше золота на все эти естественные желания. Лиар не осуждал их, но на этом его мнение о храмовниках исчерпывалось.

Реека, проявляя чудеса выносливости, смогла добраться до убежища в виде груды битых камней со внешней стороны Второй Стены, но там провалилась в забвение смертельной лихорадки, израненная и отравленная. А ведь это была её идея – бежать не к базарному храму, а искать помощи у храмовников трущоб! Конечно, хозяин ассасинов легко отследил бы беглецов, обратись они за помощью в самое очевидное место, но теперь выбор белки между риском выслеживания и риском смерти куницу не устраивал.

После рыночных площадей и пробудившегося ремесленного квартала трущобы давили на уши зловещей тишиной, лишь ветер напевал диссонирующую песенку голосами сквозняков. Шерсть на загривке встала дыбом, а инстинкты заставляли жаться к теням и опасаться открытых мест. Отзвуки чьей-то брани обрели успокаивающий эффект, а вот далёкий невесть к кому адресованный оклик вынудил шулера вздрогнуть и заозираться, будто крик прозвучал над самым ухом.

Где же проклятые храмовники? Их ведь полно в трущобах, только их молитвы ограждают Нахкар от вечной эпидемии!

― Э! Куда спешишь?! Как звать? Под кем ходишь?

Шулер едва не выплюнул сердце с перепугу.

Под гнилым досками навеса на него недобро пялился собрат-куница, развалившийся на гамаке и поигрывающий кинжалом-мутантом – изогнутый на хактвапский манер, но мощный и широкий, для маленького зверя почти меч. Трущобы представляли собой мазанки, перетряхнутые каким-то игривым великаном и высыпанные в пространство между стен как попало – одна на другую, на другую третья. И нельзя нигде пробежать строго поверху крыш, не оказавшись на виду лачуги, впихнутой ещё выше, на другие крыши.

― Мастью меня кличут. Ещё Краплёным иногда, ― вспомнил шулер давние прозвища из тех времён, когда он ещё работал вместе с братом.

― Игрок, значит?

― Ну.

― С кем за столом играешь?

― За чьим не гонят – с теми и играю.

Цепкий взгляд незнакомца прилип на мгновение к снаряжению чужака, прежде чем вернуться к его морде.

― Перекинемся?

― Ты сам-то чей? Что-то я раскраски боевой не наблюдаю.

― Тебе, может, бляху ещё? Золотую! Ты в трущобах, а не в Тутфорском порту, парень, мы тут парчу не носим.

― Слыш, ближе к делу, я спешу. Так как твой синдикат звать?

― Ишь, деловой какой! Лазурные Тростники мы. А меня Пальцерезом звать. И это наше место. Сечёшь?

Шулер вздохнул и кинул щелчком большого пальца серебряк – незнакомец наглядно продемонстрировал, что ловить на лету мух для него не проблема.

― Жреца ищу для хорошего зверя. Знаешь кого?

Пальцерез с удовлетворением пригляделся к монете, пошкрябал когтем на всякий случай, и острием кинжала указал:

― Туда до водосборной башни. Кольцо Скиппы сам разглядишь.

― Там тоже Лазурные?

― Ха! Хрен мы кому храмовника отдадим.

― Я вечером сыграю. Зови гостей, зуб даю, их монетки станут монетками Лазурных…

― Да ну.

― Я в карты играть научился раньше, чем говорить. Я тебя уважу – ты меня.

― Мм…

― За стену не уйду, не дрефь. Если, конечно, глазастики себя как звери будут вести.

― Умный… Скачи давай, к жрецу своему.

Услуга за услугу: Лиар как гость сыграет для одного синдиката против других, а Лазурные Тростники, в свою очередь, вежливо дадут ему выжить прямо сейчас, вместо того чтобы снять с трупа хорошее снаряжение и серебро.

А зачинать драку без белок шулер справедливо считал самоубийством.

Обычно водосборные башни, где их вообще строят, визуально отличаются от окружающих домов, лавочек и мастерских, но только не эта. Трёхэтажная полуобвалившаяся башня когда-то была простым домом, в ней наверняка кто-то жил, а на первом этаже может быть даже вёл торговлю. Теперь время взяло своё, стены потрескались и осыпались, из окон протянулись тёмные линии плесени и грязи, оставленные потоками той самой воды, сочащейся из резервуара, выстроенного на верхнем этаже, как обвалился потолок. Здание полумёртвым призраком оплакивало участь всех трущоб Нахкара, возвышаясь над соседними крышами и созерцая всеобщий упадок из года в год.

Шпалера с изображением серебристого витого кольца, вверху разорванного и соединённого изумрудом, украшала один из самых чистых и опрятных домиков в округе. Какой-то умелец даже попытался вырезать на стенах вокруг входа барельеф в виде двух мышей, обращённых мордами к двери, талант энтузиазму не сопутствовал, а для зверя, жившего хоть немного в Келепии, такая работа и вовсе казалась преступлением против прекрасного. Лиар постучал в дверь, стараясь не оглядываться на стихших местных жителей, бездельничавших поблизости. Дверь, надо сказать, тоже была не гнилая или вовсе тканевая шторка, как у многих лачуг, а вполне себе основательная, с замочной скважиной.

― Открыто!

В нос куницы, уже привыкший к смраду плесени и нечистот, проникли в кои-то веки приятные запахи сушёных трав и чего-то сладкого на основе мёда. Расставленные тут и там несколько свечей старались разогнать полумрак, но их свет разбивался о бессчётные бечёвки с гербариями и каскады полок с глиняными сосудами. Изломанная светотень вытолкнула взору гостя немолодую белку в мышином чепце, склонившуюся между толстой пожелтевшей книгой, котелком и тумбой, где россыпью лежали алхимические компоненты будущего зелья. Она даже не посмотрела в сторону гостя – просители удел храмовника. Пухлый мышь с усталым, будто выгоревшем на солнце взглядом, выбрался из лабиринта ширм и перестенков:

― Ох, какого в наши пенаты красавца занесло. Чем смогу – помогу, Скиппа завещала помогать всем зверям без разбора.

