Актёр. Назад в СССР. Том 3. Нокаутёр

Глава 1

Инстасамка побери! Двести рублей! Двести! И это притом, что молодой специалист с высшим образованием – инженер, учитель, врач – едва ли мог рассчитывать в 1974 году больше чем на 120-130 рублей в месяц.

Впрочем, ничего удивительного: «Юный техник» - всесоюзный журнал с тиражом в 870 000 экземпляров. Публикует в основном переводную фантастику либо маститых советских авторов. Один номер – один рассказ. Номеров за год выходит двенадцать, значит, всего двенадцать рассказов в год на весь СССР. Из них минимум пять – зарубежные. Конкуренция среди отечественных писателей бешеная! И я ее выиграл, обойдя на последнем этапе одного из любимейших своих писателей-фантастов.

«Думали еще один рассказец Булычева тиснуть, но твой мне нравится больше», - вспоминаю слова Станислава Владимировича Чумакова, и, к стыду своему, негромко смеюсь.

Простите, Игорь Всеволодович (это настоящие имя-отчество Кира Булычева)! Уверен, вы сможете куда-то еще пристроить свой рассказ. А сейчас деньги нужны мне. И не только деньги, но и имя в советской литературе.

Выхожу из здания «Молодой гвардии» с таким чувством, будто я только что побывал в космосе и успешно вернулся обратно. Начало моей попаданческой взрослой жизни положено! Врут, определенно врут те товарищи, что уверяют, будто бы деньги не важны. Еще как важны! Без денег я - Дениска Матвеев, подросток, словно вериги, висящий на шее усталой матери, с деньгами – Денис, помощник семьи, не забывающий и о своих постоянно растущих потребностях.

Ощущая себя настоящим богачом, направляюсь вниз по Сущевской улице. Радость переполняет, как газировка - подставленный стакан. Мне хочется петь подобно герою Никиты Михалкова в фильме «Я шагаю по Москве». Невольно улыбаюсь прохожим, и некоторые отвечают мне искренними, добрыми улыбками.

- Какой красивый парень, - шепчет подруге проходящая мимо девушка, и радость моя становится еще сильнее. Молодой, красивый, а теперь еще и финансово успешный!

«Попридержи-ка ты коней, Дениска, - говорю себе. – Пока рано праздновать, принят к печати всего один рассказ».

Улыбка сходит с моего лица, я сливаюсь с прохожими, но эйфория внутри остается. Да, рассказ пока удалось пристроить всего один, но в кладовой моей памяти еще столько жемчужин! Моих, моих жемчужин! Нельзя забывать и о басне, взятой на поруки Сергеем Владимировичем Михалковым, о рассказе «За лесом, где подлый враг», который, - и я в этом почти не сомневаюсь – скоро появится на страницах «Уральского следопыта», принеся мне раннюю славу пока шестилетнего Сергея Лукьяненко.

Размышляя о своем невероятном писательском будущем, не замечаю, как дохожу на павильона станции метро «Новослободская».

Ласково светит солнышко, небо – чистое, лазурного цвета, прямо как в погожие дни над Черным морем. Трава на газонах – изумительно зеленая, а нарядные прохожие радуют открытыми, приветливыми лицами. СССР! Союз Советских Социалистических Республик! Город-герой Москва.

Радость, упорхнувшая было из моей груди, возвращается с удвоенной силой, мне снова хочется по-михалковски петь:

-А я иду, шагаю по Москве,

И я пройти еще смогу.

Соленый Тихий океан,

И тундру, и тайгу.

Нырять в метро ужасно не хочется, и я решаю прогуляться по Москве. В конце концов, времени у меня еще полно, а в карманах хрустят новенькие купюры.

По пешеходному переходу перехожу на противоположную от метро сторону улицы Новослободской и неспешным шагом направляюсь в сторону Садового кольца.

Не могу точно сказать, любил ли я Москву, когда был Серегой Савиным. Да, я родился в этом городе и в нем вырос, но в какой-то момент мегаполис стал давить с невиданной силой, а москвичи, изнуренные квартирным вопросом, и, как следствие, проблемами с личной жизнью, почти сплошь стали казаться мне городскими сумасшедшими.

Здесь же, в 1974-ом году, Москва еще сохраняет, … не знаю, как сказать, … душевность, что ли. И это производит на меня, гостя из будущего, невероятное, ошеломительное впечатление.

Вон девочки прыгают через бельевую резинку, вон продавщица наливает молодой маме с коляской квас в желтый бидончик, вон женщина развешивает белье на балконе сталинского многоэтажного дома поразительной архитектуры, а во дворе того же дома мужчина выбивает ковер.

Новодмитровская улица плавно перетекает в прекрасно мне знакомую улицу Долгоруковскую, которая в 1974-ом носит имя Ивана Каляева — бомбиста, убившего великого князя Сергея Александровича.

