Аквилон. Маг воды. Том 3

Глава 1

— Данила? — Голос Аглаи лился из трубки как выдержанный коньяк — мягко, с бархатными нотками. — Или мне следует говорить «господин чемпион озёрных гонок»?

За спиной Волнов что-то восторженно вскрикнул. Судя по звуку всплеска и последующей ругани, он пытался показать Федьке крутой поворот и окатил водой проходящего мимо рыбака.

— Куда смотришь, старый пень?! — возмутился рыбак, отряхиваясь.

— Сам пень! — огрызнулся Волнов. — Расселся тут!

Я отвернулся, прикрывая трубку ладонью от перебранки.

— Спасибо за поздравления. Что-то ещё?

— Ах, какой вы деловой! — в голосе Аглаи появились нотки притворной обиды, но тут же сменились смехом. — А я думала, мы могли бы отпраздновать вашу победу. Шампанское… устрицы… приятная компания…

Она сделала паузу, растягивая слова как карамель.

— Разумеется, за ваш счёт.

«Тётя хочет кушать?» — Капля высунулась из воды у самого причала, с любопытством разглядывая чарофон.

— Готов праздновать, если информация будет вкуснее устриц. Может, в «Жемчужине»? Там, говорят, неплохо готовят.

Повисла пауза. Потом Аглая вздохнула, долго, театрально.

— «Жемчужина»… О, дорогой мой, вы явно не понимаете тонкостей нашего милого городка. — Её голос стал серьёзнее, потеряв игривые нотки. — «Жемчужина» — это аквариум. Стеклянный аквариум, где каждая рыбка имеет глаза и уши. Наш общий знакомый узнает, что мы виделись, ещё до того, как нам принесут закуски.

Надо же, а Громов называл это место надёжным. Хотя и вопросы мы с ним обсуждали вполне законные, пусть и конфиденциальные.

— Тогда предложите место получше. Вы же знаете город.

— Есть одно местечко… — Аглая понизила голос, и я услышал, как она встала, прошлась по комнате. Каблучки цокали по паркету. — «Туманная гавань» на Вороньем острове. Слышали о таком?

— Нет. Что это?

— О! — она оживилась, довольная возможностью просветить. — Это самый закрытый клуб города. Официально его не существует. Туда попадают только по приглашениям, и то не все. Там собираются те, кому есть что скрывать и есть чем платить за молчание.

Звучало интригующе.

— И что там происходит?

— Всё и ничего, — загадочно ответила Аглая. — Играют в карты на суммы, от которых у простых людей случился бы сердечный приступ. Завязывают знакомства, заключают сделки. Обмениваются секретами, которые могут похоронить репутации. И главное — всё, что происходит в «Туманной гавани», остаётся в «Туманной гавани». Там даже стены умеют молчать.

— Почему именно там?

Аглая помолчала. Я слышал её дыхание в трубке, она взвешивала, сколько можно сказать по телефону.

— Информация, которая у меня есть… — голос стал совсем тихим, мне пришлось прижать трубку к уху. — Она касается не только долгов Лазурина. Я слышала фамилию… Мергель. Кажется, наш уважаемый барон платит Лазурину за что-то очень деликатное.

Мергель и Лазурин. Я знал от Громова, что они связаны финансами. И потому детали мне были очень интересны.

— Когда?

— Сегодня, ровно в полночь. Я пришлю вам сообщение с инструкциями, как добраться, и как меня найти. До встречи в полночь, мой загадочный чемпион. И помните, в «Туманной гавани» все играют роли. Выберите свою заранее.

Щелчок, и в трубке повисла тишина.

Я убрал чарофон в карман, обдумывая услышанное. Полночь, Вороний остров, маски, тайны. Всё это звучало драматично и наиграно. С другой стороны, богатые люди любят окружать свою жизнь подобной мишурой. Это придаёт им значимости в их собственных глазах.

— Эй, мастер! — Волнов махнул рукой. — Когда с остальными продолжим?

— Завтра, как и обещал, — ответил я.

— А мне что делать? — спросил Федька.

Я на минуту задумался.

— Приходи завтра сюда же, продолжим твоё обучение.

— А если хочешь еще денежку заработать, задержись, — предложил Волнов. — Я хочу вывеску обновить. С такими камнями я всех конкурентов за пояс заткну! «Лодки Волнова — быстрее ветра!» Нет, слишком нагло… «Лодки Волнова — скорость и комфорт!» Вот это в самый раз!

Я оставил их обсуждать грандиозные планы лодочника, а сам отправился по делам.

***

Контора Громова располагалась в самом сердце делового квартала, где улицы были шире, дома выше, а люди ходили с таким видом, будто от их походки зависела судьба империи. Я привязал лодку к железному кольцу на гранитной набережной, здесь даже причальные кольца были начищены до блеска.

Парадная дверь встретила меня холодком полированной латуни. Табличка гласила: «Адвокатская контора „Громов и партнёры“. Второй этаж». Партнёров у Громова не было давно, но табличку он не менял то ли ради солидности, то ли наоборот из скромности.

В приёмной уже ждал нотариус. Сухой, как вобла, с лицом человека, который последний раз улыбался в детстве, да и то нехотя. Перед ним на столе лежала стопка документов, перевязанная красной лентой. Он проверял каждую страницу с дотошностью археолога, изучающего древний манускрипт, водил пальцем по строчкам, шевелил губами, иногда хмыкал неодобрительно.

При моём появлении поднял глаза, осмотрел с ног до головы.

— Господин Ключевский, полагаю?

— Он самый.

Дверь кабинета распахнулась, и появился сам Громов. На нём был идеально отглаженный костюм, белоснежная рубашка, галстук с мелким узором.

— Данила! — Громов протянул руку для крепкого рукопожатия. — Рад вас видеть. Готовы стать владельцем собственной компании?

— Более чем.

— Прекрасно. Давайте не будем терять время. Пётр Ильич, — он кивнул нотариусу, — вы готовы?

— Всегда готов служить закону, — важно ответил тот, поднимаясь.

Мы прошли в кабинет. Большая комната с высокими окнами, выходящими на площадь. Массивный дубовый стол, кожаные кресла, шкафы с юридическими фолиантами от пола до потолка.

Нотариус разложил документы на столе с церемониальной важностью. Каждое движение было выверено, каждый жест полон скрытого смысла.

— Итак, — он откашлялся, прочищая горло с таким звуком, будто там застряла рыбная кость. — Приступим к процедуре. Название вашего предприятия?

Я задумался. Название компании, это как имя корабля. Даёшь неудачное, и неудачи будут преследовать. Слишком пафосное, станешь посмешищем. Слишком скромное, не заметят.

И тут из глубин памяти всплыло другое имя. Древнее, забытое всеми в этом мире.

— Атлантис.

Так назывался мой подводный город тысячу лет назад. Город, который я построил на дне океана, где жили тысячи магов воды. Никто из ныне живущих не помнит его истинного имени. Пусть хоть так сохранится память о затонувшей империи.

— Атлантис, — повторил Громов, словно пробуя слово на вкус. — Древняя легенда. Мифический затонувший город. Символично для компании, занимающейся подводными работами. Мне нравится.

Нотариус записывал, его перо скрипело по бумаге, оставляя за собой вереницу завитушек.

— Сфера деятельности?

Громов перечислил. Фраза «прочая деятельность, не запрещённая законом» нотариусу не понравилась.

— Это довольно… расплывчатая формулировка.

— Зато юридически безупречная, — парировал Громов. — Или вы сомневаетесь в моих познаниях законодательства, Пётр Ильич?

— Ни в коем случае! — нотариус поспешно вернулся к писанине.

Я отсчитал деньги, сто рублей учредительного капитала. Еще пятьдесят на регистрационные сборы.

Нотариус пересчитал деньги дважды. Проверил каждую купюру на свет, словно подозревая подделку. Наконец, удовлетворённо кивнул и сложил их в отдельный конверт.

— Порядок, — пробормотал он.

Пока шло оформление бумаг, Громов отвёл меня к окну. За стеклом кипела деловая жизнь квартала. Клерки сновали с папками под мышкой, их лица были сосредоточенны, как у людей, несущих важные государственные тайны.

— Расследование по делу Лазуриных продвигается, — вполголоса поделился Громов. — Я подключил людей. Ещё неделя, максимум две, и у меня будут все данные. Они много спрятали, но не всё. Следы ведут в интересные места.

— Например?

— Например, к счетам в разным банках. К подставным компаниям. К очень странным платежам очень странным людям. Но пока это только зацепки, нужны доказательства. А для этого требуется время и деньги.

— Будет вам и то и другое, — ответил я. — А что там по «Синей дыре»?

— Дело верное, — ответил Громов. — Обычно на аукционе бывает жаркая конкуренция. Но на это место нет желающих уже много лет, возьмёте по стартовой цене.

— Господа! — нотариус торжественно встал. — Документы готовы к подписанию!

К моему удивлению, документы Данилы Ключевского или подпись, которую я вполне успешно придумал, не понадобились.

Вместо этого нотариус уместил на лист бумаги пластину размером с табакерку, исписанную рунами так густо, что живого места не было.

Я приложил ладонь для фиксации слепка ауры. Теперь эта фирма принадлежит мне, каким бы именем я не представлялся.

Громов незаметно подмигнул мне, зная о моей двойной личности. Идеальный способ вести дела не нарушая законов.

— Поздравляю, — юрист пожал мне руку. — Компания «Атлантис» официально зарегистрирована. Добро пожаловать в мир большого бизнеса, господин директор.

— Спасибо за помощь, Василий Петрович.

— Это мой долг, Данила, — произнёс Громов неожиданно серьёзно. — Даже не перед вами, а перед моим отцом. Может быть ваши поиски правды помогут осветить и его историю.

На этом мы попрощались.

Выходя из конторы, услышал, как нотариус ворчит

— Атлантис… Что за названия нынче пошли… В моё время компании назывались понятно: «Рыбная торговля братьев Ивановых» или «Мануфактура Сидорова»…

— Время меняются, Пётр Ильич, — философски заметил Громов.

— К худшему меняются, к худшему…

Я спускался по лестнице, чувствуя приятную тяжесть документов в кармане. Первый шаг сделан. Компания зарегистрирована. Теперь нужно забрать деньги и камни у Золотова, найти артефактора для корпусов тестеров. И где-то между всем этим подобрать костюм для ночного визита.

***

Лавка антиквариата встретила меня уже привычным шумом. Раньше это было тихое, пыльное царство, где единственными звуками были тиканье старинных часов да скрип половиц под ногами редких посетителей. Сейчас же у входа толпилось человек пять, и все что-то взволнованно обсуждали.

— …уже месяц прошёл, а моя брошь до сих пор на дне! — возмущалась пожилая дама в шляпке с павлиньими перьями. Перья покачивались в такт её негодованию, словно разделяли возмущение хозяйки.

— Мадам, вы подали заявку час назад, — терпеливо отвечал Золотов из-за конторки. — Подождите, пока господин Ключевский не приступит к поиску.

Колокольчик над дверью звякнул при моём входе. Все головы повернулись ко мне. В глазах посетителей читалась целая гамма эмоций, от надежды до подозрительности.

— Это он? — прошептала какая-то молодая особа своей спутнице.

— Говорят, у него жабры, как у рыбы…

— Тогда не он!

Золотов увидел меня и просиял, как путник в пустыне при виде оазиса. Быстро, насколько позволяла солидность, он обошёл конторку.

— Господа, прошу вас! Господин Ключевский только что прибыл, дайте ему пройти! Все ваши заявки будут рассмотрены в порядке поступления!

— Когда же? — не унималась дама с перьями.

— В самое ближайшее время, уверяю вас! А теперь прошу всех подождать снаружи. Нам нужно обсудить деловые вопросы.

С мягкой настойчивостью человека, привыкшего иметь дело с капризными клиентами, Золотов выпроводил всех за дверь. Запер её на ключ, прислонился спиной, вытирая лоб платком.

— Данила! Вы как нельзя более вовремя! — Старик выглядел одновременно счастливым и измученным. — После той статьи народ к нам валом валит!

Он прошёл за конторку, достал из ящика толстую папку, переполненную бумагами.

— Шестьдесят новых заявок! — Золотов раскрыл папку, и несколько листков выпали на пол. — За полтора дня! Я уже не знаю, куда их записывать!

«Много бумажек!» — удивленно булькнула Капля. — «Зачем столько? Ищут в воде, а не в бумажках!»

Я подобрал упавшие заявки, пробежался глазами. Почерки разные, от каллиграфического до едва разборчивого. Но суть одна: найдите, верните, заплачу.

— Вот, смотрите. — Золотов водил пальцем по списку. — Обручальное кольцо купца Савельева — сто рублей вознаграждения. Фамильная брошь вдовы Карповой — двести. Портсигар с гравировкой — пятьдесят. А вот это, — он ткнул в строчку, написанную дрожащим почерком, — зубной протез отставного полковника Бубнова. Четыре золотых зуба! Готов заплатить триста рублей!

— За вставную челюсть?

— Говорит, его дантист в прошлом году преставился, а новым он не доверяет.

— Займусь поисками в ближайшие дни. Но сначала мне нужно забрать вчерашнее.

— Ах да, конечно!

Золотов подошёл к сейфу в углу. Три оборота влево, два вправо, снова влево. Щелчок — и массивная дверца открылась с металлическим стоном.

— Вот, всё как вы оставили. — Старик достал портфель с камнями и увесистую пачку купюр, перевязанную банковской лентой. — Всё на месте и в строгом порядке.

— Не сомневался.

Деньги и камни я собирался отвезти прямо сейчас в банк. Там будут целее и надежнее.

— Семён Аркадьевич, мне нужен совет. Где найти хорошего мастера-артефактора? Не для столько магических вещей, сколько для точной механической работы. Нужно изготовить корпуса для приборов.

Золотов задумался.

— Хм… Артефактор, говорите? — он прищурился, роясь в памяти. — Есть один… Постойте, как же его…

Старик подошёл к конторке, достал потрёпанную записную книжку, полистал.

— Вот! Пётр Савельевич Шестаков. Переулок Шестерёнок, дом три, подвал. Только… — Золотов замялся, подбирая слова. — Он того… особенный.

— В смысле?

— Чудак он. Фантазёр. Всё что-то изобретает невероятное. То вечный двигатель, то летающий велосипед, то самоварящуюся кашу. Гениальные идеи, говорят, но воплощение… — Антиквар развёл руками. — Впрочем, как мастер он отменный. Руки золотые, глаз — алмаз. Если удержите его фантазию в узде, сделает что угодно. И сделает идеально.

— Спасибо за совет, к нему и направлюсь.

— И про заявки не забудьте! — услышал я уже в спину.

***

Переулок Шестерёнок нашёлся не сразу. Пришлось петлять по узким улочкам старого ремесленного квартала, где дома теснились друг к другу, словно старые сплетницы на лавочке. Здесь царило своё время, медленное, размеренное, отсчитываемое ударами молотков и тиканьем часов.

— Переулок Шестерёнок где? — спросил я у мальчишки, тащившего корзину с углём.

— За поворотом, барин! Там, где вывеска с шестернёй висит! Сломанная!

И правда, вывеска оказалась примечательной — огромная медная шестерня, у которой не хватало половины зубьев. Символично для улицы изобретателей.

Дом номер три выделялся даже на фоне общей ветхости. Зелёная краска облупилась, обнажив серое дерево. Ставни висели на одной петле. А на двери красовалась табличка, написанная от руки неровными буквами: «Ремонт артефактов любой сложности. П. С. Шестаков. Стучите громче! Или ещё громче! Я в подвале!»

Дверь в мастерскую была приоткрыта. Изнутри било жёлтым светом артефактных ламп вперемешку с красными отблесками печи. И звуки стали отчётливее:

— Ну же, милая! Ну же, красавица! Работай! Три оборота на семнадцать зубьев — это же элементарно! Почему ты упрямишься?!

Я толкнул дверь.

Мастерская представляла собой организованный хаос. Нет, не хаос — апофеоз творческого беспорядка. На столах громоздились механизмы в разной степени разобранности. Стены были завешаны чертежами, схемами, рисунками совершенно фантастических устройств. С потолка свисали цепи, шестерни, какие-то трубки. В углу дымилась печь, в которой что-то булькало и шипело.

И посреди всего этого стоял сам мастер.

Пётр Савельевич Шестаков был похож на гнома из детских сказок, которому дали вырасти до человеческих размеров. Лысеющая голова с венчиком седых волос торчала над механизмом как луна над лесом. На лбу висели очки. На носу располагались другие очки. На шее на цепочке — третьи. И ещё одни были воткнуты в нагрудный карман.

Руки мастера двигались над механизмом с быстротой и точностью паука, плетущего паутину. Пальцы, испачканные во всех известных и неизвестных веществах, орудовали крошечными инструментами.

— Вот так! Так! Ещё чуть-чуть и… НЕТ! Опять заело!

Он стукнул по механизму маленьким молоточком. Раздался мелодичный звон.

— Добрый день, мастер Шестаков?

— Занят! — рявкнул он, не поднимая головы. — Очень занят! Крайне занят! Запредельно занят! Приходите через неделю!

— Через неделю?

— Или две! Или три! Или вообще не приходите! У меня тут прорыв намечается!

— Мне нужны корпуса для приборов с артефактными камнями.

Эффект был как от удара молнией.

— Приборы? — голос дрогнул от волнения. — С камнями?

— Именно. Для работы с водой.

— Для работы… с водой…

— Да, вот взгляните на эти чертежи.

Я протянул ему результат нашего совместного с Надей творчества. Он на них даже не посмотрел

— Ох, приборы для воды! Чудесно! Восхитительно! Потрясающе! — Воскликнул Шестаков. — А знаете что? Нет, постойте, сначала нужно… хотя нет, важнее вот это…, но если подумать…

Слова лились потоком, перебивая сами себя. Шестаков носился между столами, размахивая руками:

— Если сюда приделать второй камень! Или три! Нет, семь! Представьте — семь камней в резонансе! Или огнекамень добавить, будет мгновенный кипятильник! Или Камень Борея для охлаждения! Или оба сразу!

Он схватил карандаш, начал чертить прямо на стене, поверх старых схем:

— Горячий чай, холодный лимонад делается одним движением! А если добавить таймер? Будильник, который варит кофе! И музыкальный модуль! Вода же проводит звук! Поющий чайник!

«Дядька псих!» — восхищённо булькнула Капля. — «Весёлый псих!»

— Мастер Шестаков! — пришлось повысить голос. — МАСТЕР ШЕСТАКОВ!

Он замер с карандашом в руке, обернулся. На лице играло выражение человека, которого вырвали из прекрасного сна.

— А? Что? Да?

— Мне нужны простые корпуса. Вот чертёж.

Я повторил попытку, на этот раз уже удачнее. Шестаков схватил бумагу, надел две пары очков одновременно, уставился на рисунок.

— Разъёмный корпус… Серебряный щуп… Активатор-рычаг… — бормотал он. — Скучно! Примитивно! Где инновации?

— Никаких инноваций. Просто корпуса по чертежу.

— Но я могу добавить счётчик обработанных литров!

— Не нужно.

— Компас! Вдруг на корабле пригодится!

— Не нужен компас.

— Подсветку лунным камнем! Подводный фонарь!

— Нет.

— Механизм взбивания!

— Зачем приборам для проверки воды механизм взбивания?

— Для капучино! — он воздел руки к потолку. — Идеальная пена! Представьте — проверяете воду и тут же готовите капучино!

Следующие полчаса прошли в изнурительной борьбе. Шестаков предлагал всё новые и новые «улучшения», я методично их отвергал. Он чуть не плакал от каждого отказа.

— Термометр?

— Нет.

— Барометр?

— Нет.

— Гигрометр?

— Определённо нет.

— Спидометр?

— Для прибора проверки воды?!

— А вдруг захотите измерить скорость течения!

В конце концов, видя полное отчаяние в глазах мастера, я сдался:

— Хорошо. Десять приборов строго по моим чертежам. Но один, только один! — можете сделать со всеми вашими наворотами.

Эффект был мгновенным. Шестаков просиял как ребёнок, которому разрешили не спать до полуночи.

— Правда?! С музыкальным модулем?!

— Если влезет.

— И с подсветкой?!

— Ладно.

— И со взбивателем для капучино?!

— …Да что ж вы к этому капучино привязались?

— Это будет шедевр! — Шестаков уже носился по мастерской, собирая инструменты. — Мой поющий универсальный водный процессор войдёт в историю! Его будут изучать в академиях! О нём напишут в учебниках!

— Главное, чтобы остальные десять были обычными.

— Да-да, скучные простые корпуса, понял-понял!

Мы договорились о цене. Сто рублей за всю работу, что было очень умеренно и разумно. Шестаков готов был работать и бесплатно, лишь бы дали создать свой шедевр.

— Три дня! — кричал он мне вслед, когда я поднимался по лестнице. — Нет, четыре! Нет, два! Нет, лучше пять, чтобы наверняка!

На улице я вдохнул полной грудью. После душной мастерской даже пыльный городской воздух казался свежим горным бризом.

«Дядька делает поющий чайник!» — Капля всё ещё хихикала. — «Зачем? Чайники не поют!»

«Боюсь, этот будет. И танцевать, возможно, тоже».

В кармане зазвонил чарофон. Я достал трубку — номер магазина «Мертенс и сыновья».

Неожиданно

— Алло?

— Господин Ключевский? — вежливый мужской голос с идеальной дикцией. — Магазин «Мертенс и сыновья» беспокоит. Напоминаю о примерке, назначенной на сегодня. Скоро три часа дня, а от вас нет известий.

Я посмотрел на часы, ничего себе время летит.

— Это надолго?

— Максимум полчаса, сударь. Мастер портной уже ожидает вас.

— Буду через двадцать минут.

Костюм для вечернего визита. Без него в «Туманную гавань» не пустят, Аглая предупреждала. Нужно выглядеть соответственно.

Пришлось моей лодочке до банка посетить ещё одно место.

***

В три часа дня ровно я прибыл в «Мертенс и сыновья» на назначенную примерку. Портной, самый худощавый мужчина с руками пианиста, уже ждал меня в примерочной.

— Господин Ключевский, точно вовремя. Костюмы почти готовы, осталась финальная подгонка.

На манекенах висели два моих заказа. Тёмно-синий костюм при дневном свете отливал глубиной озёрной воды. Ткань была настолько качественной, что менялась в зависимости от угла зрения. Серый выглядел сдержанно, но эта сдержанность была обманчивой. В каждой линии читалось мастерство кроя.

— Прошу взглянуть, — Андрей Францевич снял первый костюм с благоговением священника, берущего святые дары. — Тёмно-синий кашемир. Привезён из Кашмира, разумеется. Ткань соткана на лучших мануфактурах, краситель натуральный индиго. Подкладка из дикого шёлка.

Ткань на ощупь была как вода, мягкая, текучая, невесомая. Я примерил пиджак. Сел как влитой. Плечи точно на месте, рукава идеальной длины.

— Превосходно! — портной обошёл меня кругом, разглядывая посадку. — Почти идеально! Буквально два стежка в спине, и будет безупречно!

— Брюки.

Брюки сели сразу. Стрелки были острыми, длина точной. Второй костюм был серым, из тонкой шерсти.

— Для повседневной носки, — пояснил Андрей Францевич. — Практичный, но элегантный. Можно и в контору, и на деловой ужин.

Серый потребовал ещё меньше правок. Две булавки на спине, одна на рукаве.

— Через три дня всё будет готово окончательно, — объявил портной, снимая костюмы с меня.

— А можно закончить один прямо сегодня? Вечером важная встреча.

Его лицо вытянулось:

— Сегодня? Но это противоречит всем нашим правилам. Минимум три дня на финальную доводку…

— Готов доплатить за срочность. Встреча действительно критически важная.

Портной прикусил губу, взвешивая. Потом вздохнул:

— Какой именно?

— Тёмно-синий.

— Час работы. Ни минутой меньше. Подождёте здесь?

— Схожу в банк пока, как раз дела есть.

***

Озёрный коммерческий банк в это время дня был почти пуст. Солнце било через высокие окна, расчерчивая мраморный пол золотыми полосами.

У знакомого окошка всё так же восседал Прокофий Матвеев. При виде меня он отложил газету.

— Господин Ключевский! Рад вас видеть. Что привело столь знаменитого человека к нам?

Явный намёк на мою гонку, но я не стал его подхватывать. Времени было критически мало

— Нужно зарегистрировать счёт компании «Атлантис» и внести деньги на него деньги.

— Компании? — его седые брови поползли вверх. — Так вы уже зарегистрировали? Быстро действуете. Поздравляю с открытием собственного дела! Какую сумму вносите?

— Тысячу рублей.

Я выложил десять хрустящих сотенных. Матвеев взял их с профессиональной ловкостью, пальцы замелькали, пересчитывая.

— Тысяча ровно. Сейчас оформлю.

Он достал гроссбух, начал заполнять графы своим аккуратным почерком. Перо скрипело по бумаге.

В кармане пискнул чарофон. Сообщение от Аглаи:

«Приплывайте на Вороний остров. Оставьте лодку у пристани (она там одна). Скажите, что вас ожидают, и возьмите маску. Жду вас на острове у фонтана. Вы меня сразу узнаете (ну или нет).»

Я усмехнулся. Аглая явно наслаждалась атмосферой таинственности.

— Вот квитанция, — Матвеев протянул бумагу с печатью банка. — Деньги зачислены на счёт компании. Растёте быстро, господин Ключевский. Вчера счёт личный открывали, сегодня уже компания.

— Время не ждёт, кстати на личный тоже попрошу добавить средства.

Туда я положил 16 тысяч рублей, оставив две на непредвиденные расходы. Осталось только поместить камни в хранилище, и я полностью свободен.

***

Ровно через час я вернулся в «Мертенс и сыновья». Портной ждал с готовым костюмом, аккуратно упакованным в фирменный чехол.

— Позвольте предложить аксессуары, — портной принёс запонки из тёмного серебра и шёлковый платок. — Они прекрасно дополнят образ.

Я не стал отказываться.

Каждому месту требуется свой наряд. Глупо идти на рыбалку в смокинге, как и появляться в элитном клубе в рыбацких сапогах. Простое правило, которое многие почему-то забывают. В «Туманной гавани» свои правила игры, и я должен им соответствовать. Хотя бы вначале.

Тем временем все товары упаковали в фирменные чехлы с вензелем магазина.

— Благодарю за быструю работу.

— Всегда рады служить, господин Ключевский.

День клонился к вечеру. Город готовился к ночной жизни, зажигались фонари, из кафе и ресторанов доносилась музыка.

До полуночи оставалось несколько часов. Время вернуться домой, переодеться и подготовиться к встрече, которая могла дать мне серьёзные козыри на будущее.

Глава 2

Вороний остров проступил из тумана постепенно. Сначала появился запах: жасмин, розы, корица, что-то сладковатое и дурманящее. Потом звуки: смех, звон бокалов, переливы арфы. Наконец огни, дробящиеся в чёрной воде на тысячи золотых монет.

«Ой! Ой! Данила! Там! Вода поёт! Слышишь? Поёт-поёт-поёт! Много голосов! Высокие! Низкие! Капля хочет туда!»

Её нетерпение было настолько сильным, что передалось даже мне. Любопытно стало, где же вода так поёт.

Пристань была окутана мягким светом артефактных фонарей. Свет обволакивал предметы, а не освещал их, превращая всё в театральные декорации.

Охранник материализовался из тени. Высокий, безупречно выбритый, во фраке, который сидел как влитой. Движения отточенные, профессиональные.

— Впервые у нас? Вас ожидают?

Голос скрипучий, немного механический. Словно это не человек спрашивает, а оживший автоматон.

— Да, — ответил я. — На оба вопроса.

— Прекрасно, — он слегка поклонился. — Ваша маска, сударь.

Маска была изготовлена из белого фарфора и закрывала верхнюю половину лица. Серебристые руны на её поверхности вибрировали от магии. Я провёл пальцем по узору, оценивая работу. Три слоя защиты, переплетение иллюзий, якорь реальности в центре. Мастер знал своё дело.

Маска прильнула к лицу как вторая кожа. Мир слегка исказился. Собственный голос стал чужим.

— Следуйте по дорожке, — услышал я напутствие. — Там всё увидите.

Гравий под ногами издавал мелодичный хруст. Каждый шаг звучал нотой, и если идти в правильном ритме, получалась мелодия. Я попробовал. Получилось что-то похожее на старинный менуэт.

По бокам дорожки цвели ночные цветы. Их аромат менялся каждые несколько шагов: сначала жасмин, потом лилия, дальше что-то пряное, почти съедобное. Искусственная последовательность запахов, рассчитанная так, чтобы обострить чувства перед главным представлением.

Роща расступилась внезапно.

Первое, что ударило, это звук. Сотни струй воды создавали полифонию: журчание, бульканье, звон, шёпот, всплески. Но это был не хаос, а тщательно срежиссированная симфония. Каждый фонтан пел свою партию.

Второе ощущение пришло через кожу. Мельчайшая водяная взвесь висела в воздухе, оседая на лице освежающей росой. Влажность была точно выверена: достаточно, чтобы чувствовать воду, но не настолько, чтобы платья дам обвисли.

В прошлой жизни мне довелось увидеть множество дворцов и садов. Но создатели «Туманной гавани» не копировали древние чудеса, они создали своё. И это заслуживало уважения.

«АААААА! Данила! Можно? Можно? Можно Капле? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Капля будет хорошая! Самая хорошая! Капля ничего не заберёт!»

Центральный фонтан бил на высоту трёхэтажного дома. Вода поднималась единым столбом, а потом распадалась на сотни струй, создавая жидкий цветок. В брызгах играла радуга.

— …и тогда я говорю ему: «Милейший, если вы не отличаете жемчуг от подделки, как вы собираетесь отличить любовь от расчёта?»

Женский голос, низкий, с бархатными нотками. Я обернулся. Дама в маске кошки и платье из чёрного кружева рассказывала что-то трём кавалерам. Они смеялись чуть громче, чем требовала шутка.

— Вы дьявольски проницательны, — отозвался один.

— О, я просто практична. Жемчуг можно проверить на зуб. А мужчин… — она сделала паузу, обвела взглядом слушателей, — мужчин приходится проверять более изощрёнными способами.

Новый взрыв смеха. Дама грациозно отступила, оставив кавалеров гадать, шутила она или нет.

Слева к фонтану выходила танцевальная площадка. Пары кружились под музыку струнного квартета. Музыканты в белых фраках, инструменты сверкали в свете фонарей. Мелодия текла как мёд, обволакивала, заставляла покачиваться в такт.

Всех кроме меня. Потому что я слышал другое:

«ВИИИИИИИХ! ДАНИЛА! ДАНИЛА СМОТРИ! КАПЛЯ МОЖЕТ ДЕЛАТЬ ПЕТЛЮ!»

Мысленный крик был такой силы, что я едва не споткнулся. В центральном фонтане Капля носилась по струям как безумная. Она взлетала по водяному столбу, делала сальто в воздухе и ныряла в чашу, чтобы через секунду вылететь из соседней струи.

«ДАНИЛА! ЭТО КАК ВОДОПАД! НО ЛУЧШЕ!»

Квартет продолжал играть, но я их уже не слышал. В моей голове был только восторженный визг Капли, которая обнаружила свой личный рай.

«А ВОН ТАМ ФОНТАН-СПИРАЛЬ! МОЖНО КАТАТЬСЯ ПО КРУГУ! КАК БЕЛКА! ТОЛЬКО БЕЛКА ИЗ ВОДЫ! ВОДЯНАЯ БЕЛКА! КАПЛЯ — ВОДЯНАЯ БЕЛКА!»

Дама в полупрозрачных шёлках танцевала у бокового фонтана. Одна. Золотые браслеты на щиколотках звенели, создавая собственный ритм. Ткань облепила мокрое тело. Она знала, что за ней наблюдают, и наслаждалась вниманием.

Квартет заиграл что-то страстное, почти непристойное. Пары на танцполе прижались друг к другу теснее.

Создатели «Туманной гавани» сумели поймать баланс между роскошью и вкусом, между тайной и безопасностью, между реальностью и иллюзией. Это требовало не только денег, но и понимания человеческой природы. Архимаг во мне одобрительно кивнул. Хорошая работа.

«ДАНИЛА! ДАНИЛА! ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ФОНТАН ДЕЛАЕТ РАДУГУ! КАПЛЯ ВНУТРИ РАДУГИ!»

Центральный фонтан собирал вокруг себя самую пёструю публику. В брызгах играла радуга, и несколько дам специально встали так, чтобы радужный ореол окружал их силуэты. Кто-то бросал в воду медные монетки, загадывая желания. Монетки тонули, сверкая как падающие звёзды.

— …и представляете, он подарил мне собственный остров! — женский голос, пьяный от игристого и собственной важности. — Крошечный, конечно, но остров!

— Дорогая, размер не главное, — отозвалась её собеседница с улыбкой. — Главное, что на нём можно построить.

Несколько дам в похожих масках могли быть Аглаей. Одна в изумрудном, другая в золотом, третья в чём-то переливающемся разными цветами.

«Вы меня узнаете (или нет)». Вспомнилась игривая приписка.

Глаза обманывали, нужен был другой способ. Я подключился к восприятию Капли и мир изменился. Вместо визуальных образов возникли сгустки эмоций, каждый со своим ароматом. Алчность пахла прогорклым маслом. Похоть имела приторно-сладкий запах перезрелых фруктов. Страх отдавал металлом.

«Кого ищем? Капля поможет! Капля хорошо ищет!»

«Ищем хитрую тётю. Которую подвозили в лодке».

«О! О! Знаю! Вон там! Хитрая тётя!»

На некоторое время я почувствовал запах и вкус её эмоций. Жгучая острота перца, сладость мёда и щекочущая ноздри пряность.

Страсть, алчность и предвкушение. Гремучая смесь.

Аглая стояла у самого края фонтана в платье цвета павлиньих перьев. Изумрудно-синяя ткань переливалась золотом при каждом движении, корсет затянут так туго, что удивительно, как она дышала. Но силуэт получился безупречный. Она держала бокал с игристым, изредка отпивая крошечными глотками. Жест отработанный, позволяет подолгу быть с бокалом не пьянее.

Подошёл неспешно, встал рядом, глядя на фонтан. Вода создавала белый шум, удобный для приватных разговоров. Она почувствовала присутствие, плечи едва заметно напряглись. Обернулась.