Лиар оставил при себе едкое замечание про «всех зверей с монетками» – льняное свободное одеяние целителя выглядело качественно пошитым и новым, а уж про шёлковое сюрко с изысканной вышивкой символа храмовников и вовсе говорить нечего.

― Мне нужно исцелить от яда одного зверя. Яд опасный, многокомпонентный.

Мышь сощурился, вглядываясь в одежды куницы и прицениваясь к состоянию их владельца. Шулер не вовремя подумал, что стоило нацепить какую-нибудь рванину, прежде чем сюда идти.

― Сорок золотых хаков.

― Ты издеваешься?! Десять! И не хаков, а воли.

Белка у котелка хмыкнула, всё ещё не поднимая взгляда.

Мышь же сурово скрестил руки на рыхлой пухлой груди:

― Слушай, тебе нужно исцеление или нет? Я уже голос посадил – столько за здравие зверей молиться. Или ты думаешь, я тут ворон считаю? Да это место без моих молитв сгинет за декаду! Сто десять, если келепскими платить собрался.

― На сто десять воли можно все трущобы Нахкара купить. Тридцать.

― И так навстречу тебе иду, а ты так хамишь. Восемьдесят.

― Это несправедливая цена! Слушай, ты…

― Нет, это ты слушай, ― хотя храмовник был ниже куницы, накатился он на него с неожиданным напором. ― Моей дорогой подруге Геекаре приходится денно и нощно варить эликсиры…

Белка скупо кивнула, только теперь Лиар заметил, что она отвлеклась от своего занятия и опирается на столик, где кроме ингредиентов загадочным образом возник взведённый арбалет.

― …а эликсиры варятся, чтоб ты знал, не из тараканьих лапок. Компоненты алхимических составов продают за золото! Не за серебро и не за медь – за золото. А здесь, в трущобах, живут шесть тысяч зверей – только из тех, кого посчитали. И жизнь у них не сахар. Они страдают от болезней и ран, а я должен им всем помочь. Поэтому, уважаемый мой гость, я беру с тебя справедливую цену. Не для себя, для нахкарских горожан! Восемьдесят. Ещё хоть слово – и станет девяносто.

Лиар дорожил содержанием кошелька, поэтому промолчал.

Их пути через трущобы никто не мешал, звери в отчаянном положении не станут грабить целителя. Да и шулер уже видел, что дар исцеления может использоваться и для самообороны, вполне себе открывая раны, а не сращивая. Эта Скиппа, похоже, была вполне суровой Ушедшей… если среди них вообще встречались добряки.

Пока храмовник бормотал молитву над свернувшейся на двух плащах белкой, содрогающейся от крупной дрожи, Кинца спрыгнула с крупного фрагмента убежища-завала и прошептала Лиару:

― За вами наблюдают два зверя. Ты привёл хвост.

― Это Лазурные Тростники. Вечером я сыграю с ними в карты… Нам нужна защита здесь.

― Мы пришли в эту дыру ровно затем, чтобы про нас никто не знал.

― И остались бы здесь навсегда, если бы я не проявил вежливость к зверю из синдиката. Мы не в том положении, чтобы выбирать.

Их взгляды встретились, искря раздражением и усталостью. Всё случившееся истончило баррикаду самоконтроля до очень опасного состояния, до бумажного листа, который всё ещё пытается удержать бушующие внутри чувства, очень далёкие от умиротворения.

Куница не выдержал зловещего давления черноты Спелираты, раньше он не боялся взгляда подруги, но теперь… что-то неконтролируемое и не поддающееся разуму ворочалось в мозжечке, пуская по рассудку трещины страха.

Белка припала спиной к булыжнику – она тоже увидела на мордочке друга эмоцию, отсутствие которой прежде и позволило назвать его столь важным словом. Звери уже очень давно боятся смотреть ей в глаза. Капюшон сполз с запрокинутой к трещинам свода морды, и рука сама собой, не спрашивая голову, подтянула спасительный купол ткани обратно.

― Прости… ― когда Лиар вопросительно замер, она вздохнула: ― Я… не хотела тебя напугать.

― А. Я просто…

― Не сейчас. Нам всем очень нужно отдохнуть, а нас ищут самые опасные звери во всём городе… Эти твои лазурные ребята – как думаешь, они нам смогут помочь?

― Против ассасинов? Едва ли. Ещё и сами сдадут, если за нас вдруг объявят награду.

― Зараза… Забери их Тифигдос! Всех…

― Не Спелирата?

― Я бы предпочла, чтобы мои враги умирали физически, а не душой и разумом. Толку опустошать оболочку, если эта оболочка всё ещё может вогнать в тебя кинжал?

― Справедливо… Там, в «Песчаном Замке»… ты использовала свою силу?

― Ты заметил?

― У неё пол башки не было. Как тут не заметить…

― Я… испугалась. Всё было так быстро. Думаю, если бы я не дала дорогу теням, сейчас и сама была бы мертва. А ты? Ты ведь тоже убил одного из них?

― Хе, просто удача.

― Убить посланника гильдии? Да ты самый удачливый зверь Алагоса. За тобой, должно быть, Малитика лично приглядывает.

― У меня хорошая память, я помнил, как выглядит комната. А тот заяц – и не знал никогда.

― Ты находчивый…

Раздался тихий стон, прервавший беседу, и храмовник обернулся к кунице с чувством выполненного долга: за его спиной пыталась принять полусидячее положение очнувшаяся Реека.

― Готово. Теперь ей нужен отдых, хотя бы до полудня, но лучше до вечера. А ещё еда и поска, а лучше крепкое вино… Как и договаривались: восемьдесят.

Без ненужных слов увесистый мешочек сменил владельца, мышь перебрал в ладони восьмигранные хаки, в уме переводя их в воли, затем прибавил и келепские монеты, удовлетворённо досчитал бронзовые чекоки и только затем поспешил убраться восвояси. Шулер криво ухмыльнулся, видя, как тот напряжённо сжимает неубранное серебряное кольцо с изумрудом, опасающийся удара в спину.