Я неспешно иду по идеальному тротуару, засунув руки в карманы, в одном из которых приятно похрустывают две купюры по 100 рублей каждая. Это ж сколько всего можно на эти деньги купить! Особенно, если найти дельного фарцовщика, в чем наверняка сможет помочь Катя. Анечке - ГДРовское или польское белье – представляю, как же она будет обворожительно в нем выглядеть! Матери – новое платье; Кате - духи. Кирюху можно было бы порадовать покупкой собрания сочинений Владислава Крапивина, если таковое вообще издано к данному моменту… Отцу я ничего покупать не буду – пусть сначала исполнит свое обещание и бросит пить. Ну, а себе…

Для начала можно бы и приодеться. Джинсы, пальтишко типа того, что было у Ивана, главного героя фильма «Курьер»… Кроссовки тоже не помешали бы. Да много чего надо!

«Не в меру ты размечтался, Дениска, - я снова вынужден окорачивать себя. – Почувствовал себя популярным писателем с одним-единственным принятым рассказом? Да и чтобы все это купить, небось, и тысячи не хватит, не то, что двухсот рублей».

Каляевская улица упирается прямо в Садовое кольцо, которое встречает меня своим вечным гулом. Легковые, грузовые автомобили всех видов и размеров мчатся по идеально ровному, чистому асфальту (с содой его здесь моют, что ли?). Автобусы и троллейбусы совершают свой неторопливый путь, ныряя с Кольца то на одну улицу, то на другую.

- Мелькнет в толпе знакомое лицо,

Веселые глаза,

А в них бежит Садовое кольцо,

А в них блестит Садовое кольцо,

И летняя гроза.

Тихонько напеваю я, чувствуя, как любовь к Москве переполняет меня. Напеваю, и вдруг слышу:

- Бабушка помирает у меня, ребята. Срочно надо сгонять в аптеку. Вы бы дали велик, а я вам свою собачку оставлю, покараулите. Я быстро.

Смотрю: в подворотне между двумя большими домами стоят трое. Два мальчика: лет тринадцати и лет восьми. Вихрастые такие, симпатичные пацаны, что называется, домашние мальчики. На старшем - отцовские штаны, широкие штанины которых снизу прижаты двумя деревянными бельевыми прищепками.

Третья личность весьма примечательная. Это – коротко стриженый парень лет двадцати в полосатой рубашке с закатанными рукавами: руки у него довольно толстые, мощные и покрыты сине-зелеными татуировками. Парень левой рукой держит на поводке собачку – обычная дворняжка с завитым крендельком хвостиком. Правая рука татуированного покоится на руле велосипеда, в рукоятки которого, в свою очередь, лихорадочно вцепился тринадцатилетний мальчишка.

- Лучше я, - испуганным донельзя тоном говорит мальчик с прищепками на брюках. – Дайте рецепт, я в аптеку быстро сгоняю, привезу лекарство.

Парень в полосатой рубашке аж дергается как в конвульсиях:

- Нельзя! Куда там! Вы в своем уме? Да как же это я пущу двух таких пацанят на Садовое! Да еще на велосипеде! Вы что! Да вы знаете, какое там движение. Вас же там через полсеку… Эй, а ты чего уставился?

Последняя фраза адресована мне, и ее татуированный произносит не ноющим, гнусавым голосом, а злобным басом. Мальчишки рядом с ним вздрагивают.

- Чего надо тебе? По рогам захотел?

Я смотрю на эту сцену с некоторой досадой. Та радость и эйфория, что я испытывал еще несколько минут назад, улетучилась. С другой стороны, Москва напомнила недвусмысленно и жестко, что это – огромный и сложный город, в котором могут таиться опасности самого разного рода. Особенно для подростка. Здесь всегда нужно держать ухо востро.

Мне совершенно ясно: гопник с собачонкой – жулик, который собирается отжать у мальчишек велосипед. Схема простая, но, надо признать, действенная: соврать домашним доверчивым ребятам, что у него помирает бабуля, одолжить транспорт, взамен оставить блохастую дворняжку, прыгнуть на велик – и поминай как звали. Пес-мошенник потом наверняка сам же вернется к хозяину.

- Вы откуда, ребята? – спрашиваю у мальчишек.

- С Добролюбова.

Ничего себе! Издалека добрались.

- Слышь, ты, - шипит татуированный. – Ты оглох, что ли? Я тебе говорю русским языком – вали куда шел.

В общем-то, он прав. Мне нужно идти по своим делам, и мне совсем нет дела до двух советских мальчишек, которых гнусный подонок собирается лишить велосипеда.

Пристально, по серегасавински, смотря на гопника, я медленно снимаю с руки часы и сжимаю ремешок в кулаке. Эх, жалко, что мамин подарок на День рождения повредится о зубы велосипедного вора. Но ничего не поделать.

Между тем, жулик пристально смотрит на мои приготовления: импровизированный кастет, а главное, мое ледяное спокойствие, явно произвели на него впечатление. Одно дело – по-быстрому, без лишнего шума и пыли отжать у детей велик, другое – драться с шестнадцатилетним парнишкой с часами в кулаке в центре гремящей Москвы. Тут ведь и милиционер в любой момент может появиться.