Взгляд скользнул по мне оценивающе, но без узнавания.

— Кажется, стол с устрицами уже накрыт? — произнёс я негромко.

Цитата из её письма стала чем-то вроде пароля.

— Господи, это вы? — она окинула меня взглядом с ног до головы. — В прошлый раз вы выглядели как… как…

— Бедный родственник на богатой свадьбе?

— Я хотела сказать «скромный клерк», но ваша версия точнее. — Она коснулась моего рукава, проверяя качество ткани. Жест мимолётный, но красноречивый. — Кашемир. Настоящий. «Мертенс и сыновья»?

— У вас хороший глаз.

— У меня профессиональный глаз. Я должна с первого взгляда отличать тех, кто может обеспечить меня, от тех, кто только притворяется.

Прямота обезоруживала. Никаких игр, никакого кокетства. Просто констатация факта.

— И к какой категории вы меня отнесли?

— Пока думаю. Вы загадка, господин Ключевский. Появляетесь из ниоткуда, находите меня в толпе масок, цитируете моё же письмо. Интригующе.

Предложил руку. Она приняла, и мы двинулись к беседкам. По пути мимо проплыл поднос с бокалами. Аглая взяла два, протянула один мне. Игристое было ледяным, пузырьки кололи нёбо.

— За неожиданные встречи, — предложила она.

— За полезные знакомства, — ответил я.

Чокнулись. Хрусталь зазвенел чисто, долго.

— Идёмте, — предложил руку. — Нас ждут деликатесы и приватность.

Она приняла руку, и мы двинулись к беседкам. Её пальцы на моём локте были расслаблены, никакого напряжения. Наоборот, чувствовалось возбуждение. Аглая наслаждалась игрой в шпионку.

Беседка встретила прохладой и полумраком. Плющ создавал живые стены, фонарик под потолком давал ровно столько света, чтобы видеть лица, но не детали. Стол уже накрыт: устрицы на льду блестели перламутром, фуа-гра манила золотистой корочкой, трюфели источали дурманящий аромат.

Аглая устроилась на диване с грацией породистой кошки. Поправила платье, демонстрируя ноги, откинулась на подушки, приняла позу, от которой корсет выгодно приподнимал грудь.

— Итак, — начала она игриво, — вы меня нашли. Должна признать, я впечатлена. В этих масках все становятся одинаковыми, а вы определили меня мгновенно. Как?

— Аглая, увидев вас однажды, разве можно после этого не узнать?

— Пфф… — она фыркнула, показав, что оценила иронию. — и всё же?

— Профессиональный секрет.

Я взял бутылку. Фольга сорвалась с тихим шелестом, проволока раскрутилась за три движения. Хлопок вышел приглушённый, хорошее игристое не стреляет как пушка. Пузырьки зашипели, поднимаясь к горлышку.

— О, обожаю мужчин с секретами! — она облизнула губы, жест рассчитанный на эффект. — Они такие… интригующие.

Я разлил вино. Местное игристое весьма достойное. В бокале поднимались мелкие пузырьки, создавая золотистый туман.

— За встречу, — предложил тост, — но я так до сих пор и не услышал, по какому поводу мы встречаемся?

— О, — Аглая отпила, оставляя на краю бокала след помады, — я кое-что узнала. Совсем чуть-чуть, крохи информации, но для начала…

Она замолчала, глядя на меня через край бокала. Ждала торга, комплиментов, уговоров. Стандартная игра: растянуть удовольствие, набить цену.

Я молча взял устрицу, выдавил лимон, отправил в рот. Солёная свежесть моря, кислота цитруса, скользкая текстура. Идеально. Взял вторую.

— Вкусно, — констатировал. — Жаль, что за них придётся платить вам.

Аглая моргнула.

— Что?

— Пятьсот рублей, ужин на двоих в приватной беседке. Если информация не стоит этой суммы, счёт ваш. Таковы правила честной торговли.

В её глазах мелькнуло уважение. И азарт. Она выпрямилась, отбросила кокетство как ненужную маску.

— Вы умеете мотивировать женщину, — она отложила веер, наклонилась ближе. — Хорошо. Без игр. Мергель и Лазурин в сговоре. Производят воду на официально закрытых заводах.

Воздух в беседке стал плотнее. Снаружи кто-то рассмеялся — женский голос, пьяный и счастливый.

— Откуда информация?

— Лазурин говорил по чарофону при мне. С самим Мергелем. — Аглая взяла тост с фуа-гра, откусила крошечный кусочек. — Женщин вроде меня не стесняются. Считают чем-то вроде мебели. Красивой, дорогой, но мебели.

Знакомое отношение. В прошлой жизни видел таких вельмож. Обсуждали государственные тайны при служанках, потом удивлялись, откуда утечки.

— Что именно он говорил?

— Оправдывался, а Мергель кричал, слышно было даже через трубку, — Аглая прищурилась, вспоминая. — Валентин жаловался, что покупатели пошли дотошные, требуют документы и печати.

— Вспоминайте подробнее, от этого напрямую зависит ваш гонорар.

— Я стараюсь, — огрызнулась она и снова задумалась. — Говорили про завод в Синявино. Про то, что его официально закрыли. Так вот, завод закрыли только на бумаге. Мергель выкупил их через подставных лиц. Теперь там производят воду без всякого контроля. Лепят официальные печати, подделывают документы.

— Какие именно заводы?

— Главный в Синявино. Есть ещё два поменьше, но Синявино основной.

Синявино. Память кольнула острой иглой. Человек в тёмном плаще сходил там с «Ласточки». Капля украла у него пробирку. Пробирку с сотнями искажённых элементалей.

Неужели завод закрыли не просто так? У того типа была еще одна пробирка? Или цели достиг следующий посланник? В любом случае источник оказался заражён, а завод куплен.

— Вы встречаетесь с Лазуриным? — уточнил я.

Аглая скривилась.

— С Лазуриным? Фу! Он трус и жмот, — она передёрнула плечами. — Я сопровождаю Петра Вяземского, приятеля Лазурина. Милый мальчик, глупый как пробка, но добрый. Через него я попала в их компанию. Теперь меня приглашают на все вечеринки.

— Послезавтра у них будет встреча в «Золотом карпе», — продолжала Аглая. — Думаю, там всё можно будет узнать подробнее.

***

Подвальная комната наблюдения «Туманной гавани» напоминала пещеру, заставленную зеркалами. Только зеркала эти показывали не отражения, а происходящее наверху. Десятки артефактных панелей покрывали стены от пола до потолка, каждая настроена на свой участок сада или беседку.

Иллюзия безопасности. Так назвал эту систему один из владельцев клуба. Люди, надев маски искренне верят, что теперь их никто не узнает. Они забывают о том, что тот кто маску создал, легко может её и снять.

Для аппаратуры в комнате наблюдения масок просто не существовало. Здесь видели всех и слышали каждое слово.

Семён Кузьмичёв, старший наблюдатель, дремал в кресле. Тридцать лет службы научили его главному: богатые люди под масками делают то же, что и без масок. Пьют, едят, изменяют супругам и обсуждают дела. Скука смертная.

— Семён Семёныч! — взвизгнул его младший напарник, Митя. Парню было двадцать два, и он всё ещё верил, что работа в секретном клубе это романтично. — Семён Семёныч, смотрите!

— Чего орёшь? — Семён нехотя открыл один глаз. — Опять кто-то в фонтане голый купается?

— Нет! Лучше! В седьмой беседке Марианна Соловей!

Семён открыл второй глаз.

— Кто?

— Марианна Соловей! Примадонна столичной оперы! — Митя тыкал пальцем в панель, где была видна пара в беседке. — И она с Петром Быстровым! Чемпионом гонок!

Семён поднялся, подошёл к панели. На экране мужчина и женщина о чём-то беседовали за устрицами.— С чего ты взял, что это они?

— Да вы посмотрите! — Митя достал из ящика стола помятый журнал «Столичная жизнь». — Вот, фотография с последнего концерта! Один в один!

Семён сравнил. Действительно похоже. Но что-то не сходилось.

— Погоди-ка. А в регистрации кто записан?

Митя полистал толстую книгу учёта.

— В седьмую беседку должны были пойти… господин К. и госпожа А. Без фамилий, только инициалы.

— И?

— Ну… может, они под псевдонимами записались? Знаменитости же!

Семён почесал седую бороду. За тридцать лет он видел многое, но столичных знаменитостей в их клубе не припоминал.

— Включи звук.

Митя покрутил рычажок на панели. Из медной трубки полился разговор. Но странный — слова расплывались, сливались, будто говорили под водой.

— …мершлль… водааа… заводыыы… — доносилось из трубки.

— Артефакт барахлит, — констатировал Семён. — Опять. Говорил же хозяину, надо немецкие ставить, а не эту самопальную дрянь.

— Но это же сенсация! — Митя подпрыгивал от возбуждения. — Соловей и Быстров! Вместе! Тайный роман! Газеты озолотятся за такую новость!

— А хозяин тебе голову оторвёт за разглашение, — одёрнул его Семён. — Забыл правила? Всё, что видишь здесь, остаётся здесь.

В этот момент изображение на панели дёрнулось, покрылось рябью. Когда помехи исчезли, в беседке уже никого не было.

— Что за чертовщина? — Митя протёр очки, снова уставился в панель. — Только что были Соловей и Быстров!

— Говорю же, артефакты барахлят, — Семён вернулся в кресло. — И вообще, кто такие эти Соловей и Быстров? Первый раз слышу.

— Как кто?! — Митя был шокирован. — Соловей — величайшая певица современности! А Быстров выиграл Императорский кубок по гонкам!

— Не знаю никаких императорских кубков. И певиц столичных не знаю. Знаю нашу Глафиру из «Весёлой утки». Вот та поёт так, что стаканы лопаются.

Они спорили ещё минут десять. Митя доказывал, что Семён Семёныч безнадёжно отстал от жизни. Семён утверждал, что Митя начитался журналов и выдумывает знаменитостей.

— Всё равно, — упрямо бубнил Митя, — я точно видел Соловей. У неё особенная манера держать голову. Я на трёх концертах был!

А в седьмой беседке артефакт наблюдения всё ещё пытался сфокусироваться на том, чего там уже не было. Магия «Тумана иллюзии» медленно рассеивалась, оставляя только смутное ощущение, что произошло что-то важное.

Но что именно — никто уже не помнил.

***

Я доверял артефактам только в одном случае. Когда их создал или запрограммировал я сам. Во всех остальных случаях я подстраховался.

Поэтому и создал иллюзию вместо нас с Аглаей. А в качестве образцов прикрепил чьи-то физиономии, которые попали мне на глаза в библиотеке.

Впрочем, это было не так важно. Важнее было отправить Аглаю на встречу с Мергелем.

— Вы сможете запомнить детали разговора?

— Господин Ключевский, — она посмотрела на меня с лёгкой обидой, — я помню каждое слово каждого мужчины за последние пять лет. Память это мой рабочий инструмент.

— Не хотел обидеть.

— Не обидели. Удивили. Обычно мужчины считают, что у женщин моего образа жизни мозги атрофированы. Приятно встретить исключение.

Она рассмеялась. Звук был неожиданно искренним.

— Знаете, это забавно. Я всю жизнь изображаю из себя дорогую игрушку. А тут вдруг стала шпионкой! Как в авантюрных романах, которые я читала девчонкой.

Азарт в её голосе был настоящим. Аглая не боялась, она наслаждалась. Опасная черта характера, но полезная для моих целей.

— И вот ваш шанс сыграть главную роль, — сказал я, вставая.

— Уже уходите? — разочарование было искренним.

— К сожалению, — я вытащил бумажник и принялся раскладывать купюры как пасьянс. — Пятьсот за ужин. И две тысячи за информацию, — рядом появилась еще одна стопка.

— Щедро, — Аглая сгребла со стола деньги жестом фокусника.

Бац, и уже ничего нет.

— А если сумеете попасть на встречу с Мегрелем, то ваш гонорар будет таким, — я достал перьевую ручку и написал на салфетке пятерку и три нуля. — И будьте осторожны, Мергель может быть опасен.

— Ой, да ладно! — отмахнулась она. — Обычный делец. Видала я таких. Думают, что если денег много, то они цари природы. А споткнутся об один скандал, и всё. Карточный домик.

Наивность? Или бравада? Возможно, и то, и другое. Люди часто не верят в опасность, пока она не укусит.

— И всё же, помните мои слова. Там крутятся такие деньги, что жалеть никого не будут.

— Вы беспокоитесь обо мне? — она подняла бровь.

— Я беспокоюсь о своих инвестициях.

— Лжец. — Она улыбнулась. — Но милый лжец. Я добуду вам информацию, Ключевский. Обещаю.

***

Аглая вернулась в главный зал с видом кошки, слопавшей канарейку. На столе в беседке остались недоеденные устрицы, а в сумочке появилась толстая пачка купюр. Две тысячи рублей. Просто так за несколько слов.

Взяла бокал с проходящего подноса, на этот раз выпила по-настоящему. К чёрту профессиональную трезвость. Сегодня можно праздновать.

Господин Ключевский. Даже имя звучало как псевдоним из авантюрного романа. Неделю назад он был похож на скучного клерка в дешёвом костюме. Она согласилась из любопытства. Кто предлагает деньги за сплетни?

А сегодня… Сегодня он явился в кашемире от «Мертенса», с манерами аристократа и взглядом человека, который точно знает, чего хочет. Метаморфоза достойная театральной сцены.

И он был чертовски привлекателен в этом образе.

Мысль волновала. Таинственный покровитель, тайные знаки, шпионаж в высшем обществе. Прямо как в «Приключениях мадемуазель Тайны». Только платят несравнимо лучше, чем героине романа.

Петя Вяземский махал ей от карточного стола. Проигрывал, судя по красному лицу. Ничего, папа заплатит. Папа всегда платит. Милый, глупый, щедрый Петя. Идеальное прикрытие для её новой роли.

Секретный агент. Она произнесла это про себя, смакуя. Мадемуазель Аглая, секретный агент. Звучало восхитительно глупо и притягательно одновременно.

А Ключевский… Кто он на самом деле? Явно не простой лодочник. Аристократ? Шпион? Маг?

Раньше это бы её напугало. Но сейчас? Сейчас это добавляло остроты.

Завтра она закажет новое платье для «Золотого карпа». Что-то изысканное, дорогое, но не кричащее. Жемчужно-серый шёлк? Да, идеально. Благородно и загадочно.

План уже складывался в голове. Уговорить Петю, чтобы он взял её с собой. Очаровать всех своей милой глупостью. Выудить секреты. Заработать пять тысяч. А потом…

Потом посмотрим, какое ещё задание предложит загадочный господин Ключевский.

Глава 3

Первым в сознание пробился запах. Тот особенный аромат, когда тесто только-только вытащили из печи, и масло ещё шипит на золотистой корочке. К нему примешивался запах топлёного молока и что-то мясное.

Я лежал с закрытыми глазами ещё минуту, просто вдыхая. Мне не раз доводилось просыпаться во дворцах, но ни в одном из них не пахло так уютно.

«Данила проснулся!» — булькнула в голове Капля. — «Федька здесь! Ест пирожки! Семь штук съел!»

На лестнице стали слышны голоса. Точнее на удивление громкий, взволнованный голос Федьки, он что-то рассказывал, захлёбываясь от энтузиазма.

Я остановился в дверном проёме, наблюдая сцену на кухне.

Перед Федькой высилась настоящая гора еды. Тарелка с пирожками, штук десять, не меньше. Миска с кашей, пшённой, судя по золотистому цвету, с большим куском сливочного масла и огромная кружка с молоком.

Парень методично уничтожал всё это великолепие, не прерывая рассказа.

— …и тогда я понял! — он размахивал ложкой, едва не задев сахарницу. — Вода как будто сама подсказывает! Вчера нашёл серебряную ложку на глубине восьми метров! Восьми, Елена Павловна!

— Ай молодец! — хозяйка покачала головой с умилением.

Она стояла у печи, утирая руки о передник.

— Способный мальчик! Только худенький больно. Как щепочка! Вот, ещё пирожок возьми, с капустой.

Федька заметил меня в дверях. Попытался встать, едва не перевернув кружку. От смущения тут же покраснел до корней волос.

— Господин Ключевский! Я это… простите, что без приглашения… Я подумал так быстрее, если к вам с утра зайду.

— Федька, — начал я с самым серьёзным видом, какой только мог изобразить. — Не наглость ли каждое утро объедать мою квартирную хозяйку?

Елена Павловна всплеснула руками. Полотенце, которым она вытирала руки, взметнулось как боевое знамя.

— Что вы такое говорите! Мне в радость готовить!

Она повернулась к Федьке, который сжался на табурете, и погрозила мне пальцем.

— Не слушай этого ворчуна! Ешь сколько влезет! Растущему организму питание нужно!

Потом фыркнула, окинув меня взглядом, полным материнской укоризны:

— Современная молодёжь! Совсем не умеют нормально питаться! Вот в моё время мужчины ели как мужчины, а не клевали как воробушки!

Передо мной материализовался противень,. На нём дымилась новая партия пирожков. Золотистые, румяные, с хрустящей корочкой, через трещинки в которой проступало масло. Мясные были покрупнее, пузатые, с характерными защипами сверху в виде трёх складочек. Капустные поменьше, аккуратнее, продолговатые. И творожные, круглые, щедро посыпанные сахарной пудрой, которая уже начала таять от жара, превращаясь в сладкую глазурь.

Я взял мясной, откусил. Корочка хрустнула, осыпая крошками скатерть. Внутри рубленая говядина с луком, много чёрного перца, который приятно обжёг язык, немного укропа для свежести. Еще вчера я ел устриц и фуа-гра, а сегодня вкушаю пирожки только из печи. И, надо сказать, и то и другое очень вкусно.

— Я весь вечер тренировался! — продолжал Федька, утерев рот рукавом. Потом спохватился, покраснел, взял салфетку. — С тем, что вы показывали… ну, с водой. Вчера мне показалось… нет, я точно почувствовал стаю окуней у старого моста! Прямо видел их под водой!

— Видел? — я поднял бровь, усаживаясь напротив.

— Ну… не видел-видел. — Федька замялся, подыскивая слова. — Как бы… знал? Слышал? Чувствовал? Будто вода сама рассказала: вот тут рыба, пять штук, плывут на восток.

Знакомые симптомы. Первый этап освоения водной сенсорики. Сначала смутные ощущения, потом всё чётче. Через месяц он начнёт не только слышать, но и наблюдать. Через два будет чувствовать эмоциональное состояние плывущих.

«Федька умный!» — одобрительно булькнула Капля. — «Старается!»

Её наивное одобрение дорогого стоило. Водные духи буквально видят людей насквозь.

Елена Павловна подсела к столу, налила себе чаю из пузатого фарфорового чайника. Чай дымился, пах мятой.

Нам тоже налила по чашке. Федька радостно накладывал себе сахар, а я прикидывал, чем заняться в первую очередь.

Прежде всего надо было закончить работу у Волнова. Ну и начать выполнять заявки из «Бюро Находок».

Шестьдесят новых клиентов не будут ждать вечно.

***

Волнова мы застали с поличным. Он сидел на своем троне, перевёрнутом ящике из-под селёдки, грыз в зубах потухшую трубку и с довольной улыбкой вносил какие-то данные в толстую тетрадь.

Не иначе, как подсчитывал доходы за вчерашний день.

— А, молодые люди! — он спохватился, увидев нас и торопливо сунул тетрадь под ящик.

Лодочник полез в карман жилетки за спичками, достал коробок с изображением какой-то восточной красавицы, чиркнул. Серная вонь на мгновение перебила все остальные запахи. Раскурил трубку заново, выпустил облако дыма.

— Готовы к работе? У меня тут лодки заждались! С утра уже три клиента приходили, хотели с улучшенными камнями кататься. А те уже расхватали.

У причала покачивались его суда, всего восемь штук. Еще четыре, движетели которых я улучшил вчера, действительно отсутствовали.

Я окинул их взглядом, прикидывая объём работы. Восемь камней нужно улучшить для Волнова по нашей договорённости. Это часа три, может четыре кропотливого труда.

Плюс шестьдесят заявок от Золотова.

Конечно, ради каждой из них не обязательно погружаться, с этим справится и Капля. Но такой объем информации она не запомнит, придётся отвлекаться и её направлять, а это еще сильнее растянет процесс.

У меня возникла идея лучше. Способ, который позволит и заявки выполнить, и подкинуть ученику очередное задание.

Но прежде чем загружать Федьку новой работой, нужно проверить, насколько хорошо он усвоил вчерашний урок.

— Иван Петрович, — обратился я к лодочнику. — Одолжите свой табак на минуту.

— Табак? — он выдернул трубку изо рта с такой скоростью, что искры полетели во все стороны. — Мой табак?!

Волнов прижал к груди жестяную банку, которая стояла рядом с ящиком. Банка была старая, помятая, но он обращался с ней как с сокровищем.

— Это мой личный запас! Специальная смесь! Три рубля за фунт! С вишнёвым листом и ромовой пропиткой!

— Для демонстрации всего лишь. Обещаю, вернётся в целости и сохранности.

Идея была простая, но эффектная. Показать Федьке новую технику поиска и одновременно подшутить над Волновым.

Повернулся к Федьке, который уже догадался, что сейчас будет задание. Весь подобрался, выпрямился, руки по швам, как солдат перед генералом. Даже дышать, кажется, старался тише.

— Сегодня изучаем продвинутую технику работы с водой. То, чему я тебя учил, можно использовать не только для слушания, но и для активного поиска. Предметы, которые не принадлежат воде изначально, создают в ней особые возмущения. Как камень, брошенный в тихий пруд, оставляет круги.

Федька закивал с таким энтузиазмом, что чуть не потерял свою кепку. Поймал её в последний момент, покраснел.

— И как это работает, господин Ключевский?

— Сейчас покажу на практике. Смотри внимательно.

Я взял банку из рук Волнова. Старик проводил её таким тоскливым взглядом, будто прощался с любимой женщиной, уезжающей в дальние края.

— Да не съем я ваш табак! Банка герметичная, специальная для речников, чтобы внутри ничего не отсырело.

— Смотрите только не потеряйте! — Волнов даже привстал со своего ящика. — Без табака я и дня не проживу!

Я начал раздеваться, укладывая одежду в свою лодку. План был прост. Спрячу банку на дне, Федька будет искать.

Капля незаметно поможет, а парень будет думать, что справился сам. Это важно для его уверенности. Уверенность для мага на первых порах важнее самой техники.

«Данила плавать будет!» — радостно забулькала Капля где-то под причалом. — «Капля знает место! Глубокое! С камнями!»

На причале уже начала собираться публика. Две торговки с корзинами свежей рыбы бросили своё занятие и подошли ближе. Рыбак на соседней лодке, седой мужик с руками, покрытыми старыми шрамами, перестал чинить сеть и с интересом наблюдал. Даже местный облезлый пёс, прибежал откуда-то из-за складов и сел у края причала, высунув розовый язык и виляя обрубком хвоста.

— Опять ныряльщик представление устраивает! — весело крикнула молодая торговка, поправляя красный платок, из-под которого выбивались русые кудри. — Эй, Марфа, иди сюда! Сейчас интересное будет!

Я нырнул с банкой в руке. Вода обволокла тело знакомым ощущением невесомости. Здесь, у причала, течение было слабое, ленивое, но я чувствовал каждый его изгиб, каждый водоворот у опор. Проплыл под водой метров десять в сторону. Видимость была плохая, вода мутная от поднятого лодками ила.

«Здесь! Здесь!» — Капля металась вокруг невидимым вихрем. — «Между камнями! Федька долго искать будет!»

Я нащупал расщелину между двумя валунами, поросшими скользкими водорослями. Засунул банку поглубже. Нарочно отплыл под водой метров на десять в сторону и вынырнул, отфыркиваясь.

— Готово! — крикнул я Федьке. — Теперь твоя очередь. Закрой глаза.

— Закрыть? — он растерялся. — Но как я найду, если не буду видеть?

— Глазами в мутной воде всё равно ничего не разглядишь. Помнишь вчерашний урок? Прислушайся к воде.

Федька стянул рубашку через голову, аккуратно положил на доски, расправил, чтобы не помялась. Парень явно нервничал, опасался провала. Это нормально, зато больше будет желания победить.

— Эй, парень! — крикнул Волнов, решив добавить азарта. — Если мой табак найдёшь за пять минут, получишь рубль! Целый серебряный рубль!

— Два рубля! — выкрикнул рыбак с соседней лодки, отложив сеть. — Спорим на два рубля, что не найдёт!

— Принято! — Волнов потёр руки с азартом заядлого игрока. — Давай, парень, покажи им класс!

Федька покраснел от внимания как рак в кипятке, но упрямо сжал тонкие губы. Прыгнул в воду решительно, вынырнул, закачался на волнах.

— Не слышу ничего особенного, — пробормотал он, и в голосе появились нотки начинающейся паники. — Только плеск воды…

— Не старайся услышать ушами. Почувствуй кожей, всем телом. Вода сама подскажет, где нужный предмет.

На самом деле подскажет Капля, но об этом ему знать совершенно не обязательно.

Он нырнул. Проплыл мимо нужного места на добрых два метра. Развернулся, поплыл обратно. Опять промахнулся. По привычке решил вернуться к обычному методу, открыл глаза, стал обшаривать дно по квадратам. На это у него может уйти не один час.

«Ой-ой!» — заволновалась Капля. — «Федька не туда! Помочь?»

«Помоги. Но незаметно».

«Капля умеет! Сделаю пузырьки!»

Федька вдруг замер под водой, повернул голову, словно прислушиваясь к чему-то. Поплыл прямо к камням уверенными гребками. Нащупал щель, вытащил банку. Вынырнул, держа её над головой как военный трофей. Лицо сияло таким восторгом, что казалось, он сейчас засветится изнутри.

— Получилось! Я правда почувствовал! Как будто… как будто вода стала другой в том месте! Более плотной что ли!

Зрители зааплодировали. Торговки что-то одобрительно закричали. Даже пёс залаял, подпрыгивая на месте.

Волнов бросился к Федьке, выхватил банку из его рук, открыл с тихим хлопком, понюхал содержимое с видом сомелье.

— Цел и невредим! Даже не отсырел! Эй, Митька! — обернулся к проигравшему рыбаку. — Гони два рубля! Говорил же, парень способный!

Пока шла расплата и Митька нехотя отсчитывал медяки, я обдумывал следующий шаг. Федька готов к самостоятельной работе. Я могу дать ему простые заказы, те, где вещи потеряны недавно и лежат на небольшой глубине.

Себе оставить сложные: старые потери, глубокие места, сильное течение, а еще те заявки, в которых упоминались крупные ценности, чтобы не вводить парня в соблазн.

Достал список заявок, быстро отсортировал первые двадцать. Протянул их Федьке.

— Вот тебе задание на утро. Список потерь. Начни Торгового моста. Там глубина небольшая, течение слабое.

Федька взял бумаги с таким благоговением, будто это была императорская грамота о даровании дворянства.

— Справлюсь! — выпалил он с жаром. — Клянусь, не подведу!

Он сразу же уткнулся в заявки. Губы парня шевелились, он читал про себя, водя пальцем по строчкам. Хороший признак. Но нужно убедиться.

— Федька, ты грамотный?

Он оторвался от бумаг. В карих глазах мелькнула гордость.

— А как же! Три года в ремесленной школе отучился. При фабрике Козлова была, бесплатная для детей рабочих. Читать, писать, считать до тысячи могу!

Его голос звучал с вызовом, будто он ожидал насмешки. Многие богатые считают, что беднякам образование ни к чему, только голову забивать ненужными мыслями.

— А что ж ушёл?

Федька потупился, почесал затылок.

— Семья того… обеднела. Отец на фабрике надорвался, заболел. Лекарства дорогие, доктора ещё дороже. А нвряльщикам платят сразу, наличными. За каждую находку. Знакомая история. Талантливый парень, которому не повезло с обстоятельствами. Таких в Озёрном крае наверное сотни. В прошлой жизни я основал целую академию для подобных самородков. Может, и в этой что-то подобное организую. Когда разберусь с текущими проблемами.

— Покажи, как читаешь. Вслух.

Федька выпрямился, откашлялся. Взял первый листок, поднёс к глазам:

— «Се-реб-ря-ное коль-цо с го-лу-бым кам-нем. По-те-ря-но у мос-та Трёх Арок».

Читает по слогам, но уверенно. А главное, он старается. Видно, как напрягается, чтобы не ошибиться передо мной.

Отлично. Теперь главная хитрость.

— Есть одна техника, которая поможет в поисках, — я придал голосу наставнический тон. — Перед каждым погружением нужно проговаривать описание вещи вслух. Полностью. С деталями.

— Зачем? — Федька нахмурился.

— Это помогает сосредоточиться. Когда произносишь вслух, создаёшь мысленный образ предмета. А эта способность лучше работает, когда точно знаешь, что ищешь. Понимаешь?

— Понял! Проговаривать вслух. Чтобы сосредоточиться.

На самом деле это было для Капли. Она не умела читать — какой водному духу смысл в человеческих закорючках? Но слышала отлично. И если Федька будет зачитывать описания, она будет знать, что искать.

«Капля не умеет читать!» — обиженно булькнул дух. — «Буквы глупые! Зачем Капле буквы? Капля и так всё знает!»

«Конечно, знаешь. Ты же самая умная».

«Самая умная! И самая красивая! И самая быстрая!»

— Давай прямо сейчас потренируемся, — предложил я.

Федька взял первый листок, прочитал уже громче, увереннее:

— «Серебряное кольцо с голубым камнем, потеряно у моста Трёх Арок вчера вечером. На внутренней стороне гравировка „Е.М.“.»

«Слышала!» — радостно отозвалась Капля. — «Колечко! Блестящее колечко! С синим камушком! Капля найдёт! У моста! Знаю где мост!»

Отлично. Система работает.

— Иван Петрович, — повернулся я к Волнову. Старик уже закончил пересчитывать выигранные два рубля и теперь с довольным видом набивал трубку свежим табаком. — Сколько стоит арендовать лодку на день?

— Лодку? — он оторвался от монет. — Это пять рублей в день, стандартный тариф!

Я полез за кошельком, но Волнов остановил меня жестом.

— Стой-стой! Ты что, всерьёз собрался платить? После того, что ты с моими камнями сделал?

Он встал со своего ящика, подошёл ближе.

— А, ладно! Не нужны мне твои деньги. После того что ты с камнями сделал — это я тебе ещё должен остался! Пусть берёт четвёрку, её реже всего заказывают.

Старик повернулся к Федьке, окинул его оценивающим взглядом: от стоптанных сапог до латаной куртки.

— Парень, умеешь с движетелем управляться?

— Я… нет, — честно признался Федька. — Только на вёслах плавал.

— Научишься! Не боги горшки обжигают! — Волнов махнул трубкой.

Он повёл нас к дальнему концу причала, где покачивалась на воде самая потрёпанная лодка из всего его флота. Краска облупилась, обнажая серое дерево. Не удивительно, что её заказывали нечасто.

Но Федька смотрел на неё как на чудо. Его глаза горели тем особенным огнём, который бывает у детей утром в день рождения.

— Мне? Правда мне? С движетелем? С настоящим русалочьим камнем?

Его голос сорвался на последних словах. Он протянул руку, коснулся борта так осторожно, будто боялся, что видение исчезнет.

— Только к вечеру верни! — строго сказал Волнов, но в глазах плясали добрые искорки. — И если утопишь, будешь до конца жизни отрабатывать!

— Не утоплю! Клянусь матерью! — Федька уже спрыгнул в лодку. Она опасно накренилась, но выдержала. — Я аккуратно! Как с младенцем! Нет, как с хрустальной вазой!

Он погладил борт, проверил рычаг движетеля. Руки дрожали от волнения. Наверное, он мечтал об этом годами: управлять лодкой с русалочьим камнем, как богатые купцы, а не грести вёслами целый день до мозолей.

— Федька, — окликнул я его. — Где мы встретимся вечером?

— А… — он растерялся, заморгал. — Где скажете, господин Ключевский? Я могу приплыть куда угодно… К вашему дому? Или сюда, к пристани?

— Не переживай, — я небрежно махнул рукой. — Я тебя найду.

Эффект был мгновенным. Федька побледнел так, что веснушки на носу стали похожи на россыпь медных монет на снегу.

— Найдёте? Где угодно? Но как?

— Ты же мой ученик теперь. Между нами установилась связь. Я всегда могу почувствовать, где ты и что делаешь. Через воду. Вода всё помнит и всё рассказывает тем, кто умеет слушать.

Через Каплю я действительно мог его найти. Но пусть думает, что это моя личная магия.

И дело было не в желании напугать или контролировать. Федька показал себя честным парнем. Но он будет работать с чужими ценностями, иногда очень дорогими. Человеческая природа слаба, особенно когда дома больной отец и пустой стол. Пусть знает, что за ним присматривают. Это убережёт его от соблазнов, которые могут разрушить его репутацию и жизнь.

Федька сглотнул так громко, что было слышно на весь причал.

— Даже… даже если я буду на другом конце города?

— Хоть на другом берегу озера. Вода едина, Федька. Что знает одна капля, знают все.

«Правда-правда!» подтвердила Капля. «Все капли знают! Капля главная капля! Капля всем каплям расскажет про Федьку!»

— Я буду хорошо работать! — выпалил Федька. Лицо его пылало решимостью. — Честно! Все заказы выполню! И ни копейки лишней не возьму! Клянусь!

— Знаю, — я кивнул. — Иначе бы не доверил тебе это дело. Ты хороший парень, Федька. И способный. Не подведи моё доверие.

Он выпрямился, расправил плечи. В этот момент он выглядел не как вечно голодный ныряльщик, а как молодой рыцарь, получивший первое задание от сюзерена.

Волнов похлопал его по плечу:

— Давай, парень, плыви! Удачной охоты! И помни: моя лодка, моя репутация! Не вздумай гоняться наперегонки с молодыми купчиками! Четвёрка старая, может и развалиться!

Федька оттолкнулся от причала. Первые секунды лодка двигалась по инерции, потом он осторожно толкнул рычаг движетеля. Лодка дёрнулась, чуть не врезалась в соседнюю, но Федька успел вывернуть румпель.

— Осторожнее! — крикнул Волнов. — Сначала прямо! Повороты потом освоишь!

