Акт о перерождении. Начало

Глава 1 Договор

— Корвус Кассиан! — прогремел голос, исполненный ненависти.

На меня смотрело дуло пистолета двенадцати с половиной миллиметров. Его сжимал некогда богатый дворянин — теперь же человек, у которого не осталось практически ничего. А всё оттого, что этот недоумок решил отсудить у собственной сестры часть наследства. В итоге его адвокат не смог мне ничего противопоставить, и я выиграл это нелепое дело. И вот теперь он полагает, что, вызвав меня на дуэль, сумеет сохранить свою честь. Мерзость.

Я направил на него свой револьвер.

Секунданты хлопнули в ладоши.

Два выстрела прозвучали одновременно. И я упал, сражённый пулей...

...

Когда я открыл глаза, то не сразу понял, где очутился. Вернее, я был нигде. Я парил в неизвестной мне темноте.

Вдруг из этой непонятной черноты показалось нечто. Столп голубого холодного сияния. Оно приняло форму человеческого силуэта. Вскоре тот обрёл чёткие очертания: высокий силуэт в чёрном сюртуке с золотым шитьём, из-под воротника которого вместо лица выступал череп, объятый холодным синим пламенем. От него веяло чем-то воистину древним и величественным.

— Корвус Кассиан, верховный адвокат третьего порядка? — проскрежетало существо.

— Он самый. С кем имею честь?

— Вам ведь известно, что вы мертвы?

Осознание пришло мгновенно — я остолбенел от ужаса и впился взглядом в пустые глазницы черепа.

— Я мёртв?.. — только и смог выдавить я, отводя глаза.

— Да.

— А ты значит... — с ужасом я вновь поднял взгляд.

— Я смерть. Мне пришлось предстать перед тобой в понятном тебе обличии.

Наступило короткое молчание.

— Знаю, это тяжело для смертного, но сейчас это не столь важно. Прошу, выслушай меня: у нас мало времени.

— Почему я не на Страшном суде? — запротестовал я.

— Молчать.

— Почему я не на Страшном суде?

— МОЛЧАТЬ! — прогремело со всех сторон.

Я умолк.

— Мне известно, кто ты и какую прожил жизнь. Ты был великим адвокатом. Ты знаешь, как работают контракты. Ты понимаешь в этом лучше тех, кто их составляет и заключает. Иного смертного я бы и не выбрал, чтобы просить исполнить мою волю... Изменить Акт о мироздании.

— Что?!

— Да, я знаю. Для тебя, как и для любого смертного, это кажется безумием. Но... — Его голос звучал низко, словно оркестр преисподней исполнял единую симфонию. Он сделал короткую паузу, его пламя задумчиво качнулось и вдруг снова загорелось ровным светом. — Я расскажу тебе одну историю. Однажды на рассвете времён, когда только зарождалось мироздание, началась война Рая и Ада. Пространство и миры рвались в клочья. Материя мира материального и потустороннего столкнулись в едином хаосе. И когда само бытие встало на грани исчезновения, ангелы и демоны заключили мир. Они подписали Акт о мироздании, который даровал им право создавать контракты и заключать их между собой и со смертными. Этот Акт создал законы нового мира, который пришлось сшивать заново. Между мирами возникли двери, были заключены великие контракты, дабы поддержать равновесие...

— Мне это известно, — перебил я.

— Однако, — продолжала Смерть, — ангелы и демоны умолчали от людей одну вещь. А именно — то, что первое мироздание было создано далеко не ими. Оно было создано другими силами, в том числе и мной. А потом они развязали свою бессмысленную войну, разрушив всё то, что мы создали. Затем они заключили договор, по которому уничтожили силы, прежде владевшие мирозданием и поддерживавшие порядок. Меня им одолеть не удалось, и они сослали меня в этот план реальности. Теперь я служу системе контрактов и не могу покинуть это место.

— То есть ты хочешь, чтобы я выпустил тебя?

— Да! Именно так! - с негодованием и гневом произнёс он, —Раньше я был вечной силой для всех, и все были предо мной равны. А теперь я вынужден подчиняться контрактам. Жизнями меняются, как валютой. Можно продлить жизнь, забрать или продать свои годы. Благодаря контрактам каждый раз — каждый смертный и бессмертный — обманывает меня. Год за годом, век за веком. Ты должен изменить это. Я дам тебе второй шанс, но мы заключим с тобой контракт.

— Условия?

В ту же секунду передо мной возник свиток.

— Условия таковы: ты возрождаешься, но о тебе забудут все смертные. И ещё — ты не умрёшь, покуда не исполнишь мою волю.

Слушая, я пробегал глазами по строкам контракта. Да, всё именно так.

— То есть ты дашь мне вторую жизнь, чтобы я исполнил твою прихоть? А что взамен?

— А разве этого мало?

— Подожди, но это же нечестно.

— У всего есть цена, Корвус. Принимаешь условия контракта?

В пустых зрачках черепа читался стальной взгляд, проникающий в самую душу, пронизывающий насквозь.

Я ещё раз перечитал контракт. Плотная бумага, идеальные строки, ни одной лишней запятой. Контракт был составлен безупречно.

— Я могу задать несколько вопросов? — спросил я, не поднимая глаз.

— Можешь.

— Срок не указан. Что будет, если я не исполню твоей воли?

— Ты не умрёшь, пока не исполнишь.... Вечность, страшная плата для смертного.

— Второй вопрос. Пункт о забвении: «О тебе забудут все смертные». Я буду их помнить?

— Да.

— А они?

— Для них ты никогда не существовал.

Я поднял глаза на Смерть. Его пламя горело ровно, но в пустых глазницах читалось что-то, похожее на ожидание.

— Третий вопрос. Я исполню твою волю — изменю Акт о мироздании. А кроме этого? Я смогу изменить его как-то ещё? Или только так, как скажешь ты?

Пламя качнулось. Смерть молчал достаточно долго, чтобы я понял: он не ожидал этого вопроса.

— Ты получишь доступ к Акту, — наконец произнёс он. — Что ты в него впишешь — зависит только от тебя. Я прошу лишь об одном: верни мне мою силу. Всё остальное...

Он сделал паузу.

— Всё остальное — твоя свобода.

Я усмехнулся. Взял перо.

— Ты выбрал адвоката, смерть. Адвокаты всегда находят лазейки.

Он не ответил.

Я поставил подпись: К. К.

Свиток вспыхнул голубым пламенем. В тот же миг я почувствовал, как нити, связывающие меня с миром живых, рвутся одна за другой. Имена, лица, обещания — всё ускользало, превращалось в пепел, который я больше никогда не смогу собрать.

А потом наступила тишина.

Глава 2 Безымянный

…

Надо мной было небо. Серое, низкое, такое же, каким я запомнил его перед выстрелом. Или это было минуту назад? Или вечность? Я не знал.

Я лежал на спине. Трава подо мной была холодной и мокрой от росы. Я медленно приподнялся — тело слушалось, хотя в груди ещё пульсировала тупая боль там, где пуля вошла в меня.

Я провёл рукой по сюртуку. Ткань была пробита, под ней — рваная рубашка и... чистая кожа. Ни крови, ни раны. Только лёгкий шрам, будто прошло не несколько мгновений, а несколько лет.

Я огляделся.

Поле было пустым.

Ни секундантов. Ни кареты. Ни того дворянина с его пистолетом. Даже следов на траве — только мои, одинокие, уходящие в никуда.

Я поднялся на ноги. Голова кружилась, но я устоял. Рядом валялся мой револьвер — я нагнулся, поднял его. Холодный металл привычно лёг в ладонь.

Всё. Я жив.

Я закрыл глаза и попытался вспомнить имя того, кто стрелял в меня. Пустота. Лицо расплывалось, как отражение в мутной воде. Я помнил дуэль, помнил выстрел, помнил боль. Но человека — нет. Будто его никогда и не существовало.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Те же самые. Мои. Но для тех, кто знал меня...

Я вдруг осознал это с леденящей ясностью.

Никто во всём мире не помнит, кто я.

Я шагнул вперёд. Ноги несли меня к дороге, но я не знал, куда иду. Домой? А где теперь мой дом? Кто там живёт? И узнает ли меня та, чьё лицо я ещё помню, но чьё имя...

Я остановился.

Имя. Я помнил её лицо. Помнил, как она улыбалась. Помнил тепло её ладони. Но имя... имя ускользало, рассыпалось пеплом, как тот свиток.

Я стиснул зубы.

— Адвокаты всегда находят лазейки, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо в пустом поле.

Никто не ответил.

...

Город расстилался на семи холмах. Старый как мир — родной, единственный. Древние здания из белого мрамора, стены, обитые узорами, черепичные крыши, шпили соборов — всё это утыкалось в серое, тяжёлое небо. Стояла осень, и дикий мороз уже сковал мостовые.

Зачем я пошёл туда? Я и сам не знал. Наверное, мне просто хотелось попрощаться со всем этим.

Я ступил на мостовую, и привычный ритм жизни обступил меня со всех сторон. Люди шли, торопились, гуляли — живые, настоящие, принадлежащие этому миру. Я же был в нём чужаком.

Я прошёл мимо здания городского суда, где работал последние годы своей безмятежной жизни. Рядом находился сквер. Я сел на скамейку напротив памятника Алексею Второму — основателю города, который держал в руках свиток контракта о его создании.

Вокруг щебетали птицы, изредка проходили прохожие. Сквер был почти пуст. Я откинулся на спинку скамьи и уже было погрузился в тяжёлые мысли, как вдруг...

Женщина.

Она...

Я узнал бы её даже со спины. В любом мире. Спустя годы. Эту походку, этот лёгкий наклон головы, эти руки, которые я когда-то держал в своих.

Я вскочил, не задумываясь, и побежал за ней.

Когда я приблизился настолько, что оставалось лишь окликнуть, она обернулась. Я не успел затормозить — влетел в неё, сбил с ног.

— Ах! Аккуратнее! — вскрикнула она с негодованием.

— Простите меня, — выдохнул я, протягивая руку. — Я очень спешил.

Я помог ей подняться. И замер.

Я смотрел на неё и лишился дара речи. Слова застревали в горле, превращаясь в беззвучную пульсацию. Я мог лишь смотреть — в её глаза, в знакомые черты, в морщинку у губ, которую я так любил.

— Простите, — выдавил я. — Простите...

Она естественно не узнала меня. Лишь глянула как на помешанного — с лёгким испугом и недоумением. Поправила платок, повернулась и ушла прочь.

А я всё повторял:

— Простите... простите...

Она не оглянулась.

Я стоял ещё долго — минуту, две, вечность. Потом развернулся и побрёл прочь.

Я бродил по городу, по этим старым, вымощенным камнем улицам, которые знал с детства. Всё здесь было родным. И всё здесь стало чужим.

У одной из витрин я остановился.

В отражении на меня смотрел чужой человек.

Я стал старше. Волосы, ещё недавно русые, теперь были белыми, как первый снег. Лицо заострилось, будто время не прошло надо мной, а пролетело, оставив свой след. Но хуже всего были глаза. Серые, холодные, с призрачным сиянием на дне — тем самым, голубым, что горело в глазницах Смерти.

Я смотрел на себя и не узнавал.

Я провёл рукой по лицу — отражение повторило движение. Всё было по-прежнему: моя рука, моё тело, мой голос. Но я больше не был собой. Я был тем, кого больше нет.

Я отвернулся от стекла и пошёл дальше.

...

Холм безмятежно высился над городом. Здесь расположился очередной, забытый всеми сквер. Я сидел на парапете и смотрел на родной мне город.

Я знал, какая миссия меня ждёт. Любой контракт мог написать или изменить лишь ангел или демон. А изменить Акт о мироздании — тем более. Такая задача под силу только бессмертным высшего порядка. То есть мне, по сути, чтобы исполнить это, необходимо стать архангелом или князем ада.

Мало того, я ещё и не умер. Я не явился на Страшный суд. Вроде бы моё воскрешение законно — оно прописано в контракте, — но я всё равно обманул этим Страшный суд. Значит... любой мой промах — и за мной начнётся охота.

Да.

Вдруг мои размышления прервал оклик.

Я обернулся.

На краю сквера стоял юноша в тёмном сюртуке старинного покроя. Русые волосы падали на высокий лоб, голубые глаза смотрели на меня с ужасом и недоверием. Он выглядел ровесником мне — лет тридцать, не больше. Но я знал, что Михаэль старше этого мира.

— Ты жив? — голос его дрогнул.

— Да.

— Но как? — Он сел рядом и в ужасе посмотрел на меня. — Ты...

— Да.

— Как это возможно?

— Мы заключили контракт.

— С кем?

Я промолчал. Он понял сам.

— Но... а как же Страшный суд?

— Контракт законен. Но если я оступлюсь, Страшного суда мне не миновать.

Наступило тяжёлое молчание.

— Ладно, — сказал я. — Я больше не адвокат. Ты свободен, Михаэль.

— Нет, — коротко ответил он.

— Я освобождаю тебя. Твои обязанности закончены.

— Я уже допустил твою смерть. Второй раз я не...

— Ты свободен.

— Пока ты жив, я не уйду.

— Но тебя приставили ко мне, когда я был адвокатом. А теперь я никто. По условиям контракта твоя служба окончена.

— Мне плевать на контракт! — голос его дрогнул. — Я иду за тобой, хочешь ты этого или нет. Нет большего позора, чем допустить гибель того, кого обязан беречь. Позволь мне искупить свою вину.

Я посмотрел на него. В его глазах горело что-то, чего я раньше не замечал. Упрямство. Или, может быть, отчаяние.

— Ты даже не знаешь, куда я иду, — сказал я.

— Мне всё равно.

— И что я задумал.

— Мне всё равно.

— Я хочу возвыситься, — сказал я наконец. — Стать одним из вас. Ангелом.

Михаэль медленно повернул ко мне голову.

— Это невозможно. Люди не становятся ангелами.

— Люди не воскресают после смерти, заключая контракты со Смертью. А я вот воскрес.

Он молчал. Долго. Смотрел на меня, словно видел впервые.

— Ты изменился, — тихо произнёс он.

— Да.

— И ты не скажешь мне всего.

Это был не вопрос.

— Не скажу, — согласился я.

Он отвернулся к городу. Ветер шевелил его русые волосы, где-то внизу шумели улицы, которые больше не знали меня.

— Я всё равно пойду за тобой, — сказал Михаэль. — Даже если ты не скажешь мне правды. Даже если твоя цель — само небо.

— Тогда не отставай, — я поднялся с парапета.

Я шагнул вниз, к городу. Через мгновение услышал шаги за спиной.

Михаэль шёл следом.

Глава 3 Камень

Мы медленно брели по пустынной улице. Город оставался позади, его белые стены таяли в сумерках, и я почему-то знал, что больше никогда сюда не вернусь.

— Какой план действий, верховный адвокат? — спросил Михаэль. В его голосе слышалась насмешка, но добрая, своя.

— Не называй меня так, — отозвался я, не оборачиваясь. — Для начала покинуть город и этот план реальности.

— Нет. Я про то, как ты собираешься становиться ангелом.

Я усмехнулся.

— Понятия не имею, — признался я. — Ты случайно не знаешь?

— Я сказал, это невозможно! — Михаэль говорил резче, чем обычно. — Разве что... я слышал лишь слухи.

Я остановился и обернулся.

— Например?

— Если заключить контракт с архангелом или...

— Князем ада, — закончил я. — Да, я тоже это слышал. Но даже если так, нужно чтобы за меня кто-то поручился. При том рангом не меньше.

Михаэль промолчал.

Мы вышли за городские ворота и свернули с тракта. Смеркалось. Вместо того чтобы идти по дороге, мы двинулись степью — напрямик, через высокую, уже тронутую осенью траву. На алеющем небе стали проступать первые звёзды.

— Красиво... — протянул Михаэль. Он шёл чуть позади.

— Да, — ответил я.

Мы замолчали. Ангел двигался следом, не обгоняя, не отставая.

— Зачем тебе это? — вдруг спросил он.

— Что?

— Возвышаться.

Я не ответил сразу.

— Я заключил контракт, — сказал я наконец.

— И что? Продал душу?

— Нет. Хуже.

Я остановился и повернулся к нему.

— И что же? — спросил он тихо.

— Моё прошлое.

Он молчал, и я продолжил:

— Все смертные забыли, кто я.

Глаза ангела расширились. Он шагнул назад.

Так мы стояли посреди степи. Трава колыхалась от ветра, небо над нами темнело.

Михаэль подошёл ближе и положил мне руку на плечо.

Мы пошли дальше.

...

К рассвету мы добрались до места.

Небо посветлело, облака плыли низко. Вдалеке, среди поля, у самой рощи стройных берёз, стояла дверь.

Обычная деревянная дверь. Ручка у неё была золотая, мерцала неровно.

Мы подошли. Михаэль протянул руку и повернул её.

С каждым движением створки в щель сочилась сила — плотная, чужая, она искажала воздух, заставляла пространство дрожать.

Дверь открылась.

— Идём, — сказал Михаэль.

Мы шагнули вместе.

Переход занял мгновение. Дверь за нами закрылась.

Мы оказались на скале. Она нависала над пропастью. Над нами висели тяжёлые тучи — низкие, свинцовые. Ветер был злым, пронизывающим.

Я сделал шаг вперёд и посмотрел вниз.

Внизу, насколько хватало глаз, простирались серые равнины, изрезанные трещинами.

А вдалеке, там, где равнина сходилась с небом, виднелся город. Приземистый, расползшийся вширь, над ним клубился туман.

— Рынок, — сказал Михаэль, проследив за моим взглядом. — Здесь торгуют всем. Информацией, контрактами, услугами.

Я кивнул. Я знал такие места. Бывал в подобных.

— Значит, начнём оттуда, — сказал я и двинулся вперёд.

Михаэль пошёл следом.

...

Мы искали. Долго. Нудно. Безрезультатно.

Рынок перерыли вдоль и поперёк. Расспрашивали торговцев, информаторов, тех, кто просто стоял у стен и делал вид, что ничего не знает. Никто ничего не слышал о том, как смертному стать ангелом. Никто не знал ни архангела, ни князя ада, который согласился бы на такую сделку. Даже слухи обрывались на полуслове, растворяясь в тумане, как всё здесь.

К вечеру мы сидели в таверне. Грязной, прокуренной, полной существ, которых я предпочёл бы не разглядывать. Мы пили какой-то отвар, от которого язык немел, и молчали.

— Тупик, — сказал я наконец.

— Тупик, — согласился Михаэль. Он сидел напротив, крутил в пальцах пустую кружку, смотрел куда-то в сторону.

За стойкой лениво протирал кружку бармен — низенький, лысый, с лицом, которое видело слишком много веков. Я заметил, что он поглядывает на нас. Или на пустые кружки. Или просто разглядывает чужаков.

— Слышь, — окликнул его Михаэль. — Есть тут место, где можно найти что-то... необычное?

Бармен скосил на нас глаза. Помолчал. Потёр тряпкой одно и то же место на кружке, хотя там уже ничего не было.

— Аукцион, — сказал он наконец равнодушно. — К западу от рынка, под старым складом. Спросите про лоты. Может, накопаете чего.

— Когда? — спросил я.

— Сегодня. Через час.

Мы переглянулись.

...

Аукционный зал оказался подвалом. Сырым, тёмным, забитым существами, которые пахли вековой пылью и чем-то сладковатым, отчего кружилась голова. Мы заняли места в дальнем ряду, у самой стены. Стулья были деревянными, скрипучими, и спинка моего упиралась в холодный камень.

Публика собралась пёстрая. Низшие демоны в потёртых сюртуках, ангелы без нимбов, похожие на уставших чиновников, несколько смертных с деньгами и без страха. Все сидели в полумраке, и только сцена была освещена — тусклым, желтоватым светом, который делал лица аукциониста и его помощников похожими на восковые маски.

Лоты шли один за другим.

Старые контракты. Долговые расписи. Права на землю в забытых мирах. Ничего, что стоило бы нашего внимания. Я уже начал клевать носом, когда взгляд зацепился за женщину в первом ряду.

Она сидела рядом с мужчиной — дорогой сюртук, уверенная осанка, явно не простой смертный. Но не он привлёк моё внимание. Она.

Та же линия скул. Тот же изгиб бровей. Та же манера поправлять волосы, откидывая их за ухо.

Сердце пропустило удар.

Я впился взглядом, ища несоответствия. Нет. Это была не она. Другая. Похожая — пугающе, до дрожи в пальцах, — но другая. Я был так поражён, что не мог никак оторвать глаз.

— Ты чего? — шепнул Михаэль.

— Ничего, — ответил я и отвернулся.

Через какое-то время спустя, я уже хотел сказать Михаэлю, что пора уходить, когда аукционист — сухопарый демон в потёртом фраке — вышел на сцену с новым лотом. На этот раз он держал его обеими руками, как нечто тяжёлое и ценное. В свете ламп блеснула золотая печать на свитке.

— А теперь, господа, — голос его звенел, перекрывая шум в зале, — лот, достойный внимания самых взыскательных коллекционеров. Контракт Хранителя. Один из трёх сохранившихся экземпляров. Подлинность подтверждена Страшным судом. Срок заключения — сто тридцать седьмой год после подписания Акта о мироздании.

Зал зашумел. Я почувствовал, как Михаэль напрягся рядом.

Контракт Хранителя. Это не просто бумага. Это контракт, по которому к охране чего-либо приставляли воина — древнего, могущественного, связанного клятвой. Такие контракты заключали уже после войны, в первые годы нового мироздания, когда нужно было охранять границы, артефакты, важные места. Хранители видели, как создавался этот мир. Они помнили то, что давно стёрлось из памяти.

— То, что охранял сей Хранитель, увы, разрушено, — продолжал аукционист. — Сама крепость пала три века назад. Но контракт сохранил силу. Воин находится в состоянии покоя и ждёт нового владельца. Начальная ставка — тысяча золотых.

Я выпрямился на стуле.

— Начали! — выкрикнул демон, и молоточек стукнул по дереву.

— Две тысячи! — раздалось из первого ряда.

— Три тысячи!

— Пять!

— Десять!

Ставки летели быстро. Я смотрел на свиток, на золотую печать, на то, как свет играет на древней бумаге. Если верить слухам, Хранители знали больше, чем кто-либо из ныне живущих. Они могли знать то, что мы так долго искали.

— Двадцать тысяч! — выкрикнул кто-то слева.

— Тридцать!

— Пятьдесят!

— Сто тысяч! — голос женщины из первого ряда перекрыл все остальные.

Зал затих.

Я посмотрел на неё. Она сидела ровно, руки сложены на коленях, лицо спокойное. Рядом с ней мужчина что-то шептал на ухо, но она не реагировала.

— Сто тысяч раз, — начал отсчёт аукционист. — Сто тысяч два...

— Сто пятьдесят тысяч, — сказал я.

Голос мой прозвучал громко в тишине. Михаэль дёрнулся рядом, но я не смотрел на него.

Женщина обернулась. На секунду наши взгляды встретились. Она приподняла бровь, словно оценивая, и отвернулась.

— Двести тысяч, — сказала она спокойно.

— Двести пятьдесят, — ответил я.

— Триста.

Зал зашумел. Кто-то свистнул. Кто-то засмеялся.

— Пятьсот тысяч, — сказал я.

Михаэль схватил меня за рукав.

— Ты что делаешь? — прошипел он.

Я стряхнул его руку. Женщина в первом ряду снова обернулась. Теперь она смотрела внимательно, изучающе. Потом медленно покачала головой и отвернулась.

— Пятьсот тысяч, — голос аукциониста дрогнул. — Кто больше?