- Ладно, козлы вонючие, забирайте свой драндулет, - он отпускает руль велосипеда и, поддав взвизгнувшую собачонку ногой, вместе с ней устремляется в подворотню. Отойдя от несколько шагов, поворачивается, и бросает. – Глядишь, еще свидимся, говнюк.

Гопник исчезает за поворотом. Я поворачиваюсь к ребятам:

- Вы как, пацаны?

Старший, судорожно сглотнув, говорит:

- Спасибо … вам!

- А его бабушка теперь умрет? – со слезой в голосе спрашивает младший мальчишка. Я едва удерживаюсь, чтобы не потрепать его по вихрастой голове.

- Не волнуйся за его бабушку, - говорю. – Друг тебе потом расскажет, что там за бабушка такая была, так?

Старший кивает.

- Ну, прыгай на велик, и гони с младшим домой, - улыбаюсь я. - И будь впредь осторожнее. Как увидишь такого хлыща с собачкой или без собачки, сразу дави на педали.

Младший мальчишка залезает на покрашенный лаком багажник. Старший, кажется, не торопится:

- А как тебя зовут? – спрашивает он.

- Денис.

- А меня – Толик, а это – Ленька. А сколько тебе лет?

- Шестнадцать, - отвечаю я.

Толик смотрит недоверчиво, затем говорит:

- Ого! Я думал, ты намного взрослее!

- Многие так говорят, - смеюсь я. – Ну, бывайте! Счастливо вам, ребята!

Толик с некоторым трудом забирается на сиденье, и велосипед, который без моего вмешательства вез бы сейчас совсем другого седока, выезжает из подворотни на тротуар и направляется вдоль Каляевской улицы.

Я смотрю ребятам вслед, думая: как, все-таки, приятно иногда сделать доброе дело! Тут же тревожно оглядываюсь: не выскочит ли из подворотни велосипедный гопник. Нет, конечно же, его и след простыл.

Садовое кольцо шумит передо мной, и я думаю: как мне теперь поступить? Возвращаться к «Новослободской» - ближайшей отсюда станции метро, или же продолжить путь по центру Москвы? Подумав, решаю еще немного прогуляться: погода изумительная, да и время еще раннее, — домой в Черемушки ехать еще неохота.

Спускаюсь в подземный переход, облицованный желтоватой керамической плиткой. В моем времени вместо плитки — мрамор, но народу в этом бесконечно длинном подземном тоннеле, ведущем от Долгоруковской (Каляевской) улицы на другую сторону Садового, к Малой Дмитровке, которая в 1974 году называется иначе — улица Чехова, — мало, как и сейчас.

Вернее сказать, в переходе никого нет. Мне становится не по себе. Перед глазами всплывает картина, приключившаяся со мной в 90-е в этом же самом тоннеле. В тот день я, тринадцатилетний безмозглый пацан, крепко повздорил с матерью — просил у нее денег на скейтборд, но мать наотрез отказала. «Еще не хватало, чтобы ты шею свернул на этой гадости, — сказала она. — Подкоплю денег, и купим тебе велосипед».

Мать была абсолютно права, но тогда-то я этого не знал. Выбежал из квартиры, хлопнув дверью. Немного полазил по району, затем поехал на метро в центр, где блуждал еще пару часов, пока не оказался в этом самом переходе.

Их было трое. Обычные такие московские пацанчики «лихих 90-х». По шестнадцать-семнадцать лет, стриженные головы, дутые куртки «пилот», под глазами — темные от клея «Момент» круги, злые глаза, ищущие, чем бы поживиться и кому бы набить морду.

Стояли, прислонившись к холодной стене тоннеля, курили, харкали на мрамор. Я, едва спустился по ступенькам и завернул в переход, сразу понял: дело швах. Пацаны находились в нескольких шагах, и бежать нечего было и думать.

— Эй, пацан, подвали-ка, — сразу окликнули меня. — Да не ссы, ничего не сделаем.

Справедливости ради, пацаны, и правда, ничего мне не сделали. Если не считать вывернутые карманы и отобранные ельцинские три тысячи рублей, которых хватало на пять поездок в метро, или на один «сникерс» в коммерческом ларьке.

Пригрозив, что убьют меня, если я кому-нибудь «стукану», пацаны со смешками и добродушными издевками меня отпустили. Помню, как я доплелся до метро «Новослободская», где, не имея денег на проезд, был вынужден прыгать через турникет. Чуть не попался менту.

Вернувшись домой, сказал матери, что больше не хочу скейтборд. Она покачала головой, и на следующий день, заняв у соседки деньги, купила мне … этот самый чертов скейтборд. Хорошо, если я хотя бы раз пять прокатился на этой дурацкой доске… Лучше бы велик.