Лодка выровнялась и поплыла вдоль канала. Медленно, неровно, камни были слабые, почти разряженные. За четвёркой явно следили не так хорошо, как за остальными. Но на лице Федьки сияла счастливая улыбка.

Система запущена. Федька будет нарабатывать опыт, а Капля незаметно помогать. А у меня освобождается время для важных дел.

***

После того как Федька скрылся за поворотом канала, я вернулся к оставшимся камням. Они лежали как пациенты перед операцией — тусклые, уставшие, но вполне живые.

Работа пошла быстро, руки уже помнили каждое движение. Энергия текла через пальцы привычными узорами, как вода находит старое русло. Первая пара отозвалась сразу, словно ждала этого момента. Вторая сопротивлялась, один камень был старше своего напарника лет на десять, пришлось их долго уговаривать работать вместе. К третьей паре ладони уже покалывало от энергии, но приятно, как от горячего чая в холодный день.

Пока я методично вплетал силу в кристаллическую решётку, Волнов сидел рядом на своём вечном троне, покуривал трубку и комментировал каждого проплывающего мимо. Дым из его трубки поднимался ровными кольцами, старый лодочник выпускал их с точностью часового механизма.

Время текло незаметно. Прошел час, за ним второй. Работа не была утомительной, скорее увлекала своей кропотливостью. Я слышал, что подобным образом собирают головоломки или мозаики, чтобы успокоить нервы. Нервы у меня были в порядке, но в какой-то момент я достиг такого уровня автоматизма, что вполне мог разговаривать, не прерывая процесса.

— Иван Петрович, — начал я, не открывая глаз. — Теперь ваши лодки будут намного быстрее обычных. Нужно предупредить пассажиров о безопасности.

Волнов к тому времени успел приготовить себе чай и сейчас вернулся с дымящейся кружкой. В воздухе запахло мятой и мёдом.

— В смысле? — голос у него был недоумённый.

— Вы же сами Федьке говорили про купчиков, чтобы не гонялся. Улучшенные камни дают в полтора раза больше скорости, чем обычные. На резком повороте людей может просто выбросить за борт. Особенно дам в их широких юбках с кринолинами. Они как паруса работают.

Послышался звук, будто Волнов поперхнулся чаем. Закашлялся, застучал себя кулаком по груди.

— Ах ты ж… Мать честная! Точно ведь! Митька-перевозчик, слышал о таком? В прошлом году так двух сестёр Соболевых искупал на повороте у Банковского моста! Они на него в суд подали! За моральный ущерб, испорченные наряды и подмоченную репутацию! Две тысячи отвалил! Пришлось лодку продать.

— Сделайте предупреждающие таблички, — предложил я. — Повесите на каждую улучшенную лодку.

— Гениально! Таблички! Как я сам не додумался!

Волнов вскочил со своего ящика так резко, что тот опрокинулся. Бросился к своей конторке. Там что-то загремело, упало, покатилось. Старик выругался витиевато. Вернулся с огромным куском мела, похожим на кусок мыла, и доской, которая когда-то была частью чьего-то забора или настила.

Начал выводить большими кривыми буквами: «НОВЫЕ БЫСТРЫЕ ЛОДКИ! ДЕРЖИ…»

Остановился, почесал лысину. Посмотрел критически на надпись.

— Не то. Слишком длинно. Народ читать не будет.

Плюнул на тряпку, стёр надпись, размазав мел в белое облако. Написал заново, уже покрупнее: «ОСТОРОЖНО! СКОРОСТЬ!»

— И вот ещё что, — добавил я, переходя к последней паре.

Эти камни были почти близнецами: одинаково тусклые, одинаково уставшие, как старые рабочие лошади. Но если их правильно настроить друг на друга, создать резонанс… Начал осторожно сближать их энергетические поля, как настройщик сводит звучание двух струн.

И тут вдруг большая чайка, из тех жирных и наглых, что вечно крутятся у причалов в поисках рыбных потрохов, спикировала с неба. Схватила один из уже готовых камней жёлтым клювом и взмыла вверх.

— А ну брось, зараза! — заорал Волнов, вскакивая и размахивая руками как ветряная мельница. — Разорить меня решила.

Мне тоже не с руки было терять результат своего труда. Так что я просто потянулся к камню и резко нагрел его. Пускай это минерал, а не вода, но он содержал энергию моей стихии.

Чайка изумленно выпустила камень из клюва. Он полетел вниз и упал точно в подставленную шляпу Волнова.

— Вот зараза пернатая! — он погрозил кулаком улетающей чайке, которая возмущённо кричала. — Совсем обнаглели! Страх потеряли! Ух, горячий какой! — он схватил камень из шляпы и обжегся.

— Улучшенные камни держат заряд в два раза дольше обычных, — невозмутимо продолжил я свою фразу. — Я укрепил их внутреннюю структуру.

Разумеется лодочник тут же забыл про странный нагрев камня.

— Что?! В два раза?!

Он начал загибать пальцы, что-то подсчитывая. Наконец он выдал результат, выдохнув с присвистом:

— Сто шестьдесят рублей экономии в месяц! Данила, ты понимаешь, что это значит?! Это же почти две тысячи в год! Я смогу купить ещё три лодки! Нет, четыре!

В этот момент к причалу подплыла узкая прогулочная лодка. На вёслах молодой человек в соломенной шляпе, весь красный от усилий. На корме девушка под кружевным зонтиком, в платье цвета утренней розы, делала вид, что не замечает его мучений. Классическая картина не слишком успешного свидания.

— Лодку с движетелем! — потребовал молодой человек, стараясь не задыхаться. — Самую быструю!

— Две сдал уже, готовых с улучшениями нет! — крикнул Волнов и повернулся ко мне с хитрой улыбкой. Глазки заблестели азартом торговца, учуявшего выгодную сделку. — А знаешь что, Данила? У меня же ещё четыре лодки без улучшений остались. Те самые, что не вошли в нашу первую партию. Когда сможешь их сделать? За отдельную плату, разумеется.

— Сначала нужно закончить заказ Добролюбова, — ответил я. — Десять больших промышленных камней. Это дня три-четыре работы, если всё пойдёт гладко. А если возникнут сложности…

— Понимаю, конечно же. Спасибо что за эти взялся вперёд. Помню, что ты пообещал, но все равно спасибо!

Мысли плавно перетекли на заказ Добролюбова.

Камни для барж требуют огромного количества энергии. Конечно, можно использовать запас из Синей дыры, где я оставил элементалей-хранителей. Но это стратегический резерв, тратить его сейчас глупо. Лучше поохотиться на новых монстров. Каждая битва с одним из них делает меня сильнее, расширяет магические каналы, возвращает навыки прошлой жизни. Надо использовать этот способ, пока от него есть такая отдача.

— Всё! Готово!

Я выпрямился, протягивая последнюю пару камней. С ними пришлось повозиться дольше всего.

— Квасу хочешь? — предложил Волнов. — От Глаши принес сегодня, свежий!

В его голосе появились теплые нотки. И кружка в его руках была не простая оловянная., а расписная фарфоровая, с цветочками и птичками. Подарок? Похоже, роман старого лодочника развивается успешно.

— Спасибо, не откажусь.

Квас был отличный: кислый, бодрящий. Холод растёкся по горлу, по груди, принёс облегчение. Всё же я устал, тело затекло, находясь почти без движений.

— Это тебе спасибо, Данила, — Волнов едва ли не пританцовывал от нетерпения.

Хотелось испытать новые камни. Он был настоящим фанатом своего дела и думал не только о прибыли, но радовался самому факту, что у него теперь самые быстрые лодки в городе.

— Как будет готово, я сообщу. К Добролюбову вместе поедем.

Мы обменялись рукопожатием, и я направился к своей лодке.

Библиотека ждёт, а в ней пыльные подшивки с записями о местах, где гибнут люди. Весёлое чтение для полуденного визита. Кирилл Матвеевич наверняка не обрадуется моему интересу к очередному проклятому месту. Опять начнёт отговаривать, причитать, рассказывать истории о молодых людях, которые не ценят жизнь.

Старый библиотекарь не понимает главного: я не ищу смерти и не маюсь от любопытства. Я ищу силу. Силу, которая поможет вернуть мне прежнее могущество.

***

Я плыл по каналу, размышляя о предстоящих делах. Библиотека, поиски информации об очередном «гиблом месте», камни для Добролюбова… И вдруг поймал себя на мысли, что давно не виделся с Надеждой Светловой. Три дня прошло с последней встречи. Для партнёров по проекту это нормальный срок, но что-то внутри настойчиво требовало увидеть её снова.

Формального повода для звонка не было. Корпуса приборов от Шестакова будут готовы только послезавтра, новых прорывов в исследованиях тоже нет.

Но после того как мы вместе гонялись по Аптечному переулку за сбежавшим элементалем, после увлеченной работы над чертежами тестера, после её спокойного «я никому не расскажу» в ответ на мою тайну, мы вышли на новый уровень доверия.

Я с удивлением понял, что Надя стала единственным человеком, с которым мне будет приятно увидеться просто так. Я чувствовал в ней талант и внутреннее благородство и при этом никакого коварства или корысти.

Поэтому я просто достал чарофон и набрал ее номер.

— Клиника доктора Светловой, — голос в трубке звучал чуть устало.

— Надежда, это Данила. Не помешал?

— Данила! — грохот на том конце провода, звон разбитого стекла, что-то тяжёлое покатилось по полу. — Ой, простите. Я только что… впрочем, неважно, у меня еще есть. Нет, конечно не помешали! У меня есть потрясающие новости! А вы почему звоните? Что-то случилось?

— Нет, просто хочу предложить пообедать вместе. Обсудим ваши находки за нормальной едой, а не в окружении колб с заразой.

— Боже, да! Еда! Я помню это слово! Это то, что нормальные люди употребляют три раза в день, да?

Я улыбнулся. Это так на неё похоже — увлечься до полного забвения. В прошлой жизни я знал таких магов-исследователей. Они либо делали великие открытия, либо умирали от истощения над своими манускриптами.

— Тогда с меня обед, а с вас «потрясающие новости», — сказал я. — Буду у вас через полчаса.

Глава 4

Аптечный переулок дремал в полуденной тишине. Воздух здесь всегда был густой от запахов. Пахло сушеной ромашкой, цветущей липой, мятой, и еще чем-то неуловимо терпким, лекарственным.

Надежда вышла из дверей клиники, на ходу поправляя воротничок и манжеты синей блузки. Видно, только что сняла с себя белый халат, чтобы оставить внутри.

Движения у неё были быстрые, немного угловатые. Как у человека, который внезапно вспомнил о существовании внешнего мира. В причёске, обычно изящной и аккуратной, красовался воткнутый в светлый пучок карандаш. Наверное, записывала что-то и машинально засунула в волосы.

Стетоскоп болтался на шее, блестя как ожерелье.

— Готова! То есть… ой, секунду…

Она остановилась, осмотрела себя. Сняла стетоскоп, аккуратно сложила его концы, убрала в сумку. Потом нащупала рукой карандаш в волосах, попыталась вытащить, но тот намертво запутался.

— Ай! Ай-ай-ай! Данила, помогите, пожалуйста!

Подошёл ближе. Карандаш действительно безнадёжно застрял. Пришлось осторожно распутывать волосы, прядь за прядью. Они были очень мягкие, шелковистые на ощупь.

— Вот так… ещё немного… всё, свободны.

— Спасибо! — она потёрла голову, проверяя, не осталось ли ещё карандашей. — Я вечно забываю, что засовываю их в причёску. Оказывается, это очень удобно. На прошлой неделе обнаружила там три штуки одновременно. Целый арсенал!

Мы неспешно пошли по переулку. Надежда вела уверенно, здороваясь по пути с прохожими. За месяц в городе она успела стать своей.

— Я знаю отличное место. «Трактир у Трёх мостов». Там недорого, но готовит сама хозяйка, Маша. Домашняя кухня, всё свежее, с душой.

— Как же вы узнали про это место, если забываете обедать? — подшутил я.

— О, вы угадали, — улыбнулась Надя, — Я бы ни за что не узнала. Это Маша подсказала, она меня подкармливает с тех пор, как я вылечила её астму.

— Астму?

— Которая оказалась вовсе не астмой! — победно заявила Надя. — Представляете, женщина десять лет мучилась, кашляла по ночам, задыхалась. А оказалось, банальная аллергия на козью шерсть! Старый бабушкин плед, семейная реликвия. Подарила его племяннице, и «астма» исчезла за два дня. Маша теперь считает меня волшебницей.

Трактир понравился мне сразу.

Зал был небольшой, но уютный до невозможности. Деревянные столы, отполированные до медового блеска локтями тысяч посетителей. На стенах старые фотографии Синеозёрска, пожелтевшие от времени. В углу булькал огромный аквариум. На дне дремал толстый сом. Я пожалел об отсутствии Капли, ей бы тут понравилось.

— Надежда Андреевна! — из кухни выплыла Маша.

Полная женщина лет пятидесяти, с добрым круглым лицом и быстрыми карими глазами. Щёки розовые от жара печи, на лбу испарина. Фартук безупречно чистый, но руки в муке, видимо, как раз тесто месила для вечерней выпечки.

— Слава богу, пришли наконец! Когда последний раз нормально ели?

— Эм… — Надежда задумалась, загибая пальцы. — В субботу? Кажется, в субботу был суп…

— Сегодня вторник, милая. Вторник!

— О, — удивилась Надя. — Тогда действительно давно.

Маша всплеснула руками и решительно усадила нас за столик у окна. Стол на двоих, с видом на канал. Скатерть в мелкую красно-белую клетку, чистая, но с аккуратно заштопанным углом, видно кто-то неосторожно прожег сигаретой.

На столе стояли солонка и перечница в виде уточек, трогательная парочка. Мимо окна как раз проплывала настоящая утка с выводком утят. Поздний выводок, пушистые и неуклюжие.

— Что будете заказывать? Хотя знаете что, я сама решу. Вам нужно хорошо поесть!

Но Надежда уже схватила меню, простой лист, написанный от руки красивым старомодным почерком.

— Маша, пожалуйста! Дайте мне самой выбрать! Мне нужно прочувствовать это удовольствие!

Читала вслух, смакуя каждое слово, как поэму:

— «Уха с расстегаями»… «Судак в сливочном соусе с молодым укропом»… «Жаркое по-купечески в горшочке»… «Котлеты домашние с пюре»… Боже, я хочу всё! Можно мне всё? Вы ведь не сильно спешите? — обратилась она ко мне.

— Берите всё, что хотите, — сказал я, наблюдая, как её глаза загораются детским восторгом.

— Правда? Тогда… тогда мне уху! Обязательно уху! И судака! И морс клюквенный, холодный! И что-нибудь сладкое на десерт!

— Наполеон есть, — Маша улыбнулась материнской улыбкой. — Свежий, утром пекла. Крем заварной, как вы любите.

— Вы ангел, Маша! Настоящий ангел в фартуке!

Я заказал жаркое по-купечески. Маша умчалась на кухню, откуда немедленно донёсся грохот кастрюль и её командный голос:

— Петя! Живо уху для доктора! Самую лучшую! И судака не пересуши, я проверю! И расстегаев горячих!

Надежда тем временем достала из сумочки свой рабочий блокнот. От него сразу потянуло резким запахом реактивов, который, впрочем, быстро растворился в окружающем аромате вкусной еды.

— Смотрите, что я обнаружила! — она раскрыла блокнот на странице с нарисованной от руки картой. — Я составила схему заражения воды по всему городу!

Карта оказалась весьма подробной. Каналы отмечены синими линиями, кварталы квадратиками, и везде рассыпаны цветные точки. Зелёные, жёлтые, красные, как светофоры.

— Сто двадцать три пробы! — гордо объявила она. — Из всех районов! Из каналов, колодцев, водозаборов. И знаете, что я обнаружила?

— Систему?

— Именно! Абсолютно чёткую систему! Смотрите, красные точки, это опасная концентрация заражения. Видите, как они концентрируются? Вокруг старых колодцев, словно зараза как раз исходит от них самих.

«Либо их заразили хитрые мерзавцы, которым выгодна монополия», — подумал я. Каждый новый факт ложился подтверждением чудовищной мысли, что эпидемия носит искуственный характер.

— Самими колодцами к счастью никто не пользуется, — продолжила Надя, не заметив моих размышлений. — Даже бедняки стараются купить бутилированную воду. В крайнем случае кипятят воду из каналов. Там много другой заразы, но по крайней мере концентрация элементалей намного ниже. Так что худшее, что им грозит, небольшое недомогание.

— А что с бутилированной? — уточнил я. — Уверен, что её вы проверяли в первую очередь.

— Тут тоже всё непросто, — Надя принялась листать свои записи. — Если покупать воду в крупных магазинах или ресторанах, там качетство гарантируется. Ни одной зараженной пробы. Но стоит поискать продавцов на пристани или на рынках, как начинается чистая рулетка. На три-четыре хорошие пробы обязательно выпадает одна зараженная. И знаете, что интересно?

— Что же?

— Сама упаковка, печати, бумаги могут быть в идеальном состоянии, — Надя покачала головой. — А внутри — отрава. Одно удивляет, «Чистый источник» у Добролюбова всегда качественный. Правда у перекупщиков его и не найдешь, разбирают быстро. Но всё равно это обнадёживает.

— Это означает, что мы обращаемся к правильному человеку, — продолжил я её мысть.

В этот момент принесли уху. Аромат тут же сбил нас с мысли, отодвинув всё остальное на второй план.

В глубокой керамической тарелке с щербинкой на краю плавали благородные куски разной рыбы. Белый судак, розоватый окунь, и наверняка был ёрш для навара, хоть по правилам его должны были выбросить после готовки.

Сверху, мелко порезанный укроп и половинка варёного яйца. Бульон прозрачный, золотистый. К ухе подали расстегаи, маленькие открытые пирожки с рыбой, ещё дымящиеся.

Надежда наклонилась над тарелкой, вдохнула пар, и на её лице появилось выражение абсолютного блаженства.

— М-м-м… Маша! Это изумительно!

— Ешьте, милая, ешьте, пока горячее!

Моё жаркое прибыло следом в основательном глиняном горшочке, накрытом лепёшкой из теста.

Я снял лепешку, и горячий пар пахнул в лицо, принося с собой умопомрачительные запахи. Говядина, нарезанная крупными кусками, картошка, морковь кружочками, грибы, целые крохотные луковки, и всё это не меньше часа томилось в печи, пропитываясь соками друг друга. Мясо буквально расползалось от прикосновения вилки.

— Кстати, — сказал я, отправляя в рот кусок тающей говядины, — заказал корпуса для наших приборов. У одного местного мастера, Петра Савельича Шестакова.

— Не слышала про такого, — Надежда на мгновение отложила ложку. — И как он вам? Можно доверить такую задачу?

И я принялся рассказывать про свой визит в переулок Шестерёнок, и неисгладимое впечатление, которое произвёл на меня мастер.

Надя слушала, и улыбка её становилась всё шире. Вскоре она едва могла сдерживать смех.

— А когда я показал ему наши чертежи, началось настоящее представление. «О, прибор для воды! Чудесно! Восхитительно! А знаете что? Давайте добавим подогрев! Представьте, проверяете воду и тут же можете вскипятить чай! Нет, лучше добавим охлаждение! Холодный лимонад! Нет, и то, и другое!»

В этот момент принесли судака. Белоснежное филе рыбы под нежным сметанным соусом с гарниром из молодого картофеля.

Надежда на секунду отвлеклась, глядя на рыбу с благоговением, но тут же вернулась к рассказу.

— Что еще предложил этот непризнанный гений?

— Дальше он решил, что прибору совершенно необходим музыкальный модуль. Чтобы пел весёлые песни, пока проверяет воду. А кульминацией стала его идея добавить функцию приготовления капучино!

Надежда поперхнулась картошкой, закашлялась. Я протянул ей стакан с морсом.

— Спасибо… Капучино?! В медицинском приборе?!

— Его логика была безупречна: «Раз уж прибор работает с водой, почему бы заодно не готовить кофе? Убедился в качестве воды, свари капучино! Два в одном! Удобно же!»

Теперь она смеялась открыто, без смущения. Смех у неё был заразительный, искренний.

— Мы обязательно покажем это Добролюбову! «Сударь, наш прибор не только определит заразу, но и споёт вам арию из оперы!»

— «И сварит капучино по вашему вкусу — крепкий, средний или с корицей!»

На десерт принесли «наполеон». Сразу три куска.

Надежда взяла один, откусила. Крем тут же оказался у неё на носу.

— У меня что-то на лице? — спросила она, скосив глаза.

— Абсолютно ничего.

— Врёте! — она попыталась стереть салфеткой.

Не там. Ещё попытка — мимо. Третья — вообще в другую сторону.

— Дайте, я.

Забрал у неё салфетку и легко справился с задачей.

Оставшиеся два куска Маша заботливо погрузила в картонную коробочку. С собой.

— Стратегический запас, — прокомментировала Надя. — На случай, если опять забуду про существование еды.

Пришло время платить. Я достал кошелёк, отсчитал пять рублей бумажными ассигнациями. Маша сначала замахала руками:

— Что вы! Доктор нас всех лечит, как же мы с неё деньги возьмём! Это неправильно!

Но я настоял, вложил ей в руку деньги, добавив сверху ещё серебряный рубль:

— Это за прекрасный обед. И за заботу о нашем докторе.

Надя тоже попыталась возмутиться, но я взял с неё обещание, что она накормит меня в следующий раз.

Маша прижала деньги к груди, растроганная. Когда Надя уже прошла к двери, владелица трактира шепнула мне вслед.

— Присматривайте за ней, ладно? А то она себя совсем не бережёт.

На улице Надежда как-то естественно взяла меня под руку. Мы шли медленно, никуда не торопясь, просто наслаждаясь моментом.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За обед, за компанию. За то, что вытащили меня из лаборатории. Я иногда так погружаюсь в работу, что забываю — кроме образцов заразы и формул есть ещё мир. Солнце, еда, люди…

— Мир никуда не денется. Будет ждать, пока вы спасёте его от эпидемии.

— Не смейтесь. Я правда хочу помочь. Хотя вам ли это не знать, ведь без вас я бы не справилась.

У дверей клиники мы остановились. Она поднялась на цыпочки, ей пришлось придерживаться за мой рукав для равновесия, и быстро поцеловала в щёку. Губы были тёплые, мягкие.

— Позвоните, как только Шестаков закончит корпуса! Я должна увидеть этот поющий кофейный аппарат!

И убежала в клинику, прижимая к груди свёрток с драгоценным «наполеоном», как ребёнок, которому доверили важное сокровище.

Я улыбнулся своим мыслям, совершенно неконкретным, но при этом очень светлым. И даже мрачные тайны, которые ждали меня в библиотеке, не казались мне настолько тёмными.

Этот мир определённо стоил того, чтобы его спасать.

***

Федька Налим сидел на носу старой лодки Волнова и не мог поверить своему счастью. Лодка с русалочьим камнем! Настоящая! Пусть старая, пусть облупленая!

Рычаг под рукой был тёплым от солнца. Федька толкнул его вперёд, лодка послушно двинулась. Без вёсел! Сама!

«Молодец!» что-то булькнуло справа.

Федька оглянулся. Никого. Показалось.

Он достал список заявок. Господин Ключевский сказал читать вслух, для концентрации. Федька старательно выполнял.

— Так, первая… «Серебряная ложка госпожи Мельниковой. Упала вчера у Рыбного моста».

Федька подплыл к мосту. Вода была мутная, дна не видно. Но он вспомнил совет своего наставника, не смотреть, а чувствовать.

Налим закрыл глаза и опустил руку в воду. Вода прохладная, течение слабое. И вдруг словно кто-то дёрнул. Там! Под третьей опорой!

Федька нырнул не раздумывая. Принялся копаться в мусоре, каких-то обломках и осколках. Какой только дряни не скапливается под мостами. Руки нащупали что-то металлическое. Вынырнул — в руке ложка! Правда, не серебняная, а железная. И ржавая.

«Не та!» — опять булькнуло рядом. — «Другая! Дальше!»

Федька вздрогнул. Точно послышалось. Или это вода так разговаривает, как учил господин Ключевский? Прямо словами?!

Налим нырнул снова. На этот раз нашёл оловянную ложку. С инициалами «Д.М.». Тоже не то, но всё равно находка.

На третий раз повезло. Вытащил точно ложку госпожи Мельниковой, с её вензелем.

— Получилось! — выдохнул Федька, выныривая. — Господин Ключевский будет доволен!

Следующая заявка: «Медный грош, антикварный. Потерян неделю назад у моста Трёх Арок».

У моста Трёх Арок было оживлённо. Баржи разгружались, торговки ругались, кто-то ловил рыбу прямо с причала.

— Медный грош, — прочитал вслух Федька. — Потерян неделю назад. На одной стороне царапина в виде креста.

— «Монетка! Маленькая монета!» — услышал он.

Или почувствовал? Странное ощущение, будто вода сама подсказывает.

Нырнул. На дне среди ила что-то блеснуло. Схватил сразу же. Медная монетка! С царапиной!

За первые два часа, Федька выполнил семь пунктов из двадцати. А еще нашел несколько странных, но очень блестящих вещей. Например дешёвые бусы из блестящих стекляшек. Вода снова потянула его туда, но сам Федька так и не понял, с какой целью.

— Эй, Налим!

К причалу подгрёб Митька Свисток. Тощий, злой, вечно всем недовольный.

— Чего тебе?

— Слышал, ты к новому ныряльщику на работу нанялся?

— Не твое дело, — огрызнулся Федька. — Плыви своим ходом.

— Как раз моё! — заныл Свисток. — Предал нас ради наживы. Но учти, тебе это так не пройдет… твой новый учитель за тобой не будет присматривать вечно, так что ходи и оглядывайся! Ой!

Свисток резко ухватился за борта. Лодка под ним заходила ходуном, словно она попала в центр водоворота. Но вокруг вода была спокойной.

— Сами оглядывайтесь! — Федьке стало смешно. — А мой наставник за мной присматривает всегда! Даже сейчас!

***

Я плыл к библиотеке, решив проверить Федьку через Каплю.

Мир изменился. Вместо визуальных образов — ощущения. Вода вокруг Федьки пахла илом и железом. На дне россыпь мусора вперемешку с потерянными вещами.

Через восприятие Капли я видел: парень работает с полной отдачей. Не думает о награде, считает находки, переживает, достаточно ли.

«Федька хороший!» — доложила Капля. — «Нашёл семь вещей!»

«Молодец. Помогай дальше».

«Капля поможет!»

Хороший парень, подумалось мне. Из него выйдет толк. Не только как из мага, но и как из человека.

***

В читальном зале библиотеки царил обычный студенческий хаос. Медицинский факультет готовился к экзаменам с отчаянием утопающих. За длинными дубовыми столами, исцарапанными поколениями нерадивых студентов, сидели измученные юноши и барышни. Горы учебников высились как крепостные стены. Кто-то дремал прямо на конспектах. Кто-то отчаянно зубрил, шевеля губами и загибая пальцы. В углу двое студентов вели тихий, но яростный спор о строении печени, тыча пальцами в анатомический атлас и шипя друг на друга как разъярённые гуси.

— Данила Ключевский! — из-за конторки поднялся Кирилл Матвеевич.

Старик выглядел ещё более усталым, чем обычно. Редкие седые волосы были растрёпаны, видимо, опять лазил на верхние полки сам. В руках он держал потрёпанный том в кожаном переплёте, закладка торчала как язык.

— Рад вас видеть живым и… — он прищурился, разглядывая меня через трещину в стекле, — относительно невредимым. После ваших визитов я всегда жду худшего.

«Достопримечательности», так он деликатно назвал проклятые места, где гибнут люди. После моих запросов про Синюю дыру и Чёрную яму он встречает меня как врач встречает пациента с опасной склонностью к самоповреждению.

— Хотел бы продолжить изучение местного фольклора, Кирилл Матвеевич.

— Фольклора, — он хмыкнул, и звук получился одновременно ироничным и печальным. — Молодой человек, я работаю здесь сорок два года. Знаете, сколько любителей «фольклора» я видел? Двадцать три человека. Знаете, сколько из них вернулось за второй книгой? Четверо. А за третьей — только вы.

Это было неожиданно мрачно даже для Кирилла Матвеевича. Видно старик сегодня не в настроении

— Что с остальными?

— Газеты о них писали. В разделе некрологов. «Трагически погиб при невыясненных обстоятельствах». «Пропал без вести». «Найден в состоянии помешательства». Выбирайте, что больше нравится.

Он вздохнул так глубоко, что, казалось, выдохнул годы жизни. Потом выпрямился, профессиональный долг взял верх над личными страхами.

— Ладно, что на этот раз?

— Бабий затон.

Кирилл Матвеевич замер, затем покачал головой.

— Бабий затон… Мёртвый плёс… Место, где мужчины идут на смерть с улыбкой. Зачем вам эта мерзость?

— Научный интерес. Почему только мужчины?

— Научный интерес, — он покачал головой. — Знаете, нужно множество побед, чтобы стать героем. И всего одно поражение, чтобы перестать им быть. Насовсем.

Но он пошёл вглубь библиотеки, и я последовал за ним. Здесь, между стеллажами, было тихо и прохладно. Пыль висела в воздухе как золотая завеса. Запах старой бумаги здесь был гуще, слаще.

— Так, где же оно… — бормотал библиотекарь, водя пальцем по корешкам. — Веселовский… Веселовский… А, вот!

Он вытащил толстую тетрадь в потрёпанном кожаном переплёте. Кожа потрескалась, местами облезла, обнажив картон. Но тетрадь была целой.

— Записки фольклориста Веселовского. 1889 год. Он три месяца прожил в деревне у затона, опрашивал местных. Потом уехал и больше никогда не возвращался.

— А тетрадь откуда взялась? — удивился я.

— Прислал по почте, — заявил библиотекарь и тут же говорился, — наверное. Как еще она бы сюда попала?

Дальше он стал собирать материалы со всей библиотеки. Поднимался на стремянку за газетными подшивками. Древняя конструкция скрипела и шаталась. Я придерживал её, пока старик рылся на верхних полках.

Вернулись в читальный зал. Кирилл Матвеевич разложил собранные материалы на свободном столе у окна.

— Вот, первое документальное упоминание. Полицейский рапорт 1862 года.

Я взял документ. Бумага хрупкая, как осенний лист. Почерк официальный, с завитушками:

14 октября 1862 года. Бабій затонъ.

Купецъ 3-й гильдіи Прохоръ Медвѣдевъ, 42 лѣтъ, во время прогулки съ супругой внезапно покинулъ лодку и направился вплавь къ центру плёса. На оклики не реагировалъ. Свидѣтели отмѣчаютъ: лицо являло странное блаженство. Попытки спасенія безуспѣшны. Тѣло не найдено.

Происшествіе схоже съ случаями 1854, 1859 и 1861 годовъ.

Исправникъ Голицынъ

— Всегда одинаково, — прокомментировал Кирилл Матвеевич, поправляя очки. — Мужчина любого возраста и сословия вдруг замирает, улыбается и идёт в воду. Добровольно. С радостью.

Я подумал, похоже на классическое ментальное воздействие. В прошлой жизни я встречал сущностей, способных вызывать эйфорию перед смертью. Милосердные убийцы, в своём роде. Жертва умирает счастливой.

— А женщины?

— В том-то и загадка! — он оживился, глаза заблестели за стёклами очков. — Женщины не только выживают, они там бельё стирают! Веками! Знают про опасность и всё равно приходят!

Он раскрыл тетрадь Веселовского на закладке. Страница была покрыта рисунками. Узоры, которые женщины вышивали на рубахах. Волны, рыбы, странные рыбы, с грудью и волосами.

— Веселовский считал, что это остатки древнего культа. Женского культа водного божества.

За окном пролетела ворона. Каркнула трижды. Кирилл Матвеевич вздрогнул.

— Не к добру.

Как по команде, в глубине библиотеки грохнуло. Потом раздался крик:

— Дядя Кирилл! Я стеллаж уронил!

— Митька, убью! — заорал библиотекарь и помчался спасать книги.

Я остался один с документами.

Глава 5

Я остался один за столом у окна. Кирилл Матвеевич унёсся спасать книги.

Где-то в глубине библиотеки грохотало, скрипело, и доносился его голос: «Митька! Руки оторву! Это же первое издание!»

Документы лежали передо мной веером, как карты перед гадалкой. Полицейский рапорт 1862 года на плотной желтоватой бумаге. Записки Веселовского, толстая тетрадь в потрескавшемся кожаном переплёте. Газетные подшивки, со сводкой всех происшествий в Синеозерске и окрестностях.

«…лицо являло странное блаженство…»

Я перечитал эту строку из полицейского рапорта трижды. Существо питается человеческой энергией. Для магических сущностей это нормально, пускай для самих людей не слишком приятно.

Страж в Чёрной яме питался страхом, энергетические пиявки в Синей дыре высасывали жизненную силу. Но почему только мужчины?

Духи лишены половой принадлежности. Нет духов-мужчин или духов-женщин. Они все одинаковые сгустки энергии, какой бы облик ни принимали для взаимодействия с людьми. Русалка может выглядеть как прекрасная дева, но внутри, та же бесполая сущность, что и любой другой дух.

«Данила думает!» — тихонько булькнула Капля. — «Думает про плохую русалку! Плохих русалок не бывает!»

«Надеюсь, что так, малышка».

Версия о том, что в этом затоне могло жить какое-то божество?

Я даже не стал её рассматривать. За тысячу лет своей прошлой жизни я обошёл весь мир, изучил каждый культ, каждую религию, каждое поверье. Богов не существует — это я знаю точно. Есть могущественные маги, есть древние артефакты. Но богов нет.

Хотя культы… Культы могут создавать чудовищ. Я вспомнил Стража в Чёрной яме. Изначально это был мой элементаль, созданный для защиты жемчужных плантаций. Но века человеческих жертвоприношений, века кормления страхом извратили его природу. Он стал тем, чем его считали люди. Голодным монстром.

Я открыл газетные подшивки. Пролистав «Синеозерский вестник», нашёл нужную статью. «Трагедия на плотах», так она называлась.

«Артель плотогонов из деревни Криницы… четверо мужчин одновременно бросили работу… пошли к центру водоёма… товарищи не смогли их удержать…»

Дальше шли имена погибших. Иван Сухов, 28 лет, троё детей. Михаил Березин, 35 лет, вдовец. Пётр и Павел Колесниковы, братья-близнецы, 22 года, только что женились на сёстрах из соседней деревни. У каждого была жизнь, история, семья. А теперь — строчка в газете.