Тишина.

— Пятьсот тысяч раз.

Ни звука.

— Пятьсот тысяч два.

Я сжал ручки кресла.

— Пятьсот тысяч три. Продано!

Молоточек стукнул. Зал взорвался гулом.

...

Мы вышли из города за полночь. Я нёс свиток — тяжёлый, пахнущий древностью и чем-то ещё, что я не мог распознать. Михаэль шёл рядом и молчал. Молчал так, что я чувствовал его взгляд на своей спине.

— Ты отдал всё, — сказал он наконец. — Всё, что у тебя было. Всё, что осталось в небесном банке.

— Это неважно, — ответил я.

— Неважно? — он остановился. Я тоже обернулся. — Корвус, у нас теперь нет ничего. Ни денег, ни жилья, ни...

— У нас есть контракт, — сказал я.

— Контракт, который мы даже не видели целиком! А если там окажется никчёмный воин? Если он не захочет нам помогать? Если он вообще...

— Заткнись, Михаэль.

Он заткнулся. Но не успокоился — я видел это по его лицу, по тому, как он сжимал кулаки.

Мы нашли ровное место в степи. Ветер стих. Луна висела низко, заливая траву серебром. Вокруг — ни души. Только мы и степь.

Я развернул свиток.

Текст был древним, язык ломался на губах, но я узнал его. Это был один из ранних контрактов — ещё до того, как формы стали стандартными. Всё было прописано вручную, каллиграфическим почерком, с печатями, которых уже никто не ставил.

Я нашёл строку призыва и прочитал её вслух.

Сначала ничего не произошло.

Потом земля перед нами треснула. Негромко, глухо, будто что-то тяжёлое шевельнулось глубоко внизу. Из трещины потянулся белый пар, холодный, как дыхание склепа.

Мы с Михаэлем отступили на шаг.

Из трещины начали подниматься камни. Сначала я подумал, что это просто глыбы, вытолкнутые из земли. Но они двигались с целенаправленностью, которая не оставляла сомнений. Камни складывались друг на друга, облекались сталью, формировали суставы, рёбра, руки.

Он собрался за несколько мгновений.

Перед нами стоял голем.

В полный рост — выше меня на две головы. Его тело было сложено из тёмного камня, обтянутого ржавыми стальными пластинами. Шлем скрывал лицо — только узкая прорезь для глаз, в которой не было ничего, кроме тьмы. В правой руке он держал косу. Не ту, что у жнецов смерти — тяжёлую, боевую, с лезвием в половину моего роста. Лезвие тускло блестело в лунном свете.

Голем стоял неподвижно. Не двигался. Не дышал. Просто стоял и смотрел на нас сквозь прорезь шлема.

Я ждал. Он молчал.

— Я — Корвус Кассиан, — сказал я. — Владелец контракта.

Тишина.

— Я твой новый хозяин.

Молчание.

Я обернулся к Михаэлю. Тот смотрел на меня. Потом на голема. Потом снова на меня. В его глазах я читал ровно то, что чувствовал сам.

— Он... — начал Михаэль.

— Молчи, — сказал я.

Я шагнул к голему. Подошёл вплотную. Заглянул в прорезь шлема. Там была тьма.

— Ты меня слышишь?

Голем не ответил. Даже не шевельнулся.

Я обошёл его вокруг. Коса, доспехи, каменное тело. Всё на месте. Всё настоящее. Но ни звука, ни движения, ни намёка на разум.

— Может, он спит? — предположил Михаэль.

— Он стоит, — сказал я.

— Может, нужно специальное слово?

Я перечитал свиток. Всё, что было — условия призыва. Ни слова, ни пароля, ни жеста.

Я снова повернулся к голему.

— Приказываю тебе ответить.

Тишина.

Я чувствовал, как взгляд Михаэля сверлит мою спину. Не злорадно. Скорее, с каким-то отчаянием. Потому что он понимал то, что я пока отказывался признавать.

Мы потратили всё. Всё, что у нас было. На немого.

— Может, он не говорит? — осторожно спросил Михаэль.

Я не ответил.

Я подошёл к голему в третий раз. Поднял руку и постучал по стальной пластине на его груди. Раздался глухой металлический звук.

Голем медленно опустил голову, посмотрел на мою руку. Потом поднял свою — тяжёлую, каменную — и указал пальцем на свою шею. Провёл по ней, показывая: перерезано.

А потом просто развёл руками.

— Он немой, — сказал Михаэль. В его голосе не было насмешки. Только констатация факта. И усталость.

Я смотрел на голема. Тот стоял и ждал.

— Отлично, — сказал я. — Просто отлично.

Голем пожал плечами.

Я сел на траву. Свиток выпал из рук. Михаэль сел рядом.

— Мы потратили всё, — сказал я. — Всё, что у меня было. На немого каменного воина с косой, который не может сказать ни слова.

— Он может писать? — спросил Михаэль.

Я посмотрел на голема. Тот покачал головой.

— Камни, — сказал я. — Он из камня. У него нет пальцев, чтобы держать перо.

Голем кивнул.

Мы сидели втроём посреди степи. Я — верховный адвокат, потративший всё состояние на древний контракт. Михаэль — ангел-хранитель, чей подопечный мёртв для мира. И голем — немой, в ржавых доспехах, с косой, которая даже не светилась.

— Что теперь? — спросил Михаэль.

Я посмотрел на голема. Тот смотрел на меня.

— Не знаю, — сказал я.

Голем медленно поднял руку и указал куда-то в степь. На запад. Туда, где за горизонтом, возможно, был ещё один город. Или ничего.

— Он предлагает идти, — перевёл Михаэль.

— Я понял.

Я поднялся. Отряхнул траву.

— Ну что ж. Пошли, других вариантов, всё равно нет, — сказал я, как можно жизнеутверждающе.

Михаэль вздохнул и тоже поднялся. И так все вместе: я, Михаэль и наш новый друг, зашагали дальше.

— Кстати, а как его зовут? — спросил Михаэль.

— Его? — я взглянул на голема, а затем развернул контракт. — Тут ничего не сказано, — сказал я оторвав глаза от контракта.

Я усмехнулся.

— Значит, сами придумаем.

Мы шагали рядом, и я покосился на голема. Он двигался мерно, тяжело, коса на плече блестела холодным светом. Каменная громада, ржавая сталь, и ни звука. Только тяжёлые шаги, от которых вздрагивала земля.

— Как насчёт... Кремень? — предложил Михаэль. — Он же каменный.

Голем даже не повернул головы.

— Слишком просто, — сказал я.

— Молот?

— Он с косой, а не с молотом.

— Жнец?

— Слишком пафосно.

— А что предлагаешь ты?

Я задумался. Посмотрел на то, как голем идёт — ровно, не сбиваясь с шага, будто всё равно, куда идти. Как луна отражается в его стальных пластинах. Как коса рассекает воздух, даже когда он просто несёт её на плече.

— Тихий, — сказал я.

Михаэль посмотрел на меня.

— Тихий?

— Он не говорит. Он просто идёт. Тихо, словно... сама смерть.

Я посмотрел на голема.

— Как тебе? Будешь Тихим?

Голем остановился. Медленно повернул голову в мою сторону. Прорезь шлема смотрела на меня — пустая, тёмная, но в ней мне почудилось что-то похожее на одобрение.

Он кивнул.

Один раз. Медленно. Весомо.

— Тихий, значит, — сказал Михаэль. — Подходит.

И мы пошли дальше. Втроём. Я, Михаэль и Тихий.

Впереди, в темноте, угадывались огни. Город или деревня. Кто знает. Но другого пути у нас всё равно не было.

Глава 4 Новое дело

Прошло много времени с того нашего первого промаха. Два, а то и три месяца мы скитались по городам и мирам. Всё впустую. Мы искали, расспрашивали, лезли в самые глухие углы — и каждый раз возвращались ни с чем. Тихий шагал следом, молчаливый и незыблемый, и его присутствие давно стало таким же привычным, как собственное дыхание.

Попутно приходилось зарабатывать. Деньги в небесном банке кончились в тот день, когда я отдал всё за контракт. А без денег в этом мире не протянуть даже бессмертному.

Ангелы и демоны жили среди людей — в дорогих сюртуках, с золотыми печатками, с холодными глазами, помнящими рассвет времён. Они заключали контракты, вершили сделки, тянули нити судеб. А люди ходили по улицам, не подозревая, кто прошёл мимо.

Но были и те, кто не подчинялся законам.

Мелкие черти, бесы, твари без роду и племени — те, кому не нашлось места ни в Раю, ни в Аду. Они плодились в подворотнях, в заброшенных домах, в тумане над болотами. Нападали на путников, воровали детей, высасывали жизнь из скота. Высшие силы не интересовались ими — пока хаос не затрагивал их собственных сфер. А если где-то в глуши пропадала деревня, кому до этого было дело?

Вот туда мы и подавались.

Охота на такую нечисть оказалась самым простым способом заработать для того, кто владеет мечом или магией. Михаэль прикрывал нас своей силой, Тихий косой сносил головы тем, кто не успевал увернуться. Я же... я просто стоял за их спинами с револьвером, который когда-то принёс мне смерть.

Он был со мной всё это время. Я перезаряжал его пулями, купленными у торговцев, которые смотрели на меня с недоумением: в мире, где любой бес разрывает человека голыми руками, ты пришёл с железкой? Но револьвер был моим. Моим, из прошлой жизни. И когда я стрелял — я хотя бы делал что-то. Иногда попадал. Чаще — нет.

Я не владел магией. Никогда не владел. В моей прежней жизни она была не нужна: контракты не заключаются огнём и молниями. Я был адвокатом. Моим оружием было слово. А здесь слова не значили ничего. Здесь говорили на языке силы, которого я не понимал.

Михаэль помогал, но я видел, как он иногда смотрит на меня. Не с жалостью — с тревогой. Он не говорил ничего, но я знал, о чём он думает: что будет, когда мы встретим того, кого не остановят ни его крылья, ни коса Тихого?

Я отгонял эти мысли. Находил заказы, вёл переговоры, договаривался о плате. Это было моим делом. Единственным, что я ещё умел.

Платили по-разному. Кто золотом, кто старыми контрактами, кто просто ночлегом и горячей похлёбкой. Иногда случались дела и за чистое спасибо — когда у селян не оставалось ничего, кроме отчаяния. В таких случаях мы не отказывались. Михаэль морщился, но шёл следом. Тихий вообще не выказывал никаких эмоций.

Зато спал я спокойно. Впервые за долгое время.

Так мы и жили. Днём — дороги, леса, болота. Ночью — засады, схватки, бегство. Я стоял позади, сжимая рукоять револьвера, и чувствовал себя бесполезным. Михаэль и Тихий делали всю работу. Я просто смотрел.

И каждый раз, возвращаясь в очередной город, я думал: может, в этот раз повезёт. Может, мы наконец найдём того, кто знает.

Пока не наткнулись на другое.

...

Мы вошли в город к полудню.

Он был не больше тех, что мы проходили за последние недели. Та же пыль на мостовых, те же вывески, те же лица, которые смотрели сквозь тебя, не узнавая. Я давно перестал ждать, что кто-то окликнет меня по имени. Эту привычку я убивал в себе каждый день.

— Нужно найти лавку алхимика, — сказал Михаэль, разглядывая вывески. — У нас заканчиваются зелья.

— И деньги, — добавил я.

Тихий шёл сзади, и его тяжёлые шаги заставляли прохожих оборачиваться. Некоторые крестились, некоторые ускоряли шаг. Город привык к странным личностям, но каменный великан с косой — это было даже для них слишком.

Мы миновали рынок, свернули на улицу, где торговали редкостями. И тут я её увидел.

Она выходила из лавки старьёвщика, поправляла платок, спускаясь по ступеням.

Я остановился.

Та же линия скул. Тот же изгиб бровей. Та же манера поправлять волосы, откидывая их за ухо. Сердце пропустило удар, как тогда, на аукционе.

— Ты чего? — спросил Михаэль, заметив, что я замер.

— Ничего, — ответил я слишком быстро.

Девушка пошла в сторону узких улочек. Я смотрел ей вслед.

— Корвус, — голос Михаэля был осторожным. — Это не она.

— Я знаю, — сказал я. — Иди за мной.

— Куда?

— Я хочу посмотреть, куда она идёт.

Михаэль вздохнул. Он знал этот тон. Спорить было бесполезно.

Мы пошли следом. Тихий, как всегда, молча двинулся за нами.

Девушка шла быстро, то и дело оглядываясь. Она кого-то боялась — это было видно по тому, как она сжимала сумочку, как петляла между дворами, как старалась не выходить на открытые места.

— Она нервничает, — заметил Михаэль.

— Вижу.

— Может, она просто боится нас?

— Нет. Она нас не замечала.

И тут я понял, что она боится не нас. Тени в переулке шевельнулись раньше, чем я успел что-то сказать.

Четверо. Нет, пятеро. Вышли из подворотни — не люди, не демоны, что-то среднее. Низшие твари, те, что питаются страхом и кровью. Я таких уже видел.

Они шли за ней, не скрываясь. Девушка обернулась, вскрикнула и бросилась бежать.

— Тихий, — сказал я.

Голем шагнул вперёд — медленно, тяжело, но его шаги были длиннее человеческих. Коса сверкнула на солнце.

Одна из тварей обернулась. Успела только взвизгнуть.

Тихий не оставил от неё мокрого места. Вторая попыталась ударить, но голем даже не заметил — каменная рука сжала её голову, и всё кончилось. Третья бросилась наутёк, но я уже выхватил револьвер.

Выстрел грохнул, эхом отражаясь от стен. Тварь дёрнулась, споткнулась, но не упала. Я выстрелил ещё раз — пуля вошла точно в затылок. Она рухнула лицом в пыль.

Четвёртая и пятая развернулись и исчезли в тенях, даже не пытаясь атаковать. Я стоял, сжимая револьвер, дымок вился из ствола.

— Неплохо, — сказал Михаэль.

Я убрал револьвер в кобуру. Ладонь слегка дрожала.

Девушка стояла у стены, прижавшись спиной к камню. Глаза расширены, дыхание сбито. Она смотрела на Тихого, потом на меня, потом на Михаэля.

— Не бойтесь, — сказал я, подходя ближе. — Мы не причиним вам вреда.

Она перевела взгляд на меня. В её глазах плескался страх, но не животный, не слепой.

— Кто вы? — спросила она. Голос дрожал.

— Адвокат, — сказал я. — И мои компаньоны.

Она посмотрела на Тихого, который уже вернулся на своё место за моей спиной, вытирая косу о траву.

— Адвокат... — повторила она. — С големом и...

— Ангелом, — подсказал Михаэль. — Я ангел.

Она моргнула. Страх в её глазах начал сменяться надеждой. Отчаянной, почти безумной.

— Вы... вы можете помочь? — выдохнула она. — Пожалуйста. Я заплачу. У меня есть деньги, есть...

— Что случилось? — перебил я.

Она оглянулась на переулок, откуда пришла. На тела, которые уже начинали распадаться прахом.

— За мной уже давно идут, — сказала она. — Не только эти. Кто-то... что-то... оно убивает мою семью. Один за одним. Я последняя.

Я смотрел на неё. На это лицо. На эти глаза.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Сера, — сказала она. — Сера Архивальс.

— Хорошо, Сера, — сказал я. — Расскажите всё по порядку.

Она судорожно вздохнула, собираясь с мыслями.

— Это началось два года назад, — начала она. — Сначала умер мой дядя. Сказали — несчастный случай. Потом кузен. Потом отец. Всего за год... — голос её сорвался. — Я не знаю, кто это. Никто не знает. Но каждый раз, перед тем как кто-то умирал, появлялись... такие, как эти. Они шли по следу.

Она посмотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы.

— Я наняла трёх охотников. Все мертвы. Я обращалась к адвокатам, к судьям, даже к демонам — никто не хотел связываться. Говорили, что это не их дело. Что это выше их. — Она схватила меня за рукав. — Но вы... у вас ангел. И этот... воин. Вы можете помочь. Пожалуйста.

Михаэль посмотрел на меня. В его взгляде читалось всё: и предостережение, и понимание, и усталость от того, что он знал, каким будет ответ.

Я молчал долго. Слишком долго.

— Мы поможем, — сказал я наконец.

Глаза Серы наполнились слезами.

— Спасибо, — прошептала она.

Я кивнул. И мы пошли прочь из переулка.

...

Мы шли к поместью Архивальс молча.

Сера держалась рядом, то и дело оглядываясь на Тихого. Голем шагал позади, и его тяжёлые шаги отдавались в мостовой глухим ритмом. Михаэль двигался с другой стороны, молчаливый и насторожённый, как всегда в последние месяцы.

Город оставался позади. Дома редели, улицы становились шире, деревья — выше. Здесь, на окраине, воздух пах иначе — не пылью и жареным, а сырой листвой и близостью леса.

— Мы почти пришли, — сказала Сера.

Поместье открылось неожиданно. За поворотом дороги, за старой каменной оградой, поросшей мхом, возвышался дом.

Он был велик, но не торжественен. Тёмный камень, высокие окна, стрельчатые арки — когда-то здесь жила сильная семья. Теперь же дом выглядел уставшим. Штукатурка осыпалась, кое-где из трещин в стенах лезла трава, ставни на втором этаже были закрыты. Дом медленно умирал вместе с родом, который его построил.

Ворота скрипнули, когда Сера толкнула их. Двор зарос, фонтан в центре пересох, и только дорожка к крыльцу была расчищена — узкая, едва заметная.

— Простите за беспорядок, — тихо сказала Сера. — Раньше здесь был управляющий. И прислуга. Теперь... я одна.

Она поднялась на крыльцо, отворила тяжёлую дубовую дверь и пропустила нас внутрь.

В холле пахло сыростью и старым деревом. Свет проходил сквозь высокие окна, но здесь, внутри, он казался тусклым, будто дом не хотел пускать его слишком далеко. Лестница уходила наверх, теряясь в полумраке. На стенах висели портреты — люди в старинных костюмах смотрели на нас строго, с высоты своих веков.

— Устраивайтесь, — Сера указала на гостиную, где стояли кресла и диван. — Сейчас я распоряжусь...

— Мы не останемся, — сказал я. — Нам нужно найти ночлег в городе и...

— Вам негде жить, — перебила она.

Я замолчал.

Она посмотрела на меня. Не с вызовом, не с насмешкой. Просто — спокойно, будто говорила о погоде.

— Я знаю таких, как вы, — сказала она. — Охотников. Вы не задерживаетесь в городах. У вас нет дома. И вы не тратите деньги на гостиницы, если можно сэкономить. — Она чуть улыбнулась. — Я не ошибаюсь?

Я промолчал. Михаэль за моей спиной кашлянул, но ничего не сказал.

— Здесь полно комнат, — продолжила Сера. — Я одна. Мне не нужно столько места. А вы... вы согласились помочь мне, даже не спросив о плате. Меньшее, что я могу сделать — дать вам крышу над головой на ночь.

— Это неудобно, — сказал я.

— Это просто, — ответила она. — Располагайтесь. Комнаты на втором этаже, выбирайте любые. Я приготовлю чай.

Она развернулась и ушла в сторону кухни, оставив нас в гостиной.

Я стоял и смотрел ей вслед.

— Она права, — сказал Михаэль. — Нам негде жить.

— Я знаю.

— И она не просит ничего взамен.

— Я знаю.

— Тогда чего ты ждёшь?

Я вздохнул. Михаэль был прав.

— Тихий, — сказал я, оборачиваясь к голему. — Ты как?

Голем стоял в дверях, согнувшись, потому что его рост не позволял ему выпрямиться в полный рост. Он посмотрел на меня, потом на кресла, которые явно не были рассчитаны на каменного великана. Пожал плечами.

— Думаю, он останется в холле, — сказал Михаэль.

Тихий кивнул и отошёл к стене, прислонившись к ней спиной. Глаза его погасли, и он замер, превратившись в изваяние.

Я поднялся на второй этаж, выбрал комнату с окном во двор, поставил револьвер на тумбочку и вернулся вниз.

...

Сера ждала меня в кабинете.

Я нашёл его по свету — дверь была приоткрыта, и из щели пробивался тёплый огонь камина. Я постучал и вошёл.

Кабинет был большим, но тесным из-за книг. Они стояли на полках от пола до потолка, лежали на столе, на подоконнике, на полу. В центре комнаты — массивный письменный стол из тёмного дерева, за ним кресло с высокой спинкой. У стены — диван, на котором, видимо, спали, когда работали допоздна.

Сера стояла у окна, держа в руках подсвечник. В камине горел огонь, но света было мало, и тени плясали по стенам, делая комнату больше, чем она была на самом деле.

— Это кабинет отца, — сказала она, не оборачиваясь. — Я прихожу сюда, когда мне нужно подумать. Или когда я просто... хочу быть ближе.

Она поставила подсвечник на стол и повернулась ко мне.

— Вы ведь тот адвокат с аукциона, — сказала она. — Я узнала вас. Вы сидели в последнем ряду. Я запомнила ваш голос, когда вы назвали пятьсот тысяч.

Я кивнул.

— Вы хотели купить контракт, — сказал я.

— Да. Думала, что Хранитель сможет защитить меня. — Она усмехнулась. — Вы меня опередили.

— Мне нужен был этот контракт, — сказал я. — Не только для защиты.

— Понимаю, — она кивнула. — У каждого свои причины. Я не держу зла.

Она села в кресло отца и указала мне на диван напротив.

— Вы сказали, что поможете. Что вам нужно знать?

Я сел, положив руки на колени. Взгляд скользнул по комнате, по книгам, по бумагам на столе.

— Расскажите всё сначала, — сказал я. — Как это началось.

— Два года назад, — начала Сера. — Мой дядя, Виктор Архивальс, был убит на охоте. Так нам сказали. Несчастный случай, оступился, сломал шею. Мы не сомневались.

Она замолчала, глядя в огонь.

— Потом умер кузен, Александр. Его нашли в лесу. Сердечный приступ, сказал врач. Но ему было двадцать три года. У него никогда не было проблем с сердцем.

— Вы подозревали неладное?

— Я не хотела подозревать. Но потом умер отец.

Её голос дрогнул, но она взяла себя в руки.

— Его убили в этом доме. Ночью. Я нашла его утром, в его спальне. Ни следов взлома, ни крови, ни насилия. Просто... он был мёртв. С открытыми глазами.

— Вы вызвали полицию?

— Вызвала. И адвокатов. И судью. Все приехали, посмотрели, развели руками. Сказали — естественная смерть.

— Но вы не поверили.

— Я знала, что это не так. Мой отец был здоров. А за неделю до смерти он сказал мне... — она запнулась.

— Что?

— Он сказал, что боится. Я не поняла тогда. Он никогда ничего не боялся. Он сказал: "Сера, если со мной что-то случится, уезжай. Уезжай и не возвращайся. Продай всё, смени имя, исчезни". Я спросила — почему? Он не ответил.

Она замолчала. Я ждал.

— Я не уехала, — сказала она. — Я решила узнать, что происходит. И тогда появились они.

— Твари из переулка?

— Да. Сначала я думала, что это просто совпадение. Но они появлялись каждый раз, когда я приближалась к чему-то важному. Когда находила новую зацепку, когда разговаривала с нужными людьми.

Я помолчал, обдумывая.

— А с вами был молодой человек, — сказал я. — На аукционе.

Она опустила взгляд.

— Был.

— Он тоже погиб?

— Он умер, — тихо сказала Сера. — Через неделю после аукциона. Сказали — несчастный случай.

