Акадия

Часть 1

Пакетбот из Портленда пришел в Дальнюю Гавань незадолго до заката. Весь день пути сюда он боролся с северным ветром, и его экипаж вздохнул с облегчением после швартовки.

На берег сошел лишь один пассажир — очень рослый мужчина в темной одежде, неся дорожный заплечный мешок с кожаными лямками вместо подобающего джентльмену чемодана.

Двое местных жителей, что разгружали тюки и посылки, поторапливаемые капитаном, косились на сошедшего пассажира неодобрительно — длинные и гладкие черные волосы приезжего, спадающие на спину перевязанные шнурком, напоминали об индейцах, ещё бродивших по горам на материке. И вообще, приличный мужчина носит шляпу!

Но рослый словно не замечал неодобрительных взглядов. Мешок он легко забросил на плечо, и парень, уже спешивший к гостю, чтобы предложить донести вещи, остановился, разочарованный.

— Где здесь гостиница Аллена? — спросил у него рослый.

— Вон тот большой серый дом, мистер...

— Благодарю, — кивнул тот и легко зашагал, куда указано, словно груз не тяготил его.

А вот слова, кажется, тяготили.

...Люди легко шутят про смерть. Даже после своей войны. "Если тебе не хочется убить соседа, ты ещё не устал", — шутит однокурсник Руди Вернер, который снимает жилье вместе с двумя другими небогатыми и усердными студентами.

Он шутит об этом много и охотно, и не знает, что на мгновение Карантиру и вправду захотелось его убить. Просто за громкий голос и надоевший смех. Взять за горло, стиснуть пальцы и заставить просто замолчать.

Уезжая, сбегая из Бостона, Карантир оставляет Рудольфу Вернеру ключи от своей оплаченной квартиры — с условием пересылать ему письма и заботиться о растениях.

...Парусный пакетбот был невелик, каюты его тесны, словно тюремная камера — ни вытянуться, ни повернуться, — и из трёх дней и двух ночей он ни минуты не провел в тех каютах. Перенес на палубу постель, и даже в самую пасмурную ветреную ночь наслаждался простором, морским ветром, гулом волн и скрипом дерева вместо нескончаемого городского шума.

Хорошо, что он не знал заранее, каким испытанием для него окажутся большие города.

Прямо скажем, он многого не знал.

Теперь мягкие очертания покрытых еловым лесом холмов успокаивали его и притягивали взгляд, обещая желанное уединение. Поселок из пары десятков низеньких домов с покатыми крышами, — все дощатые, покрашенные в цвет моря в пасмурную погоду — прижимался к берегу, иные домики нависали над водой, опираясь на сваи. Бухточка выходила в широкий пролив, и с другой его стороны многочисленные острова и островки, низкие, скалистые и поросшие лесом, прикрывали поселок от океана, защищая его от штормов. А со стороны суши, далеко позади лесистых холмов, поднималась настоящая гора, словно раздвигая их каменными плечами. Вершина ее была гладкой, открытой всем ветрам и казалась розовой в вечернем свете. Очертаниями она напомнила Химринг, но куда больше и намного дальше; представились очертания замка на этой вершине, прояснились и исчезли.

По поселку гулял прохладный ветер. И было тихо. В голове ничего не шумело.

На двери серого дома висел потёртый бронзовый молоток, который — и коснувшись его пальцами, Карантир это отчётливо понял, — был куда старше и этого дома, и этого поселка. Не одна сотня лет прошла с тех пор, как отлили эти узоры, где-то далеко, в другой земле...

Он постучал и отдернул руку.

Хозяин гостиницы был очень спокойным с виду, полноватым и круглолицым, основательным, как его дом, сложенный из цельных стволов деревьев и обшитый досками для лишней защиты от сырости.

— Мистер Аллен, к вашим услугам.

Речь его была нездешняя, но Карантир уже знал: так говорят на другом берегу океана, в Англии — когда-нибудь он побывает и там.

— Карантир Фэйнор.

— Садитесь к камину, — хозяин посторонился. — Комната ждёт вас.

— Сколько у вас постояльцев? — Карантир сбросил заплечный мешок и опустился в кресло у огня. Внутри дома было сухо, большое кресло мягко приняло его тело, огонь дохнул теплом. После морской прохлады за этими толстыми стенами было — словно ладони заботливо укрыли от ветра.

— Всего один, и он целые дни проводит в лесу и на берегу. Он художник.

— Теперь будут двое таких, — проворчал Карантир, откидываясь назад.

Кроме шагов хозяина и треска огня, внутри было тихо. А когда он насторожил уши, расслышал тихое, довольное потрескивание. Дом жил своей жизнью, берег своих живых, от мышей под полом до ласточки под крышей. Хозяин подошёл, опустил на стол ключ с деревянной биркой и удалился почти беззвучно.

Солнце успело спуститься к горизонту, когда Карантир, наконец, встал, подхватил свой мешок и поднялся наверх. Отыскал комнату под номером 4 и закрыл за собой дверь.

Простота и чистота комнаты, без украшений и ярких вещей, была именно тем, что требовалось. Даже покрывало на кровати было мягких, приглушенных оттенков зелёного.

Он распахнул окно на залив. Сумерки ещё не сгустились, обрывки облаков мерцали розовым над головой, и море ловило и смягчало эти оттенки. Видят ли люди все это богатство красок, эту мимолетную переменчивость цветов? Хотя бы некоторые?

Потом он споро разложил вещи в шкафу и достал два деревянных футляра. Один скрывал новую посеребренную флейту, привезённую из Старого Света: Карантир собрал ее и извлёк несколько трелей, проверяя, как инструмент перенес дорогу.

Второй пока открывать не стал.

…Мистер Аллен, чей одинокий ужин сегодня составляли хлеб и сыр, расслышал эти трели сквозь несколько внутренних стен, из кухни, и печально улыбнулся.

*

Наутро Карантир прошел сквозь поселок и двинулся в лес.

Первая же тропа увела его в холмы. Она стремилась и дальше, но Карантир не торопился. Ему хотелось неспешно брести, не удаляясь от берега слишком далеко и вслушиваясь в незнакомый лес. В большом городе его чутье не только не требовалось — оно было излишним, а порой мучительным. Громкие звуки города не затихали до глубокой ночи, притупляя слух. Он беспрестанно сдерживал внимание и свои чувства от этого множества раздражений, позволял им сливаться в постоянный гул звуков и не-звуков, отдыхая лишь за городом. И вот этих коротких побегов ему перестало хватать: они лишь дразнили его скорым возвращением к городским мучениям.

Теперь, на палубе пакетбота прохладными ночами, под звуки моря и пение корабельного дерева, под шуршание хвои и хруст веток под ногами его чувства разворачивались вновь, словно ростки папоротника в тепле.

Он ступал по тонкому слою земли и чувствовал камень неглубоко под ним. Прибрежные камни он уже встречал вчера в порту — берег охраняли гранитные валуны всех размеров, ими же укрепили причал, и от них веяло основательной, успокаивающей древностью. Теперь Карантир ступал по тому, что их порождало. Под его ногами лежал сплошной гранит, вросший корнями в землю, разрывающий там и здесь тонкую шкуру земли,простирающийся во все стороны, огромный и древний, лишь приглаженный потоком времени.

Не только времени, впрочем. Присев на широкий гладкий выход камня, успевший пригреться на солнце, он почувствовал холод из его глубины. Большой лёд. Он был здесь. Давил камень огромной тяжестью, скользил под нею, медленно перемалывая в пыль валуны и выглаживая макушки холмов. Был и ушел, и камень все ещё выплывает, сбрасывая остатки воспоминаний и той тяжести.

Камни и острова побережья Бостона тоже помнили этот лёд.

Но этот гранит был памятнее. Твёрже. Надёжнее. Невольно Карантир подумал, как хорошо встала бы сторожевая крепость над этим берегом, вросла бы в камень, вздыбилась из него, защищая порт, разворачивая лапы укреплений, придуманных здесь для обстрела нападающих. Вот только незачем. Кому здесь нужна рыбацкая деревня?

Он вспомнил старый дверной молоток. За ним точно скрывалась история постарше всей этой деревни. Но это была не его история. Он не хотел ее знать.

Он хотел найти здесь нечто иное.

Старые, зарастающие тропы разделялись, ветвились и сплетались. Одни уводили его вглубь острова прямо в сторону лысой вершины, другие вились вдоль берега, обходя неудобья, расселины и валуны. Некоторые, впрочем, кто-то поддерживал и заботливо расчищал.

Вдоль самого берега тоже шла тропа, и даже неплохо нахоженная. В той стороне лежал другой рыбацкий поселок, больше и основательнее этого. Потому Карантиру он был вовсе не нужен, а вот здешние жители, должно быть, не давали этой тропе затеряться.

Дважды он спускался к воде и вслушивался в ее пение, иногда даже доставал флейту и извлекал из нее несколько звуков, но отчего то желания дополнять песню моря дальше не возникало. И он возвращался наверх, в заросли кустов и деревьев на камнях, в поисках тропы, которая его приведет, куда нужно.