«Спасся только пятый — Семён Глухов, глухонемой от рождения…»

Глухонемой выжил. Глухота может быть защитой? Только один факт в поддержку этого. Но он может стать решающим.

Продолжил листать. Свежая статья, всего неделя назад. Бумага ещё белая, краска чёрная, даже пахнет типографией.

«Пропала научная экспедиция».

Три студента естественного факультета Синеозёрского университета. Изучали водную флору близ затона. На берегу нашли их оборудование. Микроскоп, полевые дневники с аккуратными записями и зарисовками водорослей. Личные вещи участников экспедиции, часы, кошельки, даже завтрак остался нетронутым. Всё на месте, кроме самих студентов.

Картина не складывалась. Чего-то не хватало, какого-то ключевого элемента. Придется снова разбираться на месте.

Тут я услышал торопливые шаги. Кирилл Матвеевич возвращался.

Старик появился в дверях читального зала. Вид у него был как у человека, пережившего крушение поезда. Седые волосы, которых и так осталось немного, торчали во все стороны. На сюртуке появилось пятно пыли в форме, подозрительно напоминающей отпечаток толстого фолианта.

— Митька, балбес! — бормотал он, вытирая лоб клетчатым платком. — Восемнадцать лет парню, а ума как у пятилетнего! Нет, у трёхлетнего! Нет, вообще без ума!

— Всё в порядке с книгами? — спросил я, складывая документы в стопку.

— В порядке?! — голос Кирилла Матвеевича взлетел на октаву. — Да в порядке! В целом книги не пострадали. Только мои нервы, но их, видимо, никто не считает.

— Спасибо за материалы, Кирилл Матвеевич. Они очень помогли.

— Не благодарите, — он покачал головой. — Лучше будьте осторожны.

Он не понимал главного. Я не ищу смерти и не страдаю от скуки. Я охочусь. Каждый поверженный монстр, это шаг к возвращению прежней силы. Жаль, что пояснить это заботливому библиотекарю невозможно.

— Я буду осторожен, — пообещал я, поднимаясь.

— Все так говорят, — пробормотал Кирилл Матвеевич. — А потом я читаю о них в газетах. В разделе… происшествий.

Кажется, он хотел сказать «некрологов», но в последний момент сдержался.

***

Перед тем как отправиться к Бабьему затону, я решил позаботиться о снаряжении. Тот комплект одежды, в котором я обычно плавал за город уже серьёзно истрепался. Я взял брюки и куртку на базе контрабандистов, и качеством они явно не блистали.

Сейчас, когда у меня появились средства, вполне можно было бы экипироваться и посерьёзнее. Тем более что вылазки становятся всё более длительными. До некоторых «нехороших мест» придется добираться несколько дней.

Достал чарофон. Трубка была тёплой, весь день пролежала в кармане.

У кого спросить совет о снаряжении? Мысленно перебирал знакомых

Надежда не местная, приехала месяц назад, как и я. Аглая разбирается только в дорогих портных.

Громов? Попытался представить адвоката в походной одежде, с удочкой в руках, в резиновых сапогах по колено в воде. Не получилось. Василий Петрович человек кабинетный, его стихия, это параграфы и подпункты, а не комары и болото.

Волнов? До недавнего времени лодочник экономил каждую копейку.

Вспомнил Кузьмича. Механик Добролюбова мужик основательный, с золотыми руками. Такие обычно знают толк во всём практичном.

Набрал его номер, мы обменялись в прошлый раз контактами и с ним и с Добролюбовым.

— Слушаю, — прозвучало в трубке. На заднем плане что-то ритмично пыхтело и булькало.

— Кузьмич, это Данила Ключевский. Не помешал?

— А, Данила! — голос сразу потеплел. — Нет, что вы, не помешали! Перерыв как раз сделал. Чай пью с баранками.

Похоже, Кузьмич всё еще переживал насчет своего неспортивного поведения на гонке, поэтому активно обрадовался моему звонку.

— Мне нужен совет. Где купить хорошее походное снаряжение? Собираюсь на рыбалку на несколько дней.

— На рыбалку? — в голосе появился неподдельный интерес, даже азарт. — Эвон как! Это дело хорошее! На щуку пойдёте? Сейчас самое время! Или на окуня? Окунь тоже сейчас жирный, икрой набитый!

— Посмотрю, что где водится. Хотел бы просто за городом побывать, на природе отдохнуть.

— Понятно. Разведка боем, значит. Есть отличное место «Лавка путешественника» на Портовой. Дом… дом… так, дайте вспомнить… — слышно было, как он чешет затылок. — А! Двадцать три! Большое здание, двухэтажное, с зелёной вывеской. Не промахнётесь. Его Силыч открыл, Архип Силыч Медведев. Бывший егерь у графа Воронцова. Знает своё дело как никто. У него пол-города снаряжается — от мелких клерков до крупных купцов. И товар на любой кошелёк.

— Спасибо за совет.

— Не за что. Только вы там… это… — он замялся, подбирая слова. — Силыч мужик хороший, душевный. Но характер… своеобразный. Любит поучать. Про каждую вещь лекцию прочтёт. Зачем, почему, как правильно. Не обижайтесь, если что. Он от души, не со зла.

— Учту.

— И вот ещё что — скажите, что от меня. Он обрадуется.

Убрал чарофон. Портовая, двадцать три. Плыть не так далеко. Я направил лодку в канал, считая дома.

И вот, двадцать три. «Лавка путешественника» оказалась внушительным заведением. Двухэтажное здание из красного кирпича с белыми наличниками. Витрины огромные, во всю стену — должно быть, целое состояние отдали за стекло. В витринах целая выставка: удочки всех размеров расставлены веером, от коротеньких, с локоть, до двухсаженных гигантов. Сети развешаны как театральный занавес. А в углу даже небольшая лодка-плоскодонка, покрашенная в весёлый синий цвет.

Вывеска новая, ярко-зелёная с золотыми буквами, которые блестят на закатном солнце: «Лавка путешественника. Осн. 1876». Под названием мелким шрифтом, но с гордостью: «Поставщик Императорского охотничьего общества».

Как раз из дверей выходила молодая парочка. Девушка лет двадцати в голубом платье с кружевным воротничком и соломенной шляпке с лентами несла корзинку для пикника, новенькую, из светлой лозы, с красной клетчатой салфеткой внутри.

Парень примерно того же возраста, с первыми усиками над губой, которые он явно холил и лелеял, нёс под мышкой клетчатый плед и какой-то свёрток. Оба раскрасневшиеся, глаза блестят, видно, предвкушают романтическое приключение.

— Спасибо, Архип Силыч! — щебетала девушка, оборачиваясь к дверям. Голосок у неё был звонкий, как колокольчик. — Вы так всё подробно объяснили! И про то, как костёр правильно разводить, и про комаров, и про змей! Я теперь ничего не боюсь!

— На здоровье, милая! — донёсся из магазина густой бас, прокуренный, с хрипотцой, но добродушный. — На Светлом мысу ставьте лагерь, там комаров меньше, ветерок с озера дует. И помните, дрова только сухие берите! Сырые дымят, глаза выедают, да и тепла от них никакого!

— А если дождь пойдёт? — забеспокоился парень, поглядывая на безоблачное небо.

— Так я ж вам дал брезент! Натяните между деревьями и сухие будете как под крышей! Эх, молодёжь!

Но в голосе не было раздражения, скорее отеческая забота.

Я пропустил парочку и вошёл. Колокольчик над дверью звякнул. Внутри было просторно и пахло… пахло приключениями. Новая кожа, ремни, сумки, ножны, давала терпкий, почти вкусный запах. Льняное масло, которым пропитывают ткани для водонепроницаемости. Табачный дым, не едкий, а приятный, трубочный, с ароматом вишни. Воск для обуви. Металл, ножи, топоры, котелки. И над всем этим, едва уловимый запах хвои, словно все эти вещи уже побывали в лесу и принесли его дух с собой.

Магазин явно процветал. Вдоль стен стояли стеклянные шкафы с медными ручками, в них аккуратно разложены компасы, складные ножи, фляги, бинокли. Всё организовано по секциям с аккуратными табличками: «Рыбная ловля», «Охота», «Путешествия», «Альпинизм».

За прилавком возился сам хозяин. Архип Силыч Медведев оказался именно таким, каким как мне его описал Кузьмич. Крепкий мужчина лет пятидесяти пяти, широкоплечий, с намечающимся брюшком, которое выдаёт любителя хорошо поесть и выпить.

Лицо обветренное, загорелое. Седеющая борода аккуратно подстрижена, усы закручены, но не щегольски, а просто чтобы не лезли в рот.

Руки, вот что сразу бросалось в глаза. Большие, узловатые, со старыми шрамами. Один шрам тянулся через всю левую ладонь, белая полоса на загорелой коже. На правой руке не хватало части мизинца.

Одет он был в добротный твидовый костюм табачного цвета, но носил его небрежно, ворот рубашки расстёгнут, галстука нет, на жилете расстёгнута верхняя пуговица.

Он поднял голову от конторской книги. Взгляд у него был цепкий, оценивающий. За секунду отметил мой костюм, ухоженные руки без мозолей, манеру держаться.

— На рыбалку собрались или так, прогуляться на природу? Девушку в лесок свозить, на травке посидеть?

В голосе не было злобы или презрения, скорее добродушная ирония бывалого человека, который повидал сотни городских, приезжающих «покорять природу».

— На рыбалку. На несколько дней. Один.

— Рыбалка, стало быть… — он отложил перо и вышел из-за прилавка. Двигался неспешно, вразвалку, как медведь. — Один, говорите? Это хорошо. А удочку держать умеете? Или думаете, закинул и жди, пока само клюнет?

— Учиться буду.

— О! — он оживился, глаза заблестели. — Честный ответ! Мне нравится! Обычно городские начинают рассказывать, как они в детстве у бабушки в деревне карасей ловили. Целые легенды сочиняют! А потом удочку вверх ногами держат и удивляются, почему не клюёт. Он повёл меня к вешалкам с одеждой. Шёл и рассказывал:

— Вот смотрите, что новички обычно выбирают. Видите этот костюмчик? — показал на манекен в углу. — Импортный «Барбур». Тонкий, лёгкий, элегантный. В магазине смотрится — загляденье! Британцы в таком в парке гуляют. А выйдешь в наш лес — первая же ветка, и дырка. Роса утренняя — насквозь мокрый. Нет, нам такое не надо.

Снял с вешалки другой костюм, плотный, серо-зелёного цвета, неброский.

— Вот это дело! Наша фабрика, «Синеозерская мануфактура». Специально для наших условий делают, с пониманием. Ткань, это парусина с пропиткой. Знаете, что такое парусина? Это то, из чего паруса на кораблях шьют! Представляете, какая крепкая? Буря её не рвёт, а уж ветка подавно не страшна.

Дал пощупать. Ткань действительно была плотной, новой, пахла фабричной пропиткой, но не неприятным. На ощупь жестковатая, но это пройдёт после первой же носки.

Пока я примерял, а куртка села хорошо, по размеру, он продолжал:

— Вижу, вы человек серьёзный. Не из тех молодчиков, что на природу как на бал собираются, в лакированных ботинках и с тросточкой. Поэтому скажу честно, без обиняков. Берите наше, отечественное. Дешевле раза в два, а надёжнее в три. Импортное красивое, спору нет, да только не для наших лесов оно делано. У них там леса как парки. Дорожки посыпаны, беседки на каждом шагу. А у нас? У нас медведь за кустом, болото под ногами, комар размером с воробья!

— Беру этот костюм.

— Правильно! Умный выбор! — он хлопнул меня по плечу.

— Теперь сапоги.

— О, с сапогами вообще целая история…

Историю с сапогами он тоже мне поведал. Импортные по его словам не подходили, а обычные ботинки даже с высокой шнуровкой, настоящим сапогам даже в подметки не годились.

Я сел на предложенную скамеечку, примерил. Сапоги сели как родные, ни жмут, ни болтаются. Прошёлся по магазину. Подошва не скрипит, шаг пружинистый.

— Вот! Как для вас делали! — обрадовался Медведев. — Теперь дальше. Михаил! — крикнул он вглубь магазина. — Михаил, чёрт тебя дери! Где ты там?

— Иду, Архип Силыч! — откликнулся молодой голос.

Появился приказчик, парень лет двадцати пяти, худощавый, с умным лицом и быстрыми движениями. В белой рубашке с нарукавниками, чтобы не пачкать манжеты.

— Принеси палатки показать! Все три модели!

— Сейчас!

Пока приказчик бегал, Медведев усадил меня на тот самый диванчик в углу. Сам сел напротив, достал трубку, начал набивать табаком.

Вернулся Михаил с тремя свёртками.

— Вот, — Медведев отложил трубку, так и не закурив. — Глядите. Первая импортная, модная. Два фунта весит, в кулак складывается. Материал тонкий, как шёлк. Стоит двадцать рублей. Но я вам её продавать не буду. Знаете почему? Потому что совесть не позволяет! Это не палатка, а носовой платок! Подует ветер посильнее, улетит она у вас как воздушный змей. А в дождь протечёт насквозь. Вот вторая, получше, покрепче. Десять рублей. Нормальная палатка для пикников. Но для серьёзного похода слабовата. А вот третья…

Взял самый большой свёрток, похлопал по нему любовно, как по старому другу.

— Пять фунтов весит, да. В карман не положишь. Зато поставил, и стоит как дом! Хоть ураган, хоть ливень трое суток, вам внутри сухо и тепло. Я в такой неделями жил, когда с графом на медведя ходили.

Когда дело дошло до расчёта, Медведев достал счёты — старые, деревянные, костяшки стёрты от долгого использования. Начал щёлкать, приговаривая:

— Так, костюм пятнадцать, сапоги пятнадцать, палатка восемь, спальник пять… — костяшки летали под его пальцами. — Итого выходит… пятьдесят два рубля. Но! Кузьмич небось направил?

— Он советовал.

— Старый друг! Ладно, раз от Кузьмича — скидка пять процентов.

Михаил упаковал все покупки в большой брезентовый рюкзак. Новый, пахнущий фабричной пропиткой, с кожаными лямками и медными пряжками.

Пора искать Федьку, получить найденные вещи, и отправляться в путь, к Бабьему затону, навстречу очередному чудовищу из моего прошлого. Или не из моего? В этот раз я не уверен.

***

Федька нашёлся у Северной протоки, там, где канал делает изгиб, и течение прибивает к берегу всякий мусор, а заодно и потерянные вещи.

Издалека я увидел старую лодку Волнова, покачивающуюся у деревянного причала. Краска на бортах облупилась пятнами, как лишай, обнажая серое, рассохшееся дерево. Но Федька плавал в ней с таким видом, будто управляет яхтой.

«Федька там! Федька там!» — радостно забулькала Капля, выпрыгивая из воды фонтанчиком у моего борта. — «Нашёл много блестяшек! Часики нашёл! Колечко! Ложку серебряную! Федька молодец!»

Солнце уже касалось крыш, окрашивая воду в медный цвет. На этом свете каждая рябь казалась расплавленной монетой.

Федька как раз выныривал. Сначала показалась его русая макушка. Потом худые плечи, покрытые мурашками. В руке он сжимал что-то, поднял над головой, старинные карманные часы на цепочке. Латунь потускнела, но цепочка была добротная, звенья толстые.

Отфыркиваясь и отплёвываясь, Федька поплыл к лодке. Руки у него двигались неуклюже, он явно устал, но упрямо дотянул до борта.

Я бесшумно причалил за его спиной.

— Федька!

Парень подпрыгнул от неожиданности. Часы выскользнули из мокрых рук, полетели вниз. Федька судорожно попытался поймать их в воздухе. Раз промахнулся, два, на третий едва успел ухватить за цепочку в сантиметре от воды. Облегчённо выдохнул.

— Господин Ключевский! — обернулся он, и на осунувшемся лице отразилась целая гамма эмоций. Восторг — что я его нашёл. Страх — что нашёл именно так, как обещал, через воду. Гордость — что есть чем похвастаться. И усталость — парень работал весь день, это было видно по синеватым губам и подрагивающим рукам. — Вы… вы правда можете найти меня где угодно! Как обещали! Это же… это же как волшебство!

— Не волшебство, а умение слушать воду, — ответил я, подгоняя лодку ближе. — Как работа продвигается?

— Отлично! Лучше не бывает! — Федька полез в свою лодку, чуть не перевернув её. — Семнадцать предметов из двадцати найдены! Смотрите!

Он достал промасленный мешочек, обычный холщовый, но тщательно просмолённый изнутри, чтобы вода не проникла. Развязал тесёмки, которые разбухли от влаги, высыпал содержимое на дно моей лодки.

Звякнуло, зазвенело, покатилось. Серебряная ложка с вензелем «М.Е.» — та самая, госпожи Мельниковой. Медное кольцо с голубым камушком, стекляшка, но хозяйка наверняка дорожит. Запонка с перламутром. Связка ключей на кольце. И ещё с десяток мелочей — монеты, пуговицы, какая-то брошка в виде бабочки.

— И ещё вот эти часы не из списка, но думаю, кто-то будет искать. Дорогие, наверное, — Федька протянул их мне. На крышке была гравировка, стёртая временем, но читалась: «Любимому сыну в день совершеннолетия.». — И бусы какие-то, стеклянные. Не знаю, зачем они нам, но блестят красиво. И запонка серебряная, вторая от пары.Сам не знаю, как я эти предметы нашел. Я ничего такого не проговаривал

«Капля помогала!» — гордо булькнул дух. — «Бестяшки были ничейные! А теперь будут Данилы».

Я достал кошелёк, кожаный, новый, купленный недавно. Отсчитал деньги. Вознаграждение за находки составило восемьдесят шесть рублей. Половину, сорок три рубля, протянул Федьке.

Парень смотрел на деньги как на чудо. Руки всё ещё дрожали, когда он брал купюры, и не только от холода.

— Но…, но это же… — голос сорвался, он откашлялся. — Это больше, чем я за месяц зарабатывал! За весь месяц, ныряя с утра до ночи!

— Ты честно заработал. Вторая половина суммы пойдет Золотову и на работу «Бюро находок». Аренда, объявления в газетах и прочее.

Федька взял деньги с восторгом. Аккуратно сложил купюры и спрятал во внутренний карман куртки. Потом ещё и придавил рукой, проверяя, на месте ли.

— Господин Ключевский, я… я буду и дальше хорошо работать! Честное слово! — глаза у него блестели. — Когда следующие заявки? Я хоть сейчас готов! Хоть ночью!

— Завтра. Ты устал, иди домой, отдыхай. А пока тренируйся самостоятельно. Слушай воду, учись различать её голоса.

Без Капли он, конечно, мало что услышит, дар у него слабый, дикий, неоформленный. Каплю я ему оставить не могу.

— А если завтра утром вы не вернётесь? — как раз в тему спросил Федька, и в голосе появилась тревога. — Мне ждать? Или самому начинать? Где встречаемся?

Вопрос был разумный. Завтра я могу быть занят охотой на монстра Бабьего затона. Или вообще не вернуться, всякое бывает, даже архимаги не бессмертны.

— Если к полудню меня не будет, тренируйся сам. Я найду тебя, когда освобожусь.

— Понял! — он выпрямился, как солдат на плацу. Только что руку к виску не приложил. — Буду тренироваться! И воду слушать! И всё запоминать!

Он уже забирался обратно в лодку Волнова, но обернулся:

— Господин Ключевский…, а это правда? Что вы меня через воду нашли? Не следили?

— Вода всё помнит, Федька. Каждое движение, каждый всплеск. Нужно только уметь слушать.

Парень сглотнул, кивнул. В глазах был священный ужас человека, прикоснувшегося к настоящей магии. Он оттолкнулся от причала, взялся за рычаг движетеля. Лодка дёрнулась, затем поплыла выправляясь.

Я смотрел, как он удаляется. В прошлой жизни у меня были сотни учеников. Талантливые маги из знатных родов, с сильными дарами, с лучшим образованием. Но что-то подсказывало — этот тощий пацан с диким даром может оказаться лучше их всех. Потому что он голодный. Не только в прямом смысле, в переносном тоже. Голодный до знаний, до силы, до лучшей жизни. А голод — великий учитель.

«Федька хороший!» — булькнула Капля, кружась вокруг моей лодки. — «Старается! Устал очень, но работал-работал-работал! Капля видела! Даже обедать не стал, всё нырял!»

Солнце коснулось крыш домов. Пора двигаться. До Бабьего затона несколько часов пути, хочу прибыть засветло, разбить лагерь, осмотреться. А потом посмотрим, что за существо там обитает.

По дороге я успел заскочить в банк и забрать камни из сейфа, а после навестить Золотова и отдать ему очередную порцию находок.

К тому моменту, когда освободился, небо уже стало краснеть.

«Плывём на охоту?» — спросила Капля, выпрыгивая из воды. Она соскучился по мне, выбирая любой повод чтобы пообщаться или показать себя

«Плывём на охоту».

«Ура! Капля поможет! Капля всегда помогает!»

***

В этот раз мой путь лежал на запад. В этом направлении я пока еще не плавал.

Я двигался по реке, и город медленно, нехотя отпускал свою хватку. Сначала каменные громады превратились в двухэтажные домики, потом в одноэтажные лачуги, потом и вовсе в хибары, слепленные из чего попало.

В окнах мелькали жёлтые огоньки керосиновых ламп — неровные, дрожащие, живые. Из труб поднимался дым, прямыми столбами в безветренном воздухе. Пахло по-вечернему уютно, щами, жареной картошкой, печёным хлебом. Где-то играла гармонь, нестройно, пьяно, но весело.

«Город кончается!» — булькнула Капля — «Тут вода другая»

Городские кварталы сменились пригородами. Здесь каждый клочок земли был на счету. Огороды тянулись до самой воды, картошка, капуста, морковь.

Заборы из жердей, кривые, покосившиеся, скорее обозначающие границу, чем защищающие. На одном висела побелевшая от солнца коровья голова, от сглаза, наверное.

Боже, сколько же здесь было собак! Каждый двор охраняла своя псина. Лохматая дворняга с обрубком хвоста бежала вдоль берега за моей лодкой, заливаясь лаем, будто от этого лая зависела судьба мира. Добежала до границы своего участка, остановилась как вкопанная.

Тут же эстафету подхватила другая, рыжая, поджарая, с оборванным ухом. Потом третья, чёрная, маленькая, но голосистая как колокол.

Вода менялась. У города она была мутная, зеленоватая, с радужными разводами от машинного масла. Пахла тиной, гнилью, и чем-то неприятным. Все городские стоки рано или поздно попадают в реку.

Здесь становилась чище. Прозрачнее. Уже можно было разглядеть дно, песок с редкими камнями, полосы водорослей, которые колыхались в течении как волосы утопленницы. Стайка мальков пронеслась под лодкой, серебряная вспышка, и нет их.

«Вода лучше!» — радостно булькнула Капля. — «Чистая!» «Вкусная!»

Она ныряла, выныривала, оставляя на поверхности расходящиеся круги. В лучах заката её водяное тело отсвечивало розовым, оранжевым, золотым, как живая радуга.

Первая деревня появилась через час пути. Сначала запах, дым, навоз, кислое молоко. Потом собачий лай, уже не городской, злобный, а деревенский, ленивый, скорее для порядка. Потом крыши над деревьями, серые от времени, поросшие мхом.

Женщины спешили куда-то, группками по две-три, в платках. Белые платки у молодых, чёрные у старух, цветастые у тех кто средних лет. Шли быстро, семенили, перешёптывались. Кто родил, кто помер, кто с кем спутался, у кого корова молока не даёт.

Мужчины остались у пристани. Курили самокрутки, махорка, едкая, вонючая, но своя.

Несколько мужиков повернулись в мою сторону. Прищурились, солнце било им в глаза, я был только силуэтом на фоне заката. Я поднял руку в приветствии — универсальный жест мирных намерений. Они кивнули в ответ, нехотя, сдержанно.

Городских здесь не любят, но и враждебности особой не показывают. Чужой проплыл — и ладно, пусть плывёт дальше.

Вторая деревня была поменьше. Домов пятнадцать, не больше. Тише здесь. Народу меньше. Но те же собаки, тот же дым из труб, те же огороды до воды.

У причала возились несколько мужиков с вершами. Проверяли вечерний улов, вытряхивали добычу в корзины.

В корзинах блестела рыба, окунь полосатый, плотва серебристая, пара небольших щук. Негусто, но на уху хватит.

— На затон поплыл, никак? — крикнул один. Бородатый, в засаленной фуфайке, лицо красное от ветра и самогона.

— Мимо проплываю! — ответил я.

— Правильно! — он покачал головой. — Нечего там делать! Особенно одному!

Они вернулись к своим вершам, но я чувствовал их взгляды в спину, пока не скрылся за поворотом реки. Любопытство и опасение, что городской барин забыл в их краях?

Река делала плавный поворот. За поворотом оказалась третья деревня. Совсем крохотная, пять дворов. Вымирающая. Окна тёмные, то ли жители легли спать, то ли домов пустых больше, чем жилых. Только в одном окне теплился огонёк, тусклый, как догорающий уголёк. Свеча, наверное, или лучина.

Тишина здесь была особенная. Не спокойная, а мёртвая. Даже собак не слышно. Даже петухи молчат. Только река тихо плещет о берег, да лодка моя поскрипывает.

На завалинке одного дома сидел старик. Древний, как сама деревня. Может, последний её житель. Борода желтоватая от табака, махорку курил всю жизнь, пропах насквозь. Руки узловатые, как корни старого дерева, покрытые коричневыми пятнами. Он курил трубку. Не спеша, с достоинством. Дым выпускал медленными клубами, смотрел, как они тают в вечернем воздухе.

Увидел меня. Не пошевелился, не кивнул, только проводил взглядом. Глаза у него были выцветшие, как старая ткань. Но внимательные. Знающие. Видел он таких, как я, городских, плывущих к затону. Видел и знал, что не все возвращаются.

Потом и деревни кончились. Последний огород, последний покосившийся забор, последний сарай. И всё, дальше непроглядный лес.

Он начинался сразу, без перехода. Будто чёрная стена выросла по берегам. Сосны тянулись ввысь, прямые, как мачты кораблей. Между ними ели, тёмные, мохнатые, непроницаемые. В лучах заката стволы редких берёз казались окровавленными.

Лес жил своей жизнью. В ветвях возились птицы, устраиваясь на ночлег. Белка пробежала по стволу сосны — рыжая вспышка, и нет её. Где-то треснула ветка, крупный зверь прошёл, не показался.

Я отпустил рычаг движителя на момент, взял весло, опустил вертикально в воду. Рука ушла по локоть, по плечо, дна не достал. Метров десять, не меньше. А может, и все пятнадцать.

«Глубоко-глубоко!» — сообщила Капля, нырнув и тут же вынырнув. — «Там внизу холодно! Как зимой! И темно! И большие рыбы! Сомы! Вот такие!» — она попыталась показать размер, растягиваясь в стороны, превращаясь в водяную ленту. — «С усами!»

Солнце скрылось. Мир сразу потускнел, краски ушли, остались только оттенки серого. Но на западе ещё горел отсвет, багровый, как далёкий пожар. Минут пятнадцать ещё будет светло, потом — темнота.

Только звуки. Плеск воды о борта, мерный, убаюкивающий. Шелест камыша легкий, как дыхание. Крик какой-то ночной птицы, резкий, похожий на женский визг. Всплеск, крупная рыба охотится. Где-то далеко завыл волк. Протяжно, тоскливо. Одиночка, потерявший стаю.

И вот впереди, за очередным поворотом реки, где она делала широкую излучину, я увидел отблеск. Оранжевое пятно в черноте леса. Костёр. Дым поднимался ровным столбом в сером небе. Воздух застыл, ни дуновения ветерка. Вокруг огня двигались тени.

Костёр прямо в Бабьем затоне. В месте, где мужчины идут на смерть с блаженной улыбкой.

«Данила, там огонь!» — встревожилась Капля. — «И люди!»

Я отпустил рычаг движителя. Лодка по инерции скользнула ещё несколько метров и замерла. Течение здесь было слабое, почти незаметное, лодка медленно покачивалась на месте.

Кто-то разбил лагерь в одном из самых опасных мест Озёрного края.

Глава 6

Я смотрел на далёкий костёр, покачиваясь в лодке. Огонь отражался в чёрной воде, дробился на тысячи оранжевых искр, каждая волна множила их, превращала в целое созвездие. Ветра не было совсем, и дым от костра поднимался ровным столбом, как из печной трубы, ясно видимый на фоне черной стены леса.

Кто эти люди? Самоубийцы, решившие провести последнюю ночь у тёплого огня? Несчастные путешественники, которые не подозревают об опасности этого места. Или местные, которые знают что-то важное?

Сейчас, когда их глаза привыкли к яркому пламени, я в тёмной лодке на тёмной воде совершенно невидим для них. Они же для меня как на ладони.

На контрабандистов или браконьеров не похожи. Те привыкли прятаться, а этот костёр видно за версту. Беглые каторжники? Но оттуда доносился смех, звяканье посуды, чей-то хриплый голос рассказывал что-то, остальные посмеивались. Вода искажала слова, но сами звуки разносила далеко. Беглецы так себя не ведут.

«Пятеро!» — торжествуя сообщила Капля. — «Сидят! Воняют рыбой!»

Я прислушался. Заклинание работало и нечёткий гомон рассыпался на отдельные слова. Болтают о сетях, течениях и ценах на рынке. Рыбаки.

Судя по уверенности и спокойствию разговоров, местные. Но почему здесь, в месте, где мужчины умирают с блаженной улыбкой?

«Чувствуешь что-нибудь?» — спросил я у Капли, проверяя свою догадку. — «Что-нибудь странное?»

«Вода странная!» — отозвалась Капля. — «Чистая! Вкусная! Капле нравится! Рыбок много!»

Какой вариант выбрать? Проплыть мимо незамеченным, остановиться дальше и приступить к обследованию Бабьего затона не откладывая? И устроить схватку с неизвестным монстром прямо на глазах у зрителей?

Или можно пообщаться с местными. Похоже, они знают больше, чем написано в газетах.

Я толкнул рычаг движителя, медленно, осторожно. Русалочий камень зашептал, толкая воду. Лодка двинулась к берегу.

По мере приближения различал я больше деталей. Костёр горел в выкопанной яме, обложенной камнями, умело сделано, чтобы ветер не разносил искры. Две старые лодки вытащены на берег, перевёрнуты вверх дном.

Пятеро мужчин сидели у огня. При звуке моего движителя все разом обернулись, вскочили, быстро, слаженно, без суеты. У одного в руках появился багор, длинный, с острым крюком. У другого блеснул нож.

Реакция понятная, мало ли кто ночью может приплыть на огонёк.

Песок зашуршал под днищем. Берег пологий, вход в воду здесь плавный, мелкий. Я выключил движитель, русалочий камень под лодкой замер, перестал светиться голубым.

В наступившей тишине особенно громко звучал треск костра, сухие ветки лопались, стреляли искрами. Медленно поднялся. Специально медленно, чтобы движения были видны. Поднял руку в мирном жесте:

— Добрый вечер! Не хотел вас потревожить!

Пятеро мужчин замерли, разглядывая меня. В свете костра их лица были резкими, контрастными — глубокие тени в глазницах, оранжевые блики на скулах.

Увидели мою добротную походную одежду. Сапоги, которые поблёскивали от новизны. Рюкзак с снаряжением, тоже новый, дорогой.

Барин. Путешествующий барин, отправившийся на рыбалку или охоту.

Напряжение спало, но не совсем. Плечи у мужиков расслабились, руки опустились, но взгляды остались настороженными.

Я мысленно поблагодарил себя за покупку нового снаряжения. Приплыви я сюда в прежней драной куртке и потрёпанном картузе, приём мог бы быть совсем другим.

За себя я не опасался. Что могут сделать магу пятеро рыбаков? Не хотелось причинять им вред из-за недоразумения.

Рыбаки еще с минуту разглядывали меня, а потом, словно по невидимой команде, все сняли картузы.

Старший сделал шаг вперёд. В свете костра его лицо казалось вырезанным из старого дерева, морщины глубокие, как трещины в коре, кожа тёмная от ветра и солнца. Борода седая, лопатой. В ней застряло несколько рыбьих чешуек, они блестели как крошечные монетки. Но глаза были молодые, внимательные, цепкие.

Прижав картуз к груди, он поклонился не спеша, с достоинством. Словно совершал какой-то ритуал.

— Ваше благородие, — голос звучал хрипло, но уверенно. — Степан Егорович Воронов, староста рыбацкой артели из деревни Каменка. А это мои товарищи.

Остальные тоже поклонились, вразнобой, кто как умел. Молодой парень покраснел так, что даже в оранжевом свете костра было заметно. Уши у него горели как угли.

— Данила Ключевский, — чуть кивнул я в ответ. — Еду на рыбалку, заплутал в темноте.

Мужики принялись переглядыватся. Я представился, проявил уважение, значит не чиновник, не с проверкой по их души. Человек случайный.

Начальная оторопь в их глазах быстро сменялась любопытством.

— Ваше благородие, — Степан говорил медленно, с заминками, подбирая слова. — Коли не побрезгуете, милости просим к нашему костру. Ночь холодная, а у нас тепло. Уха свежая, только что с огня сняли. Рыбка есть зажаренная. Не богато, конечно, не барский стол, но…

Он не договорил, но смысл был ясен. Что есть, тем и рады поделиться.

— Спасибо, с удовольствием.

Эффект был немедленным. Мужики словно разом выдохнули. Картузы надели обратно, но не сразу, сначала отряхнули от несуществующей пыли, расправили. У молодого парня картуз был новый, с блестящим козырьком, наверное, единственная дорогая вещь, раз даже на рыбалке с ним не расставался.

— Тимоха! — Степан обернулся к парню, скомандовал. — Место барину устрой! Да получше что-нибудь подстели!

Тимоха, тощий, нескладный, руки-ноги как у кузнечика, подскочил, чуть не споткнулся. Схватил первый попавшийся пенёк, потащил к огню. Пенёк был тяжёлый, сырой изнутри. Парень пыхтел, лицо покраснело от натуги.

Поставил пенёк у огня, не слишком близко, чтобы жар не пёк, но достаточно, чтобы тепло было. Начал обтирать рукавом, рукав оказался грязный, в пятнах от рыбьей слизи. Спохватился, покраснел ещё больше, полез в карман за тряпкой. Тряпка оказалась ещё грязнее, он посмотрел на неё с отчаянием.