Она сжала руки в замок.

— Он хотел помочь. Сказал, что наймёт охотников, адвокатов, кого угодно. Что мы справимся. Я не должна была позволять ему...

— Вы не виноваты, — сказал я.

Она подняла на меня глаза.

— Вы так уверены?

— Я адвокат, — сказал я. — Я привык искать виновных. И я знаю, что жертвы не бывают виноваты.

— Кого вы подозреваете? — спросил я.

Сера покачала головой.

— Я не знаю. Но я думала... может быть, это кто-то из бессмертных. Слишком чисто всё делается. Ни следов, ни улик. Люди так не умеют.

— У вашей семьи были дела с бессмертными? Контракты? Договорённости?

— У моего отца был друг, — сказала она. — Ангел. Я помню его с детства. Он часто бывал в этом доме, помогал отцу с делами. Мы звали его дядя. Он иногда навещает нас. Последний раз был полгода назад, ещё до смерти отца. Спросил, как у нас дела, выпил чаю и ушёл.

— И вы не думаете, что это может быть он?

— Нет, — сказала она твёрдо. — Не он. Он всегда был добр ко мне. Ко всем нам. Зачем ему это?

Она замолчала, и я не стал давить.

— Вы сохранили документы отца? — спросил я.

— Да. Всё, что он собирал. Контракты, записи, письма. Я не смогла в них разобраться, но они здесь.

— Я хочу их посмотреть, — сказал я. — Всё, что связано с контрактами, с печатями, с теми, с кем ваш отец имел дело. Возможно, там есть что-то.

— Вы думаете, он что-то знал? Что поэтому его убили?

— Возможно, — сказал я. — Или то, что он знал, мешало кому-то.

Сера встала.

— Я покажу вам. Но здесь много бумаг. Это займёт время.

— У нас есть время, — сказал я.

Глава 5 Тени

Дни шли.

Дела в доме Архивальсов понемногу налаживались. Мы помогали Сере следить за порядком в поместье — Михаэль нашёл в городе старого управляющего, который когда-то служил у соседнего рода, и уговорил его вернуться к делам. Тот согласился не сразу, но деньги и перспектива работы в старом доме сделали своё дело. Появилась кухарка, прислуга, и дом, который ещё недавно казался склепом, начал потихоньку оживать.

Михаэль и Тихий стали личной охраной Серы. Мы старались не выпускать девушку из виду — слишком многие хотели её смерти, и мы это знали. Она не спорила. Сама боялась оставаться одна, и присутствие ангела и каменного великана успокаивало её больше любых слов.

Я же потихоньку из адвоката превращался в следователя.

Это было странное чувство. Раньше я работал с фактами, которые мне приносили. Контракты, показания, улики — всё это лежало на столе, готовое к разбору. Теперь же мне приходилось добывать их самому. Копаться в пыльных папках, перебирать старые письма, искать то, что другие старались спрятать.

Но чем глубже я погружался в бумаги Архивальса старшего, тем больше понимал: этот человек был безупречен.

Ни одного сомнительного контракта. Ни одной тёмной сделки. Ни одной жалобы, ни одного долга, ни одного врага, которого можно было бы назвать. Всё, что он подписывал, было честным, чистым, прозрачным. Я перерыл десятки папок, просиживал ночи в его кабинете, ворошил старые счета, но ничего не находил.

Казалось, у этого человека вообще не было секретов.

И это было самым большим секретом.

Пока стояло затишье, мы всё чаще оставались с Серой вдвоём. Я расспрашивал её о роде, о прошлом семьи, о том, что она помнит из детства. Она рассказывала охотно — о деде, который строил это поместье, о бабке, которая собирала библиотеку, о дядьях и кузенах, которых теперь не было в живых. Мы вместе копались в старой библиотеке, разбирали документы, которые никто не трогал десятилетиями.

Однажды я спросил её о врагах.

— Враги? — она удивилась. — У нашего рода никогда не было врагов. Мы всегда старались жить в мире со всеми. Только... — она запнулась.

— Только?

— Только очень давно, ещё до моего рождения, мы враждовали с семьёй Вальдес. Я не знаю подробностей. Какая-то старая история, которая тянулась поколениями. Но это было так давно, что вряд ли кто-то вспомнит об этом. Отец говорил, что всё закончилось ещё до того, как я появилась на свет.

— Вальдес, — повторил я. — Я слышал эту фамилию.

— Они давно угасли, — сказала Сера. — Последний представитель рода умер ещё при моём деде. Так что это не они.

Я кивнул, но запомнил.

С каждым днём я всё чаще ловил себя на том, что смотрю на неё слишком долго.

Она была похожа. Не лицом даже — повадками. Тем, как поправляет волосы, как хмурится над бумагами, как смеётся, запрокидывая голову. Я старался не думать об этом. Говорил себе, что это просто совпадение, что я проецирую прошлое на ту, кто не имеет к нему никакого отношения.

Но каждый раз, оставаясь с ней наедине, я чувствовал, как внутри что-то сжимается. Как боль, которую я считал мёртвой, вдруг открывает глаза.

Это было испытанием. Тем ещё испытанием.

Прошло две недели.

...

Вечером, когда Сера поднялась к себе, я застал Михаэля в гостиной. Он сидел у камина, положив ноги на низкий столик, и смотрел на огонь. Увидев меня, отодвинулся, освобождая место на диване.

Я сел рядом. Какое-то время мы молчали.

— Дело слишком чистое, — сказал я наконец.

Михаэль повернул голову.

— Это плохо?

— Это странно. У любого человека есть враги. Конкуренты. Недоброжелатели. Тем более у дворянина, который ведёт дела, заключает контракты. Но у Архивальса старшего — ничего. Ни одной тёмной сделки. Ни одной жалобы. Даже косвенных улик. Будто кто-то прошёлся по его прошлому и вымел всё, что могло бы вывести на след.

— Или его просто не в чем было упрекнуть, — заметил Михаэль.

— Я тоже так думал. Но теперь я в этом не уверен.

Я помолчал.

— Помнишь, что сказала Сера? Что её отец боялся. Что просил её уехать. Честный человек, у которого нет врагов, не боится. Он боится только тогда, когда знает, что враг есть. Просто не может его назвать.

— Ты думаешь, это бессмертный?

— Сера так думала. И чем больше я копаюсь в бумагах, тем больше склоняюсь к её версии. Люди так чисто не убивают. Не убирают улики. Не заставляют судей и адвокатов разводить руками. Это делают те, кто выше закона. Или те, кто сам этот закон пишет.

Михаэль молчал. Огонь в камине потрескивал.

— Сера сказала мне ещё кое-что, — продолжил я. — Оказывается, у Архивальсов были враги. Очень давно. Род Вальдес. Старая вражда, которая тянулась поколениями.

— Вальдес, — Михаэль нахмурился. — Я знаю эту фамилию. Старый аристократический род. Но они угасли. Последний представитель умер...

— Да, ещё при деде Серы. Но я подумал... если убийца — бессмертный, возможно, он был связан с этим родом. Ангел или демон, который служил Вальдес и теперь мстит. Или кто-то, кто помнит старую обиду. Бессмертным свойственно помнить то, что смертные давно забыли.

— Зачем бессмертному мстить за род, которого больше нет? — спросил Михаэль.

— Не знаю. Но это единственная зацепка, которая у нас есть.

— И что ты предлагаешь?

— Нужно узнать больше о Вальдес. Кто они были, с кем заключали контракты, были ли у них на службе ангелы или демоны. Если мы найдём связь — это будет ниточка.

— А если не найдём?

— Тогда вернёмся к тому, с чего начали. Но пока есть хоть что-то — нужно копать.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Вдруг меня словно ударила молния.

— У меня есть ещё одна идея, — сказал я.

— Какая?

— Если убийца — бессмертный, его можно привлечь к суду. За преступления против смертных. Это прописано в законе.

Михаэль смотрел на меня, не отрываясь.

— Если его признают виновным, его лишат ранга, — продолжил я. — Место освободится. И тогда... что мешает занять его место тому, кто это дело раскрыл?

Тишина повисла в комнате. Михаэль медленно выпрямился.

— Тем более, нету ни одного закона запрещающего смертному так сделать.

Михаэль задумался. Я видел, как он перебирает в памяти статьи, параграфы, древние формулировки Акта о мироздании.

— Нет, — сказал он наконец. — Такого запрета нет.

— Но и разрешения нет?

— Его нет. Потому что никто никогда не пытался. Смертные редко участвуют в делах бессмертных. Их не допускают к Страшному суду. У них нет права голоса.

— А у меня есть, — сказал я.

Михаэль смотрел на меня, и в его глазах я читал смесь удивления, страха и чего-то ещё.

— Я был верховным адвокатом третьего порядка. Я участвовал в заседаниях Страшного суда как представитель смертных. Моё имя вписано в протоколы. Мои дела — в архивах. Меня забыли смертные, но бессмертные...

— Они помнят, — закончил Михаэль.

— Они помнят.

Я откинулся на спинку дивана.

— Если мы найдём ангела, который убивает Архивальсов, и докажем его вину — его лишат ранга. А, потом подадим ходатайство на замещение ранга.

— Это безумие, — сказал Михаэль.

— Это логика, — ответил я. — В законе нет запрета. А всё, что не запрещено...

— Разрешено, — закончил он за меня.

Мы замолчали. Огонь догорал, и тени по стенам стали длиннее.

— Для начала нужно найти связь с Вальдес, — сказал я. — Узнать, не был ли с ними связан какой-нибудь ангел или демон. Если получится — у нас будет имя. А если будет имя...

— Мы сможем начать охоту, — закончил Михаэль.

Я кивнул.

Тут в прихожей послышались голоса: прислуга кого-то встречала, вежливо, но сдержанно. Я переглянулся с Михаэлем. Он поднялся с дивана, и мы вместе вышли в холл.

У входа стоял ангел.

Я сразу узнал в нём бессмертного — не по лицу, которого не помнил, а по тому, как он держался. Та осанка, та плавность движений, тот холодный свет, который они не могут скрыть, даже когда пытаются. На нём был дорогой сюртук тёмно-синего цвета, серебряные пуговицы, безупречный шейный платок. Волосы светлые, глаза карие, тёплые, лицо приятное — такое лицо располагает к доверию. Слишком располагает.

В руках он держал шляпу и небольшую коробку, перевязанную лентой.

— Добрый вечер, — сказал он голосом мягким, вкрадчивым. — Я ищу Серу Архивальс.

Сера уже спускалась по лестнице, на ходу поправляя платье. Увидев гостя, она замерла на мгновение, потом улыбнулась — искренне, тепло.

— Дядя! — сказала она и бросилась к нему.

Ангел обнял её, прижимая к себе, и я заметил, как его взгляд скользнул по холлу — быстрый, цепкий. Он осмотрел нас с Михаэлем, задержался на Тихом, который стоял у стены неподвижно, и только потом вернулся к Сере.

— Я услышал о том, что случилось, — сказал он, отстраняясь. — Прости, что не пришёл раньше. Я был далеко.

— Ты здесь, — она сжала его руку. — Это главное.

Он протянул ей коробку.

— Это тебе. Чтобы ты знала: я помню. Я всегда помню.

Сера приняла подарок, смущённо улыбнулась и повернулась к нам.

— Дядя, это Корвус Кассиан, Михаэль и... Тихий, — она указала на голема, который даже не шевельнулся. — Они взялись помочь мне.

Ангел перевёл взгляд на меня. Его карие глаза смотрели внимательно, изучающе.

— Корвус Кассиан, — повторил он. — Я слышал это имя. Верховный адвокат третьего порядка. Вы выиграли дело демона Ферзаля, которое обошло все суды. Впечатляюще.

— Вы меня знаете? — спросил я.

— Кто в нашем кругу не знает лучшего адвоката своего времени? — он улыбнулся. — Говорят, вы чудом выжили на дуэли. И после этого исчезли. Многие гадали, что с вами случилось.

— Я просто решил отдохнуть от дел, — ответил я.

Он усмехнулся, но спорить не стал. Потом посмотрел на Михаэля.

— А это...

— Михаэль, — представился мой спутник. — Ангел-хранитель.

— Хранитель, — Он чуть склонил голову. — Похвально. Редко встретишь хранителя, который остаётся с подопечным после того, как тот покинул свой пост.

Михаэль не ответил. Только смотрел на ангела в упор.

— Вы, наверное, голодны с дороги, — спохватилась Сера. — Я попрошу накрыть стол. Расскажешь, где пропадал.

— С удовольствием, — Дядя улыбнулся ей. — Но сначала, может быть, представишь меня своим друзьям как следует?

Он повернулся к нам.

— Меня зовут Ревальд, — сказал он. — Я был другом отца Серы много лет. И надеюсь, что теперь смогу помочь ей так же, как вы.

Он протянул руку. Я пожал её. Ладонь была холодной, но рукопожатие крепким.

— Приятно познакомиться, — сказал я.

— Взаимно, — ответил он.

Он прошёл в гостиную, и Сера пошла за ним, что-то говоря о чае и ужине. Я остался в холле, глядя им вслед.

Михаэль подошёл ко мне, коснулся локтя, заставляя обернуться.

— Ну и что ты думаешь? — спросил он тихо, почти шёпотом.

— О чём?

— О нём. О том, как он на нас смотрел. О том, что он знает про тебя.

Я пожал плечами.

— Он бессмертный. Возможно, он действительно слышал обо мне. Я был известным адвокатом.

— Был, — подчеркнул Михаэль. — Но дело, о котором он говорил, слушалось пять лет назад. С тех пор прошло много времени. И вдруг какой-то ангел из глуши помнит твоё имя и твои дела?

— Сера сказала, он друг семьи. Может, он следит за судебными хрониками. Бессмертным свойственно помнить.

— Слишком много совпадений, — Михаэль покачал головой. — Он знал, кого встретит. Он специально назвал твоё дело, чтобы проверить твою реакцию. И он смотрел на нас. Оценивал.

— Ты просто ищешь врага там, где его нет, — сказал я, уже начиная раздражаться. — Сера доверяет ему. Она назвала его дядей. Он приходил к ним в дом, когда она была ребёнком.

— Именно поэтому я и тревожусь, — Михаэль шагнул ближе, понижая голос. — Ты слышал, как он разговаривает? Слишком сладко. Слишком правильно. Будто он играет роль. Друга семьи. Заботливого дяди.

— Или он просто хорошо воспитан.

— А ты посмотри на его глаза, — Михаэль настойчиво сжал мою руку. — Ты видел, как он смотрел на Серу? С любовью? С нежностью? Нет. Он смотрел на неё как на...

Он запнулся, подбирая слово.

— Как на что?

— Как на вещь, которую нужно вернуть.

Я усмехнулся, но усмешка вышла натянутой.

— Ты слишком много времени провёл в компании с Тихим. У тебя начинается паранойя.

— А ты слишком много времени проводишь с Серой, — ответил Михаэль резко. — И ты перестал замечать то, что видно со стороны.

Я замер.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что она на неё похожа. И ты это видишь. Каждый день. И ты уже не знаешь, где кончается дело и начинается твоё желание быть рядом с ней. Ты веришь каждому её слову, потому что тебе нужно, чтобы она была права.

— Это не так, — сказал я, но голос прозвучал глухо.

— Тогда посмотри на Ревальда трезво, — Михаэль говорил тихо, но жёстко. — Не глазами Серы. Своими. Он пришёл сюда не проведать её. Он пришёл удостовериться, что ты здесь. И что ты взялся за это дело. Зачем? Если он действительно друг, почему он не рад, что у Серы есть защитники? Почему он смотрит на нас так, будто мы ему мешаем?

Я хотел возразить, но слова застряли в горле.

Потому что он был прав. Я видел этот взгляд. Короткий, быстрый, когда Ревальд осматривал холл. Когда его глаза задержались на Тихом. Когда он пожимал мне руку. Я видел, но не придал значения. Потому что Сера назвала его дядей. Потому что она ему улыбалась. Потому что мне хотелось верить, что всё просто.

— Допустим, ты прав, — сказал я медленно. — Что тогда?

— Тогда будем наблюдать, — ответил Михаэль. — И не будем говорить ему больше, чем нужно. О нас. О том, что мы нашли. О том, что ищем.

— Ты хочешь, чтобы я скрывал от Серы?

— Я хочу, чтобы ты был осторожен, — он посмотрел мне в глаза. — Пожалуйста. Я не хочу снова тебя потерять.

Я молчал. В гостиной снова раздался смех Серы — лёгкий, беззаботный. Она не знала, что мы стоим здесь и сомневаемся в человеке, которого она считала семьёй.

— Хорошо, — сказал я. — Будем осторожны.

Михаэль кивнул и отпустил мою руку.

— Пошли, — сказал он. — А то Сера подумает, что мы обсуждаем её гостя за спиной.

— А мы разве нет? — усмехнулся я, пытаясь сбросить напряжение.

— Мы просто беспокоимся о её безопасности, — ответил Михаэль с каменным лицом.

Я хмыкнул. Он всё же умел быть язвительным, когда хотел.

Мы вошли в гостиную.

Ангел уже расположился в кресле у камина — с удобством, но без развязности. Он смотрел на огонь, и в отсветах его лицо казалось ещё более правильным, почти скульптурным. Увидев нас, он мягко улыбнулся и жестом пригласил садиться.

— Я не хотел нарушать ваш вечер, — сказал он. — Когда я узнал, что случилось с Серой, я не мог не прийти.

— Вы друг семьи, — ответил я, усаживаясь на диван напротив. Михаэль остался стоять у двери, скрестив руки на груди. — Сера о вас говорила. Вы давно не появлялись.

Ревальд вздохнул, и в этом вздохе было что-то искреннее.

— Долго. Слишком долго. Я был приставлен к другому роду по контракту. Вы же знаете, как это работает, господин Кассиан. Контракт есть контракт. Я не имел права покинуть их до истечения срока. — Он развёл руками. — Как только я освободился — сразу пришёл. Но, боюсь, слишком поздно.

Сера, сидевшая рядом с ним на пуфике, положила ладонь на его руку.

— Ты здесь. Это главное.

Ревальд посмотрел на неё с теплотой, но я заметил, как его взгляд скользнул по её лицу, остановился на мгновение дольше, чем следовало бы. Потом он перевёл глаза на меня.

— Сера рассказала мне, что произошло. Нападения, смерть отца... — он покачал головой. — Ужасно. Я не могу поверить, что кто-то способен на такое.

— А вы кого-то подозреваете? — спросил Михаэль из угла.

Ревальд повернулся к нему.

— У отца Серы не было врагов. Он был честным человеком, — Ревальд задумался. — Хотя... был один род. Вальдес. Старая вражда, ещё до рождения Серы. Но они угасли больше десяти лет назад.

Он замолчал.

— Впрочем, — продолжил он, — наследники Вальдес теперь носят фамилию Астерос. Влиятельный дворянский род. Я не знаю, могут ли они иметь зуб на Архивальсов... но если кто и помнит старую обиду, то это они.

— И вы думаете, они могут мстить? — спросил я.

— Не знаю, — Ревальд покачал головой. — Я просто говорю то, что знаю. А выводы делайте сами.

— А почему вы не вмешались раньше? — спросил Михаэль.

Сера удивлённо посмотрела на хранителя.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Я имею в виду, — Михаэль говорил спокойно, — что Ревальд — ангел. А в законе сказано: ангел может помочь тем, кто в нужде. Я не понимаю, почему он не пришёл раньше.

Ревальд не отвечал несколько секунд. Его пальцы сжали подлокотник кресла.

— Я был связан другим контрактом, — сказал он. — Я не имел права его нарушать.

— Контракты не запрещают помогать друзьям, — заметил Михаэль.

— Михаэль, — сказал я тихо, но с укором.

Михаэль посмотрел на меня, потом на Ревальда.

— Ты очень подозрителен для ангела-хранителя, — сказал Ревальд, и в голосе его прозвучала лёгкая усмешка.

— А вы очень уклончивы для друга семьи, — ответил Михаэль.

Он развернулся и вышел в холл, притворив за собой дверь.

В гостиной повисла тишина. Сера сжала руки на коленях, глядя в пол. Ревальд смотрел на огонь.

— Простите его, — сказал я. — Он в последнее время много работает. Устаёт.

— Я понимаю, — Ревальд кивнул. — Мы все устаём.

Он помолчал, потом повернулся ко мне.

— Я расскажу всё, что знаю о Вальдес и Астерос. Но сейчас уже поздно. Давайте завтра утром. Я приду и мы спокойно всё обсудим.

— Хорошо, — сказал я.

Ревальд поднялся, поцеловал Серу в лоб и направился к выходу. В дверях он обернулся.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил я.

Он ушёл.

Мы с Серой остались сидеть в гостиной. Тихий по-прежнему стоял у стены, не подавая признаков жизни.

— Ты ему веришь? — спросила Сера тихо.

— Не знаю, — честно ответил я. — А ты?

Она помолчала.

— Я хочу верить. Он был добр ко мне в детстве. Но... — она запнулась. — Я не знаю.

Мы ещё какое-то время посидели молча, потом разошлись по комнатам.

...

Утром я спустился в гостиную первым. Ревальда не было. Вместо него на столе лежал конверт с моим именем.

Я разорвал его.

Внутри оказался короткий листок.

"Господин Кассиан. Простите, что ухожу без объяснений. Срочные дела требуют моего присутствия. Я вернусь, как только смогу. Берегите Серу. Ревальд."

Я перечитал записку дважды. Потом подошёл к окну.

На улице никого не было. Только утренний туман стелился по земле, и где-то вдалеке кричали птицы.

— Он ушёл, — сказал я Михаэлю, который появился в дверях.

— Я знаю. Я чувствую. Его больше нет в этом городе.

— Оставил записку.

Михаэль взял листок, прочитал, усмехнулся.

— Срочные дела.

— Что думаешь?

— То же, что и вчера. Он что-то скрывает. И не хочет, чтобы мы задавали слишком много вопросов.

Я забрал у него записку и сунул в карман.

— Что ж. Тогда будем искать сами. Вальдес. Астерос.

Михаэль кивнул.

— Начнём.

Я посмотрел в окно, на пустую дорогу.

— Уже начали.

Глава 6 Архив

За завтраком мы обсуждали план.

Сера разливала кофе, Михаэль сидел напротив меня и ковырял ложкой в чашке с травяным отваром, который так и не выпил. Тихий, как всегда, стоял в холле у стены, не подавая признаков жизни.

— Нам нужно в архив, — сказал я, принимая из рук Серы чашку с горячим чёрным кофе. — Сегодня.

— В городской? — уточнил Михаэль.

— Да. Там хранятся записи о дворянских родах, контрактах, наследствах. Если мы хотим узнать что-то о Вальдес и Астерос, начинать надо оттуда.

— Кто нас туда пустит? — спросил Михаэль.

— Я уже отправил письмо в министерство архивов три дня назад, — ответил я. — Такими делами часто руководят ангелы или демоны. У меня там остались знакомые по старым делам.

— И что ответили?

Я достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и положил на стол.

— Сегодня утром пришёл ответ. Нас ждут.

Михаэль взял письмо, пробежал глазами, кивнул и вернул мне.

— Что именно мы ищем?

— Во-первых, кто сейчас владеет имуществом Вальдес. Земли, дома, контракты. Вместе с имуществом часто передаются и личные записи. Если нам повезёт, мы найдём что-то, что укажет на связь с Архивальсами.

— Во-вторых?

— Астерос. Ревальд сказал, что наследники Вальдес теперь носят эту фамилию. Значит, должны быть документы о передаче прав. Брачные контракты, завещания, судебные решения.