Она непременно найдется, думал Карантир. Времени, конечно, до смешного немного, но я это найду. Только отойду от поселка подальше. Эта земля помнила что-то недоброе — он с трудом улавливал отзвуки своим сжавшимся, едва лишь начинающим снова открываться внутренним чутьем. Старый дверной молоток на новой двери гостевого дома, отдельные старые дома, расширенные и достроенные, старые ограды, заросшие ежевикой, на краю городка... Он ловил эти приметы другой жизни этого места, но не хотел вникать глубже. Наверняка он найдет что-то не слишком приятное. Споры людей за землю и жилье часто заканчиваются здесь скверно.

Возвращаясь в сторону поселка, он забрал дальше от моря, чтобы сделать круг, и вышел на дорогу. Дорога вела куда-то вглубь, по одну ее сторону был лес, молодой, выросший на месте вырубок, по другую — фермерские поля. Кто-то долго и тяжело трудился на этой небогатой земле, всеми силами вырывая у нее урожай. Дома ее хозяев стояли ещё глубже, приземистые и темные от дождей, без капли краски на стенах, он разглядел их по ту сторону полей. И человека, идущего через поля к нему наперерез, тоже заметил издали. Его штаны на лямках и грубая светлая рубаха были залатаны и испачканы свежей землёй, рассказав, что он много трудился сегодня.

Карантир выбросил его из головы, и лишь следил краем глаза, без мыслей, пока тот действительно не вышел на дорогу впереди него — и не двинулся навстречу.

Остановился он за несколько шагов — тяжёлый, мощный, бородатый, сутулый от работы, с застарелым загаром на нижней части лица и шее.

— Приезжий, что ли? — спросил он хмуро. — Осторожнее бы тебе.

— У вас что-то случилось? — Карантир решил побыть вежливым. После двух лет в чертовски многолюдном городе вежливость входит в привычку, и иногда только она спасает от лишнего общения.

— У нас-то нет, — сказал человек. Он не делал лишних движений, просто стоял на дороге. — Но приезжим стоит быть осторожнее. Не ходить тут где попало. Есть тут опасные места.

— Расскажи больше.

— Больше — это вообще не стоит здесь бродить. Нехорошие здесь есть места, и нехорошее может случиться, если по ним бродят чужаки.

— Не беспокойся, добрый человек, — Карантир не стал усмехаться. — Я не тот, кто боится нехороших мест и дурных людей.

—Со всеми беда может случиться. Шел бы ты с богом отсюда, если нам зла не желаешь.

— Не желаю.

Он хотел добавить "И первым не сделаю" — и не добавил. Зачем угрожать обычному землепашцу?

— Вот и хорошо, — кивнул человек, успел первым. — Иди с богом и лучше не ходи, где попало, — после этих слов он развернулся и широкими шагами пошел вдоль поля к тропке на пашне.

Не стоило недооценивать здешних землепашцев, словно бы напоминала его спина. Они легко брались за оружие, в отличие от горожан.

Иногда, подумал ему вслед Карантир, вежливость бывает напрасной.

Он вернулся, когда солнце ещё стояло высоко, но с моря набежали облака и подул сырой холодный ветер. От этого слаще сделалось тепло за толстыми стенами гостиницы, прекраснее огонь в очаге, и особенно хорош горячий чай с молоком, который принёс ему хозяин на подносе и поставил на столик.

- Я видел сегодня одного неприветливого человека, — сказал Карантир, наливая себе чай и жестом приглашая хозяина тоже присесть в кресло напротив.

— Фермера, несомненно.

— Почему несомненно?

—Потому что сейчас в этой части острова живут лишь рыбаки на побережье и фермеры на полпути к горе. Думаю, вы видели кого-то из них. Они пуритане и сторонятся порта и лишних соблазнов.

— То есть, раньше было больше? — Карантин поспешно извлекал из памяти сведения о том, как англичане и французы делили эти земли между собой в начале этого века, но подробностей об этих местах все равно не нашел.

— Здесь в прошлом веке селились французские колонисты, — подтвердил Аллен. – Они основали несколько поселков на побережье, и между ними тоже стояли дома. А вокруг горы жили индейцы. Так было долго, не одно поколение. А потом случились войны с Англией. Сами, наверное, понимаете, что на войнах бывает... – Ему не хотелось рассказывать, понял Карантир и кивнул. – Большинство французов уехали еще в начале века, а кто остался, тех уже нет в живых. Индейцев тоже прогнали на материк. Вот так все случилось. Теперь здесь только мы и пуритане. В последние несколько лет только рустикаторы появились.

— Кто?

— Горожане, как вы, кто приезжает летом ходить по тропам и жить простой жизнью.

— Не встречал. Тропы видел, но они все больше брошены.

— Так и есть. И дома еще найдете. Фундаменты, вернее. Их тут немало вдоль моря и в глубине. Господин художник все восторгался какими-то печальными развалинами на холмах над морем. Вы могли его там повстречать.

— Пока обошлось. Господин фермер только намекал на опасные места. Сразу захотелось их посмотреть.

— Они не любят посторонних, — сказал хозяин с легчайшим оттенком укора. — Они трудолюбивые, замкнутые и очень религиозные люди, которые были бы счастливы жить здесь в прошлом столетии и ходить в церковь с ружьями, чтоб отбиваться от дикарей и не иметь лишних соблазнов. Не дразните их, мистер Фэйнор. Оставьте им их покой. Мир и так меняется слишком быстро.

Карантир и сам не смог сдержать вздох. Он был бы определенно в чем-то рад оказаться в этой стране сто лет назад, а не сейчас. Наверняка людей в городах и этажей в домах было бы гораздо меньше, а лесов — больше.

— Благодарю, мистер Аллен, — сказал он, вновь отпивая чай с клубами молока в глубине. — У меня нет намерения их тревожить. Не беспокойтесь.

Он был уверен, что хозяин о чем-то умалчивает. Что он сам одновременно и жалеет фермеров, о которых говорит, и в чем-то опасается их. В этих уединенных местах даже немногие люди, сплоченные своей верой или своими страхами — будут силой.

Художника он встретил на следующий день, отправившись по береговой тропе. И за одним поворотом сперва услышал невнятные обрывки песни, учуял запах дешевого табака, а потом увидел человека и его мольберт. Хотя возможно, мольберт и его человека. Мольберт был массивным и неуклюжим в разложенном виде, а человек — невысоким, в городской одежде, похожий на студента. Он обернулся и замахал рукой.

— О, вы и есть мой таинственный новый сосед? — сказал он весело. — Я Питер Росс. Как вы?

— Я Карантир Фэйнор, и я не люблю риторические вопросы. Таинственный сосед из нас двоих именно вы, это вас третий день нельзя увидеть в гостинице.

Тот засмеялся.

— Так и есть! Мне не спится, жаль упускать такие рассветы и закаты! У вас очень необычное имя, вы издалека?

— Из Аризоны.

— Ого! — сказал художник с искренним восторгом. — Человек с дальнего запада! Спите с револьвером под подушкой? Гоняете скотокрадов вместо танцев?

— Приехал изучать финансы, — сказал Карантир с усмешкой. Но воодушевление художника его позабавило, и он улыбнулся по-настоящему. — Но да, гонять бандитов мне с братьями доводилось.

— Удивительно, — искренне сказал Питер. — А я вот никуда дальше этих мест не ездил. Я из Нью-Йорка, из художественной мастерской самого Томаса Коула! Слышали про него, конечно же. Что значит, нет? — тоже искренне удивился он. — Коул весьма знаменит, он прекрасный пейзажист! Надеюсь, когда-нибудь и я сделаюсь известен не меньше! — сказал Питер с гордостью, глядя на Карантира снизу вверх без смущения.

На его мольберте лежали цветные наброски, сделанные акварелью, и небольшие эскизы маслом на картоне. Он, несомненно, пытался уловить нежные рассветные краски над морем и отблески этого света на темных прибрежных камнях и на белых стенах маяка, стоявшего на приземистой гранитной скале в море.

— Я вижу взгляд знатока, или мне показалось? — спросил Питер немедленно.

Карантир для себя окончательно определил его — безобидный, общительный, искренний, но говорливый и местами назойливый. Впрочем, после двух дней почти одиночества это не так сильно раздражало, как могло.

— Мои братья рисуют и работают с деревом и кожей.

— О! Прикладное искусство на дальнем западе? И как, им удается .. заработать этим? Я ещё только учусь, так что доходы мои к сожалению невелики. Да и люди ещё мало понимают новые стили живописи и романтический пейзаж. И не ценят собственную страну! Здесь же прекрасные места, ничем не хуже Италии! – Он вздохнул. – Что поделать, мы сильно отстаём от Европы в области культуры. У меня в номере есть два превосходных оттисков пейзажей Коула, я с удовольствием вам их покажу! Публика непременно дозреет однажды до понимания!