Дикий страх, который я испытал, когда три пацана выше меня на голову плотно обступили меня со всех сторон в сумрачном туннеле, запомнился мне на всю жизнь — на жизнь Сереги Савина и, получается, жизнь Дениски Матвеева. Я тревожно оглядываюсь.

Инстасамка подери!

Выходит, не зря эта история произошла со мной в 90-е! Если бы не она, я уже лежал бы на желтоватой плитке перехода без сознания, а то и с пером в боку.

Он шел за мной по тоннелю так тихо, что сумел приблизиться метра на три, максимум, на четыре. Тот самый коротко стриженный татуированный гопстопщик с дворняжкой. Собачки, впрочем, с парнем нет: песель, похоже, все-таки сбежал от хозяина, вышел из мошеннического бизнеса. Тем лучше. Но вот парняга, очевидно, сильно расстроился, что какой-то тощий пионеришка не дал ему оставить двух мальчишек без велика, да, к тому же, лишил и собаки-подельника.

После того, как я оборачиваюсь, на лице моего преследователя мелькает разочарование. Оно и понятно: по первоначальному плану меня явно должны были захватить локтем сзади за шею, тем самым лишив малейших шансов на сопротивление. Тем не менее, парняга быстро справляется с огорчением – он старше меня, крупнее и сильнее — справится и без эффекта неожиданности. Оглянувшись, — не идет ли кто по переходу, - гопник глумливо ухмыляется:

— Ну чё, пионэр, довыеживался? Сохранил лопухам драндулет, юный тимуровец? — он смачно харкает мне под ноги. — Давай теперь снимай котлы.

«Котлы?» — мелькает у меня в голове, но я тут же вспоминаю провальный фильм Никиты Михалкова «Утомленные солнцем-2» и понимаю, что он имеет в виду. Конечно же, мои новенькие часы. Подарок мамы. Вот малолетний засранец!

Нет, эти часы он не получит! Даже если он меня убьет в этом проклятом переходе, где за десять минут не появилось ни одного человека. Ясно же, что одними «котлами» этот урод не ограничится: ошмонает, конечно, найдет к своей вящей радости двести рублей, гонорар за «Джонни-Мнемоника», а затем наверняка еще жестоко изобьет. Обиду-то из гопнического сердца надо выскоблить, свербит ведь.

Нет, в данной ситуации у меня нет никакого иного выхода, кроме как биться. Биться насмерть.

Принимаю боксерскую стойку, втайне надеясь, что в переходе кто-нибудь появится, и татуированный снова испарится сам по себе. Увы, этого не происходит.

Гопник, видя, что жертва не собирается покорно снимать «котлы», а напротив — принимает боевую стойку, кривит губы в презрительной усмешке. Он не торопится, сжимая и разжимая кулаки, будто дает мне последнюю возможность одуматься. В переходе по-прежнему пусто, лишь над головой гудит, шумит Садовое кольцо.

— Слышь, ты, — цедит татуированный, надвигаясь. — Я тебе по-хорошему сказал. Снимай котлы, выворачивай карманы, и, может, уйдешь на своих двоих. А то ведь я и ноги тебе переломаю.

Вместо ответа я делаю короткий шаг влево, уходя с линии атаки. Гопник, раздосадованный моей неуступчивостью, бросается вперед. Он действует прямолинейно, рассчитывая задавить массой — сразу видно, что драться толком не умеет, привык брать детей на испуг. Дениске такого гонора за глаза бы хватило, да вот только в теле Дениски сидит сорокадвухлетний мужик…

Я успеваю уйти в сторону, пропуская его кулак мимо лица, и бью сам — коротко, жестко, в район солнечного сплетения.

Удар выходит не идеальным, но достаточно чувствительным. Гопник охает, сгибается пополам, хватая ртом воздух. Однако я понимаю: это лишь мгновенная передышка. Он крупнее, тяжелее, и злость сейчас придаст ему сил. Нужно использовать эту секунду.

Снова использовать руки? Один нокаутирующий удар явно не пройдет — не та ситуация. При такой разнице в массе нужно, чтобы говнюк пер на тебя как танк, и сам же насаживался на кулак. Включать «мельницу» — да какой урон я смогу нанести этому бугаю слабыми ручонками Дениски?

Все эти мысли сливаются в моей голове в одну мысль — быструю и яркую как молния. С ними же приходит ответ, как мне быть.

Я отскакиваю назад, к стене тоннеля, начинаю отходить к малозаметной бетонной лестнице, ведущей в Оружейный переулок — а об этом-то ответвлении перехода через Садовое я и забыл! Если выманить его на лестницу, то мы с ним в какой-то момент сравняемся в росте.

— Ах ты, сука! — ревет татуированный, выпрямляясь. Лицо его перекошено, изо рта летит слюна. Он больше не играет в благородного разбойника. — Я тебя, мразь, по стенке размажу!