И сделать этот удар очень сильно хотелось.

― Ты как? ― серая белка тем временем уже обнимала рыжую.

― Ух-х… как дерьма поела… Фу, это от меня так воняет?!

― Нет-нет! Тут выгребная яма недалеко… ты и правда в порядке.

― Какая дрянь, я тут вся заляпана помоями и кровью, новый бархат надо выкидывать, мех слипся… о нет! Скажи, как мой макияж?

Куница испытал миг облегчения, дерзкая жизнерадостность Рееки и впрямь была крайне важной составляющей его боевого духа, и когда смерть постучалась в дверь, сердце словно ухнуло в пропасть отчаяния, откуда теперь медленно выкарабкивалось.

― Ты всё ещё самая красивая белка Нахкара, не переживай.

― Пф, не много заслуги быть самой красивой в Ветроволнье. О-о-ох-х… голова кругом… Из чего они делают этот яд? Я такой же хочу.

Наконец появилось время сделать передышку и прийти в себя, кипящая от волнения и опасности кровь начала остывать… и трое зверей в полной мере ощутили последствия бессонной ночи, перетёкшей в битву. Веки налились свинцом, а только что заострённые до предела чувства забил шум вязкого тумана усталости, клубящегося в ушах, мыслях, глазах и носу.

Сердцеедка провалилась в сон почти сразу, как очнулась, и Тень какое-то время чутко следила за её дыханием. Лиар же выбрался из укрытия поздороваться с соглядатаями синдиката, всё ещё цепляющийся за последние крупицы дающего бодрость мандража.

На короткий свист раздался такой же сигнал, и в перекошенной лачуге с грудой битой глины вместо крыши шулера встретили пара таких же куниц. Уголёк, щеголяющий роскошным черно-бурым мехом и заметно менее роскошным коротким прямым мечом, и Заточка, девчонка с дюжиной метательных кинжалов, укреплённых на портупее вдоль всего торса.

― Это всё для меня? ― скептично поинтересовался назначением арсенала Лиар.

― Тут ничейная земля. Народ из Мраморных Цапель или Сердоликов может сунуться, ― Заточка подбросила в ладони один из кинжалов. ― Зубами прикажешь их приветствовать?

― Нравы у вас…

― Добро пожаловать в нахкарские трущобы, ― осклабился Уголёк. ― Сам-то откуда?

― Последние пару лет около Тиканипа ошивался.

Черно-бурый красавец аж присвистнул ругательством на куньем языке.

― Занесло же тебя… Что тебе там не сиделось? У нас тут ни вина, ни поэтов.

― Тесновато мне там стало. Один лис в проблемы втянул.

― Лисы – они такие, да, ― сочувственно вздохнула Заточка. ― Я вот тоже… раньше с Янтарями на торговой площади была, потом по пьяни закусилась с хутиздайшскими… Нас четверо было! Я с подругой, мышь один и лисья морда. Угадай, кто в итоге избежал проблем и остался где был, а кого между собой разобрали Тифигдос и Трущобы? Вот то-то! Увижу – выпотрошу рыжехвостого.

― А эти, белки твои, ― Уголёк кивнул куда-то в направлении руин, ― тоже тиканипки?

― Угу… причём куда больше меня. В гимнасии учились.

― Ничего такие, особенно рыженькая.

― Ты и подглядеть уже успел? Вот же… Ламия. Я не заметил.

Пронырливый зверь довольно сощурился.

― А ты думал, самый ловкий тут? Я тебе больше скажу – вчера на пол лиги на север какие-то чужаки нарисовались, куница и белка. Тоже ты с подружкой?

И без слов Лиар весьма красноречиво признал своё поражение, что порадовало Уголька ещё сильнее. Краткое знакомство состоялось, и теперь шулер очень хотел наконец дать себе забыться сном. Новым знакомым он не доверял ни капли, но выбор был не слишком-то богатый. Он вышел вместе с Заточкой – девчонка хотела оглядеться, всё ли тихо, и именно её предостерегающий стрёкот заставил нутро болезненно скрутиться.

Спустя несколько ударов сердца трое куниц и Тень замерли на возвышении, среди обломков обвалившейся стены. Внизу шарили посторонние звери: как минимум пара мышей и куница.

― Вроде бы Цапли, ― нахохлился красавчик, пока Заточка силилась разглядеть беличью мордашку под капюшоном. ― Вот что им тут надо?

― Не просто идут… ищут, ― Лиар хмуро отметил характерный узор перемещения чужаков.

― Вас ищут, поди, ― хмыкнула Заточка, бросив неблагодарное занятие. ― Колись, Краплёный, кому в Нахкаре дорогу перешёл?

― Это наши дела, ― отрезал шулер и кивнул на неподвижную Тень, ― мои и её. И мы с ними разберёмся сразу, как отдохнём.

― Ну-ну… Ламия! Смотри, там ещё двое. Заяц?

― Фенек, ― подсказал Уголёк. ― Что за хрень? У Цапель нет лис.

― У Сердоликов тоже. Многовато у нас в последнее время гостей из центра.

― Вон те двое мышей – это Пёстрый и Огрызок, я их с самого хренового бодуна узнаю! С кем это Цапли якшаться вздумали?

У Кинцы было очень неприятное предположение, к которому она предпочла подступиться издалека:

― Если мы пришьём чужаков, у нас будут проблемы с Цаплями?

― Зависит, ― Заточка по-новому посмотрела на белку. ― Смотря какой у них был уговор.

― Нас не должны найти.

А ищейки, тем временем, подбирались всё ближе. У лис отличное обоняние, но даже зверь с носом попроще должен быть не в себе, чтобы не заметить на фоне обычной трущобной вони след кедра, роз и ванили. Чтоб Сердцеедке во сне икалось.

― Тень?

Белка чуть довернула голову, дав другу понять, что слушает его, но не спустив взгляда с врагов.

― Я уведу их. Обратно в город.

― Может, лучше я?