— А если ничего нет? — спросил Михаэль.

Я промолчал.

Сера подошла к столу с чайником, чтобы долить мне кофе, и я заметил это впервые.

На её шее, поверх платья, висел медальон.

— Что это? — спросил я.

Сера коснулась пальцами золотого овала и улыбнулась.

— Ревальд вчера передал. Сказал, что это старая фамильная ценность. Он хранил её для меня много лет.

— Можно посмотреть?

Она кивнула, сняла цепочку и протянула мне.

Медальон был тёплым — от её тела. Я открыл крышку. Внутри — миниатюрный портрет женщины с тёмными волосами и серьёзными глазами.

— Чей портрет? — спросил я.

— Моей прабабки, — ответила Сера. — Ревальд сказал, что сам точно не помнит.

— Он не помнит, — повторил Михаэль. В его голосе послышалась лёгкая ирония.

— Он старый, — пожала плечами Сера. — Ангелы не всегда помнят такие детали.

— Ангелы помнят всё, что считают важным, — сказал Михаэль.

Сера не обратила внимания. Она села на своё место, отхлебнула чай и посмотрела на меня.

— Вы пойдёте в архив сегодня?

— Да, — ответил я. — Как только закончим.

— Я с вами.

— Нет, — сказал Михаэль. — Ты останешься здесь. С Тихим.

Сера хотела возразить, но Михаэль остановил её жестом — спокойным, но твёрдым.

— В городе может быть опасно. Ты — главная цель. В поместье хотя бы есть стены и голем, который никого не пропустит.

— Он прав, — добавил я. — Тебе лучше остаться.

Сера вздохнула, но спорить не стала.

— Тогда принесите мне что-нибудь из булочной, — сказала она. — На углу, знаете?

— Знаем, — кивнул я.

Мы допили кофе. Михаэль так и не притронулся к своему отвару — просто отставил чашку в сторону.

— Идём? — спросил он.

— Идём.

Я поднялся, проверил револьвер. Сера проводила нас до двери.

— Будьте осторожны.

— Обязательно.

Мы вышли на улицу. Утро было свежим, туман уже рассеялся.

Мы свернули на главную улицу и направились к центру города.

...

Архив располагался в городской библиотеке — точнее, вход в него. Мы с Михаэлем вошли внутрь, спросили у старого библиотекаря о двери. Он устало махнул рукой в сторону дальнего зала, и мы двинулись туда.

Дверь оказалась массивной дубовой створкой с бронзовой ручкой — неприметной, если не знать, что искать. Я толкнул её, шагнул внутрь, и город исчез. Смолк шум экипажей, растаяли голоса, погас дневной свет.

Архив представлял собой карманное измерение.

Мы стояли в огромном зале. Стеллажи уходили вверх, теряясь в полумраке под самыми сводами. Этажи нависали друг над другом, соединённые шаткими лестницами и каменными переходами, которые, казалось, росли сами по себе. Где-то наверху горели свечи — тысячи свечей, их жёлтый свет дрожал, и тени прыгали по стенам, будто живые. Коридоры уходили вглубь, в бесконечность, и где-то далеко, за сотнями полок, слышались шаги. Другие посетители. Другие искатели.

— Не отставай, — сказал я Михаэлю. — Здесь легко заблудиться.

Он шёл рядом, оглядываясь. Я видел его лицо — спокойное, но в глазах читалось напряжение. Он здесь не бывал. Никто из хранителей не бывал, если только его подопечный не был связан со Страшным судом или не являлся адвокатом. А я был и тем и другим.

У входа в читальный зал нас встретил демон. Я узнал его сразу — Стаус, старый знакомый по делам, которые я вёл много лет назад. Высокий, сутулый, в длинном тёмном балахоне с капюшоном, который он никогда не снимал. Из-под капюшона блестели глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками. Длинные бледные пальцы унизаны кольцами. Он говорил слегка шипя, и в этом шипении не было угрозы — только привычка, въевшаяся за сотни лет.

— Кассиан, — сказал он. — Сколько лет. Говорят, ты отошёл от дел. Говорят, тебя забыли смертные. Странная история.

Я посмотрел ему в глаза.

— Не стоит верить слухам, Стаус. — я наклонился вперёд и прошептал. — По правде говоря, миссия. От самого Страшного суда. Память обо мне стёрли для безопасности. Чем меньше ты знаешь, тем лучше.

Стаус склонил голову. Его змеиные глаза сузились, но вопросов он задавать не стал.

— Представляете, господин Кассиан, — сказал он, понижая голос. — Недавно на архив напали.

— Кто?

— Неизвестно. Но был убит архивариус. Старый ангел, он работал здесь больше ста лет. Ночью. В тихом зале. Никто ничего не слышал.

— Что-то пропало?

— Неясно. Убийцу не нашли. Следов почти не осталось. — Стаус помолчал. — Будьте осторожны, Кассиан. В последнее время здесь неспокойно.

Я кивнул. Мы прошли в читальный зал — длинную комнату с дубовыми столами и тяжёлыми подсвечниками. Стаус принёс папки. Много папок. Поставил на стол и вышел, бесшумно ступая.

— Это всё о Вальдес? — спросил Михаэль, садясь напротив.

— Опись имущества, — ответил я, открывая первую папку. — Должности, контракты, земли, дома. Если повезёт, найдём, кому всё это перешло после угасания рода.

Я взял первый лист. Пожелтевшая бумага, выцветшие чернила. Я читал быстро — профессиональная привычка, которая не умерла вместе со мной. Глаза скользили по строкам, выхватывая главное. Даты. Имена. Суммы.

Я не занимался этим месяцами. Целая жизнь прошла с тех пор, как я в последний раз сидел в читальном зале с папкой документов. Но руки помнили. Голова помнила. Где-то внутри включался механизм, который я считал сломанным навсегда.

Это было похоже на возвращение домой после долгой войны. Дом, который ты помнишь, но который уже не твой.

— Нашёл? — спросил Михаэль.

— Много работы, — ответил я, не поднимая глаз. — Одного раза не хватит.

Я перелистнул ещё несколько страниц. Имя Вальдес мелькало снова и снова — в закладных, в судебных исках, в брачных контрактах. Род был богат. Очень богат. Но к концу восемнадцатого века богатство куда-то исчезло. Последний представитель рода умер в нищете, если верить записям.

Вот оно.

Я ткнул пальцем в строку.

— Два поместья. Первое перешло в ведомство пансиона благородных девиц. Адрес есть. Второе — отошло к роду Альтанис.

Я закрыл папку и пошёл к Стаусу. Он стоял у стеллажа с пыльными фолиантами, перебирал корешки длинными пальцами.

— Нужно разрешение на доступ к архиву, — сказал я. — На месяц.

— Бумаги, — ответил Стаус, не оборачиваясь. — Заполните формуляры. Завтра принесите поручительство. Послезавтра подпишу.

— Стаус, — я понизил голос. — Это от имени Страшного суда.

Он замер. Медленно повернулся. Жёлтые глаза смотрели на меня из-под капюшона. Я выдержал его взгляд.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я выпишу. Но будьте осторожны, Кассиан. Здесь не любят тех, кто работает слишком быстро.

Он протянул мне лист с печатью. Я взял, не глядя, сунул во внутренний карман.

— Спасибо, Стаус.

— Возвращайтесь живым, — ответил он.

Мы вышли.

Дверь захлопнулась за нами, и мир смертных вернулся — шум, свет, голоса. Мы стояли в библиотеке, среди стеллажей с юридическими справочниками, и я впервые за несколько часов выдохнул свободно.

— Ты сказал, что это от имени Страшного суда, — произнёс Михаэль, когда мы вышли на улицу.

— Да.

— Это ложь.

— Это легенда. Разница есть.

— Ты не боишься, что кто-то проверит?

— Стаус? — я усмехнулся. — Он слишком умный, чтобы лезть в дела Страшного суда.

Мы свернули на знакомую улицу. Поместье Архивальсов показалось в конце дороги.

— Сначала заглянем в поместье, — сказал я. — Удостоверимся, что всё в порядке. Да и от кофе я бы не отказался.

...

В холле нас встретила Сера. Она была бледна — бледнее обычного. Руки сжаты, взгляд бегает.

— Что случилось? — спросил я.

— В кабинете отца что-то не так, — сказала она. — Половицы под ковром скрипят. Я не помню, чтобы они скрипели раньше.

Мы поднялись на второй этаж. Тихий стоял на посту в холле — неподвижный, каменный, вечный.

Кабинет отца Серы пах старыми книгами и пылью. Свет проходил сквозь высокие окна, но здесь, внутри, он казался тусклым.

— Вот, — Сера указала на ковёр перед столом. — Обычный ковёр. Но сегодня утром я наступила — и половицы прогнулись. Будто под ними пустота.

Она наклонилась, отодвинула ковёр.

Под ним — доски. Одна из них отличалась по цвету, чуть светлее остальных. Я нажал — доска легко поддалась, приподнялась.

Тайник.

Но тайник был пуст.

Только пыль на дне. Ровный слой — и отчётливый прямоугольный след. Кто-то вынул то, что лежало здесь много лет.

— Я не знала, что здесь был тайник, — сказала Сера. — Отец никогда не говорил. Может быть, это его личные записи? Или летопись рода?

Михаэль подошёл ближе, наклонился. Водил рукой над тайником, не касаясь.

— Здесь осталась аура, — сказал он. — Не моя. Не твоя, Корвус. Другой. Ангел.

— Свежая?

— Вчерашняя. Может быть, сегодняшняя. Кто-то был здесь ночью.

Сера отошла к окну, посмотрела на подоконник. Потом наклонилась и подняла что-то с пола.

— Это... что это?

Она держала в пальцах перо. Длинное, тёмное, с металлическим отливом. Не птичье — слишком гладкое, слишком тяжёлое.

Сера смотрела на Михаэля.

— Ангелы ходят в облике людей, — сказала она. — Откуда у них перья?

Я взял перо, вертел в руках.

— Человеческое обличье — это оболочка, — сказал я. — За ней скрывается существо, которое не похоже на нас. Никто не знает, как выглядят ангелы на самом деле. Иногда что-то прорывается.

Я посмотрел на Михаэля. Тот молчал. Но в его глазах я читал триумф. Он знал. Он ждал этого.

Сера переводила взгляд с одного на другого.

— Вы думаете, это был Ревальд?

Я не ответил. Михаэль тоже.

— У меня голова разболелась, — сказала Сера. — Я пойду прилягу.

Она вышла из кабинета. Я заметил, как она слегка бледна, как её походка чуть менее твёрдая, чем обычно.

Мы остались одни.

— Ревальд, — сказал Михаэль.

— Доказательств нет, — ответил я.

— Перо. Аура. Тайник, который вскрыли вчера. Он приходил не к Сере. Он приходил за бумагами.

— За какими?

— За теми, что мы ищем. За связью с Вальдес. За тем, что может его выдать.

Я молчал. Михаэль был прав.

— Ну что? — спросил он.

— Два поместья. — Я достал лист с адресами.

Я посмотрел на часы. Потом в окно. Уже смеркалось.

— Ладно, — сказал я. — Завтра с утра поедем.

Я посмотрел на перо — оно всё ещё было у меня в руке. Гладкое, холодное, чужое.

Мы спустились в гостиную. Сера уже ушла к себе. Тихий стоял в холле, не подавая признаков жизни.

Я лёг, но долго не мог уснуть. Думал о последних событиях, о Сере, о прошлом. У меня было сотни вопросов и какая-то глупая пустота внутри. А умирал ли я? Или может меня это всё приснилось?

Сера за стеной кашляла. Тихо, надрывно.

Я закрыл глаза.

Глава 7 Пепельный след

Утро было тяжёлым. За окнами вместо ясного неба, виднелись тёмные тучи.

Сера прикрывала рот ладонью, отворачивалась к окну, но я слышал. Сухой, надрывный, она старалась делать его тише, но в утренней тишине гостиной он звучал слишком громко.

— Ты простудилась? — спросил я.

— Нет, — ответила она слишком быстро. — Просто пыль. В кабинете отца много старых книг.

Я не стал спорить.

Мы завтракали. Сера разливала кофе, руки её дрожали. Михаэль сидел напротив, отодвинув чашку с травяным отваром в сторону.

— Нам нужно разделиться, — сказал я, отодвигая свою чашку. — Так быстрее.

Михаэль поднял голову.

— Ты идёшь к Альтанисам?

— Да. А ты — в пансион благородных девиц. Второе поместье Вальдес.

— Что ищем?

— Всё, что связано с родом. Письма, контракты, записи. Нам необходимо узнать обстоятельства вражды с Архивальсами, мы их до сих пор не знаем.

— А если ничего нет?

— Тогда будем искать дальше.

Сера смотрела на нас, сжимая в руках чашку. Она хотела что-то сказать, но вместо этого отвернулась и закашлялась снова.

— Ты уверена, что справишься одна? — спросил я.

— Со мной Тихий, — ответила она, выпрямляясь. — И я не ребёнок, Корвус.

Она улыбнулась, но улыбка вышла слабой.

— Если станет хуже, — сказал Михаэль, — пошли за нами.

Сера кивнула.

Я допил кофе, поднялся. Михаэль последовал за мной.

— Идём? — спросил он.

— Идём.

У выхода я обернулся. Сера стояла в дверях гостиной и смотрела на нас.

— Береги себя, — сказал я.

— Вы тоже, — ответила она.

...

Поместье Альтанис стояло на окраине города — старинное, из серого камня, с высокими окнами и чугунной оградой, покрытой паутиной кованых узоров. Дорога к нему вела через парк, где деревья стояли голые, чёрные, будто обгоревшие. Я шёл по аллее, и гравий хрустел под ногами слишком громко в этой тишине.

Я поднялся на крыльцо. Дверь была тяжёлой, дубовой, с массивным молотком. Я постучал.

Ждал долго. Уже хотел повторить удар, когда дверь приоткрылась и на пороге появился дворецкий.

Старик. Высокий, худой, в чёрном фраке, безупречно выглаженном, но на воротнике — странное пятно. Не грязь, не пыль. Будто кто-то хватал его за шиворот мокрой рукой.

— Я хотел бы видеть хозяев, — сказал я.

— Господа Альтанис покинули поместье час назад, — ответил дворецкий. Голос его был ровным, но в глазах — тревога. Он не открывал дверь шире, чем на несколько дюймов. — По делам. Куда именно — не могу сказать. Они не оставили распоряжений.

Я заметил, как старик бросил взгляд через плечо, в глубь холла, и сразу вернул глаза ко мне.

— Я могу подождать? — спросил я.

Дворецкий колебался. Секунду. Две. Потом дверь открылась шире.

— Проходите.

Холл был просторным, но неуютным. Камин погашен, свечи не зажжены. Свет проходил сквозь высокие окна, но здесь, внутри, он казался тусклым, будто дом не хотел пускать его слишком далеко. На стенах — портреты. Люди в старинных костюмах смотрели строго, с высоты своих веков.

Дворецкий провёл меня в малую гостиную — комнату с тяжёлыми портьерами и старым роялем в углу. Предложил сесть. Сам остался стоять у двери, сложив руки перед собой.

— Что привело вас к господам Альтанис? — спросил он. — Простите, но я раньше не видел, чтобы они вели с вами дела.

— Я веду частное расследование, — ответил я. — Меня наняла Сера Архивальс. Я ищу старые записи, которые могли остаться от рода Вальдес. Возможно, среди имущества, переданного вместе с этим поместьем.

Дворецкий задумался. Помолчал. Потом сказал:

— В подвале есть ящики. Их привезли ещё при прошлом хозяине. Никто не трогал много лет.

— Я могу взглянуть на них? — спросил я.

Дворецкий помялся.

— Без хозяев... не положено. Господа Альтанис не любят, когда чужие роются в их вещах. Тем более сейчас, когда...

Он не договорил.

— Когда? — переспросил я.

Старик оглянулся на дверь, будто боялся, что нас могут услышать.

— У нас неспокойно последнее время. Накануне дважды случалось возгорание. Как будто кто-то специально устроил поджог. Сначала в восточном крыле, потом в библиотеке. Хорошо, вовремя заметили. А господа Альтанис с тех пор сами не свои. Всё спрашивают, не видел ли я чужих, не слышал ли чего. А я никого не видел. До сегодняшнего дня.

Он посмотрел на меня. В его взгляде не было обвинения. Только усталость и страх.

— Расследование, говорите, — произнёс он. — Может, тогда и правда стоит посмотреть. Вдруг найдёте что-то, что прояснит, кто это всё творит.

Он вздохнул, подошёл к двери, выглянул в холл, потом вернулся.

— Идёмте. Только быстро. И чтобы хозяева не узнали.

— Вы, переживайте за семью Альтанис?

— Ещё бы, я провёл у них на службе добрых тридцать восемь лет. — уверенно заявил дворецкий.

...

Подвал оказался сырым, тёмным, пахло гнилым деревом и затхлой водой. Дворецкий зажёг свечу, поставил на грубый деревянный стол. Тени заплясали по стенам.

Ящики стояли в углу — три штуки, оббитые железом, с выцветшими надписями на крышках. Я открыл первый. Внутри — старые счета, письма, квитанции. Ничего важного.

Второй — почти пустой. Только на дне несколько пожелтевших листков.

Третий.

Я поддел крышку. Внутри лежала стопка бумаг, перевязанная выцветшей лентой. Сверху — дневник. Или летопись. Почерк старинный, аккуратный. На обложке — герб. Тот самый, что я видел в архиве в документах Вальдес.

Я перелистнул несколько страниц. Имена, даты, записи о контрактах. Сунул дневник во внутренний карман. Под ним — контракт. Запечатанный. Сухой воск, печать. Я взял и его.

Сверху, из холла, донёсся стук.

Я замер.

— Я сейчас, господин! — крикнул дворецкий и двинулся к лестнице. Я остался в подвале, прислушиваясь.

Шаги старика затихли. Потом — голоса. Дворецкий что-то говорил, но слов было не разобрать. Потом — громыхание. Будто что-то тяжёлое упало на пол. Я нахмурился. Потом — крик.

Короткий. Сдавленный. И тишина.

Я выхватил револьвер и бросился наверх.

...

Холл тонул в дыму.

Я закашлялся, пригнулся. Горело кресло у камина, горела портьера, огонь уже лизал стены. Сквозь едкую пелену я увидел тело.

Дворецкий лежал на спине, раскинув руки. Глаза открыты, рот приоткрыт. Я подбежал, опустился на колено. Старик дышал. Ещё дышал. Но дыхание было хриплым, прерывистым, и на груди расплывалось тёмное пятно.

Я хотел подхватить его, вытащить, но дворецкий вдруг схватил меня за рукав. Силой, которой не должно было остаться в умирающем теле.

— Это... — прошептал он. — Это он... я видел... видел это...

— Кто? — спросил я.

— Лицо... — старик сжал пальцы, глаза его расширились, в них отражался огонь. — Лицо не... не человеческое... оно...

Он замолчал. Рука разжалась. Голова откинулась.

Я прижал пальцы к шее. Ничего.

Я медленно поднялся. Дым сгущался, и в этом дыму, у лестницы, я увидел силуэт.

Не разобрать было ни лица, ни одежды — только тень, плотная, чёрная, стояла посреди огня. Но взгляд я почувствовал. Тяжёлый, холодный, чужой. Кто-то смотрел на меня из дыма.

Я вскинул револьвер и выстрелил.

...

Я бежал.

Город мелькал мимо — витрины, фонари, редкие прохожие, шарахались в стороны, увидев меня. Я не помнил, как выбрался из горящего дома. Не помнил, как миновал парк. Помнил только дым, запах горелой плоти и силуэт у лестницы, который растворился раньше, чем я успел выстрелить второй раз.

Револьвер тяжелел в руке. Я сжимал его так, что побелели костяшки.

Ревальд.

Кто же ещё?

Появился из ниоткуда. Ушёл подозрительно. В тайнике — перо ангела. Дворецкий Альтанисов успел сказать «это он». И аура, которую Михаэль почувствовал в кабинете — вчерашняя, сегодняшняя, ангельская.

У Альтанисов хранились документы Вальдес. Старые бумаги, контракты, может быть, летописи. Ревальд знал об этом. Пришёл, забрал, поджёг — заметает следы.

Всё сходилось.

Я свернул на знакомую улицу. Поместье Архивальсов показалось в конце дороги — тёмное, с редкими огнями в окнах. Ворота были открыты. Я не стал стучать — толкнул створку и вошёл во двор.

Тихий стоял у крыльца. Неподвижный, каменный. Увидев меня, качнул головой — то ли приветствие, то ли предупреждение.

Я поднялся на крыльцо, толкнул дверь.

В холле горели свечи. В гостиной, за приоткрытой дверью, я услышал голоса.

Сера. Михаэль. И третий.

Ревальд.

Я выхватил револьвер и шагнул в гостиную.

...

Они сидели у камина.

Сера — в кресле, бледная, с чашкой чая в руках. Михаэль — на диване, напряжённый, с руками, скрещёнными на груди. И Ревальд — напротив, в том же тёмно-синем сюртуке, безупречный, спокойный.

Увидев револьвер в моей руке, Сера вздрогнула.

— Что ты делаешь? — её голос дрогнул.

Я не опускал оружие. Смотрел на Ревальда.

— Пожар в поместье Альтанисов, — сказал я. — Дворецкий мёртв. Перед смертью он успел сказать, кто это сделал.

Ревальд поднял бровь. Спокойно. Слишком спокойно.

— И кто же?

— Вы были там, — сказал я. — Я видел силуэт. Недавно в кабинете отца Серы из тайника пропали какие-то фамильные записи, там было перо. Перо ангела! Аура в кабинете, такая же, что вы принесли с собой. — я продолжал, смотря в упор на Ревальда. — Вы так красиво внезапно появились и исчезли, якобы по "делам". А потом случается нападение на архив, на поместье Альтанисов. Там где были улики или любые зацепки против вас. Этим вы себя и подставили.

Сера перевела взгляд на Ревальда. В её глазах — страх. Не страх перед ним. Страх за него.

— Дядя?..

Михаэль медленно поднялся с дивана.

— Корвус, — сказал он. — Опусти револьвер.

— Не сейчас, — ответил я.

— Опусти, — повторил он. Твёрже. — Ревальд не виновен.

Я замер.

— Что?

— Я сказал: он не виновен, — Михаэль говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась усталость. — Мы проверили. Перо не его.

— С того самого момента, как ты вернулся из архива, — сказала Сера.

Я смотрел на них, не веря.

— Ты сам говорил, что он подозрителен. Что он смотрит на Серу как на вещь. Что...

— Я ошибался, — перебил Михаэль. — Аура пера — другая. Она не совпадает с аурой Ревальда. И он пришёл примерно за час, до твоего прихода.

Я перевёл взгляд на Ревальда.

Тот сидел неподвижно. Сложил руки на коленях, смотрел на меня без страха, без вызова. Просто ждал.

— Я вернулся в поместье вместе с Михаэлем, — сказал он тихо. — Сера показала мне перо. Я сказал: проверяйте. Михаэль проверил. Я остался.

Я опустил револьвер. Не убрал в кобуру — просто опустил вдоль тела.

— Пожар в Альтанисах начался меньше часа назад.

— Значит, я не мог его устроить, — спокойно закончил Ревальд.

Сера смотрела на меня. В её глазах — недоумение, страх, надежда.

— Корвус... ты думал, что это он?

Я молчал.

— Моё появление и уход выглядели подозрительно, — сказал Ревальд. — Я знаю. Я ушёл, потому что почувствовал чужую ауру в городе. Пошёл по следу. Ничего не нашёл. Вернулся.