— Заработать — не очень. Но прожить можно, если быть в хороших отношениях с торговцами. Впрочем, моя семья занимается разными делами. Законными, — уточнил Карантир и засмеялся, видя, как блеснули глаза Питера. Кажется, тот успел вообразить его романтическим злодеем. Мысль сделалась внезапно неприятной.

Он присел на камень, глядя на море и маяк. Решил, что нужно сплавать туда, и лучше на лодке, хотя можно и без нее, но здешнее море было холодным. Эти прибрежные воды шли с севера и прогревались медленно, а может быть, и не бывали теплыми никогда. Он плавал в них без вреда для себя, но удовольствия это не доставляло, а особенно мешали необходимость снимать и потом надевать не слишком удобные одежды на холодном ветру, на мокрое или едва вытертое тело вместо того чтобы позволить себе высохнуть или набросить халат. Люди были поразительно застенчивы и беспокойны по отношению к своей наготе. Он этого не понимал — только свыкся с этим.

Питер вернулся к работе, не переставая говорить — и Карантир, забавляясь, слушал. Художник не был неприятен — за беспорядочной и немного беспокойной речью прятался человек искренний и чувствительный, без двойного дна и без рассудочной закрытости. Должно быть, ему самому нелегко приходится...

А Питер рассказывал. Карантир не раз уже замечал такое — его присутствие внушало некоторым людям доверие, и они охотно начинали разговоры по душам. Временами случалось и совсем наоборот, кому-то он внушал отчаянную неприязнь — особенно тем, кто привык чувствовать себя сильными и властными, и чутьем ощущал присутствие соперника, которого не удастся ни запугать, ни продавить. А безобидные и беззлобные люди, хоть и пугались поначалу, затем порой проникались к нему необъяснимым доверием, рассказывая ему свои личные тайны и семейные беды.

К счастью, Питер делился радостью— найденной красоты и маленьких тайн, которые встретил здесь. Говорил, что тропы тянутся в сторону гранитного купола горы, и однажды он туда непременно доберется, вот только закончит эскизы будущей картины. Что эта земля полна тайных красот: здесь есть скрытые внутренние озера и пещеры, потаенные лесные урочища, восхитительные гигантские валуны, словно принесенные и поставленные на гранитных плитах. Что на тропах попадаются каменные стрелы индейцев. Рассказывал, что отдельные тропы приводят к заброшенным фундаментам, а иногда ещё почти целым домам, ведь французы здесь жили дольше, чем ещё живут сейчас американцы. А иногда можно найти целые лестницы, вырубленные в камне, которые спускаются в маленькие бухты, такие заросшие, что после не выходит их найти второй раз.

Ещё он упоминал, и тут Карантир заинтересовался, что местные фермеры очень суеверны и боятся моря, не приходят на берег даже половить рыбы, и жители городка, рыбаки, почти не общаются с этими фермерами. И верят, что в брошенных домах могут жить духи – а вы верите в духов, мистер Фэйнор? Что фермеры заняли бывшие индейские земли больше тридцати лет назад, и индейских верований они тоже боятся, рассказывая о каких-то нечистых тварях, которые служили язычникам. Рассказали и ему однажды и потребовали не ходить в горы. Кажется, он им не слишком нравится. Потому он и не ходит больше в сторону ферм...

Здесь Карантир решил, что общения сегодня ему достаточно. Коротко поблагодарив, он поднялся, чтобы идти дальше по тропе. Но бросил взгляд на эскиз — и замедлил шаг.

Человек его поймал — не свет, но отблеск света на восходе. И тающую в лучах солнца Звезду. Он не видел всех оттенков, которые различал глаз эльфа, но разглядел и создал главные, трогающие сердце, мешая здесь краски на своей простой палитре.

— И всё-таки, вы тоже рисуете, — уверенно заявил Питер.

— Немного. Углем и карандашом.

— Я мог бы научить вас писать маслом, — предложил художник, впервые — с хитрецой.

Карантир улыбнулся про себя: очевидно было, что у художника мало денег.

— Не планирую тратиться на уроки, — ответил Карантир прямо. — Но благодарю за предложение. Вы второй после нашего хозяина человек, которого мне не хочется убить после получаса разговора.

— Я чувствую в этом, хм, лишь долю шутки...

— Я вырос там, где было мало людей. Очень мало.

— Я понял вас. Прошу меня извинить.

— Но буду рад увидеть вашу картину завершенной, — сказал Карантир, прерывая извинения. — Вы увидели что-то важное. Свет. Или цвет. Я поговорил бы об этом позже, отдохнув от людей больше, чем второй день.

Питер молча протянул ему подсигар с дешёвыми сигаретами, но Карантир только махнул ему рукой и двинулся по тропе вперёд. К шуму моря, безлюдью и разбуженной рассказом надежде на маленькие затерянные бухты. Где, возможно, он найдет то, что ищет здесь. Услышит отзвуки, которые попытается уловить.

*

Часть 2

***

…Если идти от людских поселений прямо прочь, хорошо видно, как распрямляется и сгущается все, что растет, и набирается храбрости все, что ходит и летает.

Вот сузилась тропа, меньше стало пар ног, которые ее топчут — и добавилось вместо них немного лап. Разрослись деревья на склоне, и кусты принялись толкать идущих ветками под локти. Птицы перестали тревожиться, начинают выпрыгивать навстречу и смотреть, кто идёт. Мохнатая мелочь смелее шуршит в палой листве, мыши и землеройки выглядывают из-под корней и из каменных трещин.

Солнце пригрело. Карантир подумал — и стащил сапоги. Подвернул штаны, чтобы не мешали, прижал сапоги локтем и пошел босым по холодным, но уже не ледяным камням. Изнутри них он успевал услышать на ходу прохладное долгое эхо — воспоминания о море.

Потом тропа взобралась на горб розово-серого гранита, он взбежал наверх, наслаждаясь движением, и остановился.

Казалось, что он взошел на маленькую лапу очень большого и очень старого зверя.

Зверь рос из глубин земли невообразимо давно – наверное, с сотворения мира. Море, земля, снова море и снова земля, движения и расколы на части, изнутри и снаружи – все это лишь мелькало над ним, не говоря о дышащих отблесках света на шкуре. Эльфы, люди, все живые существа были равны перед этой древностью, раздвинувшей тело земли и пробравшейся однажды на поверхность, в прожилках трещин и окаменелой земной крови. Самый род теплокровных он успел заметить – множество теплых лап пробежали по нему мимолетно, делясь крохами тепла и сливаясь в одно существо. Потом его укрыло толщей другого камня, а еще позже пришел он. Недавно, совсем недавно для камня, бесконечно давно для живых.

Гранит помнил холод. Гранит помнил лёд. Долго-долго его давила вглубь и выглаживала сверху ледяная толща - достаточно, чтобы запомнить. Лёд запускал когти в каменное тело, расширял его трещины, стесывал своим нежным упорством и каменной крошкой каждый выступ тверди под собой. Лед и обломки камня под ним начисто содрали со зверя верхнюю шкуру из земли и мягкого, жалкого молодого камня, а затем отступили, открыв солнцу и стихиям древний искристый панцирь…

Корни гранита уходили глубоко, в прошлое, в огонь земли, но отзвук льда задержался здесь — в зримом и незримом. Камень ещё расправлял плечи после этой тяжести, постанывая от удовольствия каждой лапой, каждой костью земной. Дни лета и ночи зимы мерцали над ним, набрасывая по ночам горсти снежной мимолётной влаги, и едва скользили по нему шелестом лап и ног кто-то быстродышащий и сердцебьющий.

В незримом гранит мерцал — костяной, корневой, выступ глубокой земной кости сквозь земную шкуру. Карантир вздрогнул, усилием воли возвращаясь домой. Сжатые, сдавленные чувства его вдруг распрямились, раскрылись, как долго стиснутый кулак, навстречу этой тишине, и едва поддавались воле. Солнце неуловимо перескочило ещё выше, хотя, казалось, прошли мгновения. Смеясь, он взбежал выше на каменный горб, чувствуя себя однодневной бабочкой рядом с порождением Земли.

Теперь все получится.

Теперь он услышит.

Он упал на камень, погладил его ладонями. Невольно подумал о том, какой замок поднял бы на этих камнях и из них. Или нет, не здесь — вон на той горе. Чтобы видеть далеко-далеко.

Потом грустно засмеялся, ведь даже здесь, рядом с земным сроком, он подумал не о доме и не о дворце — о крепости. О неприступных стенах и башнях...

Камень все равно был хорош, какие бы глупости не занимали голову. Море внизу торопливо дышало, облизывая скалы, и неслышный треск в глубине гранита отмечал его дневной вздох.

Ещё немного пройти. Ещё дальше. Где-то там, впереди. Он подхватил вещи, съехал с гранитной лапы и почти побежал.

Казалось, теперь тропа сама его вела, а он бежал, как охотничий пёс, ведомый верховым чутьем. Вскарабкался на новый холм, где тропа уходила от воды - и мелькнула слабая старая тропинка поперек пути.