― Ты… ― при Тростниках куница очень не хотел хотя бы намёком упоминать силы подруги, а ведь если её опять вынудят воззвать к теням, может случиться как в прошлый раз. ― Ты потратила слишком много сил. Помнишь того зайца? Мне достанет находчивости выкрутиться, обещаю.

Кинца долгое время молчала, разрываясь между ответственностью за свою метку в глазах и привязанностью к подруге детства, натянутой цепью звенящей в ушах, и всё же кивнула Лиару:

― Иди.

― К вечеру возвращайся, ― подсказала Заточка. ― Ты нам должен.

Белки остаются в качестве залога, шулер прекрасно это понимал, но у решения оставить Кинцу здесь, в трущобах, был и иной аргумент: она, в отличие от куницы, этого места не боялась. Путая следы преследователям, Лиар сохранит присутствие духа и ясность ума, а оставшись здесь – начнёт поддаваться терзаниям тревоги.

Незаметно покинув наблюдательный пункт, куница нарочно дал ищейкам на миг заметить себя уже у самой верхушки стены, где проскользнул за спиной патруля стражи легче таракана. Барьер между отвергнутой нищетой и основной частью Нахкара внушительно выглядел, но был скорее иллюзией на деле. Впрочем, большинство обывателей в эту иллюзию верили – с обеих сторон стены.

Дозорный потянулся к сигнальному рогу только когда уже третий нарушитель перебежал корявую растрескавшуюся громаду песчаника, известняка и дощатых мостков, гордо именуемую стеной. Над ремесленными кварталами разнёсся растрёпанный ветром гул, и мыши, только что перемывавшие косточки соседям да конкурентам, принялись судачить о негодяях из трущоб, тащащих своих блох к уважаемым соседям.

Скачущий из проулка в проулок, из тени в тень Лиар злорадно надеялся, что для преследователей стражники станут такой же проблемой, как для него – дело дозорных сначала скрутить всех в крендель, а уж потом разбираться кто на кого работает, и даже наёмным убийцам гильдий не стоит проливать кровь мышиной стражи. Гильдия всегда может посчитать, что штраф не стоит цены даже очень хорошего наёмника. Плечо, куда ткнулся арбалетный болт, саднило, но на верхнюю одежду кровь не проступила, и он походил скорее просто на бродягу, чем на предельно подозрительного недобитка, о котором нужно немедленно раструбить всему Нахкару. А с учётом дорогой льняной ткани с вельветовыми нашивками – так и вовсе вполне уважаемый с виду зверь: просто так случайным прохожим бить тревогу нет ни малейшего повода, если только кто-то не узнает кунью морду.

Тесно набитые домики, пахнущие сырой глиной, выпечкой, потом сотен ремесленников и застоявшейся водой забитой канализации, сменились пёстрыми драпировками, мощёными широкими улицами и шумными площадями базаров. Внутренняя часть города привычно бурлила жаркой торговлей, и богато одетые звери в основном занимались своими делами. А не поисками проблемных куниц.

Почти все.

Атарчек, торговец сукном из лавочки «Все лучшие ткани Артачека», с изумлением проводил взглядом промелькнувшего куницу, совсем недавно обыгравшего его в карты на кругленькую сумму. Это ведь его искал тот тиканипец, гордый рыцарь сияющей доблести! Он немедленно послал сына передать весть трактирщику с конца улицы, чтобы тот отвлёк от пива грузчика Серкатеца, а тот, вроде как, только утром говорил, что видел Гескаца.

Прошедшие почти сразу следом фенек и куница у торговца не вызвали совершенно никаких мыслей – мало ли в Нахкаре наёмников. Не устраивают пьяных драк да не домогаются ничьих дочерей – и ладно.

Под лапами Лиара горела земля. Он не мог, как Кинца, чувствовать чужие взгляды так же остро, но знал: блохи в его хвост вцепились крайне жирные и очень злобные, и просто так от них не скрыться. Шулерский изворотливый ум додумался спрятать своего носителя на самом видном месте. Трюк старый как мир, но действенный, чем и заслужил своё место в веках.

Здание и улица вокруг всё ещё кишели стражей, вокруг болтались зеваки, в десятой итерации пересказывающие историю о кровавой бане с десятками трупов, участием Порчи и явлением демонов в мир. Мыши в ламеллярных доспехах с медными зерцалами вынуждены были в основном выдавать тумаки за упоминание Порчи, пресекая распространение паники, чем выполнять функции более полезные.

― Хозяин! Комнату!

Вывернутая наизнанку рубаха вместо швов показала ярко-красную альтернативную версию себя, как и плащ из льняного превратился в бархатный, всего лишь надетый не той стороной. Если любишь мухлевать с картами, перевоплощение становится такой же привычкой, как и естественная осторожность.

― А? А, добро пожаловать в «Песчаный Замок»! ― зайчиха дежурно улыбнулась гостю.

Зайцев обожают ставить за прилавки и стойки за их врождённое обаяние. Мало того, что длинноухие звери обладают весьма миловидными чертами, их говор мелодичнее всего звучит в сочетании с универсальной речью торговых трактов и языком чужеземцев между собой – келепским языком. Сейчас с трудом в такое верилось, но в незапамятные времена именно заячий язык лёг в основу того, на котором теперь общается весь Алагос, и кому как не зайцам звучать для чужаков гостеприимнее всего? Кроме лис. Но некоторые принципиально не хотят иметь дел с рыжими мордами. Для куницы в этом была несомненная выгода: зайцу отличить одну кунью физиономию от другой в разы сложнее, чем мыши. И трюк сработал! Девочка-управляющая не узнала вчерашнего постояльца, не снимавшего тогда капюшона.

Один из торчащих возле лестницы наверх стражей поинтересовался, не Анамом ли, случаем, зовут куницу, но конечно же тот представился Ривом.

Поверх одной хитрости шулер решил устроить другую: он и не думал заходить в комнату, которую снял. Ассасины воспользовались отмычками, что мешает шулеру-беглецу? Замки здесь не отличались особой хитростью. Тихий щелчок, и чьи-то чужие покои стали тайным прибежищем для незваного гостя, а изобилие драпировок создавало невероятное количество укромных уголков – прячься не хочу. Даже если владелец комнаты вдруг вернётся посреди дня, неожиданного соседства не заметит.