Он помолчал.

— Если бы я хотел навредить Архивальсам, я бы сделал это много лет назад. У меня было время. И возможности.

— Тогда кто? — спросил я. — Другой ангел?

— Серый, — сказал Михаэль. — Аура более тёмная...

Я посмотрел на перо, с металлическим отливом, чужое.

— Падший охотится на род Архивальсов. Уничтожает документы Вальдес. Заметает следы, — сказал я. — Вопрос: кто он?

— Он? Возможно бывший ангел-хранитель или... — Михаэль посмотрел в окно.

Ревальд посмотрел на меня.

— Ты нашёл документы?

Я кивнул.

— Это хорошо. Очень хорошо.

Сера сидела молча. Её чашка остыла, и она сжимала её так, что костяшки побелели.

— Сегодня был пожар, — сказала она тихо. — Завтра будет...

— Никого не будет, — сказал я. — Потому что мы найдём его раньше.

Я убрал револьвер в кобуру.

— Ты мне не веришь, — сказал Ревальд. Это был не вопрос.

— Я адвокат, — ответил я. — Я не верю никому. Пока не увижу доказательства. Но сейчас... у меня их нет.

— Честно, — Ревальд кивнул. — Я бы на твоём месте делал то же самое.

Он поднялся.

— Я останусь в городе на несколько дней. Если я вам понадоблюсь — я в гостинице «Золотой лев».

— А почему не здесь? — спросил я.

Он обернулся.

— Есть вещи, которые удобнее делать вне этого дома. Не бойся, Корвус. Я не исчезну. Я просто рядом.

Ревальд надел шляпу, поклонился — мне, потом Михаэлю — и вышел.

Дверь за ним закрылась.

Я постоял немного и потом удалился наверх.

...

Сера и Михаэль остались одни в гостиной. Камин догорал, в комнате стало прохладно. Сера куталась в шаль, Михаэль сидел неподвижно, глядя на угли.

— Как давно вы знакомы? — спросила Сера.

— Тринадцать лет, — ответил Михаэль. — С тех пор, как он сдал экзамен на третью ступень.

— Ему было семнадцать?

— Да.

— Всего семнадцать, — она покачала головой. — А кто он вообще? Я пыталась найти о нём хоть что-то. В документах, в записях... ничего. Будто его не существует.

— Он верховный адвокат третьего порядка, — сказал Михаэль. — Работал в Страшном суде. Разбирал дела между ангелами и смертными. Контракты, споры, жалобы. Тысячи душ прошли через его руки.

— В Страшном суде? — Сера нахмурилась. — Я думала, там только приговор выносят.

— Выносят. Но сначала надо разобраться. Ангелы и смертные заключают контракты, потом возникают споры. Кто-то жалуется. Кто-то пытается обмануть. Страшный суд — это система. И он был её частью.

— Значит, он решал, кому в ад, а кому в рай?

— Он готовил дела. Находил лазейки. Защищал или обвинял. А приговор выносили другие.

Сера помолчала.

— Если он был так значим, почему я о нём ничего не слышала? Почему он... такой?

Михаэль помолчал.

— Он потерял кое-что важное.

— Что?

— Я не буду этого говорить.

— Почему?

— Потому что это не моя тайна.

Сера сжала губы, но спорить не стала.

— Хорошо. Тогда другое. Зачем он помогает мне? Что ему нужно?

— Я сам не знаю, — Михаэль покачал головой. — Он не рассказывает всего.

— Ты его хранитель. Ты должен знать.

— Я был приставлен к нему, когда он работал в суде. Сейчас он уже не адвокат. Я остался, потому что сам захотел. Но это не значит, что он посвящает меня в свои планы.

— Не адвокат? — переспросила Сера. — А кто он сейчас?

Михаэль помедлил.

— Он уже не совсем тот, кем был раньше.

— В каком смысле?

— В прямом. Он изменился.

Сера ждала, но он не добавил ничего.

— То есть ты не знаешь, зачем он это делает?

— Не знаю.

— И не боишься?

— Боюсь, — сказал Михаэль. — Каждый день.

Сера откинулась на спинку кресла.

— Меня беспокоит, как он на меня смотрит, — сказала она. — Не так, как на других. Будто... не знаю. Будто я для него что-то значу. Но мы ведь раньше не встречались.

— Не встречались, — подтвердил Михаэль.

— Тогда почему?

Михаэль посмотрел на неё.

— Ты ему кого-то напоминаешь, — сказал он. — Не спрашивай кого.

Сера хотела спросить, но передумала.

— А что ты сам? — сказала она. — Почему остался? Ты сказал — захотел. Но причина какая?

Михаэль молчал долго.

— Я допустил его смерть, — сказал он наконец. — Это моя вина.

Сера замерла.

— Что значит — допустил его смерть?

— То и значит.

— Он... умирал?

— Да.

— Он воскрес? — спросила Сера.

Михаэль молчал.

— Михаэль?

— Давай сменим тему, — сказал он.

— Почему?

Он посмотрел на неё резко, почти жёстко.

— Потому что тебе лучше не знать. Ты ему всё равно не поможешь. Я не могу ему помочь, а ты тем более ничего не сделаешь.

Сера замолчала. Отвернулась к окну. Какое-то время они сидели в тишине. Слышно было только, как потрескивают догорающие угли в камине.

— Михаэль, — позвала она тихо, не оборачиваясь.

— Мм?

— Что такое Рай и Ад?

Михаэль помедлил.

— Это другие планы реальности. Не для тела — для души.

— И что там? — Сера повернулась к нему.

— Вечность.

Она хотела спросить ещё, но закашлялась — сухо, надрывно.

— Подожди, я сейчас заварю тебе ещё чаю, — сказал Михаэль и вышел из гостиной.

Глава 8 Лунный свет

Ночь стояла над поместьем светлая, лунная.

Я вышел на задний двор через кухонную дверь. Тихий, как всегда, стоял в холле — я мельком видел его каменный силуэт в проёме, когда спускался по лестнице. Голем проводил меня взглядом.

Двор был вымощен старым камнем, кое-где проросшим травой. В дальнем углу, у каменной стены, я расставил мишени ещё в первый вечер — пустые бутылки из-под вина, которые нашёл в погребе. Луна светила так, что стёкла поблёскивали.

Я отошёл на пятнадцать шагов. Достал револьвер.

Первый выстрел. Бутылка слева даже не шелохнулась.

Второй. Мимо.

Третий. Одна из бутылок в центре звякнула и разлетелась.

Я опустил револьвер, перезарядил. Ладонь слегка дрожала.

— Неплохо для третьей ночи, — раздался голос за спиной.

Я не обернулся.

— Третья бутылка слева, — сказал я. — Я в неё целился.

— Врёшь.

Я усмехнулся, убрал револьвер в кобуру и повернулся.

Сера стояла на крыльце, закутанная в длинную шаль поверх ночной рубашки. Волосы распущены, босиком на холодном камне. В лунном свете она казалась бледной, почти прозрачной.

— Ты простудишься, — сказал я.

— А ты застрелишься.

— Револьвер направлен не в меня.

— Пока.

Она спустилась со ступеней, прошла по мокрой от росы траве и села на старую скамью у стены. Поджала ноги, кутаясь в шаль.

— Третью ночь подряд, Корвус. Я считала. Ты не спишь, выходишь сюда и стреляешь по бутылкам. — Она кивнула на разбитое стекло у стены. — Что с тобой?

— Тренируюсь.

— Вижу. — Она помолчала. — Но выстрела почти не слышно. Я только сейчас поняла. Стою на кухне, смотрю в окно — вспышка, тишина. Почему?

Я вытащил револьвер и протянул ей. Сера взяла, повертела в руках. Оружие в её тонких пальцах выглядело неуместно — слишком тяжёлое, слишком грубое.

— На стволе печать, — сказал я. — Маленькая, у дульного среза. Печать тишины.

— Ангельская?

— Демоническая. Ангелы не любят оружие. А демоны любят, но тишина им нужна, когда они охотятся. Я купил его уже с печатью. У старьёвщика.

— Красивая работа. И старая. Такой револьвер стоит целое состояние. Откуда он у тебя?

Я не ответил.

И в этот момент понял: что-то не так.

Она смотрела на меня. Ждала. Но в её взгляде не было той мягкости, к которой я привык за эти дни. Он был слишком спокойным. Слишком изучающим.

— Сера, — сказал я медленно. — Откуда ты знаешь, что револьвер старый?

Она моргнула.

— На вид.

— Ты в этом разбираешься?

— Немного.

— Ты никогда не говорила, что интересуешься оружием.

— Ты никогда не спрашивал.

— И ещё, — сказал я. — Ты ни разу не кашлянула.

Она замерла.

— Днём ты кашляешь каждые пять минут. Надрывно. Сухо. Я слышу это через стену. А сейчас — ни разу.

Она молчала.

— И ты босиком на траве. На улице — три градуса. Я в сюртуке и то мёрзну. А ты сидишь в ночной рубашке и даже не дрожишь.

Она перестала улыбаться.

— И последнее, — сказал я, и голос мой стал тише. — Ты спросила, откуда у меня револьвер. Сказала, что он старый. Но я никогда тебе не рассказывал, откуда он у меня. И вообще, откуда ты знаешь, что он не куплен вчера?

Пауза.

— С кем я разговариваю?

Секунду ничего не происходило. А потом её лицо дрогнуло. Поплыло, как отражение в мутной воде. Чёрты Серы стёрлись, и из-под них проступило другое лицо — мужское, с правильными чертами, с карими глазами, с лёгкой усмешкой на губах.

Ревальд.

Он сидел на скамье в её шали, с её распущенными волосами, которые уже начали темнеть, возвращаясь к своему настоящему цвету.

— Браво, — сказал он. — Вы бдительны, господин Кассиан.

Я выхватил револьвер и направил ему в грудь.

— Где Сера?

— Спит в своей комнате. Я не причинил ей вреда. Мне нужно было поговорить с вами наедине. Без Михаэля. Без Тихого.

— Говори, зачем пришёл. И если соврёшь — я стреляю.

Ревальд посмотрел на дуло револьвера. Потом мне в глаза.

— Вы не выстрелите, — сказал он спокойно. — Потому что вы адвокат, а не убийца. И потому что вам нужны ответы.

Он помолчал.

— Вы заключили контракт со Смертью, — сказал он. — Я чувствую его ауру на вас. Она въелась глубоко. Я понял это в первый же день, когда вы вошли в этот дом.

Я не дрогнул. Но внутри всё сжалось.

— Откуда ты знаешь, что это контракт со Смертью? — спросил я. — Аура может быть чьей угодно.

— Я знаю, — сказал Ревальд. — Спорить не буду. Но я знаю.

Он не спрашивал подробностей. Просто констатировал факт.

Я опустил револьвер. Не убрал — просто опустил вдоль тела.

— Как продвигается расследование? — спросил Ревальд.

— Ты поэтому пришёл? Спросить, как дела?

— Я пришёл помочь.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист газетной бумаги — пожелтевшей, ломкой по краям. Протянул мне.

Я взял. Развернул.

Вырезка из «Городского вестника». Дата — почти двадцать лет назад.

«Банкротство рода Архивальс: суд признал несостоятельность»

Я поднял глаза на Ревальда.

— Архивальсы обанкротились? — переспросил я. — Но Сера говорила, что у них всё в порядке. Дом, поместье, земли…

— Сера не знает, — сказал Ревальд. — Или не хочет знать. Её отец скрывал это. Распродал имущество по частям, оставил только этот дом. Формально они не бедствуют. Но по документам — полное банкротство.

Я перечитал заметку. Всё правильно. Долги, просрочки, судебные иски. Архивальсы разорены уже лет десять как минимум.

— Этого не может быть, — сказал я. — Я проверял документы в кабинете. Ни одной жалобы. Ни одного долга. Всё чисто.

— Значит, кто-то подчистил бумаги, — сказал Ревальд. — Или подменил.

— Или ты врёшь.

Ревальд покачал головой.

— Зачем мне врать? Я сам не понимаю, что здесь происходит. Я нашёл эту заметку сегодня в архиве. Решил, что вы должны знать.

Я смотрел на него. Он выглядел искренне растерянным. Но с ним я уже ничего не мог понять — где правда, где игра.

— Спасибо, — сказал я сухо. — Я проверю.

— Проверьте, — кивнул Ревальд. — И будьте осторожны. Контракты со Смертью — опасная вещь.

Он развернулся и пошёл к калитке.

— Корвус, — обернулся уже у выхода. — Вы неплохо стреляете. Для адвоката.

— Я попал только раз.

— У вас будет больше практики.

Калитка скрипнула и закрылась.

Я остался один. Взял шаль — она пахла Серой. Сунул револьвер в кобуру, газету — во внутренний карман.

И пошёл в дом.

...

Зал. Высокий, белый, без окон. Свет падал ниоткуда, и теней не было.

Я стоял посередине. Вдоль стен застыли люди. Много людей. Они смотрели прямо перед собой, не мигая, не шевелясь. Их лица были мне знакомы.

Судьи. Адвокаты. Клиенты, которых я защищал. Те, кого я отправил на скамью подсудимых. Все здесь.

Я шагнул к ближайшей — молодой женщине в тёмном платье. Я помнил её дело. Она проиграла. Я выиграл. Она смотрела сквозь меня.

— Здравствуйте, — сказал я.

Она не ответила.

— Вы меня слышите?

Ничего.

Я коснулся её плеча. Моя рука прошла сквозь неё, как сквозь дым. Женщина даже не моргнула.

Я пошёл дальше. Каждый, мимо кого я проходил, смотрел вперёд. Никто меня не видел. Никто не знал. Для них я никогда не существовал.

Я побежал. Зал тянулся бесконечно, лица мелькали справа и слева, и все они — все, кого я знал, — проходили сквозь меня, будто меня не было.

А потом я увидел ЕЁ.

Она стояла в конце зала, у невидимой стены. Волосы распущены, руки опущены.

Я бросился к ней.

Она подняла голову. Посмотрела на меня. Улыбнулась. В этой улыбке было всё — и тепло, и боль, и прощание.

Она открыла рот.

Я ждал. Может быть, сейчас я услышу её голос.

Вместо этого я услышал выстрел.

Я упал.

Трава. Холодная, мокрая от росы. Небо надо мной — серое, низкое. Дуэль. Опять дуэль.

Я попытался подняться — не смог. Тело не слушалось.

Надо мной наклонилась Она. Но её волосы вдруг стали светлее, черты тоньше. Я моргнул — и увидел Серу.

Она смотрела на меня. В её глазах не было страха. Только тихая, бесконечная печаль.

— Корвус, — сказала она. — Ты умер.

— Нет, — прошептал я.

— Ты умер на дуэли. Всё остальное — сон.

Я попытался закричать. Из горла вырвался только хрип.

— Ты не проснёшься, — сказала она голосом, который вдруг стал ниже, чужим. — Ты останешься здесь. Навсегда.

Её лицо поплыло. Черты Серы смешались с чертами ЕЁ — глаза, губы, скулы перетекали друг в друга, и я уже не понимал, кто стоит передо мной.

Я зажмурился.

— Проснись, — прошептал кто-то. — Проснись, Корвус.

— Корвус.

Я открыл глаза.

Сера стояла в дверях моей комнаты, уже одетая, с влажными после умывания волосами. Она смотрела на меня с тревогой.

— Ты кричал, — сказала она. — Я услышала, когда поднималась. Завтрак готов. Все уже в гостиной.

Я не ответил. Потому что в моей руке был револьвер. Я не помнил, когда достал его из-под подушки. Не помнил, как взвёл курок. Но он был направлен прямо на неё.

Сера замерла. Её глаза расширились.

— Корвус…

Я опустил револьвер. Руки тряслись так сильно, что я едва не выронил его. Я положил оружие на одеяло, откинулся на подушку и схватился за голову. Пальцы вцепились в волосы, сжали виски. Я сидел так, согнувшись, и дышал. Глубоко. Часто. Пот катился по спине, рубашка прилипла к телу.

— Прости, — выдавил я. Голос был хриплым, чужим. — Прости меня. Я… мне приснилось. Я не… я не хотел.

Сера шагнула в комнату. Остановилась у кровати.

— Всё в порядке, — тихо сказала она.

— Нет, не в порядке. — Я не убирал рук от лица. — Я мог… я направил на тебя револьвер.

— Но не нажал.

Я убрал руки. Посмотрел на неё. Она стояла рядом, бледная, с тёмными кругами под глазами. И вдруг закашлялась — сухо, надрывно, прикрывая рот ладонью.

— Ты простужена, — сказал я.

Она отмахнулась, не отвечая.

— Спускайся, когда будешь готов, — сказала она. — Кофе стынет.

Она развернулась и вышла, притворив дверь.

Я остался один. Посмотрел на револьвер — он лежал на одеяле, холодный, тяжёлый. Я проверил барабан. Пуст.

Я сунул оружие под подушку, откинулся на спину и закрыл глаза.

Спать я больше не пытался.

...

Я сидел за столом в своей комнате с дневником Вальдес, когда вошёл Михаэль. Он прикрыл за собой дверь и устроился в кресле у окна.

— Что читаешь? — спросил он.

— Дневник последней Вальдес. — Я отложил тетрадь. — Мемуары. История вражды с Архивальсами. Но без подробностей. Как будто кто-то вырезал половину страниц.

— Или она сама не договорила, — заметил Михаэль.

— Или.

Я помолчал, потом достал из внутреннего кармана запечатанный контракт — тот самый, что нашёл в поместье Альтанисов. Протянул Михаэлю.

— Смотри. Наконец-то я могу это показать.

Михаэль взял свиток, повертел в руках. Поднёс к свету. Печать тускло блеснула — тёмная, с едва заметным мерцанием по краям.

— Старая работа, — сказал он. — Очень старая. Магическая печать.

— Можешь открыть?

Он долго молчал. Провёл пальцем по краю печати, не касаясь её центра.

— Могу, — сказал наконец. — Но не быстро. Нужно время. Снимать надо осторожно, иначе можно повредить сам контракт. Если печать разрушить неправильно — бумага рассыплется в прах.

— Сколько?

— Несколько дней. Может быть, неделя.

Я кивнул. Михаэль убрал свиток во внутренний карман, откинулся в кресле и посмотрел на меня в упор.

— Корвус, — сказал он тихо. — Что с тобой происходит?

— В каком смысле?

— Ты не спишь по ночам. Сегодня утром Сера спустилась бледнее обычного и сказала, что ты кричал во сне.

Я промолчал.

— Я твой хранитель, — продолжал Михаэль. — Я имею право знать.

— Ты уже не мой хранитель. Я освободил тебя.

— А я не ушёл. — Он подался вперёд. — Корвус, я видел тебя мёртвым. Я нёс твоё тело. И я поклялся себе, что больше никогда не допущу этого. Но чтобы защищать тебя, я должен знать, что происходит.

Я поднял на него глаза.

— Ты хочешь знать, что я сделал.

— Я уже знаю, что ты заключил контракт со Смертью. — Михаэль говорил спокойно, без напора. — Я знаю про забвение. Но ты не рассказывал мне условий. Полных условий.

Я молчал долго. Михаэль ждал.

— Я должен изменить Акт о мироздании, — сказал я наконец.

Михаэль выдохнул. Медленно, тяжело. Откинулся на спинку кресла.

— Ты понимаешь, что это безумие? — спросил он тихо. — Изменить Акт… это не просто бумагу переписать. Это может привести к новой войне. Рай и Ад не подписывали его для того, чтобы какой-то смертный взял и перекроил всё под себя.

— Адвокаты всегда находят лазейки, — сказал я.

— Это не лазейка. Это верная смерть. Или хуже.

Я не ответил.

— Ты поэтому взялся за дело Серы? — спросил Михаэль. — Думал, что сможешь выйти на след того, кто охотится на её семью, а потом… что? Занять его место?

— Нет, — сказал я. — Тогда я ещё не знал, что убийца — бессмертный. Я взялся за это дело, потому что… — я запнулся, — потому что она попросила. И потому что мне нужно было что-то делать. Сидеть на месте и ждать — не для меня.

— А теперь?

— Теперь я знаю, что охотится ангел. Или падший. Или кто-то ещё. — Я посмотрел на Михаэля. — И если мы его найдём… если докажем его вину… его ранг освободится.

Михаэль понял. Кивнул медленно.

— Ты хочешь занять его место. Стать ангелом.

— Это единственный способ изменить Акт. Смертные туда не допускаются.

Михаэль молчал. Смотрел в окно. Я ждал.

— Я помогу тебе с печатью, — сказал он наконец. — Но ты должен понимать, во что ввязываешься.

— Понимаю.

— Не уверен.

Он перевёл взгляд на меня. В его глазах была не злость — усталость. И что-то ещё, похожее на страх.

— Ты изменился, Корвус, — сказал Михаэль.

— Да, — ответил я, не поднимая глаз от дневника. — Дальше что?

Он не ушёл. Откинулся в кресле, сложил руки на груди.

— Почему ты вообще стал адвокатом?

Я поднял голову. Вопрос был неожиданным.

— Серьёзно?

— Давно хотел спросить. — Михаэль пожал плечами. — Раньше как-то не удосужился. А теперь время есть.

Я отложил дневник. Подумал.

— Потому что я не умел драться, — сказал я. — И не хотел учиться. Адвокат — это тот, кто решает вопросы словами. Без меча. Без револьвера. Пришёл, поговорил, убедил, выиграл. Чисто.

— И тебе это нравилось?

— Да. Чёрт возьми, да. Нравилось. Когда я заканчивал дело, которое казалось безнадёжным, и судья вставал на мою сторону — это было… — я запнулся, подбирая слово, — истинным торжеством.

Михаэль усмехнулся.

— Никогда не слышал, чтобы адвокаты так говорили.

— Потому что ты общался не с теми адвокатами.

Он помолчал. Потом спросил:

— А что ты должен изменить в Акте о мироздании? Конкретно. Что Смерть просила?

Я посмотрел на него. Вопрос был прямым. И опасным.

— Ты уверен, что хочешь знать?

— Я уже в этом деле. Безвылазно. Так что да.

Я помолчал. Потом сказал:

— Она хочет вернуть себе силу. Ту, что была до войны Рая и Ада. Чтобы снова стать над-силой. Контролировать мироздание. Перемещаться между мирами. Чтобы её нельзя было запереть в одном плане реальности.

— И ты должен это прописать в Акте?

— Да.

Михаэль кивнул, задумался. Потом посмотрел на меня внимательно.

— Это я понял. — Его голос стал тише. — Но ты ведь ещё что-то изменишь. Если у тебя будет такая возможность. Что?

Я не ответил сразу. Он ждал.

— Ты же адвокат, — сказал Михаэль. — Ты всегда находишь лазейки. Смерть просит одно — но ты можешь вписать в Акт что угодно. Пока будешь его править.

Я поднял на него глаза.

— Честно? — сказал я. — Я не знаю.

— Совсем?

— Совсем. — Я провёл рукой по лицу. — Слишком много всего. Слишком много «если». Сначала нужно добраться до Акта. А потом… потом посмотрим.

Михаэль смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Подумай над этим, — сказал он. — Не сейчас. Но подумай. Потому что, когда ты возьмёшь в руки Акт, у тебя не будет времени размышлять. Ты должен будешь знать, что делать.

— Хорошо, — сказал я. — Подумаю.

Он поднялся.

— Я пойду. Печать ждать не будет.

— Михаэль.

Он обернулся.

— Спасибо, что не ушёл.