К морю он повернул, не раздумывая. Пробежал гребнем холма - и остановился. Тропинка потонула в траве, а впереди, на расчищенной поляне, поднимались из густых кустов стены, сложенные из камней. Следы старого огня лежали на них, как мрачные тени, но стены стояли прочно даже без крыши и без защиты от дождей. В основу стен положили гранитные булыжники, а дальше складывали обломки сланцев, ловко сцепляя их друг с другом, так что и без связующего раствора они бы держались долго. В нескольких местах трещины уже рассекли эти стены - но и только.

С моря наползал туман, а стены были тёплыми и яркими, словно подсвеченными вечерним солнцем. Почему вечерним? Он не знал. Но этот дом был вечером, эхом, следом, отблеском, якорем прошлого, в его трещинах проросла трава, и он тихо вздыхал о теплых руках, которые собирали его камни и с песней складывали в стену.

С песней.

Карантир нетерпеливо огляделся, приметил разреженную траву в сторонке и устремился туда. Старая, полусмытая тропа вилась среди деревьев, огромных старых сосен, вонзавших корни в камень, удивительно больших - и спустилась в низину, а потом в гранитную расщелину с прямыми стенами.

Здесь была лестница. Прямые и удивительно ровные сверху ступени, только разного размера, словно кто-то потратил годы, чтобы вырубить ее здесь от склона до самой воды. Гранит был здесь чуть иного цвета, глуше и туманнее. Он спускался, ступени то росли, то уменьшались, и последние уходили в воду, и волны нагромоздили на них обломков и водорослей, но ещё по меньшей мере одна ступень угадывалась там, внизу. Ничьи руки не рубили эти ступени, не было в них иного тепла, кроме солнечного.

Холодный язык моря лежал между ровных ступеней, протягивался, шурша, среди мелких камней на их кромке, и бульканье и журчание отскакивали медленно от стен.

Карантир чуть выше медленно опустился на гранит. Помолчал, слушая море и его эхо.

Не глядя, достал футляр из сумки, а из него - флейту. Простую деревянную флейту из неизвестного красноватого дерева, найденного Амродом в доме Диксонов в самые первые дни. Изрядно старого для смертных земель дерева...

Первые ноты пролетели между ровных стен, отскочили, перемешались друг с другом. Он разминал пальцы, брал ноты верхние и нижние, слушал эхо. Потом уловил ритм волн. Он не плел сложных мелодий, и вовсе играл не за этим - он слушал и возвращал услышанное, как умел. Самые мягкие, чуть глуховатые нижние ноты деревянной флейты для него перекликались с плеском волн, он отвечал этому спокойному шелесту, добавлял ему немного звуков и эха.

Дыхание его выровнялось, он сел ровнее и спокойнее.

Пришел туман, заботливо укрыл выход из ровных стен, завесил мягкой светящейся пеленой небо. И словно бы совсем немного не дополз до древних ступеней.

Эхо флейты сплеталось с волнами, временами повторяясь, а прочие звуки затихали, и больше ничего не было, и потому камень слушал воду и флейту вместе с деревьями, и простые мягкие сочетания нескольких звуков пробирались куда-то глубоко по ухватистым корням. Где-то очень глубоко камень сделал сегодняшний вздох и прислушался.

Маленькое безвременье тумана приостановило солнце и бег времени, замедлился стук живого сердца, и камень словно бы прислушался, выделив тихое пение дыхания и дерева на краю себя из бессчетных звуков мимолётных живых, услышав их там, глубоко, где возвышение и обрушение крепостей лишь мимолётная возня на шкуре.

Туман чуть расступился, и стал вечер. Карантир в последний раз стряхнул влагу дыхания с края флейты, протер ее и убрал. Вокруг была тишина, и даже маленькие волны почти успокоились. Ногам сделалось прохладно, и он обулся. Сердце его билось медленно и спокойно, как почти не было со времени отъезда. Город остался далеко, отгородился морем, преодолимым вполне, и днями истекшего времени, неодолимыми никакой силой, а значит - недосягаемый в его собственном здесь и сейчас.

Он медленно и неспешно поднялся наверх, где холм ещё кутался в остатки тумана, и влага оседала на каменных стенах брошенного дома.

Что-то дрогнуло и вздохнуло в воздухе, когда он проходил. Кто-то был где-то, досягаемый, но невидимый, и даже обойдя дом, Карантир не увидел никого, но чутье упрямо твердило, что он здесь не один. Хотя он заметил бы и кролика, и мышь, и птицу.

Он отступил на несколько шагов - и посмотрел на дом иначе. Задумчиво вспоминая снова, как это делается, каким странным движением воли и мысли.

Туман сгустился вокруг, и яснее сделался дом, выказывая тепло рук создателей.

Она сидела на пороге - сама как сгусток тумана, сквозь который на мгновение видно то простое светлое платье, то длинные темные волосы, а потом они опять пропадают, словно она никак не может собрать себя, и истаивает на глазах, но отказывается делаться чистой фэа, нагой душой, хватаясь за память тела, платья и волос.

"Кто ты?" - подумал он ей.

"Мари", - отозвалась она мыслью, и имя вернуло ей лицо, и каштановые волосы, и темные глаза на бледном лице, и тонкие брови. - "Я пришла на песню. Здесь холодно. Почему снова тихо? Здесь была музыка. Теплая музыка".

Прикосновение ее мыслей было как туман и мокрое перо. И естественное как дыхание прикосновение сродного ему существа.

Первого.

Единственного.

Почти растаявшего.

"Мари! Откуда ты?" - позвал он.

"Я не помню", - ответила она, держась за камень в дверном проёме, словно за протянутую руку. - "Здесь холодно. Я пришла согреться..."

Лицо ее то скрывалось за завесой, то появлялось снова. И сама она была прозрачной, сама почти как туман вокруг, на грани между зримым и незримым.

Он выхватил флейту, как меч к бою. Заиграл торопливо, так что она вздрогнула испуганно. Перешёл с усилием на более спокойные, мягкие звуки, лихорадочно соображая. Что сыграть ей? Спокойствие и уют лесов? Величие и красоту замков? Шум прибоя?

Поймать настроение волн он не мог, и он заиграл простые песни, что эльфы-землепашцы и лесовики играли в его землях своим полям, своим коровам и диким пчёлам. Часто у них не было слов вовсе, лишь несколько звуков, которыми жители называли пчел, хлеб, поля и погоду, и могли через целую долину спросить у соседа, как поживает его хлеб или не идёт ли шквал. ...Люди, которые пришли позже, говорили эльфам, что им чудились в этих песнях глубокие мысли и размышления о вечном.

На это землепашцы и мастера земли, леса и еды смеялись и отвечали - но ведь хлебное поле, коровы и леса всегда будут нужны, пока стоит земля и ходят по ней говорящие. А о чем поете вы? У вас такие веселые и грустные песни!

О том, что надо пить и веселиться, пока мы живы и молоды, отвечали люди, а то потом состаримся, выпадут зубы, не сплясать, не поесть мяса, а там и умирать.

И они ещё искали глубокого смысла в чужих песнях, в ужасе говорили первые эльфы, знавшиеся с людьми.

...Но перед ним была не смертная женщина. Она не умирала - но и не жила сейчас. Зачем же он подумал об этом?

"Не могу больше," вдруг услышал он ее мысль. "Я должна идти."

Обернувшись, он увидел лишь туман, густой, как молоко.

Ощущение присутствия исчезло. Здесь снова больше никого не было, ни в зримом, ни в сумеречном. Что-то скрыло ее. Возможно, то, что сохранило ее все это время.

Он отложил флейту. С трудом поднялся, чувствуя, как же он смертельно устал.

Вечер вступал в силу, постепенно смеркалось. Туман наполз и окончательно закрыл собой берег и море. Деревья и даже каменные стены дома стали казаться потусторонними, словно бы и их тоже не было здесь.

Придется прийти сюда ещё раз, сказал себе Карантир.

Потерять первое сродное существо, которое он нашел в этом мире? Да ни за что!

Он вернется сюда завтра. Он сыграет ей песню волн и музыку прибоя. Узнает больше и непременно отправит братьям письмо со следующим пакетботом.

***

С мыслями об этом он тяжело шел по тропе назад. Странная усталость его смущала - кажется, странная дева зачерпнула его сил очень щедро. Будь на его месте человек, дело могло быть хуже. Он даже присел отдохнуть в том месте, где рисовал художник. Нашел скомканные листки бумаги с перечеркнутыми набросками маяка, рассмотрел их задумчиво - у молодого человека была уверенная рука, но ему не хватало точности глазомера, и он упорно повторял рисунок, добиваясь точных пропорций башенки... Пока он отдыхал, долгие сумерки гасли, и сквозь полупрозрачную пелену появились летние звёзды над головой. Прекрасная Луиниль показалась над морем.