Вопреки чаяниям куницы, задремавшего сразу, как свернулся за складками ткани, хозяин комнаты всё-таки пришёл. И даже не один.

― Поставь поднос на стол и наполни пиалы вином, ― прозвучал баритон с характерным кашляющим шакальим акцентом.

― Да, господин, ― пропищала мышка-служанка.

― Как закончишь, позаботься чтобы никто нас не беспокоил. Пусть стражи внизу не пускают наверх никого постороннего… Впрочем, постояльцев тоже пусть останавливают.

― Но господин… ох, простите, господин, я обо всём позабочусь.

Куница насторожился и постарался громко не дышать – что за зверь может отдавать распоряжения стражникам так просто?

Прозвучали какие-то шорохи, что-то звякнуло, негромкие шаги, щелчок запертого замка, снова шорохи, стук, шебуршание…

― Располагайся, дорогой гость. Давай, наконец, перейдём к делу.

Голос, ответивший шакалу, вызвал оцепенение у куницы – низкий глухой рык, лязгающий после каждой утробной гласной, указывал на зверя крайне нетипичного для глухих степей Ветроволнья. Волк.

― Наконец-то. Я всё ещё не понимаю, почему эта встреча не могла состояться в посольстве. Учти, пустынник, я здесь только потому, что ты смог убедить Аргмахда в важности твоего предложения, а я доверяю его суждениям.

― Вне всяких сомнений! И, я уверен, моё предложение сразу же и объяснит, почему я не мог озвучить его при посланниках сената. Я собираюсь предложить тебе, дорогой друг Хираданг, секреты древней магии Тэстира.

― А вот это интересно. Продолжай, ― даже спрятавшийся в соседнем алькове куница ощутил, как встаёт дыбом шерсть от интонации волка – каково же шакалу?

Голос шакала, впрочем, не дрогнул, сохраняя неприятно-заискивающие нотки лицемера, уже схватившего собеседника за горло, но демонстративно играющего в вежливость:

― Ваш сенат всегда сохраняет нейтралитет в вопросах вмешательства в дела гильдий, я уважаю эту железную верность кодексу и своему слову. Однако… я – такое же воплощение гильдии, как и тот шакал. И я, в отличие от него, искренне считаю, что секреты Тэстира и Добогга должны принадлежать Иерархии, а не Хактвапу.

― Ты лжёшь, Кхайх. А я очень не люблю, когда мне врут в глаза.

― Хочу ли я узнать эти секреты? Несомненно. Но я знаю границы дозволенного. А Шинчахальс – нет.

― Ты желаешь моими руками убрать своего конкурента.

― Как ты мог такое подумать? Разве посмел бы я использовать зверя твоего уровня в таких мелочных склоках?

― Да неужели?

― Я представляю интересы визиря Кархета. Тебе ведь известно это имя?

― Более чем, ― угрожающий рык чуть убавился.

― Это напрямую связано с союзом наших покровителей в Унскрихепе, и события обернулись так, что Шинчахальс стал проблемой и для Тармикиляп, и для Иерархии. Где же здесь личные интересы?

― Я чую твою ложь. Или переходи к делу, или вместо этого твоего Шинчахалься я создам проблемы тебе.

― Не будь столь резок в словах, Хираданг. Мы оба гости в этом городе, но Иерархия представлена здесь посланницей сената, а вот моя гильдия – самой собой. Но мы оба погорячились! Давай сохраним деловой тон. Шинчахальс вернулся из экспедиции в руины обсерватории Тэстира в Волнорезах – и не с пустыми руками. Эти руины не миф, они существуют.

― Допустим. Почему я узнаю об этом от тебя, а не от уважаемого Таклачека?

― Я же сказал, это дела самых уважаемых зверей. Таклачек, хоть и визирь, а всё же нахкарец. Степняк. Птица слишком низкого полёта на фоне всей гильдии.

― Не думаю, что если эти слова достигнут его ушей, ты избежишь серьёзных проблем.

― А они достигнут?

― …Закончи своё предложение.

― Мне нужен сущий пустяк. Эдикт, скреплённый печатью сената. И Шинчахальс не будет иметь права голоса.

― А я, значит, должен убедить Рагдару в необходимости нарушить нейтралитет? Под свою ответственность? Я не ожидал от вашей гильдии настолько примитивной игры. Дай угадаю, Шинчахальс прижал тебя к стенке, не так ли?

На этот раз ответ прозвучал не сразу, и речь шакала утратила нотки превосходства:

― Я забочусь об успехе Мерададской башни магов, мой визирь делает всё, чтобы союз принёс выгоды обеим сторонам… Хираданг, к чему вставать на пути этого союза? Разве ты сам не выиграешь в статусе и влиянии, если поможешь учениям Тэстира вернуться домой? Разве сам не подвергнешься опале, если помешаешь?

― И всё же ты вернулся к угрозам, Кхайх. Ты боишься. Боишься, потому что юнец вроде тебя ссытся и поджимает хвост, как только отбегает достаточно далеко от своего покровителя.

― Хираданг!

― Молчи. Сделка, о которой ты говоришь, выгодна и Мерададу, и лично мне. Но мне нужны гарантии. Лично от тебя, щенок.

― Я нахожу такой тон неприемлемым и требую… Что?

― Тихо. Этот жест во всём Алагосе означает «захлопни пасть и прояви внимание»… я чую чей-то запах.

Лиар мелко задрожал, чувствуя, как отнимаются конечности. Лисы и шакалы славятся своим обонянием, но оно, если верить слухам, и рядом не стояло с волчьим.

― Что за перевод темы? Тут полно запахов! Утром убиралась горничная, по соседству полно зверей…

Шакала прервал тихий скрежет отодвинутого табурета, и даже через скрадывающий звуки ковёр куница различал тяжёлые шаги столь крупного зверя. И шум втягиваемого ноздрями воздуха.