Парняга бросается на меня снова, и на этот раз я не успеваю уклониться в полной мере. Его кулак задевает мое плечо, меня разворачивает, впечатывая спиной в холодную плитку. В глазах вспыхивает боль, но я успеваю юркнуть на лестницу. Велосипедный вор тут же кидается за мной, дав мне великолепный шанс реализовать свой план.

В подростковом возрасте я, как и прочие ребята из 90-х, обожал смотреть боевики с Брюсом Ли, Чаком Норрисом, Ван Даммом. Конечно, во дворе пацаны пытались повторить действия кинозвезд-каратистов. Не скажу, что у меня получалось лучше, чем у других, но все же…

Резко развернувшись навстречу противнику, я выбрасываю в воздух правую ногу. Закованная в каменно-прочную туфлю фабрики «Скороход» моя ступня врезается точно в подбородок воришки.

Голова татуированного дергается назад, он издает короткий вскрик и летит спиной прямо на ступеньки. Гулко ударяется затылком о плитку и замирает. Я, не в силах удержать равновесие, лечу вниз и падаю прямо на гопника. Тут же вскакиваю, готовый к продолжению драки, но никакой драки уже, кажется, не предвидится.

Велосипедный вор лежит, раскинув руки и выпучив глаза. Инстасамка подери! Да ведь я убил парнишку!

Тяну руку к шее поверженного врага, собираясь пощупать пульс. Гопник шевелится, глаза его приобретают осмысленное выражение, — в них тут же появляется ярость, но, вместе с тем, и изрядная доля страха.

— Ах ты ж мразь такая, — бормочет он, пытаясь подняться. — Да я тебе!

Надо же, никак не успокоится. Не дожидаясь, пока гопник оклемается, я со всех сил бегу по тоннелю к выходу на Малую Дмитровку, то бишь, улицу Чехова. Подошвы ботинок гулко стучат по желтой плитке. И тут-то мне навстречу появляется первый прохожий — мужчина в шляпе с букетом цветов в руках. За ним — две симпатичные молодые москвички, а следом идет — надо же, какой сюрприз, — милиционер. Спрашивается, где они все были на протяжении десяти минут, пока гопник пытался отобрать «котлы» у советского пионера?

Я замедляю шаг и, проскользнув мимо милиционера, выскакиваю на широкую лестницу, ведущую к Малой Дмитровке.

— Парня жестоко побили! — раздается из тоннеля девичий крик. — Товарищ милиционер, посмотрите, у него же кровь!

Ага, влип велосипедный вор! Пусть теперь объяснит милиционеру, что там, в тоннеле, произошло. Расскажет, как его, двадцатилетнего лба, отправил в полет хлипкий с виду школьник Дениска…

Глава 2

Быстро поднимаюсь по лестнице. Солнечный свет бьет в глаза, я снова слышу шум Садового кольца, вижу прохожих. Ускоряю шаг и лишь после того, как оказываюсь в толпе на Малой Дмитровке, позволяю себе выдохнуть.

Сердце колотится, плечо ноет, но на губах — невольная улыбка. Часы, двести рублей, здоровье — все при мне. Я не только совершил добрый поступок, сохранил пацанам их велик, но и отстоял свою доброту, не заплатил на нее, как это, увы, нередко бывает, суровую цену.

«Воистину добро должно быть с кулаками, — думаю я, обгоняя стайку симпатичных девчонок в коротких юбках. — Или, как в моем случае, с ногами, обутыми в крепкие туфли фабрики «Скороход».

Малая Дмитровка или же улица Чехова, встречает меня тенистыми дворами и старинными особняками по обе стороны идеально заасфальтированной, украшенной посредине клумбами, дороги. Я сбавляю шаг и не спеша иду среди куда-то спешащих москвичей, разглядывая вывески: «Булочная», «Парикмахерская», «Столовая»…

«Столовая»! Мой живот отзывается на это слово негромким, но настойчивым урчанием. Действительно, время уже обеденное, а день у меня получается тяжелым — визит сразу в две редакции, драка с велосипедным вором. Пора и подкрепиться! Тем более, я больше не подросток с тремя копейками родительских денег в кармане, а перспективный юный писатель с весьма солидными гонорарами. Ну, точнее сказать, с гонораром — в единственном числе. Уж столовую-то я могу себе позволить.

Столовая находится на первом этаже двухэтажного изящного особняка из желтого кирпича — очевидно, дореволюционной застройки. С некоторой опаской вхожу в стеклянные двери — опаска связана с тем, что я, как ни крути, школьник. А ну, как здесь только рабочие и служащие столуются?

Мои опасения напрасны — никто не обращает на меня ровным счетом никакого внимания. Внутри сытно и основательно пахнет свежеприготовленной солянкой — мой рот тут же наполняется слюной.

Устроена столовая примерно также, как и в моем покинутом времени: линия раздачи, за которой стоят две поварихи средних лет в белых халатах и накрахмаленных колпаках; ну, и касса, за которой сидит симпатичная с виду девушка лет двадцати.