Вернув себе немного сил, и понимая, что после этой странной встречи и дарения сил ему не помешает хороший ужин и глубокий сон, Карантир поднялся от берега наверх и двинулся по дороге вдоль полей. Здесь он быстрее и удобнее доберется до городка, гостиницы и до горячего чая и хлеба с холодным мясом от заботливого Аллена. Казалось, он не играл и радовался жизни, а долго и тяжело работал, словно в угольной яме или в кузнице очень много страж... Часов, улыбнулся он себе. Часов.

Размеренная спокойная ходьба словно вернула ещё немного сил. Совсем стемнело, все вокруг окрасилось в серый и голубоватые оттенки сумерек. Для людей наступила темнота. Для него пришло время мягких оттенков жемчуга и синевы неба и тонких линий, словно на рисунке пером и акварелью.

Когда Карантир вдруг вдохнул запах человечьей крови, он схватился за нож и прислушался, готовый драться. Но было тихо - лишь запах разливался здесь, подхваченный мягким бризом. Знакомый липкий запах живой, сочащейся крови.

Слева, подсказали и обоняние, и другое чутье.

Художник Питер лежал ничком за кустами, на груде камней, собранных с поля, и куртка его была распорота на спине, словно когтями - до мяса. Кровь текла, пропитывая одежду до пояса и ниже. Если уйти за помощью, прикинул Карантир, глядя на рану, он может истечь кровью до смерти.

Осмотревшись с досадой - нет ли неподалеку людей - он поймал движение впереди. Оно двигалось далеко за полем, среди деревьев, удаляясь в сторону горы - высокое, широкое, белое, и сутулое, как человек.

Никого больше он не увидел.

Где все эти люди, когда они так нужны, пробормотал Карантир. Достал нож, торопливо вспорол рубашку на раненом, связал полосы тканей между собой и стянул тугой повязкой края раны. Повязка тут же потемнела и масляно заблестела. Где-то там, на левом плече, коготь перервал крупную жилу, и она отказывалась закрываться.

А, гаур сожри эту тварь, чем бы она ни была! Он и так устал, думал Карантир, потирая и разминая руки, почему именно сейчас?

Положил ладони на рану безжалостно - Питер вздрогнул и застонал, приходя в себя - и усилием воли направил вовне из тела то незримое, сияющее тепло живой силы, что струится по жилам вместе с осязаемой теплой кровью. Не так искусно, как делают лекари эльфов, заживляя раны, но что поделать.

Потом, надеясь, что этого хватило остановить кровь - пятно на повязке больше не росло, и блеск его померк - он осторожно взвалил его себе на спину и размеренно двинулся в город.

Навыки вспоминались легко - да и не забывались вовсе. Вот он уже бездумно, по памяти, слегка сгибается под правильным углом, чтобы дольше не уставала спина, ступает мягко, без толчков, чтобы не вредить ни раненому, ни своим коленям. Находит новый общий центр тяжести, ловит равновесие, и теперь способен долго идти - до тех пор, пока не свалится сам. Раненых надо нести в горы, всех, не важно, князь ты или простой боец: враг не спрашивает. Сегодня ты тащишь оруженосца, в другой раз он тебя, в третий раз тебя тащит рыжий отрядный повар из горных людей, а в четвертый раз ты собираешь его разодранные гауром кишки в живот, успокаиваешь его и режешь ему горло, чтобы умер быстро и не задержал отряд, чтобы потом похоронили, что от него осталось...

Стой.

Это запах крови.

Этого нет. Мелькнуло и ушло.

И все же, думал он, вот почему оно мелькнуло. Раны, похоже, оставлены когтями. Человек шел или бежал, и зверь достал его со спины. Один удар, человеку хватит. Большой, сильный зверь, хищник, примерно как медведь - здесь водятся медведи, он это знал; только они, кажется, бурые или черные, а вовсе не с белой шерстью. Надо уточнить. Зверь ударил и ушел, почему-то не добив. И почему-то Питер лежал за грудой камней - ничем эти камни его защитить не могли. Но он подумает об этом позже, когда донесет несчастного.

Человек с сумкой попался на дороге уже ближе к городку. Он шел навстречу осторожно, глядя под ноги - расчищенная до светлого камня пыльная дорога была видна людям и в темноте. Когда человек подошёл, Карантир учуял запах плохого виски: должно быть, потому фермер и задержался в поселке до темноты. Потом мужчина увидел их и шарахнулся в сторону.

- Эй! Беги в поселок, предупреди врача! Здесь раненый! - крикнул ему Карантир.

- Господи Боже! - воскликнул тот в ответ, отпрыгнул, бормоча призывы к Всеотцу заступиться за них. И побежал неуклюже по дороге дальше, придерживая одной рукой сумку, другой шляпу. Теперь от него разило не виски, а паническим страхом.

- Вот же трусливый суслик! - бросил Карантир сквозь зубы, осторожно поправил сползающее тело на плечах и двинулся дальше.

Он ввалился вместе с бессознательным Питером прямо в гостиницу, с порога заявив мистеру Аллену, что Питера подрал какой-то хищник, нужен врач, и немедленно.

- Здесь нет врача, только повитуха, - ответил ему Аллен. Он был встревожен, но не более того; возможно, к нему и ранее приносили подстреленных или порванных хищными животными постояльцев. - За врачом придется послать в Барьерную Гавань, а это пятнадцать миль.

Карантир сдержал ругательство.

- Слишком долго. Придется делать самим.

- У меня есть бинты и инструменты, - сказал деловито Аллан, ушел и вернулся с ящиком, в котором и в самом деле были бинты, пинцет, иголки с нитками, какие-то снадобья и бутылочка нашатыря.

Питера положили на стол в кухне, и при свете свечей Карантир, наконец, рассмотрел рану. Следы были, несомненно, от когтей, и один коготь, острый и длинный, ушел глубоко в мясо, пропорол плечо и мышцы на лопатке и вдоль спины - но внутренние органы не задел, и это было хорошо; а еще два следа были поверхностными, как глубокие ссадины. Медведь своими пятью когтями скорее выдрал бы клок мяса из спины, а то и сломал бы человеку лапой лопатку, и это был точно не медведь: коготь у этого зверя был почти как лезвие, длинное, острое, смертельно опасное - но одно. Карантир не знал, что это за зверь. Вот Аллан мог знать, потому что он побледнел, и от него тоже донесся запах страха. Но хозяин сдержался и молча пошел прокаливать инструменты по указанию Карантира.

Нашатырь подействовал, приведя Питера в сознание, зыбкое, но несомненное. Он едва мог говорить, и Карантир не стал его расспрашивать, вместо этого влив в художника целый стакан здешнего виски для обезболивания. Затем он обработал виски края раны - Питер выругался от боли - и принялся штопать. Питер шипел и вскрикивал, но не дергался, и Карантир был ему за это благодарен; еще не хватало звать на помощь, чтобы раненого держали.

С обезболивающими снадобьями в этих краях было плохо, совсем плохо; людские страдания на войне были чудовищны - словно врагами были не другие люди, а войско орков с отравленными стрелами, - и Карантир поставил последний стежок на ране, обработав рану остатком виски, с огромным облегчением.

Питера била дрожь, но скорее от слабости и боли, чем от болезни. Вдвоем с Алланом они отнесли его в комнату и уложили на кровать.

В происшедшем была странность: в этом когте, в белой фигуре зверя, удалявшегося прямо, а не на четырех лапах, в страхе фермера и мистера Аллана. Но сегодня он больше ничего не мог, разве что под угрозой смерти, уже истратив остаток сил на спасение художника.

Он рухнул на кровать, не раздеваясь, и забылся сном.

Часть 3

Утро не принесло радости. Облака укутали остров сплошным холодным покровом, непредсказуемо начинался и прекращался дождь, а это означало, что идти нет смысла – играть на флейте у старого дома будет невозможно. Питер пребывал в забытье в своей комнате; Карантир разбудил его, чтобы напоить водой, и тот пожаловался на потерю драгоценного мольберта с красками и рисунками. Он порывался вставать, чтобы идти его искать, но сил ему не хватило даже на то, чтобы приподняться. Карантира бы это совсем не касалось, но мольберт напомнил ему о нелепом звере, а зверь – о том, что на земле могли остаться следы, особенно на мягкой земле поля.

Питер помнил очень мало. Вот он идет по тропе с мольбертом, думая о том, успеет ли спуститься, прежде чем станет совсем темно, вот он слышит приглушенный низкий рев, испугавший его – а кто бы не испугался? Он бежит, его догоняет что-то большое, сильное. Удар сзади, боль, огромная когтистая лапа, вся в белой шерсти, он падает… и больше Питер ничего не мог вспомнить, как ни старался. Как он оказался за камнями, он не знал.

Хозяин сообщил, что послал за врачом, но тот вряд ли появится раньше вечера; по такой погоде никто не пойдет на лодке вокруг острова, только на повозке. Карантир потребовал плотный завтрак, стремительно уничтожил его весь и попросил добавки. А затем набросил на себя длинный плащ и вышел из-под крыши.