Он кивнул и вышел.

Я остался один. Взял дневник. Но читать не стал — сидел и смотрел в стену.

Подумай над этим.

Я и думал. Каждый день.

Глава 9 Беспробудный сон

Мне не спалось. Снова.

Я лежал в темноте и смотрел в потолок. Старая люстра, трещина в штукатурке, паутина в углу — я выучил их наизусть за эти недели. Сон не шёл. Он вообще редко приходил теперь, а если и приходил — приносил с собой лица, которые я не мог вспомнить, и голоса, которые таяли, стоило открыть глаза.

Внизу послышался кашель — сухой, надрывный, словно кто-то рвал старую ткань.

Я привстал на кровати и выругался про себя. Ещё какое-то мгновение сидел, глядя в пол. Пол был холодным — я чувствовал это даже сквозь носки. Кашель повторился. Тише, но дольше. Она старалась сдерживаться — я слышал это по тому, как звук обрывался, будто она зажимала рот ладонью.

Я ринулся вниз.

Ступени скрипели подо мной. Я не старался идти тихо. Какой смысл? Она всё равно услышит.

В гостиной стояла Сера. Я видел её со спины. Волосы были распущены — тёмные, густые, они падали на плечи, теряясь в складках шали. По ту сторону её озарял свет — лунный, холодный, он лился из высокого окна и делал её фигуру почти призрачной. Тонкая, хрупкая, она стояла посреди тёмной комнаты, как свеча, которую вот-вот задует ветром.

Я хотел было подойти. Уже шагнул — и остановился. Что я скажу? «Я услышал, как вы кашляете»? Глупо. Развернулся и уже взялся за перила, чтобы уйти, как вдруг —

— Прошу, не уходите.

Я замер.

— Сера? Как вы меня заметили?

— Вас отлично слышно, Корвус.

Я окаменел. Адвокат, который не умеет ходить бесшумно. Смешно.

Она повернулась. В руках держала спичку — тонкую, длинную, из тех, что лежали в жестяной коробке на каминной полке. Она смотрела на огонёк, и ровный, дрожащий свет озарял её лицо. Заострял скулы, углублял тени под глазами, делал губы бледнее, чем они были днём.

Её лицо... как же тяжело мне было вновь на него смотреть.

Те же черты. Тот же изгиб бровей. Та же манера чуть склонять голову, глядя на огонь. Я видел это тысячу раз — в другой жизни, с другой женщиной. И теперь видел снова, но не мог вспомнить имени той, первой. Только образ. Только тень, которая носила лицо Серы — или Сера носила лицо тени? Я уже не различал.

Я стоял и не мог отвести глаз. Каждая секунда отдавалась внутри глухой, ноющей болью — как старый шрам, который никогда не заживёт до конца.

Она наклонилась и зажгла свечу. Пламя дрогнуло, разгораясь, и комната наполнилась тёплым, живым светом. Тени отступили к стенам.

— Тоже не спится? — спросил я рассеянно, просто чтобы не стоять столбом.

— Да.

Повисло молчание. Густое, тягучее. Я не знал, куда деть руки.

Она опустилась на кушетку — старую, с потёртой бархатной обивкой винного цвета и резными подлокотниками в виде львиных голов. Львы скалились в темноту, стёртые временем и чужими ладонями. Сера поправила шаль — та всё сползала с плеча — и посмотрела на меня.

— Присядьте.

Я не в силах был сопротивляться. Опустился рядом — не слишком близко, но и не на другом конце. Достаточно, чтобы чувствовать тепло свечи. Достаточно, чтобы слышать её дыхание — неровное, с лёгким присвистом.

Мы сидели рядом. Смотрели на свечу. Пламя плясало, тени дрожали на стенах. Где-то в холле едва слышно гудел Тихий. Сверху доносились шаги Михаэля — он работал над печатью контракта Вальдес.

— Почему вы взялись за моё дело? — спросила она.

Я не повернул головы.

— Вы же сами знаете — мы на мели. Помочь вам как минимум выгодно.

— Не врите.

Голос её был спокойным. Без гнева, без обиды. Просто констатация факта.

— Я не вру.

— Тогда почему вы взялись за моё дело?

Я чувствовал её взгляд на себе. Она смотрела не на свечу — на меня. И ждала.

— Материальный интерес, Сера. Не более. — Я сам слышал, как холодно это прозвучало. Как фальшиво. И встал, потому что сидеть рядом с ней и врать было невыносимо.

Она опять закашлялась. Согнулась, прижимая ладонь к груди. Я стоял и смотрел, как она задыхается, и ничего не мог сделать. Абсолютно ничего.

— Я принесу воды.

Я вышел в кухню, нащупал в темноте кувшин, плеснул в чашку. Руки дрожали — от злости, от бессилия, от того, что я снова убегал. Вернулся. Протянул ей.

— Не надо. — Она даже не взглянула. — Идите.

— Что?

— Я сказала — идите.

Я впервые видел её строгой. Не испуганной, не растерянной. Жёсткой. Уставшей от чужого вранья.

— Хотите, чтобы я сказал вам истинную причину?

— Да.

— Хорошо. Истинная причина в том, что... — Я осёкся. Слова застряли в горле, как кость. Что я несу. Что я вообще могу ей сказать? «Вы похожи на мою жену»? «Я заключил контракт со Смертью»?

Всё это было правдой. И всё это было ложью. Потому что ни одна из этих причин не объясняла, почему я сижу здесь, в три часа ночи, и чувствую, как что-то внутри меня медленно, мучительно оживает. Что-то, что я считал мёртвым.

— Я не могу вам её назвать, — сказал я наконец.

— Почему?

Я опустился обратно на кушетку. Поставил чашку на столик. Посмотрел на свечу — она уже догорала, воск стекал тонкой струйкой.

— Потому что я сам её до конца не понимаю, — сказал я тихо. — Я пришёл сюда не ради денег. И не ради справедливости. Я пришёл, потому что...

Я замолчал. Подбирал слова — и не находил. Слишком многое мешалось внутри.

— Потому что что?

— Потому что я не мог пройти мимо, — выдохнул я наконец. — Увидел вас в том переулке, одну, против этих тварей, и... не мог пройти. Вот и всё. Я не знаю, зачем я здесь. Не знаю, что я могу сделать. Но я здесь.

Сера молчала. Долго. Очень долго. Пламя свечи дрожало, отбрасывая на её лицо золотистые блики.

Потом её рука легла на мою — легко, почти невесомо. Пальцы были прохладными, тонкими.

— И вы остались, — сказала она.

— И я остался.

Она не убирала руку. Я не убирал свою. Мы сидели рядом и смотрели, как гаснет свеча. За окном начинало светать — сначала робко, серой полоской над деревьями, потом смелее.

Сера вздохнула — устало, глубоко. И медленно, словно пробуя, можно ли мне доверять, склонила голову и положила её мне на плечо. Я почувствовал тяжесть — лёгкую, тёплую. Запах её волос — что-то травяное, с горчинкой.

Я замер. Не дышал. Сердце колотилось где-то в горле.

«Она устала. Просто устала. Это ничего не значит», — сказал я себе.

Но смотрел на неё и видел ту, другую. И от этого было тошно. Она не заслужила, чтобы на неё смотрели как на замену. Я не имел права.

Я осторожно высвободил плечо. Сера вздрогнула, подняла голову. Посмотрела на меня — сонно, непонимающе.

— Простите, — сказал я. Голос был хриплым. — Я не могу.

— Что не можете?

Я встал. Она осталась сидеть на кушетке, глядя на меня снизу вверх. В глазах её не было обиды. Только усталость и что-то ещё — может быть, понимание.

— Просто... простите.

Я развернулся и пошёл к лестнице. Ступени скрипели подо мной, и каждый скрип отдавался в груди. Я не оборачивался. Не мог. Если бы обернулся — увидел бы её лицо. А если бы увидел — не смог бы уйти.

Поднялся в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Посмотрел на револьвер на тумбочке. Потом в окно — на светлеющее небо.

Внизу было тихо. Сера больше не кашляла.

...

Уснуть я так и не смог.

Пролежал ещё с час, глядя в потолок, потом сел на кровати, опустил босые ноги на холодный пол и потёр лицо ладонями. Сна не было ни в одном глазу. Мысли крутились по одному и тому же кругу: Сера, контракт, Смерть, снова Сера. Толку от этого — ноль.

Я оделся, зажёг свечу на столе и сел за бумаги.

Папки, выписки, заметки — всё, что мы нарыли за последние недели. Я перебирал их снова и снова, надеясь найти то, что упустил. Связь между Вальдес и Архивальсами. Причину вражды. Имя бессмертного, который за всем стоит. Хоть что-то.

Ничего.

Те же имена, те же даты, те же обрывки. Я знал их наизусть. Каждую страницу, каждую пометку на полях. Я перерыл всё.

За окном посерело, потом порозовело. Наступило утро. Я потушил свечу, собрал бумаги в стопку и убрал в ящик стола. Толку от них не было.

Оставался архив.

Я накинул сюртук, проверил револьвер — барабан полный, патроны на месте — и вышел из комнаты. В коридоре было тихо. Дверь Серы закрыта. Из-под неё не доносилось ни звука. Спит. Или делает вид, что спит. Я не стал проверять.

Спустился вниз. Тихий стоял в холле, неподвижный, как всегда. Увидев меня, чуть повернул голову — камень скрипнул о камень.

— Я в город, — сказал я. — Скоро вернусь.

Он кивнул. Один раз. Медленно.

Я вышел.

...

Город встретил меня серым утром и мокрой мостовой. Ночью прошёл дождь, и теперь лужи блестели в тусклом свете, а воздух пах прелой листвой и дымом. Я шёл быстро, не глядя по сторонам.

Библиотека. Тяжёлая дубовая дверь. Я толкнул её, вошёл внутрь. В читальном зале было пусто, только старый библиотекарь дремал за стойкой. Я прошёл мимо него в дальний зал, к двери в карманное измерение.

Дверь открылась. Я шагнул в архив.

Стеллажи уходили вверх, в полумрак. Свечи горели где-то наверху, их свет дрожал, тени плясали по стенам. Я направился к читальному залу, где меня обычно встречал Стаус.

Но сегодня его не было.

Вместо него за столом сидел другой демон — молодой, с бледным лицом и длинными чёрными волосами, забранными в хвост. Он поднял на меня глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, как у всех архивных.

— Вы к кому? — спросил он.

— Стаус здесь?

— Стаус больше не работает в этом секторе. Переведён.

Я нахмурился.

— Куда?

— Не имею права сообщать.

Я достал из внутреннего кармана бумагу с печатью — ту самую, что Стаус выдал мне. Протянул демону.

— У меня допуск. Мне нужно продолжить работу с документами рода Вальдес.

Демон взял бумагу, поднёс к свету. Его лицо не изменилось, но я заметил, как дрогнули уголки губ.

— Этот допуск недействителен, — сказал он.

— Что?

— Печать просрочена.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Спокойно, равнодушно.

— Срок ещё не истёк, — сказал я медленно. — Я проверял.

— В документе указана другая дата. — Демон пожал плечами. — Возможно, ошибка. Возможно, нет. Но я вижу то, что вижу. Без нового допуска — ничем не могу помочь.

Я хотел возразить. Открыл рот — и закрыл. Смысла не было. Я знал эту породу. Бумага для них важнее любых слов. Если в бумаге ошибка — они скорее умрут, чем её исправят.

Но ошибки не было. Я точно помнил дату. Стаус выдал мне допуск, срок ещё не вышел. И вдруг — просрочен. Кто-то подменил печать. Или сам документ. Или просто стёр старую дату и вписал новую.

Стаус исчез. Допуск недействителен. Кто-то методично убирал все пути к информации. Кто-то не хотел, чтобы я нашёл то, что искал.

— Ясно, — сказал я.

Развернулся и пошёл к выходу. За спиной демон что-то писал, даже не глядя мне вслед.

Дверь архива захлопнулась. Я снова стоял в библиотеке, среди стеллажей с юридическими справочниками. В руке — бесполезная бумага с печатью.

Я вышел на улицу.

Город шумел вокруг — экипажи, торговцы, прохожие. Я стоял на ступенях и не знал, куда идти.

Возвращаться в поместье не хотелось.

Я сунул руки в карманы и пошёл куда глаза глядят.

Улицы сменяли друг друга. Я не следил за маршрутом. Просто шёл, глядя под ноги, изредка поднимая взгляд на витрины, вывески, лица прохожих. Все они были заняты своими делами. Спешили, смеялись, ругались, торговались. Жили. А я брёл сквозь них, как призрак.

Сквер. Небольшой, уютный, с фонтаном в центре и старыми скамейками. Я сел на одну из них, откинулся на спинку. Фонтан не работал — видимо, готовили к зиме. Вода в чаше стояла тёмная, неподвижная, с плавающими листьями.

Мысли потекли сами собой.

А что, если бы я отказался?

Там, в темноте, перед лицом Смерти. Что, если бы я сказал «нет»? Не подписал контракт. Не принял условия.

Я был бы мёртв. По-настоящему. Лежал бы в земле, на городском кладбище, под каменной плитой. Но меня бы помнили. Она. Моя жена. Я помню её лицо, помню каждую чёрточку, каждую улыбку — только имя рассыпается пеплом, стоит попытаться его произнести. И она бы помнила меня. Оплакивала. Приходила на могилу. Оставляла цветы.

Все, кого я знал, помнили бы меня. Коллеги, клиенты, друзья. Я прожил жизнь, и эта жизнь оставила след. Пусть недолгий, пусть в масштабах вечности — ничтожный, но след. Меня бы помнили.

А потом — Страшный суд. Мои дела, мои контракты, каждое слово, сказанное в зале суда. Я знал, что меня ждёт. Я был честным адвокатом. Не брал грязных дел, не выгораживал мерзавцев. Рай. Я попал бы в Рай.

А теперь — ничего. Меня нет. Для неё, для всех, кого я знал. Я стёрт. Будто никогда не существовал.

Я сам выбрал это. Сам поставил подпись.

Зачем?

Ради второго шанса. Ради возможности всё изменить. Вернуть её. Вернуть прошлое.

Я усмехнулся — горько, зло.

Кого я обманываю. Это невозможно. Даже если я стану ангелом — а это само по себе почти безумие, — пройдут столетия, прежде чем я поднимусь в иерархии бессмертных до ранга, который позволит мне менять Акт о мироздании. Столетия. А она — смертная. Её давно не будет в живых. Я могу вернуть себе её имя, но её саму — никогда.

Я сидел и смотрел на тёмную воду в фонтане. Лист медленно кружился на поверхности. Ветер подгонял его к краю, но он всё не тонул.

Я поднялся и пошёл дальше.

Город кончился незаметно. Улицы стали шире, дома — реже, потом пошли заборы, сады, пустыри. Я вышел за городскую черту и двинулся по просёлочной дороге в сторону холмов.

Трава была мокрой после ночного дождя, ботинки быстро промокли, но я не обращал внимания. Поднялся на холм. Отсюда город был виден как на ладони — черепичные крыши, шпили соборов, дым из труб. Чужой город. Чужая жизнь.

Я постоял, глядя вниз, потом двинулся дальше. В лес.

Лес встретил меня тишиной. Здесь было сыро, пахло прелой хвоей и грибами. Я брёл между деревьями, не разбирая дороги. Ветки цеплялись за сюртук, под ногами хлюпала грязь. Я не замечал.

Что я делаю? Зачем я здесь?

Ответа не было. Я просто шёл. Просто не хотел возвращаться.

Сумерки начали сгущаться незаметно. Я и не заметил, как день перетёк в вечер. Лес стал темнее, тени длиннее. Пора было возвращаться. Или нет. Какая разница?

Я остановился.

В лесу было слишком тихо.

Птицы замолкли. Ветра не было. Даже ветки не скрипели. Тишина стояла такая плотная, что звенело в ушах.

Я медленно расстегнул кобуру и достал револьвер.

Они появились беззвучно. Вышли из-за деревьев — сначала один, потом ещё трое, потом ещё. Высокие, жилистые, в тёмных плащах. Лица бледные, глаза горят тусклым жёлтым светом. Вурдалаки. Наёмники. Я слышал о таких — они брались за любую работу, если платили достаточно. Кто-то заплатил им за мою голову.

Их было много. Десяток, не меньше. Они окружали меня полукольцом, отрезая путь к городу. Двигались медленно, плавно, как хищники, уверенные в своей добыче.

Первый прыгнул.

Я выстрелил. Грохот разорвал тишину. Вурдалак взвизгнул — звук был тонкий, режущий уши, — схватился за грудь и рухнул лицом в грязь.

Остальные бросились разом.

Я побежал.

Ветки хлестали по лицу. Корни цеплялись за ноги. Я мчался сквозь лес, не разбирая дороги, слыша за спиной их топот — лёгкий, быстрый, нечеловеческий. Они бежали быстрее меня. Намного быстрее.

Один выскочил справа. Я выстрелил на бегу — попал в плечо. Вурдалак пошатнулся, но не отстал. Другой зашёл слева, перекрывая путь. Я рванул вправо, в овраг, скатился вниз, вскочил. Сверху уже летели.

Я выстрелил дважды. Один — в грудь, рухнул. Второй — мимо.

Патроны кончались.

Я прижался спиной к стволу старого дуба, переводя дыхание. Лёгкие горели. В боку кололо. Револьвер в руке — тяжёлый, горячий. Я проверил барабан. Три патрона. Три выстрела против семерых.

Они снова окружили. Медленно, не торопясь. Знали, что мне некуда бежать. Их жёлтые глаза светились в сумерках, как угли.

Я поднял револьвер.

И вдруг подумал о Сере.

О том, как она сидела на кушетке, кутаясь в шаль. Как её голова лежала на моём плече. Как она сказала: «И вы остались».

Я не могу умереть здесь. Не сейчас. Не так. Не ради этого я заключил контракт. Не ради этого вернулся.

Один из вурдалаков шагнул вперёд. Крупнее остальных. Вожак. Он поднял руку — длинные пальцы заканчивались когтями, чёрными, блестящими, как обсидиан.

Я выстрелил. Пуля вошла в грудь. Вожак пошатнулся, но не упал. Когти полоснули воздух — я едва успел отклониться. Острая боль обожгла плечо. Сюртук расползся, ткань пропиталась кровью.

Я выстрелил снова. В голову. Вожак взвыл и начал заваливаться — медленно, нехотя.

Остальные замерли. На мгновение.

Я бросился бежать.

За спиной — топот, хриплое дыхание, погоня. Они не отставали. Я слышал их — ближе, ещё ближе. Ветки хрустели уже не под моими ногами — под их когтистыми лапами.

Я вырвался из леса на открытое пространство. Вдалеке, на холме, горели окна поместья Архивальсов. Тёплый, жёлтый свет. Спасение.

Я побежал к нему.

Ноги вязли в мокрой траве. Дыхание сбилось. Кровь из плеча текла по руке, пальцы онемели. Я сжимал револьвер из последних сил.

Сзади — шорох. Ближе. Совсем близко.

Я обернулся, вскинул револьвер, выстрелил. Последний патрон. Вурдалак отшатнулся, схватился за горло, но не упал. За ним — ещё трое.

Я побежал снова.

Ворота. Ближе. Ещё ближе. Я влетел во двор, споткнулся о камень и рухнул на мокрую землю. Тело пронзила боль — плечо, колено, рёбра. Я попытался подняться, но руки подломились.

Перед глазами всё поплыло.

Где-то рядом раздался глухой удар — камень о камень. Потом ещё один. Короткий вскрик. И тишина.

Я лежал на земле, чувствуя, как холод поднимается от мокрой травы к груди, к горлу, к лицу. Кровь толчками выходила из раны, смешиваясь с грязью. В ушах шумело.

Последнее, что я увидел — тёмное небо над головой и чей-то силуэт, склонившийся надо мной. Каменное лицо. Пустые глазницы.

Тихий.

Потом темнота.

Глава 10 Война двух

Я парил в темноте.

Ни боли, ни холода, ни страха. Только пустота — бесконечная, вязкая, как чёрная вода. Я не помнил, как здесь оказался. Не помнил, что было до. Только смутное ощущение, что я бежал, падал, терял кровь. А потом — ничего.

Из темноты проступил силуэт.

Сначала — лёгкое свечение, голубоватое, холодное. Потом оно сгустилось, обрело форму. Женская фигура. Платье тёмное, простое. Волосы распущены. Лицо...

Я узнал его сразу.

Она.

Я смотрел на неё и не мог дышать. Каждая чёрточка, каждая ресница, каждая морщинка у губ — всё было на месте. Всё было настоящим. Я помнил это лицо лучше, чем своё собственное. Только имя — имя рассыпалось пеплом, стоило потянуться к нему мыслью.

— Здравствуй, Корвус, — сказала она.

Голос. Её голос. Мягкий, низкий, с лёгкой хрипотцой. Тот самый, который я слышал каждое утро и каждый вечер. Который будил меня и желал спокойной ночи.

— Ты... — мой голос сорвался. — Ты не она.

— Конечно, не она, — она улыбнулась. — Но тебе ведь так легче? Смотреть на знакомое лицо. Слышать знакомый голос. Ты всегда был сентиментален, Корвус. Даже когда притворялся циником.

Я молчал. Смотрел на неё — на него, на Смерть в её обличье, — и ничего не мог с собой поделать. Сердце колотилось где-то в горле. Хотелось протянуть руку. Коснуться. Убедиться, что она настоящая. Хотя знал — нет.

— Зачем ты здесь? — спросил я.

— Навестить должника, — она склонила голову к плечу. Тот самый жест. — Ты провалил задание, адвокат. Месяцы прошли, а ты всё топчешься на месте. Копаешься в бумагах, бегаешь за девочкой, стреляешь по бутылкам. А Акт о мироздании всё так же далёк от тебя, как в первый день. Я, конечно, не тороплюсь, всё-таки я бессмертна и не способна умирать. Но ты — другое дело. Ты вновь, на грани жизни и смерти.

— Я ищу путь, — сказал я.

— Ты ищешь оправдания. — Её голос стал жёстче. — Ты увлёкся. Забыл, зачем вернулся. Думаешь, я дал тебе вторую жизнь, чтобы ты играл в благородного защитника?

— Я не играю.

— Конечно, играешь. — Она шагнула ближе. — Ты смотришь на неё и видишь меня. Ты цепляешься за неё, потому что боишься остаться один. Потому что твоя вечность пуста, и ты пытаешься заполнить её чужим теплом. Это жалко, Корвус.

Я сжал кулаки.

— Заткнись.

— А то что? — она усмехнулась. — Ударишь меня?

Я смотрел в её глаза — в её глаза — и чувствовал, как внутри закипает ярость. Бессильная, бесполезная.

— Чего ты хочешь? — спросил я.

— Чтобы ты помнил, зачем живёшь. — Она подошла вплотную. Её лицо было совсем близко. Я чувствовал холод, исходящий от неё. — Девочка умирает. Ты ранен и беспомощен. А я всё жду, Корвус. И моё терпение не бесконечно.

Она подняла руку и коснулась моего лица. Пальцы были ледяными.

— Проснись, — сказала она её голосом. — И помни.

Я открыл глаза.

Потолок. Трещина в штукатурке. Паутина в углу. Моя комната в поместье Архивальсов.

Я лежал на спине, в своей постели. Тело было чужим — тяжёлым, непослушным. Плечо горело огнём, боль пульсировала при каждом ударе сердца. Я попытался пошевелиться — и зашипел сквозь зубы. Рана. Перевязана. Кто-то стянул её бинтами, туго, умело.