В зале — столы на четыре персоны. Народу в столовой много — почти все столы заняты, но пара свободных мест еще есть.

Подхожу к линии раздачи, беру из стопки металлический поднос. Одна повариха наливает мне первое — ту самую солянку. Вторая работница уже успевает наложить мне картофельного пюре, рядом с которым размещает котлету — большущую, величиной чуть ли не с тарелку.

Получив напоследок свой законный «а компот?» я направляюсь к кассе.

— Комплексный обед — рубль десять, — говорит молоденькая кассирша, вежливо улыбаясь. — Хлеб бесплатно.

Рубль десять! Это сколько же комплексных обедов я могу купить на один-единственный гонорар из «Юного техника»? А ведь сколько еще гонораров, сколько публикаций, сколько изданных книг ждет меня впереди?

Достаю из кармана одну из сторублевок, протягиваю кассирше. Девчонка с явным любопытством осматривает меня: откуда у парнишки-школьника такие деньги?

— А помельче ничего нет? — спрашивает.

— К сожалению, нет, — вздыхаю я. Мое огорчение абсолютно искреннее: молодой организм требует еды, и покидать столовку не солоно хлебавши мне ужасно не хочется.

Девушка явно это понимает и, сочувственно улыбнувшись, говорит:

— Хорошо, попробую набрать сдачу.

Она открывает кассу, начинает шуршать купюрами, звенеть мелочью и, наконец, отгружает сдачу мне на тарелку. Я тут же прячу деньги в карман.

— Спасибо огромное, — лучезарно улыбнувшись кассирше, подхватываю поднос и направляюсь к ближайшему свободному местечку.

Судя по внешнему виду, большинство столующихся здесь граждан и гражданок — служащие ближайших контор. Есть, впрочем, и пара пенсионеров, и студенты-очкарики, и рабочие. Атмосфера в столовой довольно расслабленная. Обедающие переговариваются друг с другом, смеются.

Подсаживаюсь к столу, за которым жуют свои котлеты трое мужчин. Все трое на меня косятся, затем один из них, толстячок в сером костюме, продолжает прерванный из-за моего прихода рассказ. А рассказывает он анекдот, да еще и про Брежнева.

— Так вот, — поблескивая маленькими свиными глазками, говорит толстячок. — Вызвал, значит, Брежнев к себе группу космонавтов, и говорит. «Товарищи! Американцы высадились на Луне. Мы тут посовещались и решили, что вы полетите на Солнце». Космонавты в ужасе: «Так сгорим же, Леонид Ильич!». Брежнев: «Не бойтесь, товарищи, партия подумала обо всем. Вы полетите ночью».

Толстяк и его собеседники смеются, но не так громко, чтобы мешать обедающим людям. Вполне вежливо смеются.

Я беру ложку и принимаюсь за солянку. Наваристую, невероятно вкусную солянку, которую каждый может купить в столовой за сущие копейки. Брежневскую солянку, получается.

Рассказывающие анекдоты про генсека мужики, откровенно сказать, вызывают во мне некоторый внутренний протест. Ем, и посматривая на них, думаю с неприязнью:

«Вот с этого и начался развал страны, — с анекдотов про Брежнева. При этом, увидели бы эту сцену наши либералы: три мужика, служащие, в центре столицы, сидят в переполненном заведении и в открытую костерят власть! Вот вам и кровавый советский режим!».

— А вот я недавно слышал, — принимает у толстячка эстафету высокий, модно одетый гладковыбритый блондин, похожий на актера Александра Абдулова. – При Ленине было как в туннеле: кругом тьма, впереди — свет. При Сталине — как в автобусе: один ведет, половина сидит, остальные трясутся. При Хрущеве — как в цирке: один говорит, все смеются. При Брежневе — как в кино: все ждут конца сеанса.

«Вот и дождались конца сеанса, — думаю, закончив с солянкой и переключившись на сытное пюре, приготовленное на настоящем сливочном масле, и на вкуснейшую котлету из настоящей говядины. — Интересно, кем вы все стали в 90-е, кем стали ваши дети?».

Представив толстяка и высокого «Абдулова» продающими у метро книги, часы и другие артефакты советской эпохи, я с грустью понимаю, что злиться на этих мужиков мне не стоит. Люди всегда хотят жить лучше, счастливее, свободнее, и им кажется: если все изменить — то непременно настанет хорошее время. Никто не знает, что вместо хорошего времени настанут «лихие 90-е». Ну, кроме одного человека в этой столовой и в этой стране.

Внезапно мне вспоминается анекдот из 90-х, и я смеюсь — пожалуй, слишком громко. Мужики, которые к тому моменту закончили разговор и молча заканчивают с обедом, удивленно на меня смотрят.

— Что такое, парень? — осторожно спрашивает толстячок.

«Ничего», — по идее, должен сказать я, но вместо этого говорю:

— Да вот, товарищи, вспомнил тут анекдотец.

— А-ну, расскажи! — оживляются мужики.