Самым обидным оказалось то, что следов и не было. Под дождем тропа размокла, все смыло. На поверхности остались слабые очертания человеческих следов, но ни одной когтистой лапы, медвежьей или иной. Кое-где на обочине трава показалась примятой большим мягким следом без четких очертаний, но и это напомнило скорее следы индейцев в кожаных мокасинах, чем зверя. Во внутреннем кармане плаща пряталась взятая на всякий случай флейта, но дождь, а еще больше того висящая в воздухе пронизывающая сырость, которую швырял в лицо порывистый ветер, заставили его отказаться от мысли навестить брошенный дом. Даже прогулки под этим дождем показались не столь привлекательными, как прежде. Карантир прошел вдоль полей, осмотрел ведущие через них тропы, но нигде не встретил следов большого зверя. Этот уголок острова был распахан до самого подножия холмов; прежде здесь рос густой лес, о нем напоминали оставшиеся кое-где вывороченные пни, из-за величины или твердости не пущенные на дрова. По земле здесь ходили когда-то другие люди, их смутно помнила дорога и тропы через поле, ставшие границами чьих-то владений.

Что-то мокро блеснуло на границе пахоты и травы, и Карантир поднял яшмовый обломок стрелы с каменным наконечником, намертво вклеенным смолой в крошащийся остаток древка. Камень нездешний, привезенный издалека ради вязкой прочности и красоты пятнистой красноватой поверхности, вот он помнил руки мастера, старого, горбоносого, неспешного, жилистые, как корни. Не лицо, конечно, зачем камню лицо?

Сделали меня, говорил наконечник на его ладони, гладили меня, острили меня, кормились мной, отправляли меня в полет, а потом бросили меня и забыли.

Мольберт он, конечно, нашел, и забрал на обратной дороге. Покрытый лаком ящик должен был перенести день дождя без особого вреда.

Перед тем, как возвращаться, Карантир осмотрел груду камней. Искал царапины от когтей, но нашел лишь следы крови на камнях. В отвале лежали еще два целых пестрых каменных наконечника, не считая разбитых. Он сунул их в карман.

Проходя под дождем через городок, он услышал чьи-то возгласы. Люди толпились возле лавки, несмотря на дождь, и там был тот пугливый фермер, который теперь размахивал руками и быстро-быстро говорил, повторяя слова «чудище» и «нечисть». Пытается загладить свою трусость? Или рассказывает страшную историю, не подумав приберечь до ночи, чтобы пугало страшнее? Этого суслика Карантир выбросил из головы раньше, чем закрыл за собой дверь.

Камин в эту мокрую погоду, когда в воздухе словно висит холодное северное море, показался особенно уютным.

Ближе к вечеру приехал на коляске недовольный и немолодой врач в мокром пальто. Он сообщил им, что они не заметили ушиб на голове пострадавшего – должно быть, он расшибся о камень. Оставил средства, чтобы промывать рану. А потом презрительно назвал швы Карантира грубой и отвратительной работой, которую он не стал переделывать лишь из сострадания к раненому, хотя дополнил и подправил.

- Зато никто из тех, кого я зашивал, еще не умер! – бросил в ответ Карантир немедленно. – Вы хотя бы научились уже кипятить и прокаливать иглы, или так и тычете в рану грязным железом, разнося заразу?

Аллен укоризненно покачал головой. Врач побледнел, потом покраснел, и назвал немалую цену, которую хозяин гостиницы без возражения ему заплатил. А когда за стеной застучали лошадиные копыта и заскрипели колеса, хозяин укоризненно сказал:

- Мистер Уотни лечил здесь людей почти двадцать лет, еще до того, как распространилось это новшество с антисептикой. Легко ли было ему однажды узнать, что он, возможно, погубил кого-то из пациентов, не помыв руки?

На это Карантир молча принес деньги и отсчитал Аллену половину стоимости визита врача.

Ему хотелось уйти к себе и уделить время музыке хотя бы здесь, но и это пришлось отложить.

В наружную дверь кто-то настойчиво застучал, а когда Аллен ее открыл, раздался знакомый напряженный голос.

- Успокойтесь, Джейкоб, - сказал ему от порога Аллен ровно.

- Я вам говорил! Клянусь Господом, говорил! И сейчас скажу! – повторил голос. - Дурное это дело и знак дурной! Добегался этот парень по лесам и проклятым домам! Гоните его взашей, пока он неприятности на нас не навлек! Или на вас, Господи прости!

- Я никого гнать не буду. Он не сделал ничего дурного. Он приличный богобоязненный человек, аккуратно платит, не ругается и не пьет.

- Я не пью! – возмущенно выпалил тот. – А богобоязненные люди не малюют греховные картинки вместо работы и не бродят там, где людям бывать не положено! Скажите ему, пусть уедет!

- Вернитесь домой. И не пейте больше, это не успокаивает, а только больше пугает.

Карантир вскочил и подошел к двери. За ними на галерее топтался тот самый суслик, и от него слова пахло виски, немного, словно он и позволить большее себе боялся.

- И вам тоже лучше уехать, мистер с индейской прической, - заявил этот человек, увидев Карантира. Страха в нем было очень много, так и шевелился в нем, словно морской гад, но он же и придал ему смелости. – Нам не нужны чужаки на нашей земле, особенно индейские друзья.

- А мне здесь не нужны трусы, бросающие людей без помощи, - сказал Карантир тяжело. Чужой страх злил его и будил темную злость внутри, словно поднимал голову послушный раньше зверь и скалил клыки. – Это же ты сбежал при виде крови, как последний суслик, и пошел других пугать? Раненый спит, убирайся отсюда!

Джейкоб аж отступил на два шага, лицо его исказилось. Развернулся – и ушел в мокрые сумерки.

- Мистер Фэйнор, - сказал Аллен позади все тем же ровным голосом, - я ценю ваше заступничество, но пожалуйста, постарайтесь не рассорить меня со всеми соседями, пока живете. Здесь глухой край, а не город Бостон. Я не могу позволить себе роскошь ругаться с ними.

- Я приехал из Аризоны. В глухом краю позволять вытирать о себя ноги безнаказанно столь же опасно, как ссориться без причины.

- Увы, мистер Фэйнор, штат Мэн – не дальний Запад, где многое решает револьвер и где, как я слышал, у людей не спрашивают, почему они покинули прежний дом. Вряд ли вы в Бостоне столь же резки в ответах.

- К тем, кто добр и вежлив ко мне – нет. Эти протестантские фермеры настолько суеверны?

- Слово «суеверия» здесь не совсем подходит, - Аллен деловито зажигал свечи, потом подбросил дрова в камин. – Я бы назвал это привычкой к страху.

- Божьему, - добавил Карантир насмешливо.

- Не уверен, но переубеждать их не возьмусь.

- Что ж, мистер Аллен, надеюсь, хотя бы вы сможете мне сказать, чего они боятся.

- Здешние леса были опасны, особенно раньше, - ответил Аллен с небольшой, едва слышимой заминкой. – Здесь водились большие хищники. Медведи, волки, еще кое-кто… Наши фермеры помнят те времена.

- Я бы с вами согласился, но рисование картин не может вызвать нашествие волков и медведей.

- Конечно, нет. Но я могу лишь добавить, что если вы слышали слухи про якобы тварей, порожденных дьяволом, это лишь предрассудки невежественных людей, которые плохо верят в Бога. Ведь дьявола не существует, мистер Фэйнор.

Дьявола не существует, думал Карантир, поднимаясь наверх. А «еще кое-кто», помимо волков и медведей, наверняка есть.

Но он, Карантир, не может и не хочет заниматься здешними тайнами и делать их публичными.

Он просто хотел отдохнуть.

***

Утро встретило его солнцем и рваными облаками, южный ветер пообещал тепло, а чутье – что дождя сегодня не будет и можно заночевать прямо в лесу. Карантир стянул ремнями шерстяное одеяло, чтобы взять с собой, а еще, поколебавшись, убрал в сумку не только любимую флейту из красноватого дерева, но и небольшой кленовый вистл, купленный из любопытства в лавочке в Бостоне.

Перед выходом он заглянул к художнику – и впервые в утреннем солнечном свете рассмотрел его картину, стоящую у стены. Просто берег, каменный мыс, просто камни, граниты, выходящие к морю, но что-то в этих цветах и тенях было близкое. Память легко подсказала, что это участок побережья к югу от маяка, изрезанный мысами и маленькими бухтами, тот самый, откуда поднималась гранитная лапа, отдающая холодом даже в виде мазков красок.

Вот оно что. Питер пытался поймать холод. Не зимние, но холодные тона камня, прозрачность деревьев вокруг, словно художник сомневался в их реальности – человек отчаянно пытался уловить то же, что услышал и учуял сам Карантир, взобравшись на каменную лапу. Память холода, память застывшего времени. Вот здесь он добавил чужих, холодных оттенков граниту, поверх прежних теплых розовых, словно хотел передать нечто, невидимое глазу, но кажущееся тому, кто держит кисть. Здесь он сделал чуть холоднее свет. Здесь иначе положил тени. …Если, конечно, это не ошибка прилежного ученика с несовершенными глазами, в которой уже он, Карантир, хочет видеть чуткую догадку.