Я скосил глаза.

Сера сидела в кресле у окна. Бледная, с тёмными кругами под глазами. В руках — раскрытая книга, но она не читала. Смотрела на меня.

— Очнулся, — сказала она.

Голос был усталым, но спокойным. Она закрыла книгу, отложила на подоконник.

— Сколько я... — голос мой прозвучал хрипло, как чужая речь.

— Почти сутки. Ночь и день. Сейчас вечер.

Я прикрыл глаза. Сутки. В голове шумело, мысли путались. Видение. Смерть в её обличье. «Помни». Я помнил. И ещё она сказала... что-то важное. Что-то о...

— Где Михаэль? — спросил я.

Сера нахмурилась.

— Я думала, он с тобой.

Внутри всё похолодело.

— Я ушёл один.

Сера медленно покачала головой.

— Он не возвращался.

Я сел. Резко, слишком резко — плечо взорвалось болью, перед глазами поплыли тёмные круги. Я упёрся здоровой рукой в матрас, пережидая приступ.

— Что ты делаешь? — Сера подалась вперёд. — Лежи, тебе нельзя...

— Когда ты видела его в последний раз? — перебил я.

Она замолчала. Потом ответила:

— Вчера утром. Вскоре после того, как ты ушёл. Я слышала его шаги в коридоре. Потом хлопнула входная дверь. Я подумала, он пошёл за тобой.

— Он что-нибудь оставил? Записку?

— Ничего. Я проверила его комнату. Пусто.

Я сжал зубы. Михаэль ушёл. Не попрощался, не предупредил, не оставил ни слова. Просто исчез. Он не мог просто взять и уйти, что-то случилось.

Я опустил ноги на пол. Холодный, как всегда. По телу пробежала дрожь. Я сидел на краю кровати, собираясь с силами. Плечо ныло, рука висела плетью, но это было терпимо. Терпимо.

— Куда ты? — спросила Сера.

— Искать его.

Я попытался встать. Ноги держали плохо, комната качнулась. Я ухватился за спинку кровати, пережидая головокружение.

Сера поднялась с кресла. Подошла ближе. Остановилась в шаге.

— Ты едва стоишь.

— Это не важно.

— Важно. — Её голос стал твёрже. — Ты потерял много крови. Если ты выйдешь сейчас, ты упадёшь за воротами. И Тихий снова понесёт тебя в дом.

— Мне плевать.

Я шагнул к двери. Ноги подкашивались, перед глазами всё плыло, но я шёл. Сера метнулась наперерез и встала в дверях, загораживая проход. Руки раскинула, вцепилась в косяки.

— Не пущу, — сказала она.

— Отойди.

— Нет. Ты убьёшь себя.

Я смотрел на неё. Бледная, измученная, с кругами под глазами. Но стоит насмерть. Не отводит взгляд.

— Он был со мной тринадцать лет, Сера. — Голос мой прозвучал глухо. — Тринадцать. Я не могу сидеть и ждать.

— А я не могу смотреть, как ты подыхаешь! — выкрикнула она.

Я замолчал. Она тяжело дышала, но не двигалась с места.

— Ложись, — сказала она уже тише. — Хотя бы до утра. А там — делай что хочешь.

Я стоял, покачиваясь. Плечо горело. В висках стучало. Перед глазами плыли тёмные круги. Я смотрел на Серу — на её бледное лицо, на распущенные волосы, на то, как она вцепилась в косяки, — и хотел что-то сказать. Что-то важное. Что-то...

Потолок накренился.

Я рухнул, даже не поняв, как это произошло. Просто ноги подкосились, и мир перевернулся. Последнее, что я увидел — лицо Серы, искажённое страхом, и её руки, пытающиеся меня подхватить.

Тьма.

...

Род Архивальсов и род Вальдес испокон веков служили престолу. Их предки стояли плечом к плечу ещё при Михаиле Великом — не в первом ряду, но достаточно близко, чтобы заслужить дворянский титул не по праву рождения, а потом и кровью. Земли, гербы, место в императорском совете — всё это было добыто мечом и верностью.

Столетия два рода жили в мире. Заключали браки, вели совместные дела, делили влияние. Архивальсы славились как законники и дипломаты, Вальдес — как воины и торговцы. Они дополняли друг друга. Никто не помнил, чтобы между ними была вражда. Да и с чего бы? Общая история, общая кровь, общие интересы.

Всё изменилось в один вечер.

Был приём у губернатора — обычное светское мероприятие, скучное, с танцами и картами. Никто уже не помнит, что именно произошло. Говорят, молодой Архивальс не так посмотрел на дочь Вальдес. Или дочь Вальдес сказала что-то лишнее о матери Архивальса. Или кто-то выиграл в карты слишком много и не поделился. Слово за слово, вспышка, оскорбление.

Мелочь. Обычная дворянская неурядица.

Но через неделю в поместье Вальдес нашли мёртвым младшего сына. Убийство. Кто — неизвестно. Следов не осталось. Но кто-то шепнул, что видел у ворот человека в цветах Архивальсов. Шепоток разросся в слух, слух — в обвинение. Доказательств не было. Но Вальдес они были не нужны. Они знали, кто виноват.

На самом деле в роду Вальдес тогда шла своя грызня за наследство. Младший сын мешал старшему, и его убрали свои же. Но кому до этого дело, когда есть удобный враг?

Вальдес ударили в ответ. Подставили старшего сына Архивальсов на службе — тот лишился должности и застрелился от позора. Архивальсы не остались в долгу: перекупили партнёров Вальдес, разорили один из их торговых домов. Вальдес ответили ядом — умерла молодая жена среднего Архивальса. Архивальсы наняли убийц — погиб глава рода Вальдес.

И пошло.

Война, которая никогда не объявлялась официально. Никто не выходил с мечом в чистом поле, никто не собирал армий. Они портили друг другу жизнь методично, из поколения в поколение. Мешали карьере сыновей, травили дочерей, перехватывали контракты, влезали в браки, чтобы разрушить их изнутри. Каждое поколение знало: Вальдес — враг. Архивальс — враг. Почему? Неважно. Первое убийство забылось. Истинная причина — тем более. Осталась только месть. Чистая, беспримесная, передаваемая от отца к сыну как фамильная ценность.

Сколько это длилось — никто не считал. Сто лет? Двести? Архивы молчат. Но к концу Вальдес были почти истреблены. Архивальсы — обескровлены и разорены. Последний представитель рода Вальдес умер при загадочных обстоятельствах, не оставив наследников. Архивальсы выдохнули. Решили, что война окончена.

Глава 11 Затишье

Я проснулся утром. По-настоящему проснулся — не вынырнул из липкого забытья на пару минут, чтобы снова провалиться в темноту. Голова была ясной. Плечо болело, но уже не горело огнём, а ныло — тупо, терпимо, как старый синяк.

Я сел на кровати. Огляделся. Моя комната. Трещина в штукатурке на месте. Паутина в углу — тоже. На тумбочке стоял кувшин с водой, лежала чистая повязка и записка. Знакомый почерк, убористый, с наклоном влево: «Я внизу. Кричи, если что».

Кричать я не стал. Вместо этого осторожно спустил ноги на пол, посидел немного, привыкая к вертикальному положению, потом встал. Ноги держали. Уже хорошо.

Одеваться одной рукой было тем ещё приключением. Рубашка никак не хотела налезать на больное плечо, я шипел сквозь зубы, дёргал ткань и в итоге кое-как справился. Сюртук решил не надевать — плевать на приличия. В этом доме меня и так видели в худшем состоянии.

В коридоре было тихо. Я доковылял до лестницы и медленно, держась за перила, спустился. Каждая ступенька отдавалась в плече тупым толчком, но я терпел. Хуже бывало.

В холле стоял Тихий. Увидев меня, он чуть повернул голову — камень скрипнул о камень — и кивнул. Один раз. Сдержанно. Я кивнул в ответ.

Из кухни доносились голоса. Женские, оживлённые. Служанки — те самые, которых мы с Михаэлем наняли, кажется, целую вечность назад. Я уже и забыл, как звучит этот дом, когда в нём кто-то живёт, а не просто существует в ожидании смерти.

Я заглянул в кухню. Сера стояла у стола и что-то объясняла одной из девушек — молоденькой, рыжеволосой, с веснушками на носу. Вторая, постарше, возилась у плиты. Увидев меня, обе замерли. Сера обернулась.

— Очнулся, — сказала она.

Голос был ровным, но я заметил, как дрогнули её пальцы, сжимавшие край стола.

— Очнулся, — подтвердил я.

Она подошла, взяла меня под здоровую руку и молча усадила за стол. Я не сопротивлялся. Служанка постарше тут же поставила передо мной тарелку с кашей и чашку чая. Пахло вкусно. Я вдруг понял, что зверски голоден.

— Михаэль? — спросил я, беря ложку.

Сера покачала головой. Села напротив, обхватила ладонями свою чашку.

— Ничего. Тихий проверил окрестности — пусто. Следов нет.

Я кивнул и принялся за кашу. Она была горячей, с маслом, и я ел, стараясь не думать о том, что Михаэль исчез. О том, что я ничего не могу сделать. О том, что Сера смотрит на меня и молчит.

Когда я доел, то попытался встать, чтобы отнести тарелку. Сера рявкнула:

— Сиди.

Рыжая служанка прыснула в кулак. Я сел.

Вечером я вышел во двор. Воздух был холодным, пахло прелой листвой и дымом из трубы. Тихий стоял у ворот — неподвижный, как изваяние. Я подошёл, встал рядом.

— Ты что-нибудь чувствуешь? — спросил я. — След? Ауру? Хоть что-то?

Он покачал головой. Медленно, тяжело.

Я посмотрел на лес, откуда пришёл несколько дней назад. Тёмный, молчаливый. Там, среди деревьев, ещё могли валяться тела вурдалаков. Или то, что от них осталось.

— Он жив, — сказал я. Не вопрос. Утверждение.

Тихий не ответил. Просто стоял и смотрел в темноту.

Ночью я лежал в постели и слушал. За стеной кашляла Сера. Сухо, надрывно. Кашель то стихал, то возвращался снова. Я лежал и слушал, и ничего не мог сделать.

...

На следующий день в дверь постучали. Я как раз пытался застегнуть рубашку и матерился сквозь зубы, когда вошла служанка — та, что постарше, с седыми прядями в тёмных волосах. В руках у неё была чистая повязка и миска с тёплой водой.

— Госпожа велела принести, — сказала она и поставила всё на тумбочку. — Помочь?

Я хотел отказаться, но понял, что одной рукой перевязать плечо — та ещё задача. Уже открыл рот, чтобы согласиться, когда в дверях появилась Сера.

— Я сама, — сказала она служанке. — Иди.

Та кивнула и вышла. Сера взяла бинты, подошла ко мне.

— Снимай, — велела она.

Я стянул рубашку со здорового плеча, поморщился. Она молча осмотрела рану. Пальцы у неё были холодные, движения — осторожные. Я смотрел куда-то в стену, стараясь не дышать слишком громко.

— Выглядит паршиво, — сказала она наконец. — Но гноя нет. Уже хорошо.

— Приятно слышать.

Она хмыкнула и начала накладывать новую повязку. Бинт лёг туго, ровно — чувствовалось, что она делала это не впервые.

— Спасибо, — сказал я, когда она закончила.

— Завтра сам будешь, — ответила она и вышла, не оборачиваясь.

Днём я спустился в гостиную. Сера сидела в кресле с книгой, но не читала — смотрела в окно. Я сел напротив. Молчали.

— Расскажи что-нибудь, — попросил я. — О себе. О детстве.

Она удивлённо подняла бровь.

— Зачем тебе?

— Просто. Интересно.

Она помолчала, потом пожала плечами и начала рассказывать. Сначала неохотно, потом увлеклась. Отец учил её ездить верхом. Старая кошка Пуговка спала только на её подушке. А ещё она мечтала отправиться в кругосветное плавание. Жить на фрегате, видеть новые земли, чувствовать солёный ветер в лицо.

— И почему так и не отправилась? — спросил я. — В море, мне кажется, безопаснее, чем здесь.

Она посмотрела на меня. Взгляд стал серьёзным.

— Я не могу, — сказала она тихо. — Пока не узнаю, кто стоит за всем этим. Кто убил моего отца. Кто охотится на мою семью. Пока я не узнаю — я не могу просто взять и уехать.

Я кивнул. Понимал её. Слишком хорошо понимал.

Вечером я вышел во двор с револьвером. Левая рука. Плечо ещё ныло, но держать оружие я мог. Расставил бутылки на старой каменной стене, отошёл на пятнадцать шагов. Первый выстрел — мимо. Второй — мимо. Третий — задел горлышко, бутылка покачнулась, но не упала. Я выругался.

Сзади раздался смех. Я обернулся. Сера стояла на крыльце, кутаясь в свою неизменную шаль, и смотрела на меня.

— Ты похож на обиженного мальчишку, — сказала она.

— Заткнись.

Она рассмеялась снова — коротко, искренне. А потом закашлялась. Прижала ладонь к груди, согнулась. Я сделал шаг к ней, но она выставила руку — не надо. Кашель стих. Она выпрямилась, отдышалась и спустилась с крыльца.

— Дай я попробую, — сказала она.

— Что?

— Револьвер. Дай.

Я смотрел на неё с сомнением. Револьвер был тяжёлым — сталь, демоническая печать, не самая удобная рукоять. Но она уже тянула руки.

— Он тяжёлый, — предупредил я.

— Справлюсь.

Я вздохнул и встал за её спиной. Протянул револьвер, помог поднять. Её ладони легли на рукоять, мои — поверх её. Руки у неё дрожали — револьвер и правда был тяжеловат для неё. Я чуть поддержал, помогая навести на цель.

— Вон ту, крайнюю слева, — сказал я.

Она прищурилась. Выстрел грохнул, отдача толкнула её назад, в мою грудь. Бутылка разлетелась вдребезги.

Сера опустила револьвер и обернулась ко мне. Глаза горели, на губах — торжествующая улыбка.

— Видал? Самая меткая! А ты мажешь и меня ещё учить будешь.

Я усмехнулся.

— С одного выстрела выводы делаешь?

— С одного — самые верные.

Она вернула мне револьвер, развернулась и направилась к дому походкой победителя. На ходу бросила через плечо:

— Завтра ещё постреляем. Готовь бутылки.

Я смотрел ей вслед и поймал себя на том, что улыбаюсь.

...

На третий день я проснулся рано. Плечо уже почти не болело — только если резко поднять руку, простреливало до пальцев. Я оделся сам, без посторонней помощи, и спустился вниз.

В кухне уже хлопотали служанки. Рыжая что-то месила в миске, старшая возилась с чайником. Увидев меня, обе поздоровались. Я попросил чай, мне налили. Сера ещё не спускалась.

Я сидел в гостиной один, пил чай и смотрел в окно. Утро было серым, тихим. Где-то далеко лаяла собака. Обычные звуки. Обычная жизнь. Я почти забыл, каково это — просто сидеть и никуда не спешить.

Днём я снова стрелял. Уже лучше — четыре бутылки из пяти. Сера не вышла. Я забеспокоился, поднялся к ней, постучал.

— Войди, — раздалось из-за двери.

Она лежала в постели, бледная, с кругами под глазами. Книга валялась на одеяле — видимо, пыталась читать, но бросила.

— Просто устала, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — К вечеру буду в порядке.

Я кивнул и вышел. А внутри что-то сжалось. Холодное, липкое. Я знал, что она врёт. Знал, что ей хуже, чем она показывает. И знал, что ничего не могу с этим сделать.

Вечером она всё же спустилась. Выглядела лучше — или просто умело скрывала. Мы сели в гостиной. Камин горел, отбрасывая на стены тёплые отсветы. Сера взяла с полки книгу — старый, потрёпанный томик в тёмно-зелёном переплёте. «Мёртвые души» Гоголя. Я узнал издание — такие печатали лет двадцать назад, ещё при жизни её отца.

— Почитаю вслух? — спросила она.

— Читай.

Её голос звучал ровно, мягко. Я закрыл глаза и слушал. Чичиков, Манилов, Коробочка — весь этот странный, гротескный мир оживал в её чтении. Она читала с выражением, иногда чуть улыбаясь особо удачным фразам.

Она замолчала. Я открыл глаза. Она смотрела на меня.

— Ты вернёшься? — спросила она. — Когда найдёшь Михаэля. Ты вернёшься?

Я удивлённо поднял бровь.

— Конечно. Вы же мой клиент.

Она замерла. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то — я не успел разобрать, что именно. Потом она отвела взгляд и уткнулась в книгу. Губы сжались. Пальцы побелели на обложке.

Она продолжила читать. Голос стал чуть тише, но ровный.

Я смотрел на неё и медленно, с запозданием, понимал. Она спросила не об адвокате и клиенте. Она спросила о другом.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Но уголки губ дрогнули.

Ночью я лежал в постели и думал о том, что она спросила. И о том, что я ответил. И о том, что на самом деле хотел ответить.

За стеной кашляла Сера. Я слушал этот кашель и ждал утра.

Глава 12 Горизонт в огне

Утро началось как обычно. Я спустился в кухню, где уже вовсю хозяйничали служанки. Рыжая что-то помешивала в кастрюле, старшая резала хлеб. Увидев меня, обе поздоровались. Я кивнул в ответ и взял с подоконника свежую газету — управляющий приносил её из города каждое утро вместе с провизией.

Сера ещё не спустилась. Я налил себе чаю, сел за стол и развернул газету. Пробежал глазами по заголовкам. Городские новости, цены на зерно, объявления о продаже имений. Ничего интересного. Перевернул страницу — и замер.

«ОБОСТРЕНИЕ НА ЮЖНОЙ ГРАНИЦЕ. ИМПЕРАТОР ОБЪЯВЛЯЕТ ЧАСТИЧНУЮ МОБИЛИЗАЦИЮ. ПРИЗЫВУ ПОДЛЕЖАТ ВСЕ ДВОРЯНЕ В ВОЗРАСТЕ ДО СОРОКА ЛЕТ».

Я перечитал ещё раз. Южная граница. С кем у нас там война? С Шахинской Империей? Или опять горные княжества взбунтовались? Я так давно не следил за тем, что происходит в мире. Сначала дуэль, потом возвращение, потом дело Серы — все эти месяцы я жил в коконе, отрезанный от внешнего мира.

В кухню вошла Сера. Волосы распущены, под глазами тени — видимо, опять плохо спала. Она молча налила себе чаю и села напротив. Служанки, почувствовав, что господа хотят побыть одни, одна за другой выскользнули во двор.

— Что пишут? — спросила Сера, кивая на газету.

— Да так, — я отложил лист. — Забавно. Я за последнее время совсем перестал следить за тем, что творится в мире. А там, оказывается, много всего. На южной границе неспокойно. Император объявил мобилизацию. Призывают дворян до сорока лет.

Я говорил спокойно, даже равнодушно. Мало ли что происходит где-то там, далеко. У меня своих забот хватает.

Сера вдруг замерла. Чашка в её руках дрогнула.

— Мобилизация? — выдохнула она.

Я поднял на неё глаза. Она смотрела на меня с таким ужасом, будто я только что объявил, что в поместье чума.

— Сера, ты же прекрасно знаешь, что я мёртв, — сказал я.

Она медленно выдохнула. Плечи чуть опустились. Но в глазах всё ещё плескалась тревога. Потом закашлялась — сухо, надрывно, прижав ладонь к груди. Я пододвинул к ней чашку с чаем. Она отпила, кашель стих.

— Ты уверен? — спросила она, всё ещё тяжело дыша.

— Абсолютно.

Я сказал это твёрдо. Но про себя подумал: а что, если сохранились записи? Бумаги, архивы, реестры. Моё имя могло остаться в списках дворян, в военном ведомстве, в налоговых книгах. И если кто-то начнёт сверять документы — он увидит фамилию Кассиан. Он не вспомнит меня, но увидит, что такой человек существует. Или существовал.

А ещё небесный банк. Мой счёт. Душа не отправилась ни в Рай, ни в Ад — счёт просто не закрыли. Бюрократия.

Надо будет уточнить это у Смерти. Если получится.

Я отхлебнул чай. Холодный уже. Сера всё ещё смотрела на меня.

— Ты правда не боишься? — спросила она.

— Чего?

— Что тебя найдут. Что призовут. Что ты уйдёшь и...

Она не договорила. Отвела взгляд, уставилась в свою чашку. Снова закашлялась — на этот раз тише, но дольше. Я смотрел на неё и ничего не мог сделать. Только ждать, пока приступ пройдёт.

— Я покинул родной город несколько месяцев назад, — сказал я, когда она затихла. — Никто не знает, где я.

Она не ответила. Просто сидела и молчала. А я вдруг понял, что она боится не за меня. Или не только за меня. Она боится остаться одна. Снова.

Я хотел сказать что-то — но не нашёл слов.

Я оделся. Левая рука всё ещё ныла, но уже не так, чтобы я шипел при каждом движении. Сойдёт. Револьвер привычно лёг в кобуру. Я проверил барабан. Полный. На всякий случай сунул в карман запасные патроны — мало ли.

В гостиной пахло вчерашним чаем и пылью. Сера сидела в кресле у окна, закутанная в шаль, и смотрела на серое небо. Услышав мои шаги, обернулась. Под глазами — тени. Губы бледные. Но держится.

— Я ухожу, — сказал я.

— Когда вернёшься?

— К вечеру. Постараюсь найти Михаэля. Или хоть что-то.

Она кивнула. Поднялась, чтобы проводить меня до двери. Шаль сползла с плеча, она поправила её и вдруг закашлялась — сухо, надрывно, прижимая ладонь к груди. Отвернулась, пытаясь сдержаться, но кашель всё рвал и рвал тишину. Выпрямилась, перевела дыхание и посмотрела на меня — устало, но с вызовом, будто говоря: «Всё в порядке, не смотри так».

Я не стал ничего говорить. Просто кивнул и вышел. Уже на крыльце пробормотал себе под нос:

— Надо будет вызвать врача.

Дверь закрылась за мной с глухим стуком. Тихий, стоявший у крыльца, проводил меня взглядом пустых глазниц. Я кивнул ему — мол, охраняй. Он не ответил. Как всегда.

...

Город встретил меня серым небом и мокрой мостовой. Ночью прошёл дождь, и теперь лужи блестели в тусклом свете, отражая низкие тучи. Прохожие кутались в плащи, спешили по своим делам, и никому не было дела до человека в потёртом сюртуке с револьвером под мышкой.

Гостиница «Золотой лев» стояла на углу Рыночной и Прядильной — приличное заведение, не для простого люда. Я толкнул дверь и вошёл.

Внутри пахло воском, старым деревом и чем-то съестным. Чисто, но без роскоши. За стойкой стоял портье — лысоватый мужчина с усталым лицом и усами, которые видели лучшие дни. Он лениво протирал стакан и даже не поднял глаз.

— Мне нужен Ревальд, — сказал я, подходя.

Портье оторвался от стакана и посмотрел на меня так, будто я спросил, не здесь ли останавливался император.

— Ревальд? — переспросил он. — Такой... высокий, в синем сюртуке?

— Он самый.

— Ушёл вчера и не возвращался. Вещи в номере, но его самого нет.

Я помолчал. Потом спросил, не оставил ли он записки. Портье покачал головой и вернулся к своему стакану. Я вышел на улицу.

Пусто.

Ревальд исчез. Снова. Как в прошлый раз. Красиво появился, многообещающе поговорил, подарил отравленный медальон — и растворился. Классика.