Усилием воли шулер вернул себе толику самообладания для изобретения плана побега. Окно всего одно, ровно в той комнате, где сидят два зверя, судя по их разговору имеющие самое прямое отношение к аркане. Дверь – там же. Альков с кроватью, где на переплетении тканевых полотен примостился маленький зверёк – это тупик. Как выскользнуть из ловушки? В мыслях возникла фантасмагоричная идея пробраться через потолок, по тянущимся там драпировкам. Кто в здравом уме будет смотреть наверх во время поиска?

Башмаки мешали, когти лап стали бы подспорьем в столь экстравагантном способе перемещения, но снимать их – значит рисковать и шумом, и временем. Тихо, плавно, стараясь переносить вес предельно аккуратно, куница скользнул к потолочному крепежу алькова, откуда расходятся к стенам пыльные полотна, чтобы по одному из них добраться до крепежа основной комнаты, а там – до окна, маняще шепчущего рыночными отзвуками голосов свободы. Он не видел, что золотая филигранная клеть с крупным рубином уже лежит в руке волка, как не знал, что и шакал предельно насторожен, всё же пошедший на поводу у собеседника.

Потолочные перекрытия и крепкое сукно вдруг резко стали ярче, контрастнее, поросли шипами призматических искажений – а затем по этим шипам, как по швам, раскололось само мироздание, а следом за ним и собственное «я» непрошенного гостя. Куница провалился в вихрящуюся всеми оттенками отравленной искажённой радуги бездну, и падал в ней вечность, забывший кто он и где находится. В себя его привёл болезненный удар о пол, а затем чьи-то чудовищно сильные пальцы сомкнулись на горле. Задолго до того, как раскуроченный арканой разум смог собрать себя обратно, вспомнить о кинжале или хотя бы зубах. Волк, что было силы, с размаху приложил куницу затылком обратно об пол, ещё раз, затем шваркнул на стол, подобрал и прижал к тому же столу, стиснув горло слишком туго.

― Я же говорил, здесь смердит шпионом.

Бесформенное пятно на фоне пульсирующего кроваво-красной агонией мира казалось воплощением самого Тифигдоса. Пятно чуть подальше и поменьше голосом шакала поинтересовалось:

― И кто же тебя подослал, малыш? Шинчахальс?

Глава 17. Разбросанные ветрами эпохи

Задыхающийся и оглушённый, куница слышал слова, но не воспринимал их, бесполезно цепляясь за жилистое предплечье волка.

― Хираданг, ты задушишь его прежде, чем он сможет дать ответы.

― Я его поймал, допрашивай сам.

Лиара сдёрнули со стола и мощнейший хук в челюсть отбросил его к противоположной стене. У пустынника была уйма времени неспешно уловить в фокусировочный артефакт слабый след линии силы, сплести из этой энергии сложный узор и набросить сеть на беспомощное сознание ошеломлённой добычи.

В тёмных глазах орехового оттенка сверкнул алый отблеск, и куница замер, забыв о ноющих ушибах, необходимости спасаться и всеобъемлющем чувстве ужаса. Он обернулся к двум зверям, снял с пояса скимитар и отдал шакалу. Взгляд его был пуст, отрешён и неподвижен. Затем куница опустился на колени, упёр ладони в пол и рот его, подчиняясь чужой воле, произнёс:

― Я не служу Шинчахальсу, господин.

Волк краем глаза отметил облегчение на морде партнёра, и в то же время вспыхнувшее любопытство.

― Тогда кто же твой хозяин?

― Никто, господин. Меня никто не нанимал.

― Тогда что, Синорин тебя побери, ты здесь делаешь?

― Прячусь, господин.

― От кого?

― Не знаю, но думаю, что от ассасинов гильдии Тармикиляп.

― А-а, так ты, значит, тот самый куница, что утром участвовал во всей этой шумихе? Ха-ха-ха, а это даже находчиво! Спрятаться там, где всё уже вверх дном перевернули, и ещё раз точно искать не станут… Неплохо, неплохо.

― Бесполезно, ― угрюмо выдохнул волк, ― он ничего не знает… а я бы послушал, чьи это тут ушлые звери безобразничают.

― Кто те белки, с которыми ты убежал?

― Кинца и Реека, господин.

― Вы какие-то воры? Синдикат? Почему вас могут ловить ассасины?

― Нет, мы не синдикат, но иногда мы крали вещи. Мы думаем, нас могут искать из-за метки Спелираты.

Волк и шакал переглянулись.

― Метка Спелираты? О, Ушедшие… на ком-то из белок?!

― Да. На Кинце, господин.

― И она… нет, не так… как проявляется… нет, слишком сложно для твоего ума… Рх, мне нужна эта белка!

― Тебе нужна моя помощь в соглашении с сенатом, ― напомнил йевенец. ― Займёшься белками потом.

― Это же метка Спелираты! Хираданг, ты понимаешь, что это значит? У нас под носом!

― Это интересный материал для работы, но сейчас есть более приоритетные задачи. Просто свяжи куницу и оставь на потом.

― Нх! Насколько же это интересно! Я так жалею, что с Шинчахальсом приходится разбираться прямо сейчас…

Арканная сеть начинала истончаться и тлеть, магическое плетение не могло долго сохранять форму и смысл без подпитки, а линия силы, идущая через этот гостевой двор, оставляла желать лучшего. Первые робкие проблески самосознания пробудили в покорной марионетке личность Лиара, и новая волна ужаса и отчаяния пришла вместе с осознанием, что сейчас произошло. Пока двое арканистов спорили, куница изобразил всё то же рыбье выражение морды – пока у него нет гарантии побега, лучше не подавать виду, что он выскользнул из-под контроля чар.

Шакал выглядел совсем не опасным – довольно молодой, щуплый, в чёрно-золотом – лакьярской гаммы – парчовом халате, с вереницей драгоценных клипс в правом ухе и с рисунком туши вокруг правого же глаза. Волк же внушал трепет одним свои размером – вдвое выше куницы, широкоплечий, облачённый в традиционные цвета Иерархии – белый и голубой. Пальцы его украшали два серебряных перстня с рубинами. Шулер не знал, как называется этот складчатый отрез ткани, намотанный через плечо и скрывающий одну руку, но в такие часто «одевали» статуи келепские скульпторы, как дань традициям ушедших эпох. На поясе у обоих зверей висели жезлы – вычурный золотой с рубином у хактвапца и аскетичный, из белого дерева, с аметистом у йевенца. У волка виднелась ещё и потёртая, видавшая виды кожаная сумка, туго застёгнутая двумя пряжками.