— Да ладно, Тимоха, — буркнул кто-то из мужиков. — Не суетись, мешок возьми.

Парень оглянулся, подхватил откуда-то кусок мешковины. Постелил на пенёк, разгладил ладонью:

— Вот, ваше благородие, садитесь. Тут дым не идёт, ветер в другую сторону.

Я сел. Жар костра сразу ударил в лицо, приятный после холодной сырости реки.

Остальные всё это время топтались на месте, переминались с ноги на ногу, не решаясь сесть без приглашения, по прежнему соблюдая какие-то неписаные традиции.

— Садитесь, что ж вы стоите.

Рыбаки расселись вокруг с достоинством сенаторов. Каждый устраивался по-своему, один подложил под себя кусок брезента, другой облюбовал удобное бревно.

Рыжебородый уже суетился у котла. Котёл был большой, литров на десять, весь в копоти, но внутри чистый.

— Сейчас, ваше благородие, сейчас! Горячая, с пылу с жару!

Он выбирал кружку, перебрал три, прежде чем нашёл достойную.

Зачерпнул уху налил полную кружку, от щедрости едва не «с горкой». Передал, держа обеими руками, чтобы не расплескать.

Его руки оказались одетыми в рыбацкие перчатки, плотные с отрезанными «пальцами», чтобы сноровистей было нанизывать наживку или распутывать сети.

Ручка кружки оказалась предусмотрительно замотана тряпкой, иначе не взять, металл раскалённый.

— Осторожнее, ваше благородие, кипяток!

Пахло божественно. Это был не рыбный суп, который по недоумению называют ухой в ресторанах. Никакого пшена, картофеля, овощей или других добавок.

Только крепчайший бульон, сваренный из речной рыбной мелочи с одному повару известным набором пряностей и трав.

Первый глоток обжёг язык, но вкус был изумительным. Уха была настолько крепкой, что от неё слипались губы. Каждый глоток был полон живительной энергии и силы. В старину таким бульоном отпаивали раненых и лечили хвори. Разумеется, если поблизости не было целителей.

— Хороша уха! — искренне сказал я.

Рыыжебородый просиял улыбкой во весь рот, так что стали видны щербины между зубами:

— Рецепт фамильный, ваше благородие! От отца перенял, а тот от деда. Секрет в травке одной. Та растёт только у нас на болотах. Я с утра специально ходил, нарвал. Щепотку кинешь, и вкус совсем другой! Меня кстати Григорием кличут.

Следом представились по очереди и остальные. Чернобородый кряжистый мужик слегка бандитского вида оказался Кузьмой Петровичем. Остальные обращались к нему по имени-отчеству и с особым уважением.

Он был не просто рыбаком, а мастером, плетельщиком сетей. Потомственным, за его сетями приезжали со всей округи и ждали порой в очереди по полгода. Благодаря ему артель процветала.

Молодого ожидаемо хвали Тимохой, а последнего, самого молчаливого — Михеем. Своё имя он буркнул едва слышно себе под нос.

Увидев, что уха пришлась мне по вкусу, чернобородый Кузьма принес от костра разложенную на деревянной доске рыбу.

Несколько окуней были нанизаны на ивовые прутья целиком, через рот до хвоста. Запечены над углями. Кожа с чешуей чёрная, обугленная, вся потрескалась. Из трещин проступал прозрачный сок, который блестел в свете костра как растопленное серебро.

— К ухе, ваше благородие. С вечернего улова. Самых крупных отобрал, на углях томил.

Я взял одного окуня, держа за кончик прута. Он был ещё тёплый, чуть обугленный с одной стороны. Снял кожу, она отошла целиком, как чулок, обнажив белое мясо. Присолил крупной чуть сероватой солью. Откусил свежайшего нежного мяса с привкусом дыма, особенным, который бывает только у рыбы, приготовленной на открытом огне.

— Самогоночки не желаете? — предложил Григорий, прикасаясь к фляжке. — Тоже на травах, по дедовскому рецепту.

— Благодарствую, но воздержусь, — улыбнулся я.

— Нашел что предложить! — шикнул на рыжего староста. — Лучше чаю отведайте, — это уже мне, — Горячий, крепкий.

— От чая не откажусь.

Чай был тёмный, как дёготь. Пахло мятой, резко, свежо. Другие травы не распознал.

— Бабка в деревне сбор делает, — пояснил Тимоха, всё ещё красный как рак. — Говорит, от всех хворей помогает.

Пятый мужик, Михей, всё это время сидел в стороне, молчал. Худой, жилистый, бородка клочковатая, неровная. В руках он держал маленький ножик и строгал им какую-то палочку медленными, методичными движениями. Стружки падали в огонь, вспыхивали синим пламенем. Но смотрел Михей при этом не на палочку, а на меня. Глаза светлые, почти белёсые, как у полярного волка. Изучал, оценивал, думал о чём-то своём.

Мужики ёрзали от любопытства, но дали поесть спокойно. Как только отодвинул от себя пустую кружку, как Степан чинно приступил к беседе.

— Ваше благородие, если не секрет, что вас в наши края привело? — поинтересовался он. — Места тут глухие, не всякий барин решится.

— На рыбалку еду. В городе надоело. Шум, суета. Захотелось тишины, настоящей природы.

— Понятное дело, — закивал Степан. — В городе, поди, житья нет. Мы вот раз в месяц рыбу вяленую продавать возим, день там побудешь, голова кругом. А у вас, ваше благородие, наверное, каждый день так?

— Примерно так.

Тимофей не выдержал, любопытство пересилило робость. Подался вперёд, чуть не опрокинул свою кружку:

— А правда, ваше благородие, что в городе и ночью светло, и народу как муравьёв?

Вопросы посыпались со всех сторон. Спрашивали и про автомобили и про трамваи. Хоть Синеозерск находился в нескольких часах пути от их деревни, но поводов на то, чтобы поехать туда у этих рыбаков не было. А даже если и приезжали, то редко бывали где-то дальше рынка на пристани, сдавая свою рыбу ловким перекупщикам.

Так что я для них казался существом с другой планеты. Я отвечал на вопросы спокойно, размеренно, так что рыбаки и вовсе успокоились и расслабились. Им захотелось и самим произвести впечатление, мол и мы не лыком шиты. И в наших краях есть интересное.

— Ваше благородие, — Степан понизил голос. — Вы знаете, где мы находимся?

— Если карта не врёт, это Бабий затон.

Тишина установилась абсолютная. Даже огонь, кажется, тише затрещал. Все пятеро переглянулись.

— Знаете, стало быть, — медленно проговорил Степан. — И не побоялись приехать? Одни? Ночью?

— А чего бояться ночью? Вы же не боитесь. Сидите, рыбачите.

Степан чуть выпрямился, в голосе появилась гордость:

— Мы, ваше благородие, правила знаем. От дедов наших и прадедов. Когда можно, когда нельзя. Ночью тут как везде, обычная вода. Рыба даже лучше ловится, никто днём не рыбачит, она не пуганая. А вот днём…

Он замолчал, поежился, хотя у костра было жарко.

— Днём здесь смерть. Таким как мы, мужикам, смерть. Сказывают, что в воду идут сами, с улыбкой на лице.

— Как пьяные, — подсказал Тимоха.

— Как пьяные, только хуже, — продолжал Степан. — пьяного удержать можно, а эти рвутся, дерутся, только бы в воду попасть.

— Откуда знаете? — изображая небрежность спросил я.

— Да все знают! — встрял Гришка, отставив флягу, из которой периодически прикладывался. От него теперь пахло самогоном. Резко, сивушно. — Из поколения в поколение передаётся! Приехал сюда раз один купец, Мамонов его фамилия, богатый, гордый! Мельницу тут хотел ставить. А работников нанять не вышло, никто не пошел к нему в строители. Разозлился он тогда. Говорит: «Бабьи сказки всё это, суеверия тёмные!»

Он сделал паузу, для эффекта. Все смотрели на него, хотя историю эту видимо слышали сотню раз.

— Остался после рассвета. Специально остался! При свидетелях! Человек пять его уговаривали, не надо, мол, барин, уезжайте! А он смеётся — мол, докажу я вам, что никакой опасности нет!

— И что? — спросил я, хотя догадывался.

— А то! Приплыли сюда следующей ночью, вся его одежда стопочкой уложена. Ботинки стоят аккуратно, новые лаковые. А поверх стопки часы лежат золотые, с рубинами на крышке. Только самого купца нет. Искали его по всей округе, так и не нашли.

Тимоха дёрнулся, пролил чай на штаны:

— Дядь Гриш, хватит! Страшно же!

— А то! Потому и страшно, что правда!

Михей вдруг отложил ножик, посмотрел прямо на меня. При свете костра его светлые глаза казались совсем белыми, пустыми:

— А я знаю, откуда беда эта.

Все замолчали, повернулись к нему. Михей редко говорил, но если уж заговорил, слушали внимательно.

— Девка тут утопилась. Давным-давно, может, сто лет назад. Красавица была, умница. Пелагея её звали. Любила парня из соседней деревни, бедного, но работящего. Родители против были — не пара, мол. А парень в город уехал, на заработки. Обещал вернуться, жениться. Девка ждала год, два, три. А на четвёртый приехал, с женой. Городской. Оказывается, там разбогател, лавку открыл, на купеческой дочке женился.

Он замолчал, покрутил палочку в руках. Все ждали продолжения.

— Девка как узнала, побежала к реке. В венчальном платье побежала, берегла его, в сундуке прятала к свадьбе ночами вышивала. Камней в подол наложила и в воду. Утонула. Стала русалкой. И теперь мстит всем мужчинам за того одного предателя.

«Глупости!» — возмутилась Капля. — «Дядька врет! Русалки не люди!»

— Сказки всё это, — буркнул Степан, но без уверенности. — Просто место такое. Нехорошее днём, хорошее ночью.

— А женщины? — спросил я. — Почему женщин не трогает?

— А вот это самое удивительное! — оживился Степан. — Бабы наши сюда каждую неделю с бельём ходят! Днём! При солнце! Говорят, вода мягкая, бельё белее становится. И ничего им! Хоть бы хны! Моя Марфа двадцать лет сюда ходит. Другие тоже. Стирают, полощут, купаются даже! А чего им? Мужиков-то нет поблизости. Раздолье!

— Потому что русалка баб жалеет! — упрямо повторил Михей. — Страдают бабы от мужиков, она и мстит.

— Ну, моя Марфа точно не страдалица, — усмехнулся Степан. — Если б баб в солдаты брали, моя Марфа генералом бы была! Кого хочешь построит!

Мужики засмеялись сочувственно, видимо с Марфой сталкиваться приходилось. Даже угрюмый Михей улыбнулся криво.

— Барин, а вы где остановиться думаете? — спросил вдруг Кузьма. — Можете нашей болтовне не верить, но если здесь надумаете, советую вам с рассветом уйти. Так спокойнее будет.

— Запомню, — кивнул я. — Здесь собираюсь, поставлю палатку неподалёку.

— Тимоха! — рявкнул Степан. — Ты последнюю вахту несёшь! Смотри не засни! В прошлый раз чуть из-за тебя не погибли!

— Не засну, дядь Степан! — парень вскочил, замахал руками. — Честное слово! Я чаю крепкого заварю! И песни буду петь!

— Песни он будет петь, — проворчал Степан. — Воешь ты, а не поёшь. Всю рыбу распугаешь.

— Мы вас разбудим, барин, коли не возражаете, — предложил Кузьма. — Сами мы перед рассветом уходить будем. Обычай такой.

Я поднялся, поправляя куртку

— Спасибо за гостеприимство, — ответил я. — За уху, за рассказы. Если разбудите, буду рад. На то обычаи и есть, чтобы их соблюдать.

— Сразу видно вы мудрый человек, ваше благородие, с пониманием. — Степан тоже встал, поклонился. — До утра, значит.

Я отошел от костра шагов на пятнадцать в темноту. Начал ставить палатку. Конструкция встала легко, без всяких сложных кольев и растяжек. Опыт походной жизни архимага был настолько велик, что я легко мог установить что угодно, от ледяной хижины северян, до юрты кочевников. Так что с палаткой справился быстро.

За спиной рыбаки вернулись к костру, негромко переговаривались:

— Хороший барин попался…

— Уху похвалил…

— Не спесивый…

— Дай бог, чтобы утром уплыл вовремя, не любопытствовал.

Забрался в палатку, устроился в спальном мешке. За брезентовыми стенками потрескивал костёр, слышался негромкий неразборчивый говор.

«Капля, буди меня при малейшей опасности.»

«Капля не спит! Капля сторожит!»

Так я и заснул под мерную болтовню рыбаков и треск поленьев в огне.

***

Мне снился странный сон, будто я снова в своем подводном куполе архимага, изучаю древний фолиант о водных духах, а буквы на страницах превращаются в воду и стекают вниз…

«Данила!»

Голос Капли ворвался в сон как ледяной поток.

«Данила! Проснись! Мужики кричат!»

Я открыл глаза. В палатке было серо. Тот особый предрассветный серый цвет, когда очертания видны, но красок мир ещё не обрёл. Брезент палатки слегка провис от влаги, капли росы собрались в складках.

За стенками звучали крики. Не просто громкие голоса, в них слышался животный ужас.

— Проспали! — услышал я голос Степана, сорванный и хриплый. — Горе какое! Сейчас беда случится!

— Тимоха, сука! Что ты наделал! — это Гришка, но теперь по голосу это был не весёлый балагур с флягой, а обезумевший от страха человек.

Я выбрался из спального мешка не спеша, уже догадываясь, что произошло. Холодный воздух ударил по распаренному телу. Продавец не соврал, мешок был очень тёплым. Босые ноги коснулись песка, тот был не просто влажный, а мокрый насквозь, холодный как лёд.

Я вылез из палатки и замер.

Мир исчез.

Всё вокруг заволокло густым молочным туманом. Таким плотным, что собственную вытянутую руку я едва различал. Видимость была метров десять, не больше, а дальше белая непроницаемая стена. Туман висел неподвижно. Не клубился, не двигался, словно театральный занавес, отделяющий сцену от зрительного зала. И пах он странно, не просто влагой, а чем-то болотным, затхлым, как воздух в давно закрытом погребе.

Я сделал несколько шагов к костру, ноги вязли в песке. Он стал каким-то илистым, липким, чавкал при каждом шаге.

У потухшего костра разворачивалась странная и жуткая сцена. Тимоха лежал на боку у самых углей, они ещё слабо тлели, давая призрачный красноватый отсвет.

Парень свернулся калачиком, подтянув колени к груди, как спят дети. Лицо спокойное, безмятежное, на губах блуждала лёгкая улыбка. Рядом валялся опрокинутый чайник.

Степан стоял над ним на коленях. Тряс парня за плечи с такой силой, что голова Тимохи моталась как у тряпичной куклы:

— Проснись! Проснись, окаянный! Что ж ты наделал, что наделал!

В голосе старика слышался ужас. Он бил Тимоху по щекам, не сильно, но хлестко. Звук пощёчин глухо разносился в тумане. Но парень не просыпался. Дышал ровно, даже похрапывал слегка, но никакая сила не могла открыть его глаза.

В нескольких метрах Гришка пытался столкнуть лодку в воду. Его лицо было белым как полотно, только красные пятна на скулах выступили от напряжения. Руки тряслись так сильно, что он не мог нормально ухватиться за борт лодки:

— Не могу! Руки не слушаются!

Рыбак толкал лодку плечом, упирался всем телом, ноги скользили в мокром песке, оставляя глубокие борозды. Но тяжёлая просмоленная лодка будто приросла к берегу, может, сдвигалась на сантиметр, но песок тут же засасывал её обратно.

Кузьма метался вдоль берега, пытаясь собрать снасти. Но паника сделала его неуклюжим, всё ронял и запутывал. Начав распутывать локтем опрокинул корзину с ночным уловом. Рыба вывалилась на песок. Окуни, плотва, пара щук. Некоторые ещё живые, забились, хлопая хвостами по мокрому песку.

А Михей… Михей стоял спиной к костру, лицом к воде. Вернее, к той белой стене тумана, за которой пряталась вода. Абсолютно неподвижно, даже не покачивался, не переминался с ноги на ногу. Руки висели вдоль тела как плети, пальцы странно растопырены. По его лицу разлился не страх, скорее принятие неизбежного.

— Она идёт, — сказал он тихо, но в утренней тишине голос прозвучал как гром. — Я же говорил. Пелагея пришла за нами.

И в этот момент из тумана раздалось пение.

Глава 7

— Я же говорил. Пелагея пришла за нами, — негромко, но удивительно отчетливо проговорил Михей.

И в этот момент, будто в ответ на его слова, из тумана полилось пение.

Женский голос, чистый и высокий, завораживающий.

Но в нём слышалась бесконечная тоска. Не обычная человеческая печаль, а что-то древнее, выматывающее душу. Мелодия без слов, просто звуки, переливы, которые проникали прямо в сердце, заставляя его сжиматься.

В ту же секунду я почувствовал попытку ментального вторжения. Не грубый напор, как у примитивных духов. Это было мягкое, вкрадчивое воздействие, как шёпот любимого человека на ухо, как материнская колыбельная, как зов дома после долгих странствий.

Оно не ломало защиту сознания, а просачивалось сквозь неё, искало щели, слабые места.

Рефлекс Архимага сработал мгновенно, без участия сознания. Я создал «Покров тишины», то самое заклинание, которое спасло меня от визга пиявок в Синей дыре. Воздух вокруг головы уплотнился, создавая невидимый купол.

Не полная изоляция, я всё ещё слышал пение, но теперь оно звучало приглушённо, словно доносилось из-за толстой стены. Ментальное воздействие разбилось о защиту, как волна о скалу.

Теперь я мог трезво оценить ситуацию.

Вот и объяснение той панике, которая охватила рыбаков. Ментальное воздействие, которое сначала не позволило им убежать, а после превратило в безвольные куклы.

Гришка оставил попытки сдвинуть лодку. Выпрямился, отряхнул руки и повернулся к воде. На его лице тоже появилась улыбка, но жуткая, неестественная, будто нарисованная.

Кузьма бросил сети, перешагнул через них едва не зацепившись ногой и медленно пошел вперед.

Михей не двигался, но теперь я видел, он сопротивлялся. Жилы на шее вздулись, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Он пытался не идти, боролся с наваждением. Но это была борьба человека с лавиной, героическая и безнадёжная.

Все пятеро начали движение к воде. Медленное, размеренное, синхронное, как марионетки на невидимых нитях. Их ноги утопали в мокром песке, оставляя глубокие следы, но они шли, не останавливаясь.

Помогать им прямо сейчас бессмысленно. Можно схватить, связать, запереть, но пока существо поёт, они будут рваться к к нему. Будут биться головой о стены, перегрызать верёвки, ломать кости, лишь бы добраться до источника пения. Я видел такое в прошлой жизни. Ментальное подчинение такого уровня не оставляет выбора.

Единственный выход убить певунью. Быстро, пока рыбаки не дошли до глубины.

Я схватил из палатки свою дорожную сумку с камнями внутри и двинулся к лодке, так быстро, насколько мог. Спать я лег, предусмотрительно оставив на себе из одежды только купальные шорты. Заранее подготовился к любым неожиданностям.

«Купальные шорты от Зиночки — лучше боевое облачение для Архимага!» — всплыла в голове дурацкая фраза. И это замечательно, что всплыла.

Такая мысль не может быть внушённой со стороны. Если в сознании есть место глупостям, значит оно свободно от ментального подчинения.

Лодка покачивалась у берега там, где я её оставил. За ночь она немного осела, нос зарылся в песок. Пришлось упереться плечом, толкнуть. Песок отпустил её неохотно, с громким чавкающим звуком.

Забрался внутрь. Днище было мокрым от росы, скользким. Нажал рычаг движителя медленно, плавно, чтобы не сесть на мель. Русалочий камень под лодкой откликнулся тихим шёпотом, засветился бледно-голубым. Лодка дрогнула, начала отходить от берега.

Туман сомкнулся за спиной. Берег исчез, будто его никогда не было. Теперь вокруг только серая вода и белые стены мглы. Мир сузился до крошечного пузыря видимости.

Я быстро открыл сумку и просто высыпал камни на дно лодки. Добролюбов или Кузьмич были бы в ужасе от такого святотатства. Но мне сейчас было не до церемоний.

Кто бы не прятался под водой, для меня он — просто добыча. Источник энергии, которую я намереваюсь выкачать.

Вода у борта забурлила. Из неё выпрыгнула Капля, стремительным движением создавая фонтан брызг. Её водяное тело искрилось даже в сером свете предрассветного тумана, переливалось всеми оттенками серебра.

«Сестра! Русалка! Поёт!» — восторженный голос зазвучал в моей голове. — «Капля идёт! К сестре!»

Для неё русалки родственные существа. Такие же водные духи, только более развитые, достигшие высшей формы. Как старшие сёстры, которых нужно слушаться и которым можно доверять.

Даже зачатки ментальной магии у Капли уже есть. Она может считывать эмоции, а не посылать свои, но это только начало.

Не дожидаясь моего ответа или предупреждения, Капля рванулась в туман. Её прозрачное тело оставляло за собой дорожку из брызг, которые сверкали в воздухе как рассыпанный жемчуг.

«Капля, нельзя!»

«Данила! Это сестра!»

«Стой!» — теперь следом за Каплей метнулся не просто мой голос.

Я отправил приказ, ослушаться которого было нельзя.

Но было уже поздно.

По симбиотической связи ударила боль. Резкая, жгучая, как от удара хлыстом по обнажённым нервам. Капля кричала не голосом, а самой сутью своего существа.

«Злая! Злая!» — меня захлестнула паника и обида. Страх маленького ребёнка, которого ударил тот, кому он доверял. — «Не сестра! Ударила Каплю! Больно!»

Маленький дух влетел обратно в лодку, врезался в борт, забился в угол. Её водяное тело дрожало, то расползаясь в лужицу то собираясь вновь. На боку зияла рваная рана, не физическая, а энергетическая. Часть её сущности была вырвана, оставив дыру, через которую утекала жизненная сила.

Ярость захлестнула меня.

Не горячая, кипящая ярость человека.

Холодная, расчётливая ярость Архимага затопила моё существо. Кто-то посмел ранить Каплю. Мою Каплю. Маленького наивного духа, который доверчиво бросился к «сестре». Существо, которое я приручил, воспитал, сделал частью себя.

Факты выстраивались в цепочку. Существо ранило водного духа, значит, само принадлежало к миру духов. Обычное физическое создание не могло бы причинить Капле вред, их природы не пересекаются.

Сирены, что живут в южных морях, поют, мороча голову морякам. Но они делают это не из злобы, а от озорства. Избежать их влияния не так сложно. И они никогда не навредили бы своему собрату.

Но это был не обычный дух. Это было что-то извращённое, неправильное, злое.

Я его уничтожу. Теперь это не просто охота, это уже личное. Я покараю ту дрянь, которая посмела обидеть Каплю.

Я нырнул и поплыл вперед, стремительно отталкиваясь от воды.

Активировал «Шёпот течений», вложил в него энергии с запасом. Моё базовое сенсорное заклинание развернулось, как паутина. Каждая молекула воды в радиусе сотни метров стала продолжением моих чувств. Я чувствовал движение каждой рыбы, каждой водоросли, каждого камешка на дне.

Впереди был центр затона. Сто метров на северо-запад, если можно было доверять сторонам света в этом тумане. Глубина пятнадцать метров. Илистое дно, поросшее водорослями. Несколько затопленных брёвен.

И там, на самом дне, непонятно что.

По мере приближения вода становилась всё холоднее. Пробирала до костей, градусов пять, не больше. Обычные человеческие мышцы немедленно свело, едва не скручивая судорогой. Я пустил по жилам волну энергии, согревая себя и добавляя сил. На этом этапе развития, я уже физически намного превосходил обычного человека. Пусть ненадолго, но для боя хватит.

Покров тишины держался даже под водой. Барьер вокруг головы уплотнился ещё сильнее, создавая почти физический барьер. Пение превратилось в вибрацию, низкую, гулкую, проходящую сквозь тело.

Я чувствовал её в рёбрах, в позвоночнике, в костях черепа. Даже через защиту ощущалась её сила. Обычный человек не смог бы сопротивляться дольше нескольких секунд.

Плыл вглубь мощными гребками. Руки рассекали воду, ноги работали размеренно, экономя силы. Видимость под водой была ещё хуже, чем на поверхности.

«Шёпот течений» вёл меня как компас. Я не видел цели, но чувствовал её. Там, внизу, источник всех бед. Существо, которое посмело ранить Каплю.

«Данила, Осторожно!» — голос Капли звучал в голове встревоженно. — «Там плохая! Злая!»

Тёмная вода начинала светлеть. Не равномерно, а пятнами, пульсациями. Внизу, сквозь завесу мути и редких водорослей, проступало бледное свечение. Оно билось в такт пению, то ярче, то тусклее, как биение больного сердца. С каждой пульсацией по воде расходились концентрические круги искажённой энергии.

«Капля боится! Кто это, Данила?! Таких не бывает!»

Ещё пять метров вниз. Холод здесь был другой, не острый, кусающий, как у поверхности, а глубинный, могильный. Вода, которая не видела солнца месяцами, может, годами. Она была тяжёлая, вязкая, словно не хотела пускать в свои глубины.

И вот я увидел источник.

Существо зависло в толще воды в метре над илистым дном. На первый взгляд обычная русалка. Водная дева из старых легенд. Женская фигура от головы до пояса, стройная, грациозная. Длинные волосы, метра полтора, не меньше, были распущены, колыхались в воде как живые водоросли. Они то собирались в единый поток, то расходились веером, то закручивались в спирали.

«Нет-нет-нет!» — Капля забилась в панике. — «Не верь ей!»

Нижняя часть тела представляла собой рыбий хвост. Чешуя серебристая, с зеленоватым отливом, каждая чешуйка размером с серебряный рубль. Хвостовой плавник широкий, полупрозрачный, с прожилками, похожими на сеть капилляров.

Именно так выглядели русалки, водные духи высокого уровня развития, которых я встречал в прошлой жизни. Существа из чистой водной стихии, не злые и не добрые, просто иные.

И тут я увидел второй слой. Поверх русалочьей сущности, как плохо подогнанная маска на лице актёра, был наложен образ утонувшей девушки.

Свадебное платье. Когда-то белоснежное. Сейчас всё это истлело, покрылось тиной, стало серо-зелёным, как плесень на хлебе.

«Их две!» — подтвердила Капля то, что я только что понял сам. — «Две вместе!»

Две природы, водный дух и человеческая душа, сплелись уродливо, неестественно. Образы наложились друг на друга, создав нечто чудовищное.

Водяной дух пульсировал чистой стихийной энергией, холодной, нейтральной, похожей на само течение реки. Человеческая душа излучала боль, ненависть и безумие, горячие, рваные эмоции, которые обжигали даже на расстоянии.

Лицо было жутким. Рыхлое, бледное. Глаза были мертвы, как у утопленника. Мутные, с поволокой, зрачки расширены до предела. И одновременно в них горел холодный огонь водного духа, голубое сияние, пульсирующее в такт пению. Два взгляда в одних глазах. Невозможное, противоестественное сочетание.

Существо повернуло голову в мою сторону.

Движение было неестественным, слишком резким для воды, где всё замедленно, но слишком плавным для человека. Шея повернулась на угол, невозможный для живого человека, градусов на сто двадцать. Хрустнули позвонки, но существо не обратило на это внимания.

Пение не прекратилось, но изменилось. Раньше это была печальная, тоскливая мелодия, зов одинокой души. Теперь в ней появились диссонирующие ноты. Угроза. Предупреждение. Как рычание собаки, услышавшей чужака на своей территории.

Губы существа раздвинулись в улыбке. Ну, как в улыбке… Больше это было похоже на оскал.

Зубы были мелкие словно иглы. Такими зубами невозможно что-то жевать или откусывать. Они годятся только для того, чтобы впиваться и обездвиживать жертву.

Руки существа, которые были сложены на груди в позе покойницы, медленно поднялись. Движение текучее, словно у танцовщицы, но в нём сквозила угроза. Пальцы удлинились прямо на глазах, хрустнули суставы, кости вытянулись. Между пальцами проступили перепонки, тонкая, полупрозрачная кожа с сеткой кровеносных сосудов. Ногти почернели, заострились, превратились в когти.

Существо сделало взмах руками, медленный, почти ленивый. Вода вокруг него закрутилась, образуя воронку. Та принялась раскручиваться, пытаясь затянуть меня вниз.

Не на того напала.

Гидроудар!

Волна ударила по существу снизу, словно кулак, переворачивая и заставляя беспомощно кувыркаться.

Еще один удар! И еще!

Я бил не жалея энергии, не давая опомниться, опустошая свой резерв. Мне не о чем было волноваться, на мне был браслет, который усилит меня в любой момент.

Это тебе не рыбаков топить! Связалась с Архимагом, сдохни быстро!

Мелодия стихла. Давление на «Полог тишины» отступило. Существо заскулило в каком-то своем неслышимом обычным человеком звуковом диапазоне. Впервые за долгие годы оно почувствовало страх. Заметалось, потеряло устойчивость.

Время использовать «Гарпун».

Моё любимое заклинание для охоты на магических существ. Элегантное в своей простоте, жестокое в эффективности.

Я прицелился в энергетический узел Пелагеи. Там, где должно было быть солнечное сплетение, пульсировала точка размером с кулак. Красный и синий цвета переплетались, создавая болезненный фиолетовый отблеск. Место, где русалочья сущность соединялась с человеческой душой.

Метнул.

Гарпун пронзил воду беззвучно, оставляя светящийся след. Пять метров преодолел за долю секунды. Вонзился в цель с мягким хлюпающим звуком, как нож в перезрелый арбуз.

Контакт установлен. Канал открыт.

Я начал тянуть энергию. Медленно сначала, прощупывая сопротивление.

И тут всё пошло не так.

«Плохо! Плохо!» — Капля закричала в панике.

И почти сразу я перестал её слышать.

Вместо чистой силы водного духа через канал хлынул поток образов.

«Гарпун» создал прямую связь не только с энергетическим центром, но и с сознанием существа.

Ментальный удар твари пришёл изнутри, через моё собственное заклинание. Обошёл все защиты, проник прямо в разум.

Валентин и Марианна Лазурины в холле огромного и роскошного особняка. Их лица я знаю только по газетным статьям, но сейчас ясно видел их живыми.

Вокруг нарядные люди, какой-то бал или прием. Мне лет десять, если судить по росту. Все окружающие возвышаются передо мной, словно великаны.

— Если что-то случится, мы обязательно позаботимся о мальчике! Ведь мы же одна семья! — говорит Марианна кому-то. Лиц я не вижу.

Предательство. Даже близкие предают.

Судебный процесс в столице. Люди, которых я спас при прорыве плотины. Сейчас они смотрят на меня с ужасом. Свидетельствуют, что я занимался запрещённой магией. Это я виноват в прорыве. Таких свидетелей всё больше.

Неблагодарные! Ты их спас, а они тебя обвинили! Все предают!

Глубже. Воспоминания становились ярче, больнее.

Битва с отрядами Совета Магов, на подступах к Атлантису. Я сказал своим ученикам уходить. Пусть спасут всё, что мы создали, пока я сдерживаю силы врага.

Но теперь я смотрю им в спины с горечью.

Предатели! Они бросили тебя! Должны были умереть вместе с тобой, но выбрали жизнь, обрекая себя на смерть.

Дальше образы покатились лавиной.

Громов продавал меня властям. Стоял в кабинете начальника полиции, показывал на меня пальцем: «Вот он, беглый преступник Лазарь Аквилон! Тысяча рублей награды за поимку! Арестуйте его!»

Золотов обсчитывал меня каждый день. В подвале его лавки целая комната, забитая золотом от продажи моих находок. Он хихикал, пересчитывая монеты: «Дурачок думает, я плачу честно! А я две трети себе оставляю! Скоро куплю поместье!»

И финальный образ, который должен был сломать меня.

Надя Светлова в объятиях Дмитрия Долгорукого. Живого Долгорукого, которого я уничтожил несколько дней назад.

Они целовались страстно, она жеманно закатывала глаза. Потом смотрела прямо на меня и смеялась: «Ты правда думал, что такая как я полюбит такого как ты? Холодная рыба! Ничтожество! Дмитрий в сто раз лучше тебя!»

Увидев последний образ я расхохотался.

Настолько он был абсурдным и мелодраматичным, что все предыдущие попытки рассыпались в прах.

«Ложь! Всё ложь!» — Капля ликовала. — «Данила понял!»

Воля архимага пробудилась во всей мощи.

Тысяча лет жизни. Тысяча лет познания истины. Тысяча лет веры в себя. Я не просто маг. Я постиг тайны всех океанов. Я разрушал и строил города. Моей воле подчинялись люди, чудовища и сама стихия.

Моя вера в себя помчалась обратно чистым ледяным потоком. Чистая, смывающая всю грязь и мерзость уверенность в собственной правоте.

Один человек может изменить мир. Совершенство достижимо через волю и знания. Я живое доказательство.

Эта вера хлынула обратно по каналу «Гарпуна». Не защита, а атака. Абсолютная воля против абсолютного отчаяния.

Пелагея закричала.

Два голоса слились в один вопль. Чистый голос русалки, звенящий как разбитый хрусталь, и хриплый крик утопленницы, полный боли. Звук прошёл сквозь воду.

— Нет! Нет! — слова булькали, искажались водой. — Все вы одинаковые! Все предают! Все лгут! Все бросают!

«Плачет! Она плачет!» — впечатлительная Капля тут же почувствовала перемену. — «Больше не злая! Только грустная!»

Пелагея дёргалась, пыталась вырваться, но «Гарпун» держал крепко. Это была дуэль сознания и воли.

Мудрость против безумия. Уверенность против отчаяния.

Пелагея поняла, что проиграла. Паника исказила её лицо. Человеческая половина побледнела до синевы утопленника, кожа стала полупрозрачной, под ней просвечивали тёмные вены.

Русалочья часть вспыхнула тревожным красным светом, словно внутри загорелся огонь. Два цвета боролись на её лице, создавая жуткую маску.

В отчаянии существо перешло к последней, самой примитивной атаке.