И все же перед уходом он остановился над спящим – Аллен накануне подлил раненому в чай новомодной микстуры от кашля, которая действовала и как успокаивающее – растер ладони, протянул руки и, не прикасаясь к спине, немного поделился с ним силой.

Быстрым шагом Карантир прошел через поселок, отметив рассеянно два или три тревожных брошенных на него взгляда, и поспешил вдоль моря к разрушенному дому. Туман еще цеплялся за этот мыс вопреки движениям воздуха, лежал в бухтах и среди деревьев, необычный в яснеющую погоду. Возможно, он и был причиной страхов местных перед этими местами. Или нет?

Каменный дом был пуст и тих, ветер как будто не проникал внутрь, и капли тумана еще не высохли на этих камнях. Карантир бросил свернутое одеяло на камни, сел удобнее и взял в руки флейту. Огладил ее пальцами и перед тем, как поднести ко рту, беззвучно попросил – позови. Поделись. Помоги.

Почему-то он начал с мелодии, которую играли в его замке на горе Долмед. Все, кто мог, добирались туда после разгрома на севере, каждого второго вели или несли, и вскоре раненых и увечных в замке сделалось сильно больше здоровых. Даже если здоровыми считать всех, кто мог без труда ходить. И тогда пугливые эльфы Семиречья прислали им помощь – лекарей, снадобья и двух флейтистов, одного юного, не достигшего полусотни солнечных лет, второго – хромого. Сменяя друг друга, флейтисты играли то во дворе, где под навесами лежали раненые, то под кры

шей – тихо, ненавязчиво, словно приговаривая на ухо что-то спокойное и радостное. Просыпаясь тогда от боли в срастающихся костях, он слышал этот негромкий перебор нехитрых нот – и боль делалась терпимее, а вставать и приниматься за дела бывало чуть легче. Он записывал все – и в тех местах, куда не доносилось песни, поднимались позже.

Теперь он по памяти заиграл эти короткие тихие мелодии, немного варьируя их и добавляя к их спокойной задумчивости немного радости. Думая о тех, кто вставал после долгого исцеления. О птицах, взлетающих с земли. Оленях, поднимающихся на ноги после долгого отдыха и тяжкого сна. О сурках и медведях, выбирающихся на солнце после зимней спячки. Свежем ветре, разгоняющем дым и дурман. Тишина и спокойствие незаметно отступили, перебор сделался резче, призывнее, настойчивее.

И тень колыхнулась в остатках тумана. Дитя сородичей вышла из нее на свет.

Мари пила музыку, словно воду. Бледное лицо ее и руки налились краской, и сделались вдруг настоящими. Платье налилось цветом, и сделалось бледным серо-голубым, напомнив о морской воде. Взгляд ее ожил и сосредоточился на флейте. Теперь она была видна целиком, от каштановых волос до ног в полосатых чулках и кожаных туфлях, лёгких, словно для танцев.

Ее фигура едва заметно засветилась мягким золотым сиянием, словно от вечернего солнца.

Потом она вскочила, и вдруг на нее упал дневной свет, высветив ярко и почти осязаемо.

"Пойдем! - подумала она ясно. – Сыграй еще там, прошу тебя. Там был мой дом. Сыграй моему дому!"

Развернувшись, она легко бросилась по тропинке вверх. Он подхватился и поспешил за ней, едва успевая за мелькающим среди елей светлым платьем и удивляясь этому. Потом ели расступились, открывая еще один дом, шире и основательнее – и остатки давнего пожарища.

Здесь горело долго, упорно и зло. Обгорелые остатки массивной двери с бронзовой оковкой еще лежали у входа, и громоздились внутри обугленные куски толстых балок крыши. Трава и плющ бурно разрослись на углях, закутав камни пестрыми листьями.

«Прошу тебя», - Мари умоляюще сложила руки. – «Здесь я жила. Сыграй еще. Вот это, что было, теплое. Помоги мне…»

Что-то здесь было еще, недосказанное. Но он кивнул и снова заиграл, не видя другого способа сейчас понять, что происходит.

Целительная песня звучала все громче, а звуки будто вязли среди могучих елей, окружавших пожарище. Он плохо слышал даже себя, и вкладывал все больше сил, надеясь зазвучать здесь яснее – но выходило все тише, как он ни старался, и флейта делалась тяжелее, а дыхание чаще. Что-то слабо отзывалось – вдалеке, в глубине, во сне, открывая глаза и пробуждаясь из глубочайшей спячки.

И силы его хлынули туда, как вода из иссохшего ведра или кровь из перерезанной жилы на шее. Он холодеющими пальцами взял еще несколько нот – и очнулся от острого чувства опасности. Вскочил.

Голова кружилась.

Холодный пот прошиб его, как после кровопотери.

Нестерпимо захотелось лечь прямо тут. Расстелить одеяло, лечь, отдохнуть… заснуть…

Ярость вызвать не удалось, так много сил он потерял – но злость пришла, слегка согрела. Он отступил шаг за шагом от стен и балок, а затем развернулся и торопливо пошел прочь, не подобрав одеяла с камней. Сейчас – прочь отсюда!

«Не уходи», - Мари так и стояла на краю поляны, сложив руки, не двигаясь.

«Крадете силы без спроса?» - подумал он зло, она вздрогнула.

«Я едва отогрелась. Ты сильный… ты сияешь…»

«Хочешь, чтобы я здесь заснул и не встал больше?» - спросил он прямо. А потом вдруг понял. – «Сколько вас здесь?»

«Нет, нет! Но они здесь – родители и брат. Они заснули, как я. Навсегда. Я едва согрелась. Они – еще нет…»

«Они могли убить меня! Сколько людей здесь погибло?»

«Ни один. Люди не могут нас согреть… Прости. От слабости тяжело думать. Я не подумала».

Мари шагнула ближе, сложив на груди руки.

«Моя вина. Я буду должна свою жизнь. Помоги им, умоляю тебя!»

Карантир холодными как лед руками убрал флейту и вытащил вистл. Положил на камни и старые иглы.

«Хотел сыграть с тобой. Но я уйду сейчас. Иначе засну здесь и не проснусь».

И пошел, шатаясь, вниз по тропе среди камней.

Выйдя из-за елей, он понял, что солнце хорошо клонится к закату. Прошел всего день, а он снова потерял счет времени, да еще обессилел так, словно много дней без перерыва и почти без сна работал или сражался. Именно так он прибыл когда-то в некстати вспомнившуюся крепость Долмед – пешком, потому что лошадь слишком устала, чтобы его нести, шатаясь от усталости, с болью в ребрах и рукой на перевязи. Но здесь, в этой суматошной, но мирной стране!

И он пошел, как возвращаются после проигранного сражения и отступления – на одной злости, разгорающейся как угли, калящейся внутри и жгучей. Думая о том, что нежданные сородичи, которым он так обрадовался, его обманули. Кем они стали? Жалкими видениями, что заманивают путников мольбами о помощи? Или ночными тварями, пугающими людей?

Ему доводилось слышать, а как-то и видеть, во что превращает иных слабых духом эльфов непроходящий страх. Он представил на месте жителей дома то, чем они могут стать – бледные, искаженные ужасом исхудалые лица, готовность убивать из тени подозрения и за кроху добычи, тепла и безопасности… Да он лучше убьет их полностью, своими руками, чем позволит существовать здесь такими и охотиться на живых! А больше Карантир ничего не думал. Он шел, он решал важную задачу, добраться до дома – и он злился.

Временами ему нестерпимо хотелось свернуть с дороги и лечь – под завесой плюща или под еловыми лапами на мягкой старой хвое. Но воспоминание о белой твари надежно удерживало его от этой слабости. Сквозь обычный свой сон или дрему он бы учуял любого зверя и проснулся – но сейчас ему будет нужен глубокий и долгий сон, он сделается беспомощным, как человек, и просыпаться в когтях этой твари Карантир не собирался.

А еще сейчас он был вовсе не уверен, что тварь не вышла в свою очередь из сгоревшего дома – того или другого, уже неважно.

Часть 4

Трижды в дороге он позволил себе присесть и отдохнуть, и трижды поднимал себя и шел вперед, чувствуя как приближается глубокий сон. Несколько раз он дремал недолго на ходу, позволяя так отдохнуть больше разуму, чем телу, но при такой потере сил это уже плохо помогало. Солнце незаметно село, взошли звезды и появилась молодая луна, а он все шел тяжелыми, размеренными шагами, снова по глупой фермерской дороге, чувствуя себя шагающим механизмом, автоматоном, из тех, что видел на рисунках в журналах и газетах. После какого-то мгновения он не разрешал себе отдыха, чтобы не нарушать сосредоточенности.

Созвездие Серпа над головой уже опрокидывалось к полуночи, когда он прошел по поселку, поперек всех дорожек и троп, мимо чьих-то дверей, чтобы пройти как можно более прямо, и ударил в дверь гостиницы. Внутри быстро откинули крючок, и Аллен распахнул дверь.

- Все живы? – спросил он.