Закончив препираться о необходимости изловить драгоценную белку, арканисты снова обернулись к пленнику.

― Тут есть верёвка? ― волк оглядел комнату. ― Пусть свяжет себя.

― Откуда? ― вздохнул шакал. ― Рх, ну что ему, приказать собственную одежду, что ли, на лоскуты пустить?

― Как долго сможешь его продержать?

― Вот-вот освободится. Здесь слишком слабая аура…

Волк вздохнул, поднялся и подошёл к кунице.

― Аура у него слабая… Не всё в мире решается арканой.

Будь Лиар всё ещё парализован магией, удар пришёлся бы ему точно в висок, и несомненно отправил бы в нокаут. Но с истинно куньим проворством, безо всякой подготовки к рывку, шулер обтёк несущуюся на него руку здоровенного мага, и бросился к столу, где всё ещё не высохла кровь из его собственного носа. Шакал очень быстро сжал пальцы на фокусировке, но чтобы преодолеть пространство маленькой комнаты мышиных масштабов хватило одного прыжка. Арканист беспечно оставил скимитар на столешнице, и теперь за это поплатился. Острое лезвие врезалось в пальцы, и взвизгнувший пустынник выронил драгоценный артефакт, а мгновением позже пройдоха вылетел в оконный проём пушистой стрелой.

Оскаленная волчья пасть появилась в проёме в тот же миг, но куница не побежал по улице, а оттолкнувшись от ставни, отправил её в полёт на мостовую, а себя – на крышу. Без прямой видимости накладывать чары было куда сложнее.

― Убью мелкого уродца! ― процедил сквозь зубы Кхайх’Фарит, сжав рукоять куньего оружия и с силой швырнув на пол.

Волк, сохранивший величие Иерархии в осанке и холодном взгляде спокойного разума, констатировал очевидный промах коллеги по арканному ремеслу:

― Ты не узнал его имя.

Едва ли это могло быть проблемой, но злило шакала лишь сильнее. Он собирался эффектно разделаться со своим конкурентом и одновременно выслужиться перед визирем, а тут какой-то чужеземец вытер об него лапы.

***

― Алари? Что ты здесь делаешь?

― Ищу тебя.

Заяц посещал уже третью таверну в надежде услышать что-то о кунице или неведомом лисе-ассасине, но пока встречал лишь пустые слухи, а в четвёртом заведении за маленьким столиком его поджидала устроившаяся полулёжа огромная полосатая кошка – единственное положение, какое позволяло комфортно расположиться в помещении, отстроенном мышиными архитекторами с учётом шакальего роста, но никак не тигриного. Перед ней стояли две пиалы вина – она и впрямь ждала бывшего воспитанника, уверенная, что он придёт.

― В чём дело? День с самого начала не задался, и хотя я рад твоей полосатой морде, но Акота намекает мне, что и в нашей встрече есть подвох, ― заяц устроился напротив, отметив про себя, что другие гости скучковались в противоположном конце зала. Не нашлось смельчаков, решившихся выпивать и шутить пьяные шутки поблизости от здоровенной кошки.

― Как проходят ваши с приятелем поиски? Напали на след куницы?

Квейн грустно развёл уши и отпил вина – келепский лёгкий аромат приятно снимал усталость после суматошного утра.

― Какое там… Видели то тут то там, но пока это больше напоминает попытки поймать ветер. А ещё и ночной гость…

― Шинчахальс думает, это не посланники гильдий.

Квейн вопросительно смерил Аш-Алари взглядом и отметил, что та держит свою пиалу исцелённой рукой. Всё-таки она куда дальше него продвинулась в постижении внутренней алхимии и управлении своими жизненными потоками.

― Он знает?

― Он знает намного больше, чем нам с тобой казалось.

― С одной стороны я не очень-то удивлён… но с другой – может, он и где куница знает?

― Ты бы на его месте сказал?

― Ха! Нет.

Увидеть мягкую улыбку на тигриной морде было приятно – одно из немногих добрых впечатлений за сегодня.

― Гескац всё так же одержим?

― Увы… Он как волк, не смотри, что мышь! Учуял след – так уже не отпустит. Погоня, правда, затягивается. Может, этого Лиара уже и в Нахкаре нет?

― Твой свёрток – тот, что ты носишь завёрнутым в мешковину… Ты ждал подходящего момента, чтобы сделать арканисту подарок – и этот миг настал.

На стол лёг бумажный квадратик с позолотой узора на углах. Витиеватые буквы приглашали Квейна на приём к паше Нахкара Кхет’Кхатону.

― Что за ерунда?..

― Это приглашение. Разве ты не видишь?

На миг заяц нахмурился, вот она, старая-добрая наставница. Едкая и ничего не объясняющая. Очень ностальгическое впечатление, особенно после сновидения, но художник не был склонен к ностальгии и предпочитал жить настоящим.

― Какой ещё паша? Это… какой-то купец? Глава гильдии? Синдиката? Что это за хрен с горы?

― Насчёт гор не знаю, я его там не видела, ― не упустила тигрица возможности лишний раз поддеть зайца, ― но это правитель Нахкара.

― Тут что, не гильдии правят?

― Кто-то должен заниматься делами устройства жизни. Быть третейским судьёй между гильдиями и синдикатами. В конце концов, мышиная стража содержится на деньги гильдий, но не будут же они лично этой стражей командовать. Паша – это управляющий, если так тебе будет понятнее.

― Не очень. Зачем ему я?

― Не знаю, спроси об этом Шинчахальса.

― Пока нас не было… что задумал этот коварный шакал?

― И об этом он тоже расскажет тебе в своё время.