Её руки начали трансформацию. Сначала задрожали пальцы мелкой дрожью. Потом кожа на тыльной стороне ладоней вздулась пузырями, которые лопались с мокрым чавканьем. Из-под лопнувшей кожи проступала новая поверхность, покрытая мелкой чешуёй цвета тусклого серебра.

Кости хрустнули, ломаясь в нескольких местах. Предплечья удлинились в полтора раза, локти вывернулись под неестественным углом. Пальцы вытягивались как резина, каждая фаланга увеличилась втрое. Между ними прорастали перепонки, сначала тонкие и прозрачные, потом плотные как кожа летучей мыши.

«Как паук! Водяной паук!» — Капля дрожала от ужаса.

Ногти почернели, словно окунулись в дёготь, потом начали расти. За секунды превратились в десятисантиметровые когти, острые как лезвия.

Пелагея зашипела. В этом шипении слышалась боль трансформации и ярость загнанного зверя.

Она бросилась на меня.

Движения были слишком быстрые для воды, где сопротивление среды замедляло всё. Она двигалась рывками, преодолевая законы физики какой-то извращённой магией. Яростные, но хаотичные. Без системы, без стратегии. Атака обезумевшего от боли существа.

Первый удар пришёл сверху. Правая рука-щупальце взметнулась, описала дугу, обрушилась как кнут. Вода свистела, расступаясь перед когтями. Удар целился в голову, где защитный купол Покрова тишины примыкал к черепу.

Я оттолкнулся от воды и просто уклонился.

Второй удар последовал мгновенно. Левая рука делала горизонтальный взмах к горлу. Когти раскрылись веером, каждый нацелен в свою точку: сонную артерию, трахею, яремную вену.

Примитивно. Даже оскорбительно примитивно для того, чтобы сразить архимага

Уплотнение воды. Я сжал жидкость передо мной в щит метр на метр. Просто увеличил плотность воды в двадцать раз. Она стала вязкой как смола, но осталась прозрачной. Сквозь барьер я видел приближающиеся щупальца, искажённые преломлением света.

Руки ударили в барьер одновременно. Звук был мерзкий, скрежещущий, как когда проводишь ногтями по стеклу. Когти вонзились в уплотнённую воду на глубину ладони, оставив десять параллельных борозд.

Вязкая субстанция держала их как смола муху. Пелагея дёрнула руками назад. Щупальца натянулись как струны, но не сдвинулись ни на миллиметр. Она зашипела от злости. Дёрнула сильнее. Безрезультатно.

«Попалась! Сама попалась!» — Капля хихикнула. — «Глупая!»

Пелагея дёргала руками, пытаясь вырвать когти из барьера. Они застряли слишком глубоко. Существо шипело, булькало, на лице дикая смесь ярости и паники. С рычанием отчаяния она выдернула когти. Три остались в уплотнённой воде, обломились у основания.

«Слабеет! Быстро!» — Капля чувствовала поток энергии через нашу связь.

Каждый следующий удар был слабее предыдущего. «Гарпун» продолжал откачивать энергию — медленно, но неумолимо. С каждой секундой она теряла силу, а я её забирал.

«Капля, подключайся к камням!» — отдал я мысленный приказ. — «Живо!»

Уже её глазами, я увидел, как крохотная выдра накрывает рассыпанные по дну лодки камни, прижимая к ним свои полупрозрачные лапки.

Теперь можно перенаправить поток.

Поток энергии усилился в разы. До этого я просто удерживал канал, теперь начал активно качать. Как насос, выкачивающий воду из трюма тонущего корабля.

Капля забулькала от восторга, я слышал это даже на глубине пятнадцати метров. Её рана, полученная от первого удара Пелагеи, затягивалась прямо на глазах, вернее, на ощущениях, я чувствовал это через связь. Разорванная энергетическая оболочка срасталась, восстанавливалась целостность.

Камни в лодке начали светиться. Сначала тускло, едва заметное голубое свечение, как у светлячков. Потом ярче, как лунный свет на воде. Ещё ярче, как утренние звёзды.

Пелагея слабела с каждым мгновением.

Я сформировал водяные плети. Простое заклинание управления водой, раньше этому учили детей в магических школах.

Четыре водяных жгута, толщиной с канат, выросли из окружающей воды. Они двигались как живые змеи, извивались, тянулись к цели. Обвили руки Пелагеи, стянули их за спиной. Ещё два жгута обмотались вокруг тела, прижали к торсу. Последний обхватил хвост, не давая бить им.

Теперь Пелагея висела передо мной полностью обездвиженная. Как препарированная бабочка на столе у коллекционера.

Можно было рассмотреть, что происходит с ней по мере откачки энергии.

Процесс шёл неравномерно. Русалочьи черты исчезали. Чешуя на коже теряла блеск, становилась матовой, потом серой, потом начала отпадать пластинами, как шелуха. Под ней открывалась человеческая кожа.

Хвост начал раздваиваться. Сначала появилась вертикальная линия посередине, потом она углубилась, расширилась. Хвост буквально распадался на две части. Чешуя осыпалась водопадом серебристых пластинок. Внутри оказались ноги, согнутые, прижатые друг к другу.

Лицо менялось медленнее, но неотвратимо.

Злость уходила из глаз, как вода из разбитого сосуда. Безумие отступало, оставляя только усталость. Бесконечную усталость человека, который слишком долго нёс непосильную ношу.

Зрачки из вертикальных щелей стали круглыми. Радужка потеряла золотистый отблеск, стала обычной карей.

Свадебное платье засияло белизной. Грязь отвалилась пластом как старая штукатурка.

Льняное полотно тонкой выделки, отбелённое до снежной белизны. расшитое речным жемчугом, сотни маленьких бусин, нашитых терпеливыми руками.

Кружева ручной работы на рукавах и подоле, месяцы кропотливого труда, каждый стежок сделан с любовью и надеждой.

На голове остался венок из полевых цветов, невероятно свежих. Ромашки, васильки, незабудки, будто сорванные час назад.

Лицо тоже стало прежним. Красивые черты совсем юной девушки. Высокие скулы, прямой нос, полные губы. Ей было лет восемнадцать-двадцать, не больше. В жизни она наверняка была первой красавицей деревни, той, за которой парни увивались толпами, а девки завидовали втихомолку.

Пелагея подняла голову. И тут вместе с последними каплями энергии, в меня хлынули воспоминания.

Я увидел, что же произошло здесь много-много лет назад.

Глава 8

Маленькая серебристая рыбка скользила между камышами у самого берега. Плотвичка, так она себя называла. Молодой водный дух, почти младенец по меркам своего вида. Плотвичка еще не умела принимать сложных форм, звериных или человеческих.

Плотвичка была рыбкой, изящной, с прозрачными плавниками, которые дрожали в воде как крылья стрекозы.

Больше всего на свете она любила наблюдать за людьми. Их громкие голоса разносились под водой искажённым эхом. Их странные обычаи завораживали. Почему они носят на себе столько тряпок? Зачем держат над водой длинные палки с привязанными верёвками?

Особенно Плотвичке нравились изх яркие эмоции. Они то смеются, то плачут, то кричат друг на друга. Для маленького водного духа всё это было как театральное представление, бесконечно увлекательное.

Она часами могла прятаться в зарослях водорослей и подслушивать. Рыбаки ругались на плохой клёв и травили байки о небывалых уловах. Прачки сплетничали о соседках, выколачивая бельё о камни. Влюблённые парочки шептались о чём-то своём, непонятном, но явно важном для них.

В то утро было очень рано. Солнце ещё не встало, только серая полоска на востоке обещала рассвет. Вода была холодная, градусов десять, не больше. Плотвичке холод был безразличен, водные духи не чувствуют температуру так, как люди. Но она знала, что в такое время на воде обычно только рыбаки с их сетями и вершами, сонные, молчаливые, ещё не проснувшиеся окончательно.

Однако сегодня затон был пуст. Ни лодок, ни сетей, ни рыбаков с удочками. Только одна лодка покачивалась посередине водоёма. Старая, просмоленная так густо, что смола проступала чёрными слезами между досок.

Плотвичка услышала голоса. Не громкие, но в предрассветной тишине звук разносился далеко по воде. Женский был высокий, срывающийся, а мужской низкий, холодный.

Любопытство пересилило осторожность. Оно всегда пересиливало у молодых духов. Плотвичка подплыла ближе, скользнула под днище лодки беззвучно, как тень.

Доски старые, но плотно пригнаны мастером, ни одной щели, через которую можно было бы заглянуть. Но водным духам и не нужно видеть глазами, чтобы знать, что происходит наверху. Вода передаёт каждое слово, каждый вздох, каждое движение.

В лодке двое. Девушка в свадебном платье, Плотвичка не знала что оно свадебное, просто видела, что красивое. Обычно так люди не одеваются. На голове венок из полевых цветов, их свежий аромат далеко разносился над водой.

Парень сидел напротив в городской одежде. Сюртук из хорошего сукна, тёмно-синий, с медными пуговицами. Жилет с перламутровыми пуговицами, которые поблёскивали даже в предрассветной темноте.

Часы на цепочке в кармане. Плотвичка впервые видела часы и с интересом слушала их тиканье. Мерное, механическое, безразличное к человеческим страстям.

Девушка говорила торопливо, захлёбываясь словами, будто боялась не успеть всё сказать.

— Я ждала тебя, Николай! Три года! Каждый день ходила на пристань, встречала лодки из города. Каждый вечер молилась, чтобы завтра ты вернёшься. Мама говорила забудь, говорила, выходи за Петра-мельника, он хороший человек, работящий. А я всё ждала! Верила!

Голос срывался, но она продолжала, хватая его за руки:

— Отец вчера запер меня в чулане. Сказал, с рассветом пойдёшь к Петру, согласишься на сватовство. А я ночью через окно вылезла! В свадебном платье, что для тебя берегла! Готова бежать с тобой хоть на край света, хоть сейчас! Только скажи слово!

Парень слушал молча. Плотвичка чувствовала его неподвижность. Потом он заговорил. Голос ровный, холодный, словно читал вслух счета в конторской книге:

— В городе ты мне не нужна, Пелагея. У меня там всё устроено. Работа на фабрике барона Мергеля, я теперь старший приказчик. Жалованье сто рублей серебром в месяц. Казённая квартира в три комнаты с кухней. И невеста есть.

Тишина повисла над водой. Даже ветер стих, даже камыши перестали шелестеть, даже последние ночные комары замерли в воздухе.

— Невеста? — голос девушки стал тонким, как нитка.

— Дочка самого барона Мергеля. Единственная дочь. Сыновей у барона нет. Женюсь на ней и стану наследником всего. Фабрики, поместья, титула.

— Как же ты можешь променять меня на другую? — в голосе появились слёзы. — Я же тебя люблю! Ты клялся! Говорил, вернусь богатым, и мы поженимся!

— Плевать на клятвы! — он повысил голос первый раз за весь разговор. — Баронский титул мне важнее твоей любви. Женюсь на ней и стану баронским наследником. А ты возвращайся к своему мельнику, рожай ему детей, пеки хлеб, дои корову. Живи как все деревенские бабы.

Девушка выпрямилась.

— Не бывать тому! Я за тобой в город поеду! Найду твою баронессу и всё ей расскажу! Как ты мне клялся в любви под ивой у мельницы! Как обещал жениться! Как я тебя три года ждала!

Парень побелел. Плотвичка не видела, но чувствовала, как участилось его дыхание, как вспотели ладони.

— Ты не посмеешь!

— Посмею! Завтра же поеду! Всё расскажу!

И тогда он толкнул её. Резко, сильно, обеими руками в грудь. Девушка вскрикнула, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но не устояла.

Она упала за борт спиной вперёд. Всплеск разнёсся по затону, круги пошли по воде. Всплыла через секунду, хватая ртом воздух:

— Николай! Помоги! Я не умею плавать! Ты же знаешь!

Он взял весло. Тяжёлое, потемневшее от воды. Ударил, потом еще и еще раз. Толкал веслом вниз, загонял под воду, держал, не давая вынырнуть:

— Тони! Тони быстрее! Что же ты такая живучая?!

Она сопротивлялась отчаянно. Царапалась сломанными ногтями. Пыталась закричать, но вода заливалась в рот, в лёгкие вытесняя жизнь. Платье тянуло вниз неумолимо, юбки разметались как белые крылья, потом намокли, потемнели, стали свинцовыми. Силы таяли с каждой секундой.

Наконец она перестала бороться. Последние пузырьки воздуха вырвались из губ. Глаза остались открытыми, но уже не видели. Она погружалась медленно, красиво, как упавшая в воду бабочка. Белое платье разметалось вокруг как крылья.

Плотвичке стало её очень, очень жалко. Не просто жалко, а так, что всё её маленькое водяное существо сжалось от чужой боли.

Плотвичка не понимала человеческих чувств полностью. Что такое любовь, что такое предательство. Но несправедливость чувствовала каждой чешуйкой. Это было неправильно. Так не должно быть.

Маленький дух бросился к тонущей девушке. Обвилась вокруг неё серебряной спиралью, пыталась поднять. Но человеческое тело тяжёлое. А Плотвичка маленькая, слабая, размером с ладонь.

И тогда она сделала то, чего делать нельзя. Более того, что никогда никто не делал до неё.

Она попыталась поделиться с девушкой своей жизненной силой. Влить в мёртвое тело свою энергию, свою суть, саму себя. Подарить искру жизни, вернуть из смерти, воскресить.

Плотвичка прижалась к груди девушки, там, где должно биться сердце. Почувствовала холод мёртвой плоти. И начала отдавать себя, по капле, по искорке, перетекая из своего водяного тела в человеческое.

Но человеческая душа и дух стихии несовместимы. Они существуют в разных плоскостях бытия. Когда Плотвичка влила свою энергию в тело Пелагеи, произошло немыслимое.

Две сущности не просто соединились. Они сплелись, срослись, как сломанная кость срастается неправильно, уродливо, причиняя вечную боль.

Плотвичка кричала. Её затягивало в мёртвое тело как в водоворот, как в чёрную дыру. Она пыталась вырваться, но было поздно. Человеческая душа, обезумевшая от предательства и смерти, вцепилась в неё мёртвой хваткой. Пелагея не хотела умирать. Не хотела отпускать. Держала с силой утопающего, который тянет за собой спасателя.

Боль была невыносимой. Две природы рвали друг друга на части, пытаясь существовать в одном сосуде. Водяная сущность Плотвички кипела, испарялась от жара человеческих эмоций. Человеческая душа Пелагеи леденела, кристаллизовалась от холода водной стихии.

И родилось чудовище. Не русалка из легенд, прекрасная и печальная. Не утопленница из кошмаров, мстительная и злая. Нечто среднее, невозможное, противоестественное. Существо, которому не было места ни в мире живых, ни в мире духов. Существо, обречённое на вечные муки, на вечную жажду мести, на вечное безумие.

Существо, которое будет петь свою песню десятки лет, заманивая мужчин в воду. Всех мужчин без разбора, потому что в её помутнённом разуме каждый из них был Николаем, предателем, убийцей, разрушителем счастья.

***

Видение оборвалось так же внезапно, как началось. Словно кто-то захлопнул книгу на самой драматичной странице.

Я снова видел перед собой Пелагею. Вернее, то, что от неё осталось после того, как я выкачал почти всю энергию. Почти человеческое тело в белом платье висело в метре от илистого дна, удерживаемое водяными плетями.

Гарпун всё ещё торчал в её энергетическом центре, там, где солнечное сплетение. Тонкая нить света соединяла нас, и по ней струился последний ручеёк силы. Слабый, прерывистый, как дыхание умирающего.

«Бедная Плотвичка!» — рыдала Капля. — «Бедная девушка! Злой человек! Злой-злой-злой!»

Её маленькое водяное тело где-то наверху, в лодке, сотрясалось от горя. Для неё это была не просто история из прошлого. Она проживала чужую боль как свою. Плотвичка для неё была сестрой, пусть незнакомой, пусть потерянной в безумии. А люди… Капля начинала понимать, что люди могут быть жестокими.

Пелагея больше не сопротивлялась. Висела в водяных путах безвольно, как сломанная кукла. Голова была опущена, длинные волосы закрывали лицо водяной завесой. Она даже не дёргалась, когда очередная порция энергии уходила через Гарпун.

Камни в лодке наверху сияли уже ярко. Я чувствовал это через связь с Каплей, видел её глазами. Девять из десяти полностью заряжены. Десятый набрал примерно три четверти. Миссия практически выполнена.

Я мог бы просто закончить. Выкачать остатки силы, дать существу умереть окончательно. Раствориться в воде, стать частью реки. Это было бы милосердно после стольких лет мучений.

Но в голове всплыл образ маленькой серебристой рыбки, которая бросилась спасать утопленницу.

Плотвичка не была виновата. Она хотела помочь. Маленький глупый дух, который из жалости совершил невозможное. И теперь уже почти век мучалась, сплетённая с безумной душой.

И Пелагея… Да, она убивала мужчин. Десятки, может быть, сотни за эти годы. Но разве по своей воле? Безумие утопленницы, помноженное на силу водного духа. Жажда мести, которая не различала виновных и невинных. Она была жертвой, ставшей монстром поневоле.

Я принял решение. Сложное, опасное. Разделить то, что срослось. Освободить обеих.

***

Заклинание рассечения. Само по себе оно было простым. Но здесь требовалась хирургическая точность.

Я закрыл глаза, хотя под водой это не имело значения. Погрузился в транс, отключая физические ощущения. Холодная вода исчезла. Остались только я и энергетическая структура существа, которую я видел через Гарпун.

Структура напоминала клубок из двух разноцветных нитей, спутанный тысячами узлов. Красная нить была человеческой душой, горячей, пульсирующей от боли и ненависти.

Голубая нить была водным духом, холодной, текучей, но деформированной годами неестественного существования. В местах узлов они срослись, стали фиолетовыми, и этот цвет был неправильным.

Первый узел находился на периферии, самый простой. Я направил тончайший поток энергии, острый как скальпель. Резал по границе фиолетового, не задевая ни красного, ни голубого.

Пелагея дёрнулась. Стон вырвался из её губ, но под водой это были не звуки, а пузыри воздуха. Больно. Разделение причиняло боль, как когда отдирают присохший бинт от раны.

Но узел распался. Красное и голубое разделились, расползлись в стороны.

Второй узел. Третий. Десятый. Я работал методично, не торопясь, не думая о времени.

К сотому узлу я уже едва держался. Это отнимало чудовищное количество энергии. Не грубой силы, а тончайшего контроля. Слабое человеческое тело ныло от перенапряжения.

Активировал один из усилителей на браслете. Поток свежей энергии влился в меня. Боль отступила, дыхание выровнялось. Ещё два усилителя остались в запасе.

Продолжил работу. Узел за узлом. Нить за нитью. Каждый следующий сложнее предыдущего, ближе к центру, где сплетение плотнее.

Пятисотый узел. Тысячный. Я сбился со счёта.

Последний узел находился в области сердца. Самый большой, самый крепкий. Там, где Плотвичка вливала свою жизнь в мёртвое тело. Сплетение здесь было настолько плотным, что красное и голубое стали почти чёрными.

Активировал второй усилитель. Энергия хлынула в меня, но я чувствовал, что её может не хватить.

Собрал всю волю в одну точку. Сделал разрез.

Связь рвалась медленно, со скрипом, который был слышен даже под водой. И наконец лопнула.

Распад начался мгновенно.

Тело Пелагеи начало разлагаться. Не гнить, а именно распадаться в прах. Десятилетия догоняли её за секунды. Но из этого распада, из самого центра, выскочила крохотная серебристая рыбка. Малёк размером с мизинец.

Плотвичка. Свободная.

«Сестра!» — Капля закричала от радости. — «Ты свободна! Плотвичка свободна! Иди сюда!»

Но малёк не реагировал. Металась в панике, тыкалась в водяные стены моего заклинания.

И вдруг рыбка нашла просвет между водяными плетями. Проскользнула, метнулась прочь стремительно, как серебряная молния.

«Сестра! Вернись!» — Капля звала отчаянно.

Но та уже скрылась в тёмной воде. Серебряная искра мелькнула в последний раз и исчезла.

Я понял, что произошло. Потеряв так много энергии и пройдя через очищение, Плотвичка откатилась к самому началу. Стала как новорождённый дух, чистое существо стихии, без памяти, без сознания.

Новорождённые водные духи не умеют разговаривать или даже мыслить в привычном смысле. Они просто существуют, плавают, питаются энергией воды. Только через годы, может быть десятилетия, она снова разовьётся.Научится принимать форму, думать, говорить.

Станет похожа на Каплю или еще на кого-нибудь.

От Пелагеи не осталось ничего. Только муть в воде, которую уносило течением. Серая взвесь оседала на дно, становилась частью ила.

И тихий шёпот донёсся до меня. Не звук, а словно касание.

«Спасибо…»

Последнее дыхание души, которая наконец обрела свободу. Которая могла уйти туда, куда уходят все души. В смерть, в покой, в забвение. Или в лучший мир, если он существует. Я об этом так и не узнал.

Камни в лодке сияли ровным голубым светом. Все десять заряжены полностью.

***

Вынырнул, пробивая головой поверхность воды. Тело переполняла энергия, но я знал, что это временно. Если мой магический запас был полон, то возможности физического тела наоборот истощены до предела.

Я был уверен, что совсем скоро мне придётся дать ему отдых. Поэтому старался успеть всё сделать как можно быстрее.

Берег находился в двадцати метрах, но в тумане казалось, что плыву в белую пустоту.

Наконец я почувствовал песок под ногами. На мелководье мне открылась странная картина. Словно кукольник бросил своих марионеток как попало.

Степан лежал наполовину в воде. Волны омывали его ноги, перекатывая с боку на бок.

Гришка уткнулся лицом в песок в трёх метрах от воды. Руки раскинуты крестом, похож на большую морскую звезду. В левой руке всё ещё сжимал флягу. Даже без сознания не выпустил.

Кузьма сидел, привалившись к перевёрнутой лодке. Голова запрокинута под неестественным углом. Храпел громко, с присвистом.

Михей свернулся калачиком у самой кромки. Обнял колени, подтянул их к груди, как ребёнок, который боится темноты.

А Тимоха растянулся прямо там, где вчера стоял на вахте, у остатков костра. Улыбался во сне блаженной улыбкой.

Все пятеро дышали размеренно, спокойно. Но это был не обычный сон. Ментальное воздействие выключило их сознание как свет. Когда пение Пелагеи прекратилось, они просто упали там, где стояли.

Нужно было их разбудить. Но что сказать? Правду?

«Я только что убил русалку-утопленницу, которая пела. Вернее, разделил её на водного духа и человеческую душу».

Не поверят. Или поверят, но тогда начнутся вопросы. Кто я такой? Как смог? Почему не пострадал?

Нужна была правдоподобная версия. Что-то простое, бытовое, во что легко поверить.

Я сформировал заклинание. Пять небольших шаров воды поднялись из реки. Повисли над каждым рыбаком на высоте полутора метров. Щёлкнул пальцами.

Шары лопнули одновременно. Вода обрушилась на спящих.

Реакция последовала мгновенно.

— А-а-а! Тону! Спасите! — Тимоха вскочил, замахал руками, брызгая водой во все стороны.

Глаза дикие, не понимающие.

Степан фыркнул, закашлялся, выплёвывая воду и песок:

— Что… что это было?! Где мы?! Живы?!

В его голосе звучал не просто испуг. Животный ужас человека, который помнил кошмар, но не мог понять, был ли он реальным.

— Ничего не было, Степан Егорыч, — сказал я спокойно, тем тоном, которым врач успокаивает пациента. — Помутнение вышло. Массовое.

— Как это ничего?! — Степан вскочил на ноги слишком резко, зашатался, схватился за голову обеими руками. — Мы же… пение было… женское пение… красивое такое… я помню! Ноги сами шли!

Остальные тоже приходили в себя. Гришка отплёвывался от песка, который набился в рот. Кузьма тёр глаза кулаками, как ребёнок.

Только Михей молчал. Сидел на песке, обхватив колени, и смотрел на воду пустым взглядом.

— Думаю, дело в ухе, — начал я излагать версию. — Гришка, ты же вчера травы собирал? На болоте?

— Ну… собирал… — Гришка недоумевал, всё ещё выплёвывая песок. — Для навара, как всегда. Мята, чабрец, душица…

— Вот. Случайно дурман-траву прихватил. Или белену. Может, болиголов. Они похожи на обычные травы, особенно в сумерках. Сварил в ухе, мы все отведали. Вот и результат, морок, видения, галлюцинации. Массовое отравление.

Рыбаки переглядывались. В глазах сомнение боролось с желанием поверить в простое объяснение.

— Но…, но мы же не спали! — Тимоха всё ещё дрожал. — Я помню! Туман пришёл! И пение!

— Галлюцинации кажутся абсолютно реальными, — кивнул я. — На моей памяти был случай, целая деревня наелась хлеба со спорыньей. Все видели огненного дракона на небе. Кричали, прятались. А на самом деле обычное пищевое отравление.

Степан первый спохватился, оглянулся:

— А солнце-то уже встаёт! Мы всю ночь тут провалялись?

Действительно, туман начинал редеть. На востоке небо из серого становилось розовым. Птицы просыпались в кустах, воробьи зачирикали, синицы засвистели.

— И ничего не случилось… — Кузьма оглядывался, словно не веря глазам. — Мы в Бабьем затоне. При солнце. И живы.

— Так может, и правда травка? — в голосе Степана появилась надежда.

Гришка первый начал смеяться. Нервно, с истерическими нотками:

— Вот дураки! Всю жизнь боялись! А тут просто… просто я травку не ту сорвал! Ха-ха-ха!

Смех оказался заразителен. Тимоха хихикнул, потом захохотал. Кузьма усмехнулся в бороду. Даже Степан позволил себе улыбнуться.

Только Михей молчал. Поднялся на ноги медленно, отряхнул песок. Посмотрел на меня долгим взглядом своих белёсых глаз. Отвернулся

— Мужики, — Степан, как старший, взял инициативу. — А давайте никому не скажем?

— Это почему? — удивился Тимоха, вытирая слёзы от смеха.

— А подумай башкой! Все боятся сюда днём соваться. А мы теперь знаем, тут нечего бояться! Будем рыбачить спокойно, без конкуренции! Место-то рыбное!

— Точно! — Гришка хлопнул себя по лбу. — Пока другие трясутся, мы тут все сети наполним!

— И цены собьём на рынке, — добавил практичный Кузьма. — Будут только у нас брать

План всем понравился. Жадность побеждала страх окончательно.

Пока они обсуждали будущие барыши, я пошёл к палатке. Собрал спальник, свернул палатку, уложил всё в рюкзак.

Рыбаки спохватились, бросились помогать. Тимоха осмелел, бросился в воду. Притащил к берегу за канат мою лодку. Разумеется, Капли в ней уже не было.

— Спасибо за уху, — сказал я, усаживаясь. — И за компанию. Познавательно было.

— Это вам спасибо, барин, — поклонился Степан. — Если б не вы с вашей догадкой про травы, мы б до сих пор думали…

Он не договорил. Все понимали, думали бы, что чудом спаслись от русалки.

Я оттолкнулся от берега, включил движитель. Лодка дрогнула, потом плавно отошла.

— Приезжайте ещё! — крикнул Тимоха. — Уху сварим настоящую, без дурман-травы!

— Рыбки наловим! — добавил Гришка. — Теперь-то знаем, что бояться нечего!

Махнул им рукой. Лодка набирала ход, берег растворялся в остатках тумана.

Позади оставался Бабий затон. Тихий, спокойный, безопасный. Больше никто не умрёт. Больше не будет вдов, рыдающих на берегу.

Только рыбаки будут сюда ездить как к себе домой. И ловить рыбу.

А легенда о русалке потихоньку забудется. Превратится в сказку для детей.

***

Несколько лет спустя.

Летний вечер наступил в деревне Каменка. Солнце уже село, но небо было ещё светлое, с розовыми прожилками облаков. Воздух тёплый, пах сеном второго покоса.

На завалинке возле старого дома сидел Михей. Его борода стала совсем седая, спина сгорбилась. Но глаза остались прежними: светлые, внимательные, словно видят насквозь.

Вокруг него собралась ватага деревенских ребятишек. Человек десять разного возраста, от пяти до двенадцати лет. Грязные, счастливые, пахнущие речкой и ворованными яблоками.

Михей со взрослыми по прежнему оставался молчаливым. За весь день мог три слова сказать. Но дети его обожали. Для них он был лучшим рассказчиком на свете и мастером деревянных игрушек.

Вырезал свистульки, которые пели разными голосами, лошадок с настоящими гривами, кукол с узнаваемыми лицами односельчан.

Сейчас он достал старый нож с костяной ручкой и липовую чурку. Начал строгать, и одновременно рассказывать тихим голосом историю, которую дети уже слышали много раз, но всегда просили повторить.

— Было это… давно. Приехал в наши края барин. Молодой, красивый, богатый. На охоту приехал. Или на рыбалку — кто теперь упомнит.

Михей рассказывал историю про барина, который приплыл к Бабьему затону. Про то, как ночью он услышал пение и пошёл на голос. Про русалку, которая была когда-то девушкой Пелагеей, утопившейся от несчастной любви. Про битву под водой, где барин оказался волшебником и победил чудовище.

— Откуда ты знаешь, дядя Михей? — спросил кто-то из детей. — Видел что ли?

Михей посмотрел долгим взглядом:

— А может, и видел. Я ведь в ту ночь там был. С дедом Степаном, земля ему пухом, и другими рыбаками.

В руках деревяшка превратилась в женскую фигурку. Девушка в длинном платье с венком в руках. Лицо печальное, но спокойное.

— Вот, — протянул фигурку самой маленькой девочке. — Это Пелагея. Теперь уже не злая.

Мимо шёл мужик, остановился:

— Здоров же ты врать, Михей! Все знают, там никакой русалки не было!

Михей не спорил. Пожал плечами, Достал новую деревяшку.

А дети верили. Для них дядя Михей никогда не врал. Значит, был волшебник. Была битва. И была девушка Пелагея, которую предали, но потом освободили.

Так легенда жила, меняясь с каждым пересказом. Через поколение никто не вспомнит, как всё было на самом деле.

Но будут помнить главное, зло было побеждено добром. А несчастная душа нашла покой.

***

Я плыл обратно уже несколько часов. Солнце поднялось высоко, припекало спину даже через ткань походной куртки. День выдался на редкость ясный, ни облачка на небе. Вода блестела как расплавленное серебро.

Лодка шла ровно. Настолько, что на одном из участков реки я рискнул закрепить руль и задремал.

Капля плыла рядом, присматривая за тем, чтобы лодка ни во что не врезалась.

Сегодня она была грустной и молчаливой из-за Плотвички.

«Почему сестра убежала?» — спросила она в очередной раз. — «Капля хотела дружить!»

Я объяснял мысленно, стараясь подобрать простые слова:

«Плотвичка испугалась. Очень сильно. Забыла всё. Теперь она как новорождённая».

«Когда вспомнит?»

«Никогда. Её жизнь началась с чистого листа».

«Может, через годы. А может, начнёт жизнь заново».

«Грустно», — булькнула Капля и ушла под воду.

Проснулся я часа через два. Берега уже были заселёнными, людными. Город приближался.

И тут в кармане зазвонил чарофон.

Звук был неожиданно громким в утренней тишине. Я достал трубку, на ней отображался номер Аглаи. Нажал на кнопку приёма:

— Алло?

— Данила! — голос Аглаи был напряжённым. — Наконец-то! Я вчера весь вечер звонила! Двадцать три раза! Где вы были? Почему не отвечали? Я уже думала, что-то случилось!

— На рыбалке, за городом. Там связи нет.

— Рыбалке?! — в её голосе смешались возмущение и недоумение. — Ладно, неважно. Я смогу попасть на встречу с бароном Мергелем!

Да, действительно, с момента нашей встречи с Аглаей прошло два дня, и встреча Лазурина и Мергеля состоится именно сегодня.

Мергель. Эта фамилия уже звучала недавно. Тот самый Николай женился на наследнице рода Мергелей. Значит, нынешний барон его внук или правнук. Как интересно замкнулся круг.

— Данила, вы меня слышите? — заволновалась Аглая.

— Слышу, конечно, — ответил я. — Не переживайте, я скоро доберусь до города и вам перезвоню.

Время поджимало. Я надавил на рычаг, и лодка побежала вперед быстрее. К предстоящей встрече следовало подготовиться.

Глава 9

Я плыл уже четвёртый час. Солнце перевалило за полдень, било в спину даже через влажную ткань походной куртки. Правая рука онемела от того, что держала рычаг движителя в одном положении. В обычном состоянии я этого бы даже не заметил, но сейчас тело было буквально истощено битвой.

Капля плыла рядом уже час не всплывая. Только изредка я видел серебристую тень под водой. Она держалась на глубине метра три, в холодном слое.

«Капле грустно», — наконец донеслось до меня.

«Знаю, малышка».

«Плотвичка испугалась Капли. Убежала».

«Не тебя испугалась. Просто забыла всё».

Последовала долгая пауза. Потом раздалось тихое бульканье:

«Капля тоже была маленькой. Одинокой. Данила нашел. Научил всему».

Это было редкое признание. Капля почти никогда не говорила о времени до нашей встречи.

Действительно за это время она значительно прибавила в своих способностях, да и общаться стала практически одними словами, а не мыслеобразами. Благодаря связи которая установилась между нами, не только подпитывалась энергией но и буквально читала мои мысли. Пускай понимала далеко не всё, но её знание мира значительно расширялось.

Между тем, я добрался до города. Канал вывел к Садовой улице. Здесь кипела дневная жизнь, грохот экипажей, крики торговцев, смех из кофеен. Нормальный мир, где никто не знает о русалках-утопленницах и битвах под водой.

Взгляд зацепился за вывеску. "Большой Пассаж" — золотые буквы на тёмно-синем фоне, каждая размером с тарелку.

Память услужливо подбросила слова Аглаи из нашей первой встречи: "Хожу в Большой Пассаж, это такой модный магазин с очень высокими ценами".

Именно то, что нужно. Дорогое украшение из дорогого магазина. У Аглаи оно будет смотреться вполне естественно.

Я собирался добраться до «Мертенса», но так вышло даже лучше.

Причалил к гранитным ступеням. Прихватив с собой портфель с камнями двинулся наверх. Оставлять их в лодке было бы легкомысленно. Толкнул тяжёлую дверь с медными ручками в форме дельфинов.