Я, мысленно ругая себя за неосторожность, выпаливаю:

— Один бизнесмен говорит другому: «Не знаю, как вам, а мне очень нравились 90-е! С радостью вернулся бы туда обратно!» Его собеседник тяжело вздыхает: «Извините за проявленный интерес, а вы с какой стороны паяльника были?».

За столом — недоуменное молчание. Наконец, толстяк как-то даже сочувственно, будто умственно-отсталому ребенку, говорит:

— Не ахти у тебя анекдоты, парень. Фантастика какая-то: 90-е! Эка далеко ты хватил! К этому времени мы уже Марс освоим. И паяльник тут при чем?

Я не отвечаю, допивая компот.

— Не горюй, научишься еще анекдоты рассказывать, — подмигивает мне длинный «Абдулов». — Дело наживное.

— Спасибо, — искренне говорю я и, подняв поднос, направляюсь к стойке для грязной посуды.

Урчание в моем животе прекратилось, уступив место спокойной, плотной сытости. Я выхожу из столовой, ощущая прилив сил и сильнейшее желание сделать так, чтобы эти замечательные мужчины, советские служащие, труженики, так и не узнали ни про продажу барахла у метро, ни про челночников, ни про паяльники в … неположенном месте. Вот только как мне, школьнику, это сделать?

На улице Чехова меня встречает все то же ласковое солнце, и я, щурясь, иду вниз, к Большому Путинковскому переулку (понятия не имею, как он сейчас называется), и, соответственно, к Пушкинской площади.

Ноги сами несут меня по этому маршруту, мимо старинных особняков, клумб, киосков, нарядных и вечно куда-то спешащих москвичей.

После визита в редакции и стычки в переходе с велосипедным вором я чувствую себя слегка ошалевшим. Дениска, как ни крути, за сегодняшний день серьезно повзрослел — почти так, как после «лесной луны» и общаги на Шверника. Вернее будет сказать, повзрослел Серега Савин — ведь мне удалось добыть в Советском Союзе деньги, и деньги немалые — вон как мелочь оттягивает карман.

Но, главное, мой творческий путь как советского писателя, начался. Мне совершенно ясно, что первым этапом моей взрослой жизни в СССР должно стать становление как молодого, талантливого и крайне успешного у женщин советского писателя. Я должен помочь семье, должен помочь Ане, должен решить свои жилищные проблемы (квартира в Москве и дача в Переделкино уже рисуются в моих мечтах).

Став известным и популярным не только в СССР, но и за рубежом, писателем, я получу возможность бывать, так скажем, в высших эшелонах, познакомлюсь с нужными людьми… Ну, а там уже начнется работа по предотвращению паяльников в самых нежных местах полюбившихся мне и абсолютно этого не заслуживающих, людей…

Михалков!

Эта фамилия, как уже случалось, выплывает в моем сознании, словно корабль «Аврора» на Неве. Что-то мне подсказывает, что Сергей Владимирович, и, в целом, связь с этим влиятельнейшим семейством, поможет мне в осуществлении моего плана по спасению СССР (пафосно звучит, знаю, но что поделать, кто еще может попытаться спасти эту страну?).

Честно сказать, еще в «Орленке» и затем буквально каждый день с раннего утра, меня так и подмывало броситься к телефону и набрать номер с бумажки, оторванной от листочка с моей басней, которая по протекции великого поэта вскоре должна появиться на страницах всесоюзного детского журнала «Мурзилка».

Да, я очень хотел позвонить Сергею Владимировичу, узнать, что и как с басней, попытаться установить более прочную связь с семьей Михалковых, которая вполне сама по себе может обеспечить Денискину жизнь и карьеру. Но — не решался. Убеждал себя, что нужно еще подождать, в «Мурзилке» так быстро не публикуют. Тем более, подростков.

Но постойте-ка! Кто мне мешает прямо сейчас приобрести «Мурзилку»? Денег, спасибо Станиславу Владимировичу Чумакову, у меня хватает. А вот, кстати, и киоск «Союзпечати», притулившийся у стены старинного особняка.

Подхожу к киоску, наклоняюсь к окошку.

— Скажите, а свежий номер «Мурзилки» есть в продаже?

— Есть только за август, — сообщает мне женский голос. — За сентябрь первого числа должны подвезти. Через пять дней.

Пять дней! Всего пять дней осталось до первого сентября и, соответственно, до моего похода «первый раз в первый класс». То есть, в десятый, выпускной класс, конечно. Сердце мое при воспоминании о школе начинает биться часто, тревожно, а под ложечкой появляется неприятное ощущение — сколько лет прошло, прожита целая СерегиСавинская жизнь, а неприязнь к школе и Первому сентября никуда не делась. Единственный пока существенный минус моего попадания в Дениску Матвеева.