Я постоял у входа, глядя на серое небо, и двинулся дальше. В городе был ещё один... скажем так, субъект, который мог знать хоть что-то. Если он, конечно, не сбежал, как все остальные.

...

«Жареный гвоздь» находился в переулке за Старым рынком. Место было не из приличных, но и не совсем дно. Так, серединка: пьяные мастеровые, мелкие торговцы, пара тёмных личностей по углам и вечный запах жареного лука, который въелся в стены, кажется, ещё до моего рождения.

Я толкнул тяжёлую дверь и вошёл.

Внутри было шумно. Где-то спорили о ценах на зерно, где-то ругались из-за проигранной в карты мелочи, а в углу компания подозрительного вида обсуждала что-то, понижая голоса. Я прошёл к стойке, заказал кружку чего-нибудь горячего и сел за свободный стол в углу — так, чтобы видеть вход и весь зал.

Информатор должен был быть здесь. Чёрт по имени Грегор — мелкий, юркий, с бегающими глазами и привычкой теребить мочку уха, того, что у него осталось. Левое ему отрезали лет десять назад, если верить слухам, за долги. Или за то, что сдал не того беса не тем демонам. Он никогда не уточнял, а я не спрашивал.

Пока я высматривал его в толпе, до меня долетали обрывки разговоров.

— ...на южной границе полная задница. Говорят, наши двери там чуть не захлопнули, представляешь? Цепь миров едва не порвалась...

— Да врут всё. Двери не имеют размера, через них хоть легион, хоть армада — проходят как один. Это тебе не калитка в сортир.

— А я слышал, германцы с запада вот-вот ударят. У них там союз с Шахинской империей, чтоб её. Эти черти теперь с двух сторон зажмут.

— А горные княжества? Они ж вроде нейтралы?

— Нейтралы, как же. Третьего года уже бунтовали против Империи. Сейчас решат, на чью сторону встать, — и встанут, зуб даю, не на нашу.

— А у Империи союзники есть?

— Коалиция, конечно, есть. Державы не воюют в одиночку. Но кто именно и на каких условиях — это пусть в столице решают. Нам бы здесь уцелеть.

— Мобилизацию вон объявили. Дворян до сорока гребут. Скоро и до нас доберутся.

— Меня не возьмут. У меня... эта... как её... подагра.

— У тебя подагра в голове, дурак.

В углу, за дальним столом, мелькнула знакомая фигура. Маленький, сутулый, в потёртом коричневом плаще. Сидит правым боком к залу — чтобы видеть всех, кто подходит, и не показывать отсутствующее ухо. Грегор.

Я поднялся, взял кружку и двинулся к нему. Он заметил меня сразу — дёрнулся, но не убежал. Умный. Бежать от меня пока не за что.

— Кассиан, — прошелестел он, когда я сел напротив. Голос у него был тихий, как шорох бумаги. — Давно не виделись.

— Давно, — ответил я. — Есть разговор.

Он усмехнулся — беззубо, жутковато — и поставил на стол маленькие песочные часы. Перевернул. Песок тонкой струйкой побежал вниз.

— Минута, — сказал он. — Потом я ухожу. Что тебе нужно?

— Михаэль. Мой бывший хранитель. Пропал два дня назад. Мне нужно знать, где он и кто его забрал.

Грегор пожевал губами. Его единственное ухо чуть дёрнулось — верный признак, что он что-то знает.

— Сложный вопрос, — прошелестел он. — Очень сложный. Такие вещи стоят...

— Я заплачу. Назови цену.

Он назвал. Я мысленно присвистнул, но кивнул. Торговаться сейчас — терять время.

— Хорошо, — он наклонился ближе. — Твой хранитель...

Дверь таверны распахнулась с грохотом.

Я обернулся. В зал вошли жандармы. Пятеро. В серых мундирах, при саблях, с тяжёлыми дубинками на поясах. Лица — каменные, взгляды — цепкие, как у псов, взявших след. Старший — грузный, с рыжими усами и шрамом через левую бровь — вышел вперёд и гаркнул:

— Всем оставаться на местах! Проверка документов!

Зал затих. Кто-то выругался себе под нос, кто-то начал шарить по карманам. Грегор побледнел и схватился за свои песочные часы.

— Мне пора, — прошептал он.

— Сиди, — сказал я сквозь зубы. — Привлекать внимание хуже.

Жандармы двинулись по залу. Подходили к столам, требовали бумаги, вглядывались в лица. Один из них — молодой, с прыщавым лицом и злыми глазами — перевернул чей-то стакан, и по столу разлилось пиво. Посетитель вскинулся, но наткнулся на взгляд жандарма и осёкся.

Я сунул руку во внутренний карман. Пусто.

В другой. Пусто.

В карман сюртука. Ничего.

Холодок пробежал по спине. Документов не было. Ни бумаг с печатью, ни старого адвокатского удостоверения, ни даже той просроченной лицензии, которую я таскал по привычке. Ничего.

Украдены. Когда? В толпе у гостиницы? По дороге? Я не чувствовал ни прикосновения, ни рывка. Профессиональная работа.

— Твою мать, — прошептал я.

Грегор посмотрел на меня, на жандармов, на пустой карман, из которого я так ничего и не достал, и его лицо стало цвета старой простыни.

— У тебя нет документов, — констатировал он.

— Заткнись.

— У тебя нет документов, и ты сидишь за моим столом.

— Заткнись, Грегор.

Он схватил свои часы, сунул за пазуху и начал привставать. Я схватил его за рукав.

— Сиди. Я сказал — сиди.

Жандармы приближались. Тот, с прыщавым лицом, уже смотрел в нашу сторону. Его взгляд задержался на мне, на моём потёртом сюртуке.

Я лихорадочно соображал. Бежать? Глупо. Их пятеро, у них сабли, а у меня — револьвер, из которого я попадаю через раз. Драться? Ещё глупее. Поднять шум, смешаться с толпой? Может сработать, если...

И тут я почувствовал взгляд.

Не жандармский. Другой. Тяжёлый, холодный, он давил на затылок, как пальцы мертвеца. Я медленно обернулся.

В дальнем углу, у стены, стояли трое. Высокие, в тёмных плащах с капюшонами, надвинутыми низко на лица. Они не двигались. Просто стояли и смотрели на меня. И в этом взгляде не было ни любопытства, ни случайности. Только ожидание. Терпеливое, голодное.

Те самые. Из леса. Которые гнались за мной, рвали плечо когтями и убили бы, если бы не Тихий. Я узнал их не по лицам — лиц я не видел. По тому, как они стояли. По тому, как воздух вокруг них казался холоднее.

Господи. Почему именно сейчас. Почему именно здесь. Почему именно со мной.

Тот, что стоял ближе, сбросил капюшон. Бледное лицо, ввалившиеся щёки, горящие жёлтым огнём глаза. Рот растянулся в ухмылке, обнажая острые, как иглы, зубы. Он не произнёс ни слова. Просто прыгнул.

Я едва успел отшатнуться. Когти полоснули воздух в том месте, где только что была моя голова. Вурдалак приземлился на стол, опрокинув кружки, и тут же метнулся ко мне. Я выхватил револьвер, выстрелил в упор. Пуля попала в плечо — тварь взвыла, но не остановилась. Когтистая лапа ударила меня в грудь, и я отлетел назад, врезавшись спиной в стойку.

В зале начался хаос.

Двое других вурдалаков бросились в толпу. Один вцепился зубами в горло мастерового — тот захрипел и рухнул, заливая пол кровью. Второй прыгнул на жандарма с рыжими усами, повалил его на пол и начал рвать когтями. Жандарм закричал, попытался достать саблю, но тварь была быстрее.

Посетители, кто с криком, кто с матом, повскакивали с мест. Кто-то пытался бежать к выходу, кто-то хватал что попало под руку — табуреты, бутылки — и лез в драку. Здоровенный детина в кожаном фартуке обрушил табурет на голову ближайшего вурдалака. Табурет разлетелся в щепки, а тварь даже не покачнулась — только обернулась и полоснула когтями по его животу. Детина рухнул, прижимая руки к распоротому брюху.

Оставшиеся жандармы пытались отбиваться. Один рубанул саблей по вурдалаку — клинок вошёл в плечо, но тварь вырвала оружие и отшвырнула. Другой жандарм, молодой, с перекошенным от страха лицом, выстрелил из пистолета. Пуля попала вурдалаку в грудь, но тот лишь пошатнулся и прыгнул на стрелявшего.

Я с трудом поднялся, хватая ртом воздух. Грудь горела от удара, перед глазами плыло. Револьвер всё ещё был в руке. Я выстрелил в своего противника — попал в голову. Тварь взвыла, схватилась за лицо и рухнула на колени. Я не стал ждать, пока она поднимется.

Грегор уже был рядом, дёргал меня за рукав.

— На кухню! Чёрный ход! Живо!

Мы бросились в коридор. Сзади грохотало, звенело, кто-то кричал. Кухня встретила нас жаром и дымом — где-то уже горело, видимо, опрокинули лампу. Мы бежали, налетая на кастрюли и бочки.

— Сюда! — крикнул Грегор, сворачивая в узкий проход.

И тут он замер. Из его груди, чуть ниже левой лопатки, вылезло лезвие кухонного ножа. Грегор захрипел, глаза расширились, изо рта потекла кровь. Он покачнулся и начал заваливаться вперёд.

— Твой ангел-хранитель... — прохрипел он. — Его...

Он рухнул лицом вниз и затих. Из спины торчал нож.

Я поднял глаза. В конце коридора, в пяти метрах от нас, стоял вурдалак. Тот самый, что упал от выстрела в голову. Капюшон слетел, на виске — рваная рана от пули, но он стоял. Ухмылялся. Его правая рука была поднята, и вокруг неё, в воздухе, левитировали ещё два кухонных ножа. Они медленно вращались, поблёскивая в тусклом свете.

— Ты быстрый, — проскрежетал он. Голос был как нож по стеклу. — Но я быстрее.

Он метнул ножи.

Я выстрелил.

Пуля попала в плечо, тварь дёрнулась, и ножи ушли в сторону. Один вонзился в стену рядом с моей головой, второй — в потолок. Я не стал ждать третьего захода. Бросился в ближайший проём, выбил плечом какую-то дверь и оказался в зале. В самом пекле.

Всё горело. Стены, потолок, столы. Люди — кто живой, кто мёртвый — лежали вперемешку с вурдалаками. Жандармов я не видел. Дым ел глаза, дышать было почти невозможно.

Я рванул к окну. Большое, закопчённое, с мутным стеклом. Не думая, закрыл лицо рукой и прыгнул.

Стекло брызнуло осколками. Я вылетел наружу, в холодный воздух, в серый день, и рухнул на мостовую. Плечо взорвалось болью, из порезанной щеки потекла кровь. Я лежал на мокрых камнях, хватая ртом воздух, и смотрел, как из окон «Жареного гвоздя» валит чёрный дым.

Сзади, из переулка, послышался топот. Я с трудом поднялся на ноги, прижимая руку к плечу. Бежать. Бежать, пока не догнали. Пока не поняли, что я ещё жив.

Я бежал, хватая ртом холодный воздух, и думал о том, что второй раз за месяц меня пытаются убить. Второй раз за месяц я убегаю от тварей, которые хотят меня прикончить. Второй раз за месяц я теряю того, кто мог дать ответы.

— Надеюсь, если я умру, в аду будет спокойнее...

Глава 13 Я вернусь

До поместья я добрался далеко за полночь.

Не спрашивайте, как шёл. Я и сам не помнил. Темнота, холод, боль в плече — вот и все воспоминания. Город остался позади, где-то за холмами, и я не знал, горит он ещё или уже догорел. Не оглядывался. Просто переставлял ноги, пока впереди не замаячили жёлтые окна поместья.

Маяк для утопающего.

У крыльца силы кончились окончательно. Я прислонился спиной к дверному косяку, сполз вниз и остался сидеть на холодных камнях. Стучать не было сил. Да и незачем. Всё равно услышат.

Через минуту — или десять, кто считал — дверь открылась.

Служанка, та самая, седая. Всплеснула руками, охнула, попятилась.

— Батюшки... Господин Корвус! Да на вас лица нет!

— Всё хорошо, — выдавил я. Губы едва слушались. — Я в порядке...

Она уже кричала в дом:

— Госпожа! Госпожа, скорее!

Я услышал шаги на лестнице. Быстрые, лёгкие. Сера появилась в проёме — босиком, в ночной рубашке, поверх наброшена та самая шаль, которую я помнил по каждой нашей ночной встрече. Волосы распущены, лицо белое, под глазами залегли глубокие тени.

Она остановилась на пороге. Окинула меня взглядом. Разорванный рукав. Тёмное пятно на плече, расползшееся по ткани. Ссадины на руках. Кровь, уже запёкшаяся, чёрная в лунном свете.

— Ты сказал — к вечеру, — произнесла она. Голос был ровным, но в нём звенело что-то опасное, как натянутая струна. — Сейчас глубокая ночь.

— Знаю. Прости.

Она ничего не ответила. Подошла, взяла меня под здоровую руку и молча потащила в дом. Я не сопротивлялся. Да и не смог бы.

В гостиной она усадила меня на диван. Служанка принесла воду, чистые тряпки, ножницы, бинты. Сера выпроводила её коротким кивком, даже не взглянув. Мы остались одни. В дверях, как всегда, молчаливой глыбой застыл Тихий.

Она разрезала рукав моей рубашки. Старая рана открылась, свежая кровь смешалась с грязью. Сера молча промывала плечо, и я шипел, вцепившись пальцами в обивку дивана.

— Рассказывай, — сказала она наконец.

Я рассказал обо всех событиях, что произошли за последние несколько часов.

Она слушала, не перебивая. Когда я закончил, рана уже была перевязана. Сера отложила бинты и вытерла руки о край шали.

— Значит, опять ничего, — сказала она. Не спросила. Подвела черту.

— Да.

Она встала и отошла к окну. Повернулась спиной, обхватила себя руками. Молчала долго.

— И что теперь? — спросила наконец, не оборачиваясь.

— Понятия не имею.

— Ты всегда так? — она резко повернулась. — Срываешься с места, лезешь в пекло, а потом возвращаешься с пустыми руками и даже не знаешь, куда идти дальше?

— У меня не было времени на план. Михаэль пропал. Ревальд исчез. Единственный информатор мёртв. Что мне оставалось?

— Может, для начала не терять документы?

Я сжал зубы. Она была права. Во всём права. И от этого становилось только хуже.

— Ты думаешь, мне это нравится? — вырвалось у меня. Голос сорвался, в нём смешались боль, усталость и что-то ещё, чему я сам не мог подобрать названия. — Думаешь, я встаю по утрам и мечтаю о том, чтобы меня снова грызли вурдалаки? Чтобы я опять бежал, как загнанный пёс, по мокрым переулкам, не зная, доживу ли до рассвета?

— Никто тебя не заставлял...

— А я мог бы сидеть у камина, — перебил я. — С чашкой горячего чая. В тишине. В тепле. Рядом...

Я осёкся. Слова застряли поперёк горла.

— Вместо этого я сижу перед тобой в разорванной рубашке, в крови, — продолжил я глухо. — Михаэль пропал. Информатор мёртв. Документов нет. И я понятия не имею, что делать завтра. А ты ещё и злишься на меня за то, что я вообще вернулся.

Она шагнула ко мне.

— Я злюсь не потому, что ты вернулся, — сказала она. Голос дрожал. — Я злюсь, потому что ты мог не вернуться.

— Но вернулся же.

— Сегодня. А завтра? Послезавтра? Сколько ещё раз ты выпрыгнешь в окно горящей таверны, прежде чем не долетишь до земли?

Она остановилась в двух шагах от меня. Смотрела прямо в глаза.

— Ты сам предложил помощь, Корвус. Я не просила. Ты пришёл и сказал: «Я помогу». А теперь ты сидишь тут и жалеешь себя. Жалеешь, что ввязался. Что потратил время. Что из-за меня ты здесь, а не у своего камина с чашкой чая.

— Я не...

— Тогда чего ты хочешь?

Я открыл рот — и закрыл. Потому что не знал, что ответить.

Она выдохнула. Медленно, тяжело. Плечи опустились.

— Если тебе здесь не место, — сказала она тихо, — уходи.

— Что?

— Уходи, Корвус. Сегодня. Завтра. Когда захочешь. Я не держу. Я тебя не нанимала и не связывала никакими обещаниями. Ты свободен.

— Сера...

— Уходи, — повторила она. — Только не надо делать вид, что ты приносишь себя в жертву. Я этого не просила. И не приму.

Она развернулась и пошла к двери. У самого порога замерла — на секунду, не дольше. Будто ждала чего-то. Но я молчал.

Она вышла.

Шаги простучали по лестнице. Хлопнула дверь наверху.

Я остался сидеть на диване. Смотрел на свои руки — грязные, в ссадинах, с бурыми разводами чужой и своей крови. В камине догорали угли. Тихий стоял в дверях и молчал.

— Знаю, — сказал я ему. — Сам виноват.

Каменное лицо не дрогнуло.

Я откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. Плечо ныло. В груди было пусто и холодно, будто туда залили осеннюю воду.

За стеной, наверху, снова закашляла Сера.

...

Меня разбудил стук в ворота.

Не сразу понял, где нахожусь. Потолок с трещиной, паутина в углу, пружины дивана впиваются в спину — гостиная поместья. Камин прогорел, в комнате стоял холод. Плечо ныло тупой, привычной болью. Бинты на ощупь влажные — видимо, за ночь рана снова открылась.

За окном едва серело.

Стук повторился. Громкий, настойчивый, с металлическим отзвуком — били не в дверь, а в наружные ворота. Кто-то стоял за оградой и явно не собирался уходить без ответа.

Я сел. Пальцы не гнулись от холода. Сюртук висел на спинке стула — рваный, грязный, в бурых пятнах. Надевать его не имело смысла. Пошёл как был: в рубашке с закатанным рукавом, босиком, с револьвером за поясом на всякий случай.

Ворота скрипнули.

За ними стояли двое. Военная форма: серые мундиры с тёмно-синим кантом, высокие сапоги, фуражки. При оружии — не сабли, револьверы в кобурах. Лица одинаковые: усталые, замкнутые, привыкшие не задавать лишних вопросов и не слышать лишних ответов.

Тот, что слева, окинул меня взглядом. Задержался на бинтах, проступивших сквозь ткань рубашки. Нахмурился.

— Вы кто?

— Дворецкий, — ответил я ровно. — Госпожа Архивальс ещё не вставала.

Правый прищурился. Слишком внимательно для человека, который говорит с прислугой. Что-то в его глазах мелькнуло — не подозрение, скорее профессиональная цепкость.

— Нам нужен Корвус Кассиан, — сказал левый. — Он проживает здесь?

— Временно, — ответил я. — Но господин Кассиан отлучился по делам.

Левый сунул руку за пазуху и достал плотный серый конверт. Протянул мне.

— Передайте лично в руки.

— Непременно.

Он помедлил ещё секунду. Правый снова скользнул взглядом по моему плечу, по бинтам, по босым ногам на холодных камнях. Ничего не сказал.

— Хорошего дня, — бросил левый.

Они развернулись и зашагали прочь. Я закрыл ворота, привалился спиной к холодному камню и разорвал конверт.

Повестка.

Плотная бумага, казённая печать, имперский герб. «Господину Корвусу Кассиану, дворянину...» Адрес — поместье Архивальсов. Дата явки — послезавтра. Место сбора — городские казармы. Пункт назначения — южная граница. Причина — частичная мобилизация в связи с обострением обстановки.

Я перечитал дважды. Потом ещё раз.

Я мёртв. Для всех смертных — мёртв. Память обо мне стёрта. Моего имени нет ни в чьей голове. И тем не менее — вот оно, выведенное чётким писарским почерком на казённом конверте. Вот адрес, по которому меня нашли. Вот повестка, которую мне вручили.

Кто-то знает. Кто-то помнит. Или — что хуже — кто-то сверял бумаги, архивы, списки, и моё имя всплыло из небытия, как утопленник.

Я сжимал конверт, пока костяшки не побелели.

Скрипнула дверь дома. Я поднял голову.

На пороге стояла Сера. Босиком, в ночной рубашке до пят, поверх накинута всё та же шаль. Волосы спутаны после сна, лицо бледное, тени под глазами стали ещё глубже. Но взгляд — прямой, цепкий.

— Кто это был? — спросила она. Голос звучал холодно, но я слышал в нём трещину — ту самую, вчерашнюю, которую она пыталась спрятать за злостью.

Я молча подошёл и протянул ей конверт.

Она взяла. Развернула бумагу. Я смотрел, как её лицо меняется: сначала брови чуть сдвинулись, потом губы приоткрылись, потом глаза расширились. Она подняла их на меня.

— Это... повестка?

— Да.

— Но ты же... — она запнулась. — Ты говорил, что мёртв. Что тебя не помнят. Что никто не знает, где ты.

— Говорил.

— Тогда как?

— Понятия не имею.

Она смотрела на меня. В уголках глаз собиралась влага — не слёзы ещё, но уже близко.

— Ты уедешь, — сказала она. Не спросила.

— Должен.

— Но там же... — голос дрогнул. — В газетах пишут, что на границе неспокойно. Что собирают войска. Что это не просто манёвры.

— Войны нет, — перебил я. Сказал твёрже, чем думал. — Укрепление границы. Я съезжу и вернусь.

— Ты врёшь.

Я промолчал.

Она шагнула ко мне. Раз. Другой. А потом бросилась вперёд, уткнулась лицом в грудь, вцепилась пальцами в здоровое плечо — так, будто боялась, что я исчезну прямо сейчас.

— Прости меня, — прошептала она глухо, в ткань рубашки. — За вчерашнее. Я не хотела... Я не думала, что ты правда уйдёшь. Я просто испугалась...

— Всё в порядке.

— Нет. — Она подняла лицо. По щекам текли слёзы. — Ты помогаешь мне. Рискуешь жизнью. А я кричала на тебя. Гнала прочь. А теперь ты уезжаешь, и я...

— Я вернусь.

— Ты не можешь этого знать.

— Знаю.

Она смотрела мне в глаза — долго, не отводя взгляда. И я смотрел на неё. На это лицо. На эти губы. На морщинку у рта, которая появлялась, когда она сдерживала плач. На девушку, которая была живой, настоящей, здесь и сейчас. И на ту, другую, чья тень лежала на её чертах.

— Мне страшно, Корвус, — сказала она. — Не за себя. За тебя.

— Не бойся.

— Я люблю тебя.

Это прозвучало тихо, почти шёпотом. Она не отводила глаз.

— Я не знаю, когда это случилось. Не знаю, как. Но я не хочу, чтобы ты уезжал. Не хочу, чтобы ты умирал. Я хочу, чтобы ты остался.

Внутри что-то оборвалось. Глухо, беззвучно.

Я не мог ответить. Не имел права. Не потому, что ничего не чувствовал — наоборот, чувствовал слишком много. И почти всё это принадлежало не ей.

— Я вернусь, — сказал я.

Она всхлипнула и снова уткнулась лицом мне в грудь. Я поднял здоровую руку и осторожно, медленно, положил ладонь ей на затылок. Пальцы утонули в волосах. Она не отстранилась.

Мы стояли посреди двора, на холодной утренней траве. Ветер трепал её шаль. Где-то за оградой прокричала птица.

Я смотрел поверх её головы на серое, низкое небо.

Я не обещал ей любви. Не мог. Это было бы ложью — и предательством. Её. И той, другой, чьё имя рассыпалось пеплом.

Но я обещал вернуться.

И это обещание собирался сдержать.

...