Магазин выглядел роскошно. Эта роскошь словно кричала о себе каждой деталью. Не дай бог какой-нибудь посетитель подумает, что это не самый лучший и респектабельный магазин города.

Мраморный пол отражал свет хрустальных люстр, создавая иллюзию, что идёшь по воде. Покупатели двигались неспешно, с достоинством людей, для которых траты — это искусство, а не необходимость.

На их фоне я в своём походном костюме выглядел как медведь на балу. Серо-зелёная парусина с водостойкой пропиткой. Высокие сапоги с засохшей грязью на подошвах. От меня пахло речной водой и тиной.

Разумеется, в обычной ситуации я бы не пошел в магазин в таком виде. Но время поджимало, и мне было не до церемоний.

Молодой продавец материализовался передо мной через три секунды. Тонкие усики подрагивали от едва сдерживаемого негодования.

— Простите, сударь, — его голос был сладким, как патока, и таким же липким, — но мы не продаем рыболовные снасти. Это в соседнем квартале. Направо от выхода, через мост, потом налево.

Я рассматривал его с интересом натуралиста, изучающего редкое насекомое. Манжеты белоснежные, накрахмаленные до хруста. Запонки с поддельными сапфирами, стекляшки, но качественные. Ботинки начищены так, что пускают солнечные зайчики.

— С чего вы взяли, что мне нужны рыболовные снасти? — миролюбиво поинтересовался я.

Усики дёрнулись.

— А что же еще может быть интересно таким… — он оглядел меня с ног до головы, — как вы?

— Ювелирный отдел, — терпеливо объяснил я. — Надеюсь он у вас имеется?

Из-за стойки с перчатками вынырнула худая брюнетистая девица. Её можно было бы назвать симпатичной, если бы не тонкие, сжатые в нитку губы. Такие словно уже рождаются с недовольной физиономией.

— Вы натоптали! — обличительно заявила она. — Не хватало, чтобы вы натащили грязи в ювелирный отдел! Вам же сказано было, что вы перепутали двери!

— Мадам, — я повернулся к ней, — если бы я перепутал дверь, я бы спрашивал, где выход. А я спрашиваю, где ювелирный отдел.

Третий защитник элитного заведения появился из-за колонны. Это был юный блондин, полный, с одышкой, лицо красное от духоты.

— Послушайте, уважаемый, — он заговорил покровительственно, как с ребёнком, — не тратьте ни своё, ни ваше время. То что здесь продаётся, вам не по карману.

Я мог бы развернуться, уйти и доехать до другого магазина. Но терять время категорически не хотелось.

Мог бы устроить скандал и потребовать к себе руководство. Но эти козявки после ночной битвы казались мне просто непуганными идиотами.

— Всем внимание! — объявил я, громко хлопнув в ладоши. — Экзамен на профпрегодность! Кто определит, сколько стоит этот портфель…

— Тот возможно не вылетит с работы! — раздался звучный раскатистый голос.

Откуда-то из недр торгового зала появился седовласый мужчина в безупречном костюме. На его груди блестела золотом табличка «директор».

Широкими шагами он пересёк торговый зал и склонил передо мной голову.

— Платон Карлович Веретинский, — отрекомендовался он, — руководитель этих остолопов. От лица «Пассажа» приношу вам свои извинения. Позвольте воспользоваться вашим портфелем, чтобы довести урок до конца?

— Разумеется, — я шагнул вперёд, поставив портфель на всеобщее обозрение?

— Что скажете? — Веретинский буквально испепелял взглядом своих сотрудников.

— Кожа Василиска? — икнули усики.

— Производство «Мертенс и сыновья»? — пискнула недовольная брюнетка.

— Не меньше тысячи рублей?! — охнул блондин.

— Могут же, когда захотят, — вздохнул Платон Карлович. — Думаете, легко найти нормальных работников? Эти хотя бы не безнадёжны. Кстати, в знак наших глубоких извинений, позвольте предложить вам скидку в 10%.

— Щедро, — усмехнулся я. — Не разоритесь от таких жестов?

— У них из премии вычту, — небрежно кивнул он, и сотрудники как один побелели. — Кстати, что угодно господину…

— Ключевскому, — представился я. — Даниле Ключевскому. У вас крючки продаются? Лески, удочки?

Директор застыл на мгновенье а потом закатился громким смехом.

— Если понадобиться, то специально для вас сбегают и принесут, — ответил он. — Но осмелюсь предположить, что пришли вы не за этим. Узнаю изделия «Синеозёрской мануфактуры», ими только Архип Медведев торгует на эксклюзивных правах. Так что вы прекрасно знаете, что и где покупать.

— Вы правы, я пришел за ювелирными украшениями.

— Подарок? — он оглядел меня снова, делая практически точные предположения. — Женщине? Срочно потребовался? Обычно украшения у нас изготавливаются на заказ, но есть хороший выбор готовых изделий. Прошу за мной.

***

Ювелирный отдел занимал практически весь второй этаж целиком. Покупателей при этом было немного. Парочка застряла у витрины с обручальными кольцами, какой-то бедняга раз за разом пересчитывал содержимое своего кошелька, видимо надеясь, что оно при этом увеличится как по волшебству.

У дальней витрины застыла девушка лет двадцати пяти. Блондинка с причёской как у фарфоровой куклы, каждый локон на своём месте. Платье тёмно-синее, почти чёрное, с белым воротничком. На груди брошь, миниатюрная копия директорской, но серебряная.

— Софья Андреевна, — представил директор. — Наш ведущий консультант. Обучалась в столице.

Девушка присела в книксене. Идеальном, выверенном до миллиметра.

— Покажите господину подушечки для демонстрации, — распорядился директор.

Она метнулась к шкафу красного дерева, достала стопку бархатных подушечек разных оттенков, чёрные, тёмно-синие, бордовые, белые.

— Цвет подложки критически важен, — пояснил директор, пока девушка раскладывала их на прилавке. — Один и тот же камень на чёрном бархате выглядит драматично, на белом, нежно, на синем, загадочно.

Я понял, что не знаю, какое именно украшение нужно. Точнее, под какой наряд. Аглая не станет надевать рубин под синее платье. Мало того, что такая идея её возмутит. Любой сторонний наблюдатель поймет, что-то здесь не так.

— Позвольте сделать звонок, — я достал чарофон

— Разумеется, — директор отступил на несколько шагов, давая поговорит приватно.

Аглая ответила после первого гудка:

— Данила? Что случилось? Уже соскучились по мне?

В её голосе в забавной пропорции смешивались волнение, любопытство и кокетство.

— Мне нужно знать, в чём вы будете вечером.

— Ах, вы хотите представить, как я выгляжу? — кокетство в её тоне победило. — Ну что ж... Жемчужно-серое платье от мадам Бланш. Шёлк, привезённый из за границы. Серебряная вышивка ручной работы. Декольте... скажем так, достаточное, чтобы быть заметным, но не настолько откровенное, чтобы выглядеть вульгарно. Корсет затягивает талию до восемнадцати дюймов. Юбка с турнюром, последний крик моды. Хотите, опишу бельё?

— Достаточно. Спасибо.

Я повесил трубку на полуслове и поднял глаза на Веретинского.

— Какие камни подойдут к серому платью с серебряной вышивкой?

— Хм, — задумался он. — Давайте посмотим. Софья Андреевна, бархат! Чёрный!

Девушка подскочила, расстелила чёрную подушечку.

Директор открыл витрину ключом, небольшим но изысканным, с головой льва на рукояти.

— Начнём с очевидного. Сапфиры.

Он выложил три кулона. Камни глубокого синего цвета, почти чёрные в глубине.

— Южные. Классика. Но... — он поморщился, — откровенно говоря, вышли из моды. Все носят сапфиры. От графини до жены лавочника. Девальвация, понимаете ли.

Убрал их, достал другие:

— Аквамарины. Цвет морской волны. Очень популярны у молодых дам. Но между нами, сильно переоценены. Красивая вода, не более.

На удивление, наше мнение совпало. Аквамарины не держат сложных заклинаний, структура слишком рыхлая.

— А вот это... — директор подошёл к дальней витрине, запертой на два замка. — Наша гордость. Голубые топазы. Сейчас стоят дороже крупных сапфиров.

На чёрном бархате лежали пять кулонов. Но один затмевал остальные.

Каплевидный топаз, крупный, карат пятнадцать, не меньше. Абсолютно чистый, без единого включения, даже под лупой. В глубине играли искры, не дефекты, а игра света в идеальной кристаллической решётке.

— Этот камень... — директор взял кулон двумя руками, как священную реликвию, — из коллекции покойного князя Юсупова. Как это бывает, родственники не поделили наследство, камни ушли с молотка. Так он оказался у нас.

Софья Андреевна поднесла лупу на золотой ручке. Топаз вспыхнул голубым огнём, потом погас, потом вспыхнул снова.

— Оправа из платины. Редкий металл, дороже золота. Золото здесь смотрелось бы пошло. По кайме выложена мелкими бриллиантами. Всего два карата дополнительных камней.

Я взял кулон. Тяжёлый, граммов пятьдесят, не меньше. Но главное, структура топаза. Идеальная для моих целей. Примет заклинание "Память воды" без искажений.

— Беру.

— Четыре с половиной тысячи рублей.

Даже Софья Андреевна вздрогнула от суммы.

Я не моргнув глазом достал чековую книжку и выписал чек.

Директор взмахнул им, словно помогая засохнуть чернилом, а заодно подробно изучил и остался доволен. — Софья Андреевна, коробочку. Особую. Нашу фирменную.

Девушка умчалась, вернулась с коробкой, очень тёмной, почти черной. Бархат снаружи был с вышитыми золотом инициалами "БП". Внутри — белый шёлк с подложкой для камня.

Директор упаковывал кулон сам. Уложил в коробочку, закрепил лентой.

— Позвольте приложить сертификат, — он достал из ящика стола лист плотной бумаги с печатями. — Подлинность камня, заверенная Гильдией ювелиров. И наша гарантия, пожизненная.

— Софья Андреевна проводила нас до двери ювелирного отдела, присела в прощальном книксене.

Внизу три продавца всё ещё стояли как провинившиеся школьники. Каждый из них скривился, увидев в моих руках коробочку. Они понимали, что потеряли комиссию с огромной продажи.

На улице солнце уже перевалило через полдень. Мне нужно было добраться до тихого места и заняться работой.

***

Дом Елены Павловны встретил меня тишиной. Только на кухне что-то шипело на сковородке.

В столовой обнаружился Федька. Он сидел над картой озера, водил пальцем по отметкам, что-то бормотал себе под нос.

Увидев меня, подскочил так резко, что чуть не опрокинул стол:

— Господин Ключевский! Наконец-то! Я уж думал...

Осёкся, покраснел:

— То есть, я волновался. Елена Павловна сказала, вы на ночную рыбалку уехали. А уже день. Поймали что-нибудь?

— Даже больше чем предполагал.

Я заметил, как он покосился на мой портфель. Любопытство боролось с вежливостью. Вежливость победила, Федька отвёл глаза.

Я отчетливо понимал, что сегодня заняться с учеником не смогу. Но и терять драгоценное время не собирался. Поэтому вытащил очередную стопку заявок и отправил на поиски. Перед этим достал пять рублей:

— На аренду лодки у Волнова. А то на вёслах ты ничего не успеешь.

— Я заплачу из своей доли! — Федька замахал руками.

— Это аванс. Вернёшь, когда продашь находки. И вот что важнее, сегодня ты работаешь полностью самостоятельно. Найдёшь, что найдёшь. А потом сам отнесёшь всё Золотову. Представишься, скажешь, что от меня. Он запишет в книгу учёта, выдаст квитанцию.

Федька застыл. На лице отразилась целая гамма эмоций — неверие, восторг, страх, гордость.

— Сам? Один? К господину Золотову? С отчётом?

— Именно.

— Я... я не подведу! Клянусь! Всё сделаю правильно!

Он схватил деньги и вылетел из столовой. Хлопнула входная дверь.

«Капля, тебе нужно поработать»

«Капля будет искать! Капля слышит!».

Я надеялся проскочить мимо и оказаться в своей комнате, но не тут то было.

На лестнице меня перехватила Елена Павловна. В руках у нее была тарелка с пирожками, накрытая полотенцем:

— Господи, Данила Сергеевич, на вас лица нет! Бледный какой! Всю ночь не спали небось? Рыба-то хоть клевала?

— Неплохо клевала, Елена Павловна.

— Вот и славно! А теперь кушайте и спать! Нечего молодому человеку себя изводить!

В комнате я поставил портфель в угол, съел два пирожка, больше не лезло, хотя были великолепные.

Рухнул на подушку. И провалился в темноту.

***

Проснулся от того, что в окно било солнце. Но уже не полуденное, а закатное. Красно-оранжевые лучи превращали комнату в подобие печки.

Часы на комоде показывали половину седьмого. Через час Аглая встретится с Пётром Вяземским, а через два — с бароном Мергелем.

Тело затекло, но отдохнуло. Мышцы больше не выли, только ныли приглушённо.

Сел за стол у окна. Достал коробочку с кулоном. Затем приподнял доску, свой несложный тайник, и вытащил из под нее осколки Русалочьих камней.

Работа предстояла ювелирная во всех смыслах.

Сначала нужно вынуть топаз из оправы. Платиновые лапки держали камень мёртвой хваткой. Пришлось использовать тончайший поток магии, чтобы их разжать, не повредив металл.

Топаз лёг на ладонь, холодный, тяжёлый. В глубине играли голубые искры.

Взял один из осколков русалочьих камней. Закрыл глаза. Погрузился в рабочий транс. Мир сузился до двух точек, топаза в левой руке и русалочьего камня в правой.

Начал трансформацию. Это было похоже на лепку из глины, только вместо глины — кристаллическая структура, а вместо рук, чистая воля.

Русалочий камень размягчался. Не плавился — это было бы слишком грубо. Становился пластичным, как воск оптимальной температуры.

Растянул его в пластину. Тоньше папиросной бумаги, прозрачнее стекла. Но это была не просто физическая трансформация. Я вплетал в структуру энергетические нити. Создавал узор — не тот, что для накопителей или усилителей. Особый, для записи и хранения информации.

Каждая нить должна быть на своём месте. Малейшая ошибка — и вместо записывающего устройства получится энергетическая бомба.

Подложка готова. Теперь нужно соединить её с топазом. Но сначала наложить заклинание.

"Память воды" — древняя техника, которую в моё время знали даже ученики, а сейчас никто. Вода помнит всё, через что проходит. Это заклинание позволяет считывать её память.

Наложил заклинание на подложку. Структура изменилась, стала восприимчивой. Теперь она будет записывать всё — звуки, образы, даже эмоции.

Соединил подложку с топазом. Они срастались медленно, неохотно. Разные материалы, разные энергетические структуры. Но я заставлял их стать единым целым.

Граница исчезла. Теперь это был один камень.

Вставил обратно в оправу. И замер.

Топаз вспыхнул изнутри. Голубое сияние с золотистыми искрами, похожее на солнечные блики на воде. Пульсировало в такт моему сердцебиению.

Потом погасло. Но в глубине осталось едва заметное свечение. Камень был жив. Артефакт готов.

***

Аглая стояла перед зеркалом, делая финальные поправки в туалете. Корсет затянут идеально, талия осиная, грудь приподнята ровно настолько, чтобы быть соблазнительной, но не вульгарной.

Это искусство она освоила в совершенстве. Быть желанной, но недоступной. Обещать всё, не давая ничего. Мужчины платили за одну надежду.

Жемчужно-серое платье стоило целое состояние. Но оно того стоило. В нём она выглядела как герцогиня.

И всё равно она волновалась. Сам её не до конца легальный статус на этой встрече был поводом для целой бури страстей.

«Кто же так поступает?» — подумала она. — «Назначает миссию, а сам уезжает на рыбалку».

Ни инструкций, ни разговора перед предстоящей встречей уже не состоится.

Через полчаса приедет Петя Вяземский. Милый, глупый, влюблённый. Думает, она его дама сердца.

Аглая подошла к туалетному столику поправить причёску. И замерла.

На полированной поверхности лежала коробочка. Тёмно-синий бархат, золотое тиснение. "Большой Пассаж" — она узнала бы эту упаковку из тысячи.

Пять минут назад её здесь не было. Аглая была готова поклясться.

Открыла осторожно, словно внутри могла быть змея.

Топаз. Голубой, чистейшей воды. Платиновая оправа с бриллиантами. Минимум три тысячи, а то и больше.

Но что-то в камне было странное. Он словно светился изнутри. Не ярко, едва заметно. Как светлячок под водой.

В коробке лежала записка. В ней прояснялось, что надо надеть подарок и не снимать до самого конца встречи.

«Если информация меня устроит, камень ваш».

Аглая чуть руками не захлопала от восторга. Подняла коробочку. Дно влажное. На столике капли воды. Откуда?

Бросилась к окну. Приоткрыто, хотя она закрывала. На подоконнике лужица.

Внизу канал. Тёмная вода, редкие фонари.

Как он это сделал? Нанял акробата? Дрессированную птицу? Или у него есть люди с особыми талантами?

Надела кулон. Топаз лёг идеально в вырез декольте. Внутреннее свечение делало камень почти живым.

Раздался стук в дверь.

— Карета господина Вяземского!

Аглая улыбнулась своему отражению. Кто бы ни был этот Ключевский, он платил хорошо. А большего ей и не нужно.

Подхватила ридикюль, веер, накидку.

У двери обернулась. Посмотрела на мокрый след на подоконнике.

Интересно, что за тайны хранит этот человек? И стоит ли их узнавать?

Глава 10

Я открыл глаза. Солнечный луч пробивался через щель между шторами, рисуя на потолке золотистую полосу. Судя по углу падения света, было около восьми утра. Тело затекло от долгого сна в одной позе, но усталость после битвы в Бабьем затоне наконец отступила.

Потянулся к чарофону на тумбочке. Набрал номер Аглаи, чтобы узнать, как прошла вчерашняя встреча с бароном Мергелем. Длинные гудки растянулись в бесконечность, потом механический голос сообщил о недоступности абонента.

Сел на кровати, потирая виски. Вчерашняя работа всё ещё отзывалась тупой болью в затылке. Переделка структуры русалочьих камней требовала колоссальной концентрации. На столе у окна лежали плоды моих трудов: десять камней, выложенных в два аккуратных ряда.

Хорошо, что они были полностью заряжены. При обилии энергии внутренняя структура становится более податливой.

Три в первом ряду уверенно светились изнутри голубоватым светом, поскольку их внутренняя структура была полностью перестроена. Семь оставшихся горели значительно слабее.

Я встал, подошёл к столу. Взял один из готовых камней, погладил пальцами. Под гладкой поверхностью чувствовалась новая структура, уже не хаотичная природная кристаллическая решётка, а выверенный до последней нити энергетический узор.

Два часа кропотливой, почти ювелирной работы ушло у меня на каждый камень. Шесть часов полной концентрации, после которых руки дрожали от напряжения, а глаза слезились.

Попробовал дозвониться до Аглаи ещё раз. Снова недоступна. Любопытно. Встреча с Мергелем, если верить её словам, должна была закончиться ещё вчера к полуночи. Возможно, вечер затянулся дольше обычного. Или она просто отсыпается после бурной ночи, ведь профессия куртизанки предполагает поздние возлияния и утренние похмелья.

Впрочем, лёгкое беспокойство всё же шевельнулось где-то в глубине сознания. Не то чтобы я переживал за её безопасность, уверен, что Аглая умела позаботиться о себе. Скорее любопытство: куда же запропастилась наша искательница приключений?

Я собрал все десять камней в портфель из кожи василиска. Они пролежали на столе всю ночь под незримой охраной Капли. Что может быть безопаснее комнаты архимага с водным духом на страже?

Но оставлять их пустой комнате было бы неосмотрительно.

«Данила проснулся!» — раздалось радостное бульканье. — «Капля всю ночь сторожила! Никто не приходил! Даже мыши!»

«Молодец, малышка. Спасибо».

«Капля всегда сторожит! Капля лучший страж!»

Я не без радости заметил, что настроение Капли со вчерашнего дня сильно улучшилось. Она, как существо стихийное, не могла долго грустить и очень любила играть. А игра в «прятки» с Федькой похоже становится одной из её любимых.

Я посмотрел на себя в зеркало, убедился, что выгляжу пристойно и пошел вниз. Пора было спускаться к завтраку, а потом проверить, что там с нашей шпионкой.

***

Запах свежих оладий накрыл ещё на втором этаже. Елена Павловна уже колдовала у плиты. В кухне царила привычная утренняя идиллия. За столом восседал Федька, и я едва не остановился в дверном проёме от удивления.

На парне красовалась новая куртка: тёмно-синяя, из плотной ткани, с медными пуговицами. Не сказать чтобы дорогая, но явно купленная на вчерашние заработки. Выглядел он невероятно довольным собой. Сидел прямо, плечи расправлены, и даже жевал с каким-то особенным достоинством.

— А, Данила! — Елена Павловна всплеснула руками. — Наконец-то! А я уж думала, вы до обеда проспите! Садитесь, садитесь! Оладушки только с пылу с жару!

Она усадила меня за стол с такой решительностью, что сопротивляться было бесполезно. Передо мной мгновенно материализовалась тарелка с горкой золотистых оладий, и миска сметаны.

— Доброе утро, господин Ключевский! — Федька едва не подскочил, но я жестом остановил его.

— Ешь спокойно, мы никуда не спешим.

Позавтракали без лишних разговоров. Эту процедуру мы отработали до автоматизма. Оладьи таяли во рту, сметана была свежайшей.

Федька уплетал с аппетитом человека, которому доводится завтракать далеко не каждый день.

Когда Елена Павловна отошла к плите за очередной порцией, Федька полез в карман и достал пять рублей. Положил передо мной на стол с таким видом, будто возвращал одолженную королевскую корону.

— Это за лодку, господин Ключевский. Волнов сказал, что не нужно платить. Сказал, что даёт мне лодку в такую же бесплатную аренду, как и вам.

Интересный поворот. Игнат Матвеевич явно рассчитывал на долгосрочное сотрудничество. Умный старый лис понимал, что инвестиции в перспективных молодых людей окупаются сторицей.

— И ещё, — Федька едва не лопался от радости, — Волнов сказал, что поднял цены на прокат в два раза! И всё равно у него очередь с утра выстраивается! Говорит, к концу месяца ещё четыре лодки купит!

Логично. Мои улучшенные камни превратили его старые посудины в самые быстрые лодки на озере. За удовольствие обогнать кого угодно богатые купчики готовы платить любые деньги.

— Как прошёл вчерашний день? — спросил я, намазывая оладушек сметаной.

Федька выпрямился, словно кадет на смотре.

— Все двадцать заявок выполнил! И ещё пять от господина Золотова взял дополнительно! — он погладил новую куртку с нескрываемой гордостью. — Семнадцать предметов нашёл из двадцати пяти. Золотов сказал, это отличный результат для первого самостоятельного дня!

Неплохо. Капля, видимо, старалась вовсю.

«Капля все нашла!» — раздалось возмущённое бульканье. — «Федька не туда плыл! Капля показывала! Делала пузырьки!»

— Золотов просит помочь ему сегодня в лавке, — продолжил Федька. — Говорит, столько находок скопилось, что сам не справляется с сортировкой и чисткой. Если вы позволите, конечно. Я понимаю, что должен тренироваться…

Я задумался. С одной стороны, помощь у Золотова тоже пойдет на пользу. С другой, нельзя забрасывать развитие магического дара.

— Хорошо. Но с условием.

Я открыл портфель и достал один из необработанных осколков русалочьего камня. Маленький, размером с ноготь, из тех камней, что хранились у меня в тайнике по половицей. Положил на стол перед Федькой.

— Каждые пятнадцать минут делай перерыв. Бери камень в руку и пытайся мысленно его согреть. Представляй, что внутри тебя есть тёплый источник, и ты направляешь это тепло в камень.

Федька взял осколок двумя пальцами, разглядывая с благоговением.

— А зачем это нужно, господин Ключевский?

— Это упражнение для развития внутренней энергии. Каждая попытка передать тепло камню будет тренировать твои внутенние каналы. Как мышцы растут от нагрузки, так и способности развиваются от использования.

На самом деле всё было несколько сложнее. Попытки передать энергию камню будут опустошать его внутренний резерв, заставляя организм не только восстанавливать потраченное, но и наращивать объём.

Через месяц таких упражнений его магический потенциал удвоится. Но объяснять такие тонкости пока рано, ведь парень может перестараться и навредить себе.

***

Я вышел из дома Елены Павловны, отправил Федьку в лавку к Золотову и снова набрал номер Аглаи. Тишина. Чарофон даже не сбрасывал вызов, просто бесконечные гудки уходили в пустоту, как камни, брошенные в колодец.

Забавно. Уж не сбежала ли она вместе с кулоном?

Спустился к каналу, где покачивалась на воде моя верная лодка. Утренняя роса всё ещё блестела на деревянных бортах, собираясь в крупные капли и скатываясь в воду с тихим плеском.

Движетель ожил с первого движения рычага, работая с мягким гудением, похожим на мурчание довольного кота.

«Капля!»

«Данила зовёт! Что нужно?» — отозвалась она откуда-то из глубины канала.

«Проверь квартиру Аглаи. Помнишь путь?»

«Капля помнит! Капля всё помнит! Через трубы можно!»

Я поплыл по утренним каналам, вдыхая особенный запах города, просыпающегося после ночи. Это была смесь свежего хлеба из пекарен, дыма из труб, водорослей и той неуловимой свежести, которая бывает только в первые часы после рассвета.

На Торговом мосту уже выстроились цветочницы с корзинами роз и гвоздик, их яркие платки создавали пёструю мозаику на фоне серого камня. Грузовая баржа с углём медленно проползала мимо, оставляя на воде радужные разводы машинного масла.

«Аглая спит!» — прилетел возмущенный мыслеобраз от Капли. — «Спит как сурок зимой! Храпит! Одежда везде!»

Усмехнулся. Ну конечно. Пока я тут размышляю о её судьбе, дама просто отсыпается после вечеринки. Впрочем, это даже хорошо, ведь значит, всё прошло без эксцессов.

Причалил у дома на Французской набережной. Гранитные ступени, стёртые тысячами ног, вели от воды прямо к парадной двери. Пятиэтажное здание из серого камня с коваными балконами смотрело на канал рядами окон. Некоторые уже открыты, и оттуда доносились звуки утренней жизни: детский плач, звон посуды, чей-то зычный бас, распевающий арию из оперы.

Поднялся на третий этаж. Ковровая дорожка на лестнице приглушала шаги.

Позвонил в дверь с медной табличкой «А. Степанова». Колокольчик отозвался мелодичным перезвоном где-то в глубине квартиры.

Дверь открылась почти сразу. Горничная оказалась девушкой лет восемнадцати, невысокой и худенькой, с таким количеством веснушек на курносом носу, что казалось, будто кто-то брызнул на неё коричневой краской.

Рыжие волосы были строго убраны под белый чепец, но несколько непокорных прядей выбивались, завиваясь колечками у висков. Серые глаза смотрели с любопытством, которое она тщетно пыталась скрыть за маской служебной вежливости.

На ней был простой чёрный сарафан с белым передником, безупречно чистым и накрахмаленным до хруста.

— Доброе утро, — горничная присела в книксене, чуть не зацепившись подолом за порог. — Ой, простите… То есть, добро пожаловать! Но госпожа строго-настрого запретила кого-либо пускать. Она… отдыхает после вчерашнего вечера.

Говоря это, девушка покраснела. Веснушки стали ещё заметнее на алеющих щеках. Видимо, «отдых» госпожи включал в себя довольно красочные подробности.

В этот момент из глубины квартиры раздался пронзительный визг, за которым последовала витиеватая ругань. Судя по интонациям и обилию французских междометий, мадемуазель Аглая только что обнаружила над собой облако ледяной водяной взвеси. Что-то с грохотом упало, возможно, ночной столик. Потом звон. Это уже точно стакан.

Я не стал устраивать грубое пробуждение водой, как с рыбаками в Бабьем затоне. Аглая всё-таки дама, пусть и специфической профессии. Вместо потока воды я создал над её кроватью мелкую ледяную морось. Холодный туман, который мягко, но настойчиво возвращает в сознание. Гуманнее, но не менее эффективно.

Девушка метнулась внутрь с проворством испуганной мыши, на ходу поправляя сбившийся чепец. Приглушённый диалог долетал через приоткрытую дверь:

— Госпожа, к вам господин…

— Какой ещё господин?! В такую рань?! Жозефина, я же просила…

Так вот как зовут нашу веснушчатую горничную. Жозефина. Изысканное имя для девушки с такой явно славянской внешностью. Видимо, Аглая переименовала её для пущей элегантности.

— Данила Ключевский! — крикнул я громче.

Пауза. Шорох ткани, звук падающего с кровати одеяла, потом стук. Что-то тяжёлое упало на пол. Судя по последовавшему французскому ругательству, Аглая наступила на собственную туфлю.

— Ключевский? О господи… Одну минуту! Входите! Жозефина, кофе! Много кофе! И воды! И… и что там ещё от помогает от головной боли? Огуречный рассол! Нет, это слишком плебейски… Просто кофе и воду!

***

Я вошёл через минуту, давая хозяйке время привести себя в относительный порядок.

Будуар Аглаи представлял собой причудливую смесь идеального порядка и творческого хаоса. Первое, что бросалось в глаза, это обои цвета слоновой кости с едва заметным рисунком из золотистых лилий, которые при движении словно покачивались на невидимом ветру. Мебель изящная, в стиле модерн, с плавными линиями и растительными мотивами Каждый предмет интерьера явно стоил состояние и был подобран с безупречным вкусом.

Но поверх этого порядка царил хаос женского существования. Платья перекинуты через спинки стульев, шёлковые чулки свисали с подлокотника кресла, как экзотические лианы. На туалетном столике — россыпь флаконов с духами в творческом беспорядке, украшения разбросаны среди пудрениц и помад. Корсет висел на ширме, похожий на доспехи после битвы.

Сама Аглая полулежала в кресле у окна, кутаясь в китайский халат с вышитыми драконами. Каким-то чудом, несмотря на внезапное пробуждение и очевидное похмелье, она умудрялась выглядеть если не элегантно, то хотя бы мило и уязвимо. Растрёпанные волосы создавали ореол вокруг бледного лица, под глазами залегли тени, но это придавало ей вид героини романтической драмы, а не жертвы вчерашних излишеств.

Лицо без косметики казалось почти детским. Бледная кожа с лёгкими веснушками на переносице. Кто бы мог подумать, что роковая женщина прячет веснушки под пудрой? Под глазами залегли фиолетовые тени, губы слегка припухли, а на левой щеке отпечатался узор от кружевной наволочки.

— Вы специально выбрали самый варварский способ будить даму? — простонала она, прижимая ладонь ко лбу. — Или это часть вашего загадочного шарма?

— Понятия не имею о чём вы, — моментально открестился я от облака взвеси. — Предполагаю, что вам всё приснилось. Кстати, пытался дозвониться. Трижды.

— Чарофон — она неопределённо махнула рукой куда-то в сторону. — Кажется, я вчера уронила его в ведёрко с шампанским. Или в вазу с цветами. Не помню.

Горничная внесла поднос с кофейником, чашками и графином воды. Аромат свежего кофе мгновенно заполнил комнату.

— Может, чего покрепче? — с надеждой спросила Аглая, кивая на буфет, где поблёскивали хрустальные графины. — Коньячку? Для поправки здоровья?

— С утра лучше воду. Поверьте, поможет быстрее.

Пока Жозефина расставляла чашки, звеня ложечками и тихо причитая над пятном от кофе на скатерти, я направил тонкую струйку энергии на стакан с водой. Вода едва заметно засветилась изнутри, совсем чуть-чуть, как если бы через неё пропустили солнечный луч. На поверхности появилась мелкая рябь, хотя графин стоял неподвижно.

Аглая скептически посмотрела на стакан воды, потом на меня, пожала плечами и выпила залпом. Замерла, моргнула несколько раз.

Замерла. Моргнула несколько раз, словно не веря своим ощущениям. Провела рукой по лбу, потом по вискам. Выпрямилась в кресле, и морщинка между бровей разгладилась.

— Что за чертовщина? Голова прошла! Как вы это сделали?

— Что сделал? — снова изобразил я недоумение. — У вас обезвоживание, так что это проверенный рецепт.

Она прищурилась, разглядывая меня поверх кофейной чашки. В утреннем свете её глаза оказались не карими, как казалось при свечах, а орехового цвета с золотистыми искорками.

— Вы вообще кто, господин Ключевский? Неделю назад вы были похожи на бедного родственника на богатых похоронах. А теперь являетесь в моё окно как призрак, творите чудеса с похмельем и раздаёте топазы по четыре тысячи как леденцы.

Говоря о топазе, она коснулась груди. Камень всё ещё висел на её шее, поблёскивая в утреннем свете.

— Кстати, спасибо за роскошный подарок. Вчера все дамы умерли от зависти. Особенно одна крыса, она пришла… впрочем, не важно. У неё был похожий топаз, но раза в два меньше. Она так смотрела на мой камень, что я боялась, как бы она его не сглазила. Или не украла. Хотя красть ей не впервой, поскольку, говорят, она увела любовника у собственной сестры.

— Это не подарок, а гонорар за выполненную работу, — уточнил я.

— Щедро даже по моим меркам. Больше как-то раз заплатил только старый князь Оболенский. Восемь тысяч, представляете? Правда, тогда пришлось целую неделю изображать интерес к его коллекции бабочек.

— Информация того стоила. Но чтобы гонорар окончательно стал вашим, мне нужно кое-что проверить. Позвольте?

Протянул руку к кулону. Аглая момент колебалась, потом сняла цепочку и передала мне. Топаз лёг в ладонь, всё ещё тёплый от её тела.

Я закрыл глаза. Коснулся камня не физически, а магически, пробуждая дремлющее заклинание. «Память воды» откликнулась мгновенно, как хорошо настроенный инструмент отзывается на прикосновение мастера.

Тончайшие энергетические нити начали вибрировать, разворачиваться, высвобождая записанные образы. Это было похоже на то, как разматывается клубок шёлковых нитей: медленно, осторожно, чтобы не спутать и не порвать.

Перед внутренним взором поплыли образы вчерашнего вечера. Сначала размытые, как отражение в неспокойной воде, потом всё чётче.