«Вот бы не идти в школу, заняться чем-то серьезным, взрослым», — мелькает в голове приятная мысль, то я тут же вынужден отогнать ее прочь. Без получения среднего образования в СССР мне не добиться реализации своих наполеоновских планов. Да и что я скажу родителям, что скажу Ане? «Бросаю школу, поймите и простите?».

— Молодой человек, так будете журнал брать? — спрашивает киоскерша.

— Спасибо, не буду, — отзываюсь я. — В сентябре возьму.

Нет смысла тратить деньги на журнал, в котором гарантировано не опубликовано моих вещей.

Испытывая некоторую неловкость перед киоскершей, отчаливаю от «Союзпечати» и не спеша двигаюсь вперед, к уже показавшемуся впереди кинотеатру «Россия», который в мое время носил другое название — «Пушкинский».

Кинотеатр выглядит более новым и красивым, чем в моем покинутом времени. Широкая лестница, стеклянный фасад, необъятный козырек, под которым золотисто переливаются буквы — «Р-о-с-с-и-я». Под козырьком — огромная афиша: Леонид Быков, прижимающий к щеке телефонную трубку. Рядом с ним в огненном мареве падает сбитый советскими летчиками немецкий самолет. Выше — надпись: «Широкоформатный художественный фильм «В бой идут одни «старики».

«А не сходить ли в кино?» — думаю я, но тут же отгоняю эту мысль прочь. В первый раз в Советском союзе я хотел бы пойти в кино с девушкой — с Аней, например. А, может быть, с Олей Синявиной или Алисой Селезневой. Почему нет?

Лица орлятских девчонок встают передо мной, и я с огорчением вспоминаю, что не взял у Оли и Алисы телефонных номеров — всего лишь дал им свой. А ну, как ни та, ни другая мне так и не позвонят?

Поднимаюсь по небольшой лестнице на Пушкинскую площадь (которая, кстати сказать, правильно называется Пушкинским сквером). Сажусь на лавочке напротив фонтана, изумительной красоты клумб. Слева от меня — бронзовый Пушкин, задумчиво склонивший голову. Прямо передо мной — похожее на большой пароход здание газеты «Известия».

Мимо идут москвичи и гости столицы. Нарядные, красивые, веселые люди: целеустремленные, спортивного вида мужчины; нарядные женщины; жизнерадостные мамочки, держащие за ручки своих карапузов. Советский Союз!

Мое сердце в очередной раз наполняется счастьем, и это несмотря на то, что плечо, задетое подлым ударом велосипедного вора, все еще болит. Как же мне повезло, что я оказался здесь.

На мгновение я представляю картину: мое грузное, уже деревенеющее тело, снимают с Алисы Зятько… Бррр!

Содрогнувшись, я машинально открываю папку, смотрю на сотенную купюру в свидетельстве о рождении. Еще девяносто восемь рублей восемьдесят копеек (сдачу я тщательно пересчитал еще в столовой), оттягивают карман штанов. Вот она, моя сегодняшняя радость. Мой билет в советское будущее, и защита от моего неприглядного прошлого. Надо работать! Надо писать новые рассказы, надо думать о романе!

Закрываю свидетельство, завязываю папку — да, на Пушкинской площади хорошо, тихо и спокойно, но светить деньгами все же не следует. А, кроме того, — мне пора домой, в Черемушки. Пора, наконец, порадовать мою семью.

Поднимаюсь с лавочки и неторопливым шагом направляюсь мимо памятника Пушкину к метро. В моем времени здесь находился настоящий метрополитеновский клондайк — только выбирай. «Пушкинская», «Тверская», «Чеховская». Однако сейчас рядом с Пушкинским сквером только одна станция — «Пушкинская». «Тверскую» (изначально — «Горьковскую») откроют через пять лет, в 1979 году; «Чеховская» появится еще позже — в 1987-ом, незадолго до распада СССР.

Через переход захожу на «Пушкинскую», спускаюсь по эскалатору к поездам и через кольцевую линию направляюсь на оранжевую ветку, а уже оттуда — в Новые Черемушки, домой.

Оказаться после путешествия по шумному центру в своем районе, — даже, если учесть, что Выхино — один из самых мрачных и депрессивных районов Москвы, — мне всегда было приятно. Такое же чувство я испытал, поднявшись по ступенькам наружу со станции метро «Новые Черемушки». Привыкаю постепенно ко всему, осваиваюсь, что не может не радовать.

Однако, пройдя беззаботно шагов сто, вспоминаю, что на меня точит зуб самый влиятельный гопник района, а его первейшего ухаря Серёню Маразу я заставил вспахать носом землю. Да, у нас с Серёней должна состояться драка «раз на раз», но, кто знает, держит ли Мараза слово пацана? А ну, вынырнет сейчас из подворотни? Боюсь, во второй раз все сложится для хлипкого Дениски не так радужно…

Чтобы избежать встречи со своими врагами, стараюсь выбирать людные улицы, и минут через пятнадцать благополучно добираюсь до двери своего подъезда. И вот здесь-то меня ждет пренеприятный сюрприз.