― Вот вроде и сколько лет прошло, а вроде ты всё такая же несносная заноза в заднице. Примерно так же ты мне объясняла смыслы постулатов наших учений.

― Но ты ведь их понял?

― Не благодаря, а вопреки!

― Я учила тебя даже слишком хорошо и доучила до того, что ты открыл свой путь. А ты даже не потрудился поблагодарить свою наставницу, которая растила тебя столько лет.

― Ох, из меня сейчас вино обратно полезет. Ты знаешь, из пустынника слова клещами тянуть надо, и только когда он в хорошем настроении! Может, ты всё объяснишь мне по пути?

― И вот мы перешли к последней новости, Квейн… ― что-то в тоне тигрицы заставило зайца собраться с мыслями и сбросить флёр несерьёзности. ― Близятся события, в которых мы не сможем сражаться плечом к плечу, и у каждого из нас будет своя миссия.

― Постой… только не говори, что ты уходишь. Ничего не объяснив!

― Поверь, я тоже с тобой ещё не закончила… но всему своё время.

― Ты говоришь это второй раз. Ночью меня чуть не убили, у меня нет настроения отгадывать загадки, когда я знаю, что убийцы всё ещё где-то рядом.

― Ты помнишь притчу о чёрном и рыжем зверях, что существовали до самих Ушедших?

― Чёрная кошка и рыжий кот, великие звери, чей рык сотрясал горы и поднимал шторм на морях? Красивая сказка.

― Первый тигр был их чадом, принявший поровну от своих родителей, что символизируют тигриные полосы. Настало время превратить сказку в быль.

― Я не понимаю…

― У тебя будет время подумать. Шакалы просто невыносимо медленно ведут свои формальные церемонии. Иди. И возьми картину, она будет нужна Шинчахальсу.

Притча о тигриных полосках – единственный ответ, который Квейн мог получить, он понимал это. И, в отличие от своего голохвостого друга, который до драки начал бы допытываться подробных ответов, художник обладал редким даром – терпением. Пусть сейчас и крепко испытываемым на прочность.

***

Эпоха Ветров непостоянна, она бросает корабли судеб из стороны в сторону по бескрайним волнам жизни, кого-то вынося на берег, кого-то разбивая о скалы, а кого-то отправляя прямиком в пучину к Тифигдосу.

Разные звери строили разные планы, выживая кто как умеет.

Кхайх’Фарит, верный ученик паши Керхета, сумел убедить арканиста Иерархии помочь, хотя его очень раздражали бюрократические проволочки, свойственные кодексу гворзудиамо и зверям, живущим по нему. Сейчас он раздумывал, как бы подобраться к сокровищу несравнимо более любопытному с точки зрения исследовательского материала, и если удастся расправиться с Шинчахальсом достаточно эффектно для других сильных мира сего…

Сам Шинчахальс, раскусивший суть главного удара по себе, как раз навестил нахкарского пашу – шакала Кхет’Кхатона, зверя крайне влиятельного за пределами гильдейских взаимоотношений и правителя Нахкара как города. Он должен сыграть свою роль, о которой ещё не догадывался и с полагающимся пиром встречал дорогого гостя. А гостя сопровождал художник из Тиканипа, вместо копья таскавший с собой некий цилиндр, крепко замотанный в мешковину. У него тоже будет своя партия.

Квейн предчувствовал неладное. Гескац исчез искать ветра в поле, едва ухватив весточку о Лиаре, Шинчахальс вместо ответов давал какие-то пространные отговорки и будто намеревался весь день провести во дворце паши, не делая ничего осмысленного, а Аш-Алари и Джайгар ушли, оставив только загадки и недомолвки. Художнику оставалось лишь запечатлеть близящееся событие, каким бы оно ни было.

Кинца оберегала сон Рееки как могла, но и без наёмных убийц трущобные обитатели положили глаз на чужаков, не сумевших утаить своё существование. Лазурные Тростники в любой миг могли из союзников стать врагами и ударить в спину, и в глубине усталых чёрных глаз медленно оживало нечто древнее, всеобъемлющее и могущественное, что не могли более сдерживать поеденные ржой цепи самоконтроля измождённой белки.

Два стройных зверя в плащах, выслушав рапорт пустынного лиса, разошлись в разные стороны, чующие уязвимость добычи. Скоро ловушка захлопнется, а хороший охотник в понимании этой парочки не тот, кто долго бежит и ждёт, пока добыча выдохнется первой, а тот, кто грамотно ставит силки и ямы с кольями.

Стог сухой соломы под полуденным палящим солнцем трещал от сухой опасности, любая искра могла призвать вестника солнца, несущего в своей колеснице страшнейший пожар…

― Ли-иа-ар! Я знаю, ты здесь! Выйди и сразись со мной!

Горстка саманных домиков, отсечённых двумя широкими дорогами и одним переулком от соседних кварталов, стала жемчужиной зловещей тишины в кольце возбуждённого гула роя разношёрстой толпы. Пёстро разодетые горожане, сверкающие бижутерией и шелками купцы со своими свитами, невзрачного вида обслуга и скучковавшиеся обитатели домов, высыпавшие в панике, как только обнаружили под стенами вооружённых зверей.

Под два десятка мышиных стражников с копьями и щитами храбро держали редкую цепь по периметру, не собираясь лезть вперёд приказа, а куда большим ореолом почтения был окружён синдикат Золотого Скарабея, чьи красные одежды воплощали предвкушение кровавого исхода всего Нахкара.

― Ли-иа-ар! Я дарую тебе возможность искупить свою вину и умереть честным зверем! Неужели ты хочешь умереть как трус?!

Уже в который раз вор не показывал признаков своего существования, но пара мышек, сейчас спрятавшиеся за юбку матушки, точно видели именно того самого куницу, что перед рассветом сбежал из «Песчаного Замка» и после обеда смылся оттуда же. Жизнь его ничему не учила.

Фенек в кирасе под красным сюрко с золотым жуком обернулся к пегой зайчихе:

― Это, что ли, тот Гескац?

― Мгм…

― У них что-то личное? Выглядит так, будто мышь куницу ненавидит изо всех своих мышиных сил.