Ресторан «Золотой карп» с обилием позолоты, хрусталя и бархата. Свечи в канделябрах создавали тёплый, льстивый свет. Лицо Петра Вяземского через восприятие Аглаи выглядело румяным от волнения и выпитого, с капельками пота на лбу, глаза восторженные и немного глуповатые, как у щенка, которому показали новую игрушку.

Потом смена декораций. Кабинет, обшитый тёмным деревом. Запах сигарного дыма настолько густой, что казалось, я чувствую его даже через воспоминание. Портреты предков в золочёных рамах смотрели со стен осуждающе. И сам барон Мергель, тучный мужчина, лет тридцати, расплывшийся в кресле как медуза.

Слова, жесты, эмоции. Всё, что видела, слышала и чувствовала Аглая, теперь разворачивалось передо мной как театральное представление, записанное магическим способом. Артефакт сработал идеально.

Я ухватился за кончик энергетической нити и стал слушать.

Глава 11

Топаз в моих руках пульсировал золотистым светом. Я чувствовал, как внутри него бьётся магия. Тёплая, почти живая, она откликалась на моё прикосновение лёгким покалыванием в пальцах.

Аглая сидела на другом конце кушетки, закутавшись в шёлковый халат. Нервными пальцами она теребила кружевную оборку на рукаве.

Поджав под себя ноги, она напоминала кошку, которая не уверена, принесёт ли ближайшее будущее миску сливок или ведро холодной воды.

— Всё в порядке? — наконец не выдержала она. — Это ведь артефакт, правильно? Вы записали то, что там происходило? Он сработал?

Умная девушка. Она догадалась, что топаз не простое украшение. За время нашего сотрудничества она видела достаточно, чтобы понять: я не обычный ныряльщик. Обычные ныряльщики не платят по две тысячи рублей за информацию и не дарят камни таких размеров.

Я не ответил, вместо этого закрыл глаза и направил энергию в камень. Сначала тонкую струйку, проверяя отклик. Топаз откликнулся сразу, жадно впитывая магию, словно губка. Хороший знак. Я увеличил поток. Камень запел. Тихий звон, похожий на тот, что издаёт хрустальный бокал, если провести мокрым пальцем по краю.

«Память воды», заклинание не слишком сложное. Но здесь оно было в особом состоянии. Запечатанном. Камню казалось, если так вообще можно сказать о камне, что сейчас он падает в воду. И он охотно отдавал мне всё, что «увидел» за последний вечер.

Мир вокруг начал расплываться. Будуар Аглаи, запах духов и кофе, бархат кушетки под рукой. Всё отдалялось, словно я погружался под воду. Глубже, глубже, пока не осталось ничего, кроме темноты.

Моё сознание провалилось в записанные воспоминания.

Первым ощущением была полная дезориентация.

Мир покачивается, я вижу его с непривычной высоты. Это взгляд с уровня женской груди, и всё движется в такт шагам.

Звуки поначалу доносились приглушённо, словно через слой воды или ваты. Но постепенно становились чётче. Общий гул голосов разделился на отдельные разговоры. Звон посуды распался на стук вилок о фарфор, звяканье бокалов, шорох салфеток. Затем проявилась музыка, струнный квартет играл что-то ненавязчивое, так что даже мелодию было запомнить сложно.

Пётр Вяземский сидел напротив, и через восприятие Аглаи я видел его таким, каким видит женщина, зарабатывающая на мужских слабостях.

Вода очень хорошо впитывает эмоции.

Его румяное лицо блестело от пота и волнения, закрученные усики подрагивали, когда он смеялся собственным шуткам. На мизинце поблескивал родовой перстень с рубином, о котором он уже трижды упомянул за вечер.

— Вы просто восхитительны в этом платье, Аглая! — Вяземский наклонился через стол, и я почувствовал через записанные эмоции, как Аглаю бесит запах его одеколона. — Этот топаз! Все дамы просто умирали от зависти!

Видение качнулось, когда Аглая кокетливо опустила глаза, изображая смущение. Я увидел белоснежную скатерть, приборы из серебра, бокал с остатками шампанского.

— Вы преувеличиваете, Пётр, — послышался голос Аглаи, профессионально-игривый. — Хотя графиня Воронцова действительно смотрела так, будто готова была сорвать камень прямо с моей шеи.

Вяземский засмеялся, громко и глуповато.

За столом сидело человек двадцать. Мужчины в смокингах и фраках, с белоснежными манишками, накрахмаленными до хруста. Женщины в вечерних платьях с декольте, демонстрирующими не столько грудь, сколько драгоценности. Бриллианты, изумруды, жемчуг, целые состояния на шеях и в ушах.

Разговоры текли вяло. Обсуждали предстоящую регату, кто выставляет яхту, у кого больше шансов. Новую постановку в опере. Там поёт бездарная примадонна, но муж у неё служит в городской управе. Потом пошли сплетни о том, чью супругу или любовницу видели с очередным поручиком.

Гвардейский полк, размещённый в Синеозерске видимо был для здешних мужчин сущим наказанием.

— Господа, дамы, — раздался голос, перекрывший вдруг всю болтовню. — Прошу вас, продолжайте веселиться. А я вынужден покинуть ваше общество ради приватной беседы.

Барон Мергель был не похож на свои фотографии в газетах. Там он выглядел как жирная, расплывшаяся жаба. Всё меняли глаза. Острый, оценивающий взгляд, который я встречал у совершенно определённой категории людей. Такие всех вокруг считают пешками в своей игре.

«Данила!» — заголосила Капля. — «Дядька злой! Тот что убил Пелагею!»

«Это не он, малышка. Его внук или правнук».

Действительно, прибавь Николаю килограммов тридцать веса и наряди его во фрак, получится в точности современный барон Мергель.

Всё таки приказчик-убийца унаследовал титул своего работодателя.

Мергель поднялся.

Он сделал жест, удивительно изящный для такой туши. Плавное движение руки, приглашающее и повелевающее одновременно.

Двое мужчин поднялись следом.

Валентин Лазурин, мой дорогой родственничек, укравший наследство Аквилонов. Крепкий, широкоплечий, типичное телосложение мага-силовика. Но в движениях чувствовалась нервозность, глаза бегали, никогда не смотрели прямо. Несмотря на габариты, он сутулился, словно старался занять меньше места.

Второй, Пётр Вяземский, приятель Лазурина и поклонник Аглаи. Я знал его по светской хронике. Профиль как с римской монеты. Держится уверенно, даже слегка высокомерно. Плечи расправлены, подбородок приподнят. Он из тех, кого называют «золотой молодёжью», надежда рода, никогда не знавший нужды.

Но к серьёзным делам его не подпускают, вот он и ищет себе заработок и приключения в опасных местах.

Мужчины направились к камину в дальнем конце зала. Их шаги глушил толстый персидский ковёр. Я видел край узора, когда Аглая повернула голову. Сложное переплетение синих и золотых нитей, растительный орнамент. Ручная работа, старинная. Такой ковёр стоит как небольшое поместье

«Далеко! Не слышно!» — забеспокоилась Капля, — «Уходят!»

Аглая выждала момент. Потом встала, покачаваясь:

— Ох… душно… голова кружится…

Несколько дам посмотрели с осуждением. Мужчины наоборот, с ухмылками. Аглая направилась к дивану в нише у камина. Каждый шаг был рассчитан. Не слишком твёрдый, чтобы не выдать трезвость, не слишком шаткий, чтобы не вызвать подозрений.

Она упала на диван с театральным вздохом. Голова откинулась на подушку, глаза закрылись.

Мергель забарабанил пальцами по подлокотнику кресла. Тум-тум-тум-тум. Золотые перстни постукивали по дереву.

— Не обращайте внимания, барон, — мягко произнёс Вяземский. — Дамы нынче слабы к шампанскому. Она уснёт через минуту.

— Женщины на деловых встречах… — проворчал Мергель, но успокоился.

У камина был кто-то четвёртый. Кто-то их ждал. Я не мог разглядеть его с такого ракурса, а после этот человек тоже сел, оставаясь полностью невидимым.

— Господа, позвольте мне быть откровенным, — Мергель откинулся в кресле, и оно жалобно заскрипело под его весом. — Наше предприятие идёт успешнее, чем мы планировали. Синявинский завод работает на полную мощность.

— Старик Синявин держался до последнего, — вставил Лазурин. — Упрямый был, как осёл. Не хотел продавать ни за какие деньги. Говорил, что это дело его отца и деда.

— Трогательная семейная привязанность, — в голосе Мергеля сочился сарказм густой, как патока. — И что же заставило его передумать?

— Эпидемия, — ответил незнакомый голос. — Удивительно, как быстро меняются приоритеты, когда половина рабочих и их семьи слегли с загадочной болезнью. Скважина внезапно оказалась заражена.

— За неделю старик потерял всё, — добавил Лазурин. — Продал за четверть цены и ещё благодарил, что взяли. Чуть не плакал, когда подписывал документы.

Все трое негромко засмеялись. Смех заговорщиков, уверенных в своей безнаказанности.

Видение слегка дрогнуло. Аглая делала вид, что дремлет, но я почувствовал её напряжение. Она боялась пошевелиться, чтобы не привлечь внимание.

— И самое прекрасное, — продолжил Мергель, — производство не остановилось ни на день. Мы просто заменили рабочих, поставили своих управляющих. Все документы в порядке, печати подлинные, сертификаты безупречны. Теперь это «Кристальный источник», а не «Синявинские воды», поэтому её берут охотно.

— Превосходная схема, — Лазурин говорил с деланной небрежностью. Но я слышу в его голосе нотку гордости — он хочет, чтобы его вклад оценили. — Мои люди в портах обеспечат распространение. Они берут товар оптом, не проверяя. Им наплевать, что внутри в бутылках, главное что бумаги в порядке.

— Мы приближаемся к монополии, господа — торжествующе заявил Мергель. — Без воды жить невозможно, и люди будут платить за неё любые деньги. А страх только усилит это желание. Осталось совсем немного. Как у нас дела со столичным проектом?

— Всё продвигается, — ответил незнакомец. — Совсем скоро вы увидите результаты.

— А это не опасно? — поинтересовался Вяземский.

— Что именно? — Мергель произнёс это таким тоном, что молодой аристократ смутился.

— Заражённая вода, — пробормотал он. — Вдруг по ошибке кто-то из нас тоже выпьет такую?

— Ничего не случится, — тянущим, нудным голосом произнёс незнакомец. — Почувствуете лёгкое недомогание, через пару дней пройдет. Чтобы всерьёз заболеть, нужно употреблять такую воду систематически. Вот тогда возможны различные последствия, вплоть до летальных…

— Да ничего с ними не будет! — зло бросил Лазурин, — эта чернь живучая как собаки. А даже если кто-то подохнет, никто переживать не станет. Их и так слишком много, Озёрный край перенаселён.

На этом разговор сам собой потух. Подали десерт, мужчины вернулись к столу. Аглая «проснулась» через несколько минут. Попросила воды, извинилась перед Вяземским. Я досмотрел до момента, когда гости отправились по домам и «вынырнул» из видения.

***

Открыл глаза. Топаз всё ещё светился, но уже слабее. Заклинание сыграло свою роль и теперь развеялось.

Аглая смотрела на меня с тревогой. Она подалась вперёд, и халат распахнулся ещё больше. Не ради соблазнения, просто забыла о приличиях от волнения.

Я взвесил топаз на ладони, потом протянул ей. Она взяла камень обеими руками, бережно, словно птенца.

— Он всё ещё тёплый… и светится!

— Остаточная магия. Продержится несколько месяцев, потом погаснет. Но записывать больше не будет, заклинание отработало своё.

Встал, подошёл к ней, положил руку на плечо. Через тонкий шёлк чувствовалось, как она дрожит. То ли от утренней прохлады, то ли от волнения.

— Вы превзошли все мои ожидания, Аглая. Информация действительно бесценна. Благодарю за риск, на который вы пошли.

— Вы считаете, это всё правда? — она нервно облизнула губы. — То, о чём они говорили?

— А вы как считаете? — ответил я. — Вы же сами слышали, что они продают заражённую воду и этому радуются.

— Какой ужас! Нужно обратиться к властям!

— С чем? С вашим рассказом? Как долго вы проживёте после этого?

Она побледнела.

— Но как же быть?

— Главное, молчите обо всём, что услышали, — объяснил я. — Вы сделали своё дело, остальное предоставьте мне.

О том, что Аглая выболтает секреты, которые ей стали известны, я не волновался. У женщины её профессии должны быть здоровые инстинкты и богатое воображение. Наверняка ей приходилось уже сталкиваться с опасными тайнами, и угроза жизни станет лучшей гарантией молчания.

— А что с артефактом? Он не будет записывать дальше? — заволновалась девушка. — Вдруг он запишет что-нибудь… личное?

— Заклинание было одноразовым. Теперь это обычное украшение. Можете носить со спокойной душой. Никакой магии в нём больше нет.

Аглая видимо расслабилась. Плечи опустились, дыхание выровнялось. Села обратно на кушетку. В утреннем свете, без косметики и причёски, она выглядела моложе своих лет.

— Что теперь? Чем ещё я могу помочь? У меня назначена встреча с Вяземским через три дня. Он обещал свести меня с какими-то важными людьми из городского совета.

— Не боитесь?

— Я и так в этом деле по уши, — хмыкнула. — Так хотя бы заработаю себе еще немного.

— Мне нужно, чтобы вы выяснили одну вещь. Они упоминали какое-то дело в столице. Выясните, если сможете, что за дело, и следующий гонорар также будет щедрым.

Аглая кивнула. В глазах загорелся знакомый азарт. Она обожала эту игру в шпионов, это придавало её жизни остроты, которой так не хватало в рутине профессиональной обольстительницы.

— Разумеется, смогу. У меня есть свои методы заставить мужчин говорить. Особенно когда они выпьют и расслабятся. Вяземский болтлив как сорока после третьего бокала. А если я изображу восхищение его деловой хваткой… мужчины обожают хвастаться перед женщинами своими достижениями.

— Будьте осторожны, — предупредил я.

Она махнула рукой, отгоняя мои опасения как назойливую муху.

— Не волнуйтесь. Я умею быть незаметной. Для таких, как Мергель и Лазурин, женщины вроде меня просто красивая мебель. Они не считают нас способными на что-то большее, чем улыбаться и хлопать ресницами. В этом моё преимущество.

***

Картина происходящего вырисовывалась всё яснее. Я помнил пробирку с элементалями, которую Капля украла на водоходе Ласточка, у пассажира сошедшего в Синявино.

Либо эта пробирка была не единственной, либо Лазурин и компания провели еще одну попытку, заразив скважину. Что за дело у них в столице? Неужели, хотят подмять под себя еще один завод? В столице их не так много, и мысли рано или поздно возвращались к предприятию Добролюбова.

Мергель уже совершал попытку его купить. Рано или поздно, он её повторит. Надо предупредить Добролюбова. Поверит он или нет, дело его. В данном случае «предупреждён, значит вооружен».

Но главное, нужно создать надежный прибор для проверки воды. Чем быстрее, тем лучше. Это нанесёт удар по Мергелю и Лазурину куда больнее, чем любое обвинение. Поэтому от Аглаи я направился сразу к артефактору Шестакову.

Переулок Шестерёнок встретил меня знакомой какофонией звуков. Огромная медная шестерня на въезде всё так же красовалась без половины зубьев. Символ улицы мастеров, где сломанное не выбрасывают, а дают ему новую жизнь.

Дом номер три выглядел ещё более обшарпанным, чем в прошлый раз. Одна ставня теперь вообще валялась на земле, а вторая держалась на честном слове и ржавой проволоке.

Я спустился в подвал по скрипучим ступеням. Дверь в мастерскую была приоткрыта, изнутри лился жёлтый свет артефактных ламп вперемешку с красными отблесками от печи.

Мастерская Шестакова напоминала последствия небольшого, но весёлого апокалипсиса. На столах громоздились конструкции, в которых только сам изобретатель мог найти логику.

Трубки соединялись с шестерёнками, шестерёнки с пружинами, пружины с какими-то стеклянными колбами, из которых торчали медные стержни. С потолка свисали цепи, крюки и нечто, подозрительно напоминающее скелет механической птицы.

Сам Шестаков стоял спиной ко мне, склонившись над устройством, которое при ближайшем рассмотрении оказалось помесью самовара с органом. Из дюжины труб разного диаметра вырывались струйки пара, создавая подобие мелодии.

— Ну же, милая! Ну же, красавица! Работай! — бормотал он, подкручивая какой-то вентиль.

Устройство ответило оглушительным свистом и выплюнуло струю кипятка, едва не попавшую мне в лицо.

— Господин Ключевский! — Шестаков обернулся, и его лицо засияло улыбкой ребёнка, которому подарили новую игрушку. — Как вовремя! Смотрите, что у меня получилось!

Не дожидаясь ответа, он схватил меня за рукав и потащил к столу у стены. Эта часть мастерской выглядела неожиданно организованной.

— Смотрите, смотрите! — Шестаков подтащил меня к столу, где стояли несколько странных устройств. — Помните, вы заказывали скучные корпуса для каких-то там приборов? Так вот, я сделал! Но не просто сделал, а улучшил!

Он схватил медный цилиндр с краником и рычагом сбоку.

— Это что? — я спросил с опаской.

— Газированная вода! — объявил он торжественно. — Смотрите! Наливаем обычную воду…

Он плеснул воды из кувшина в цилиндр, потом вставил в специальное гнездо маленький голубоватый камень.

— Эолов камень, воздушный стихийный накопитель минимальной мощности. Теперь нажимаем рычаг и…

Раздалось громкое шипение, из краника брызнула пена.

— Вуаля! Газированная вода! Можете добавить сироп, лимон, что угодно! Представляете? Проверили воду на чистоту и тут же сделали из неё лимонад! Гениально же!

«Пузырики!!!» — восхитилась Капля. — «Капля тоже может делать пузырики!!!»

Не дожидаясь моего ответа, Шестаков схватил следующее устройство. Керамический чайник с металлическими вставками и хитрой системой трубок.

— А это! Моментальный кипятильник! Холодная вода, чайные листья, один огнекамень минимальной мощности, и через десять секунд готовый чай! Горячий! Можно даже температуру регулировать!

— Шестаков…

— Подождите, подождите! — он уже тащил третье устройство. — Вот это мой шедевр! Поющий чайник!

Устройство действительно напоминало чайник, но с таким количеством дополнительных деталей, что исходная форма угадывалась с трудом. Трубки, клапаны, какие-то резонаторы…

— При закипании пар проходит через систему свистков, настроенных на разные тона! Можно запрограммировать мелодию! Хотите «Калинку»? Или может Венский вальс? А если добавить сюда механизм для взбивания молока, получится поющий капучинатор!

— Пётр Савельевич, — я попытался остановить поток его красноречия. — А мои приборы?

Он сдулся, как проколотый воздушный шар.

— Ах да… ваши скучные приборы… — он подошёл к другому столу и снял ткань. — Вот. Десять штук я сделать не успел. Технология оказалась сложнее, чем я думал. Готовы пять карманных и два стационарных.

На столе лежали латунные коробочки размером с портсигар и два прибора покрупнее, размером с небольшой чемоданчик. Я взял одну из коробочек, открыл. Внутри — именно то, что заказывал. Серебряный щуп на гибком проводе, небольшое окошко для камня-тестера, рычажок активации. Всё строго по моим чертежам.

— Отличная работа, — я кивнул с одобрением.

— Отличная? — он оживился. — Это же просто коробки с дырками! Никакой фантазии! Вот если бы вы позволили мне добавить хотя бы термометр! Или компас! Вдруг вам на корабле понадобится?

— Не понадобится.

— А подсветку? Лунным камнем! Чтобы в темноте можно было пользоваться!

— Спасибо, не нужно.

— Музыкальный сигнал об окончании проверки? Разные мелодии для разных результатов!

— Нет.

Он вздохнул так глубоко, что пламя в ближайшей горелке заколебалось.

— Вы не понимаете! Это же можно сделать универсальным водным процессором! Проверка качества, очистка, газирование, подогрев, охлаждение, ароматизация — всё в одном устройстве!

— Мне нужны именно такие, какие есть, — я сказал твёрдо. — Сколько времени займёт изготовление остальных?

— Два дня. Может, три. Серебряные щупы — деликатная работа, нужна точность. А вы так и не скажете, для чего эти приборы?

— Для проверки качества воды.

— Я это понял! Но как именно? Что за принцип? Может, если я буду знать…

— Лучше вам не знать. Так, сколько с меня?

— Сто пятьдесят рублей, — он назвал сумму с видом человека, который готов торговаться. — Но если вы возьмёте ещё и кипятильник, всего за десять рублей, то я сделаю скидку и…

— Беру, — прервал я его. Времени на торговлю не было.

Шестаков просиял и буквально впихнул мне в руки керамический чайник.

— Вот увидите, пригодится! Особенно в походных условиях! А если вам понравится, закажете партию для продажи! Представляете, в каждом доме моментальный чай! В каждой конторе! Революция в чаепитии!

Пока он упаковывал приборы в деревянный ящик, зачем-то их перекладывая соломой, я достал чековую книжку и выписал чек на сто шестьдесят рублей. Шестаков принял его с благоговением археолога, получившего папирус лично от фараона.

— Эх, господин Ключевский, нет в вас души изобретателя! Вот представьте — человек проверяет воду и тут же может приготовить из неё кофе! Или суп! Универсальность!

«Дядя смешной!» — прокомментировала Капля. — «Хочет всё в одно засунуть! Как Капля в свой карман!»

— Кстати, — Шестаков вдруг оживился снова. — Раз уж вы здесь, взгляните на моё новое изобретение! Вечный двигатель!

— В другой раз, — я попятился к лестнице.

— Но это же технологический прорыв! Смотрите, если взять русалочий камень и соединить его с воздушным элементалем через систему резонаторов…

Я поднимался по лестнице, а он всё говорил и говорил, перечисляя преимущества своего изобретения. Даже когда я вышел на улицу и закрыл за собой дверь, из подвала всё ещё доносился его приглушённый голос:

— …и тогда энергия будет циркулировать бесконечно! Бесконечно, вы понимаете?!

На улице я глубоко вдохнул относительно свежий воздух. После подвала Шестакова даже пыльный воздух переулка казался горным.

Солнце клонилось к закату, окрашивая стены домов в золотисто-розовый цвет. Где-то вдалеке пробили часы, пять ударов. У нас с Надей есть ещё пара часов до темноты, чтобы провести первые испытания и договориться с Добролюбовым о встрече.

Глава 12

Аптечный переулок как всегда был тихим местом. В витринах аптек поблёскивали ряды склянок с загадочными надписями. В одном окне я заметил банку с пиявками, они медленно извивались в мутной воде, словно маленькие чёрные змейки.

Рядом красовалась сушёная крокодилья кожа и какие-то корешки. У нетрадиционной медицины оставались свои поклонники.

Я толкнул дверь в приемную. Открыто, но пусто. Прошёл через кабинет. Дверь в лабораторию была заперта. Я аккуратно постучалю

— Одну минуточку! — раздался приглушённый голос. — Только закончу титрование… Ой!

Раздался грохот. Потом тихое восклицание, кажется что-то на латыни. Медики умеют ругаться изысканно.

Замки щёлкнули, дверь распахнулась.

— Данила! — лицо Нади озарилось искренней радостью. — Вы пришли! То есть, вы принесли приборы от господина Шестакова?

В её глазах плясали искорки того особого восторга, который бывает у детей в рождественское утро.

— Добрый день, Надя, — я улыбнулся её энтузиазму. — Да, приборы готовы. Пять карманных и два стационарных, как мы планировали.

— О, неужели! Покажите, пожалуйста! Нет, подождите, сначала войдите. Простите, я от волнения забыла все приличия. Проходите, проходите!

Она посторонилась, пропуская меня в святая святых, свою лабораторию. После недавнего инцидента здесь мало что изменилось. Те же мраморные столы, устойчивые к кислотам и щелочам. Полки вдоль стен, уставленные склянками с реактивами, каждая подписана аккуратным почерком.

На дальней стене висела карта Синеозёрска, утыканная разноцветными булавками.

— Сто двадцать проб за последний месяц, — сказала Надя, проследив за моим взглядом. — Каждую я брала лично, анализировала, фиксировала результаты. Смотрите — основное заражение идёт от портового района, это логично. Но вот эти точки… — она указала на красные булавки в Дворянском квартале. — Это загадка. Там же артезианские скважины, глубокие. Как туда могла попасть зараза?

Я догадывался, каким может быть ответ. Монополистам не выгодна бесплатная питьевая вода. Но без доказательство сообщать такое преждевременно.

— Может, через водопроводные трубы? Если где-то есть трещина…

— Возможно, — она задумчиво прикусила кончик карандаша. — Но это странно. Ладно, покажите приборы! Я сгораю от нетерпения!

Я выложил на стол латунные коробочки. Надя взяла одну с таким благоговением, словно это была священная реликвия. Открыла крышку медленно, боясь что-то повредить.

— Великолепно, — выдохнула она. — Как всё просто и элегантно!

Она осторожно вытащила серебряный щуп, поднесла к свету. Серебро блеснуло холодным блеском.

— Серебро для максимальной проводимости магической энергии, латунный корпус как изолятор, предохраняющий от случайных разрядов. Окошко для визуального контроля состояния камня, рычажок активации… Это же гениально в своей простоте! Данила, вы настоящий гений!

— Это не я придумал, — от её восторга я даже немного смутился, хоть мне это и не свойственно. — Мы же вместе это разработали.

— Не скромничайте! Идея была ваша, я помню! Никаких лишних деталей, никаких украшательств. Чистая функциональность. Шестаков не удержался и добавил что-то своё?

— Удивительно, но нет. Только намекал на поющие чайники и универсальные водные процессоры.

— Так, нужны образцы для проверки, — Надя отложила прибор и бросилась к шкафу. — Где же… Ага, вот они!

Она вытащила деревянный ящик с гнёздами для колб. В каждой — проба воды с аккуратной этикеткой. «Портовый район, колодец № 3», «Купеческая слобода, река», «Дворянский квартал, фонтан у особняка Воронцовых».

— Начнём с контрольного образца, — она взяла колбу с надписью «Дистиллированная вода». — Если прибор покажет заражение в абсолютно чистой воде, значит, проблема с калибровкой. Хотя я уверена, что у нас всё идеально, но научный метод требует проверки.

Я достал один из модифицированных русалочьих камней, вставил в специальное гнездо прибора. Камень засветился мягким голубым светом, гораздо слабее, чем обычные русалочьи камни. Моя модификация работала именно так, как задумывалось.

— Готовы к первому тесту? — спросил я.

Надя кивнула, прикусив нижнюю губу от волнения. Я опустил серебряный щуп в дистиллированную воду, повернул рычажок активации.

Ничего. Вода оставалась кристально чистой, никаких изменений. Камень светился ровным светом.

— Отлично! — Надя записала результат в толстую тетрадь. — Контрольный тест пройден. Теперь самое интересное, заражённый образец.

Она подала мне колбу с чуть мутноватой водой из портового района. Я видел, как от волнения у неё подрагивают руки.

Опустил щуп. Эффект проявился мгновенно. Сначала в воде появились едва заметные тёмные разводы, похожие на капли чернил в стакане. Потом они начали сгущаться, превращаясь в маслянистые пятна. Вода помутнела окончательно, и из колбы потянуло характерным болотным запахом. Смесь тины, гнили и чего-то ещё, неопределённо неприятного.

— Работает! — Надя всплеснула руками от восторга. — Данила, вы понимаете, что это значит? Любой человек, торговец, домохозяйка, трактирщик, сможет мгновенно проверить качество воды! Просто опустил щуп, и сразу видишь результат!

Она схватила следующую колбу, потом ещё одну. Проверяла методично, но с горящими глазами. После каждого теста аккуратно записывала результаты, время реакции, интенсивность помутнения, наличие запаха.

Наконец, после двух десятков проб, мы остановились. Приборы работали идеально и малый и стационарный. Можно было звонить Добролюбову и договариваться насчет демонстрации.

— А это что у вас там? — заинтересовалась вдруг Надя. — Ещё один прибор?

В моей сумке оставался чайник Шестакова. Я совсем про него забыл.

— А это бонус от изобретателя. Моментальный кипятильник для чая.

— Правда? Покажите, пожалуйста! Вы столько рассказывали про таланты этого изобретателя.

Как я мог отказать, когда она смотрела с таким искренним любопытством? Достал керамический чайник и поставил на стол. Надя обошла его кругом, разглядывая со всех сторон.

— Удивительная конструкция! А этот рычажок для чего?

— Для активации. Но я не уверен, что оно вообще работает…

— Давайте проверим! У меня есть чай, подарок от благодарной пациентки. Южный, первосортный.

Не дожидаясь ответа, она взяла чайник, ополоснула его. Затем достала из ящика стола жестяную коробочку, насыпала щепотку чёрных листьев. Налила воды из графина, разумеется, предварительно проверенной новым прибором.

— Итак, если я правильно понимаю принцип… — она щёлкнула рычажком.

Чайник ожил. Сначала послышалось тихое шипение, потом бульканье. Из носика повалил пар. И вдруг чайник запел!

Мелодия была неопределённая, протяжная, словно кто-то играл на флейте. Шестаков всё-таки умудрился встроить свой музыкальный модуль.

— Невероятно! — Надя захлопала в ладоши, как ребёнок. — Поющий чайник! Это же чудо!

Через десять секунд из носика сам полился готовый чай, золотистый, ароматный, идеальной температуры.

— Убегает! — Надя схватила чашку, и ловко подставила её под струйку с готовым напитком.

Наполнила, подставила вторую, а первую отдала мне.

— Осторожно, горячий, — предупредила она, но я уже сделал глоток.

— Вкусно, — удивился я.

Она последовала моему примеру и тут же зажмурилась от удовольствия.

— Действительно, очень вкусно! И быстро! Я если увлекусь работой, вспомню про чай только когда он уже остыл. А тут он готов за считанные секунды. Решено, — провозгласила она. — Если с медициной не заладится, займусь чайным бизнесом! «Чайная лавка доктора Светловой» звучит неплохо, правда?

Я с улыбкой смотрел на то, как Надя уже строит грандиозные планы.

— …и если сделать портативную версию, — увлечённо говорила она, жестикулируя рукой с зажатой кружкой, — размером с флягу! Путешественники смогут пить горячий чай в любой момент! А что если адаптировать для кофе? Или бульона? Это же универсальное решение!

— Надя, — я мягко прервал поток её энтузиазма. — Давайте сначала сосредоточимся на приборах для проверки воды. Это сейчас важнее.

— Ой, — она смутилась, поставив чашку. — Конечно, вы правы. Простите, я снова увлеклась. Привычка с детства, хвататься за всё интересное сразу.

— Ничего страшного, — успокоил я. — Энтузиазм, это хорошо. Но нам нужно решить, как действовать дальше.

Надя мгновенно собралась, снова став серьёзным профессионалом.

— Давайте подумаем логически. Одного или даже десяти приборов недостаточно. Нам нужно массовое производство.

— А для этого нужно заручиться поддержкой Добролюбова, — продолжил я её мысль. — С его авторитетом и связями мы сможем наладить не только производство, но и распространение.

— Вы правы, надо действовать последовательно, — согласилась она. — Просто, меня охватывает азарт. Невыносимо ждать, когда что-то получается.

Надежда принялась аккуратно убирать колбы с образцами обратно в деревянный ящик. Каждое движение выдавало волнение, она то и дело поглядывала на коробку с приборами, словно боялась, что они исчезнут.

— Представляете, — сказала она, — ещё утром я думала, что борьба с заразой затянется на годы. А теперь… теперь у нас есть настоящее оружие!

Я достал из внутреннего кармана чарофон.

— Нужно известить Добролюбова о том, что приборы готовы, — пояснил я Наде. — Чем раньше он узнает, тем лучше. Когда мы могли бы с ним встретиться?

— О, — Надя улыбнулась, — ради такого я отложу все дела.

— Тогда не будем медлить.

Активация чарофона заняла пару секунд, лёгкое покалывание магии, щелчок, и в трубке зазвучали гудки. Я включил громкую связь, чтобы не пересказывать Наде содержание разговора.

Один, два, три… Трубку сняли только на седьмом или восьмом.

— Слушаю.

Голос Добролюбова звучал глухо, устало. Словно человек не спал несколько ночей подряд.

— Добрый вечер, Василий Петрович. У меня отличные новости, приборы для проверки воды готовы! Первые испытания прошли успешно. Доктор Светлова в восторге от их эффективности.

В трубке повисло долгое, тягучее молчание, в котором слышалось только дыхание.

— Приборы, — наконец повторил он. — Да, помню. Вы говорили о них.

— Мы готовы провести для вас полную демонстрацию. Хоть завтра, если удобно. К тому времени я закончу работу с вашими русалочьими камнями, мне осталось обработать последнюю партию.

Снова пауза. Потом тяжёлый вздох.

— Камни я заберу и оплачу, — голос звучал ещё более устало. — Договор есть договор, я человек слова. Но финансировать производство приборов… не смогу.

«Что-то случилось», — прокомментировала Капля. — «Дядя грустный».

Благодаря эмпатической связи она слышала то же самое, что и я, и прекрасно считывала эмоции.

«Да, малышка. Очень грустный».

«Дядю кто-то обидел?»

— Могу я узнать причину? — спросил я спокойно, хотя внутри уже просчитывал варианты.

— Подозрение на то, что моя вода заражена.

Короткая фраза упала как приговор. Надежда, услышав это, замерла с колбой в руках.

— Десять покупателей слегли с болезнью после того, как выпили воду с моего склада, — продолжил Добролюбов. — Ещё пятеро рабочих и их семьи заболели.

— А какие симптомы? — не сдержалась Надя.

— Кто это? — встрепенулся Добролюбов, услышав её голос.

— Доктор Светлова, — представил я. — Она рядом со мной.

— Слабость, упадок сил, нарушение пищеварения, тошнота…

— Да, это типично при заражении, — профессионально отметила Надя и тут же смутилась. — Ой, простите.

— Доктор… — в голосе Добролюбова появилась горечь. — Какие тут могут быть извинения? За что? За то что люди болеют? Я закрываю производство. Не могу рисковать здоровьем людей. Репутация, знаете ли, важнее прибыли. Я бы рад помочь вам, вы делаете благородное дело. Но средств на это у меня не будет. Фактически, я банкрот.