- Я сплю, - сообщил Карантир. Тем же размеренным шагом он прошел к лестнице, вспомнил, что нужно сгибать колени, чтобы подняться, сделал это.

Еще он успел снять сапоги, потому что сон в сапогах – это уже совсем о битвах и потерях, и так нельзя.

**

- У кого есть уши, да услышат! - ворвался в исцеляющую грезу Карантира хриплый, дребезжащий голос старика, выдирая его на дневной свет. - Из моря поднимется зверь! С десятью рогами и семью головами! На рогах его десять венцов и на них написаны кощунственные имена! И будет он клеветать на Бога! И люди поклонятся зверю и скажут - кто может сразиться с ним?

Истинный свет, сбереженный его памятью, померк, воспоминание о доме, в которое он закутался, словно в одеяло, распалось. Карантир рывком сел на постели, хватаясь за нож.

Он же знает эти слова.

Два тревожных женских голоса звучали тише, голос старика, грудной и явно привычный, легко их перекрывал.

- Прокляты будут те, кто поклонится зверю! - крик звучал все ближе. - Змей даст зверю великую силу! Но прокляты будут все отступники! Все язычники! Городские блудники и грешники! Все, кто поклонятся зверю и его изображению, все они будут пить вино Божьей ярости! Все, кто пробуждает зверя!

Последние слова, кажется, кричали прямо в стену гостиницы.

Перед мысленным взглядом распахнулась потёртая книга на нужной странице. Да. Откровения Иоанна. Маглор как-то рассуждал, не была ли эта рукопись первоначально чем-то большим, чем сборником страшных пророчеств и видений, записанных одержимым уверовавшим. Жаль, что Маглора здесь нет. Он бы, наверное, уже разобрался в здешних тайнах.

Надежды заснуть не осталось. Карантир торопливо сменил рубашку, в которой заснул, и натянул сапоги, всем телом чувствуя, что силы ещё не восстановились, и оно хотело бы ещё две стражи сна для счастья. И также привычно смирилось, что их не будет.

Выглянул в окно. Из окна был виден залив, дома и часть пристани, а старика видно не было, но несколько человек шли к гостинице, привлеченные криками.

Кажется, соседи Аллена не такие добрые, как хозяин пытался представить.

А за окном все голосили.

- Это они виноваты в том, что зверь возвращается! – несся старческий голос. - Мы молили Господа о защите этой земли, мы уничтожали на ней дьявольскую скверну, но они пришли - и порождения Сатаны снова здесь! Убирайтесь в ад! В ад!

- Отец Абрахам, ну пожалуйста!

Уличных проповедников Карантир здесь встречал не раз, и большая часть была скорее забавна в своем обещании то несчастий, то благ. Сейчас смеяться не хотелось. В голосе была огромная уверенность - и большая, горячая ненависть, питающая эту веру, как подземный огонь горячие источники.

В гостиной нашелся Аллен и знакомый уже фермер с дороги - тот, первый, что встретился Карантиру еще на второй день – большой и кряжистый; у него словно и сейчас был невидимый груз на плечах. И цепкие глаза. И прочный, недоверчивый разум, ждущий подвоха и оттого непроницаемый.

"Поискал покоя, - насмешливо сказал себе Карантир. - Нашел людские раздоры и проклятия на свою голову. Опять. Искал сородичей, нашел голодных истаявших упырей. А корабль в Портленд вернется только через три дня".

- Пакетбот придёт через три дня, - эхом отозвался фермер. - Отвезите мальчишку в город. Так будет лучше для всех. Я же просил вас по-хорошему. Не бродите здесь, не надо. И что теперь?

- Моему постояльцу нужен покой.

- Пусть полежит в покое, а там сядет на пакетбот. И второй ваш постоялец - тоже. Поможет ему!

- Кто это?

- Мистер Мозес Фелтон - глава общины, - сказал Аллен церемонно, словно представлял друг другу вождей на переговорах.

- Мы встречались, - бросил Мозес.

- И мистер Карантир Фэйнор из Аризоны.

- Человеку с другого конца земли здесь тем более делать нечего. Не нужно мутить здесь воду, мистер Фэйнор. Не нужно тащить сюда греховные соблазны праздного любопытства и малевания развлекательных картин. Сами видите, что началось, - Мозес опустил голову и смотрел исподлобья, будто готовый драться.

- И семь ангелов выльют семь чаш гнева Божия на землю, и сделается из воды кровь, и все живое умрет! – послышалось снаружи.

И Карантиру очень захотелось уехать в это мгновение. Оставить позади всех, этих дураков с безумной одержимостью морготовыми мучениями от Всеотца, неосторожных глупцов с картинами, зверей с неправильными когтями и лживых развоплощенных сородичей, пьющих живую силу.

Вернуться в Бостон, шумный и суетливый, но земной и понятный.

И только из чувства противоречия он спросил:

- Началось - что? - И шагнул к столу, на котором уже стоял утренний чайник, чашка на блюдце и кувшин с холодной водой.

- А вы не видите? - спросил Мозес с упрёком и тихой злостью. - Языческие проклятые твари вышли из леса, и первая кровь уже пролилась. Хотите опасности для нас всех?

- Из пасти зверя выйдут нечистые духи, подобные жабам! - взвыл старик за стеной.

- Я не боюсь тварей, я на них охочусь, - сказал Карантир, сжав губы. Аллен просил не ссорить его с соседями. – Хотите, я выслежу вашего зверя? Мне пригодится охотничье ружье.

- Я хочу, чтобы вы просто исчезли, - процедил фермер сквозь зубы. - Забрали свои грехи с собой в гнезда порока, называемые городами. Мы справимся без вас.

- Как вы справитесь с проклятыми тварями, если вы не можете о них даже рассказать?

- Это не ваше дело, молодой человек.

- Стоило ли вообще селиться в местах, где настолько опасно?

- На нашей земле не будет места дьявольским тварям! - не выдержал Мозес. - И грешникам, которые их манят вонью своих грехов, как пролитая кровь манит волков! А ты по юности не понимаешь, во что влез!

Карантир медленно взял в руки кувшин с водой. Поверхность воды дрожала.

- Каждый раз, сказал он раздельно. - Когда меня пытались откуда-то выгнать. Там открывались чьи-то грязные дела.

И со стуком вернул кувшин на столик.

- Ты о своих грехах подумай. Сейчас твоему приятелю просто повезло. В другой раз можете не успеть.

На этом Мозес, хлопнув дверью, вышел. Донёсся его голос снаружи, он успокаивал старика, который продолжал то грозить, то цитировать Библию.

Карантир прошёлся по комнате, дважды оттолкнувшись ладонями от стен – туда и обратно. Голоса удалились.

- Ваш завтрак готов, мистер Фэйнор, - со вздохом сообщил Аллен.

Карантир развернулся еще раз и замер, увидев тот завтрак.

- На рассвете она ещё плавала в океане, - уведомил его Аллен, ставя на небольшой стол здоровое блюдо, которое достойно бы смотрелось и на королевском пиру. Не деревянным блюдом, а красотой поджаренной большой рыбины, обложенной молодой картошкой.

- Вы никогда не служили какому-нибудь королю? - спросил Карантир, мгновенно ощутив, как снова хочет есть после вчерашней потери сил.

- Скоро будет пятнадцать лет, как я не подданный британской короны, - усмехнулся хозяин, и в голосе его звучало какое-то удовлетворение.

Карантир вооружился ножом и вилкой и пошел в атаку на морскую тварь. Вскоре от нее остался один скелет. Внутри разлилось приятное тепло, а затем он выпил чаю с молоком, и недовольство жизнью сильно смягчилось.

И тут из своего номера выбрался Питер. Забота хозяина и уделенная ему часть силы сделали свое дело – он вышел из комнаты в свежей одежде, без посторонней помощи и сел в другое кресло, лишь оберегая спину.

- Я все слышал, - сказал он хмуро. – Вот только я ничего не понимаю. Не знаю, может быть , я плохо понимаю тех, кто не в городе живет… Но как можно бояться неведомых чудовищ – и вымещать свой страх на посторонних людях? Я читал про охоту на ведьм – знаете, на миг мне показалось, что в нас видят каких-то ведьм или колдунов. Особенно почему-то во мне. В наше просвещенное время это выглядит совсем безумно! В цивилизованной стране, можно сказать, в сердце цивилизованной страны! Мистер Фэйнор…

- Карантир. Я тащил тебя на спине, этого достаточно, чтобы пренебречь излишней вежливостью.

- Я завидую. Ты не боишься. А мне страшно. Я словно заглянул в красивый старый дом на окраине – а там темнота, жуть, и призрак лезет из подпола.

- Хочешь уехать?

- Нет уж! – Питер вспылил. – Я год копил на эту поездку, черта с два я так сбегу! – тут он смутился. – И я хочу разобраться, что здесь происходит. Еще день-два, и я буду в порядке.

- Недостаточно, чтобы бегать по лесам.

- Я справлюсь. Или ты тоже скажешь, что я не знаю, с чем связываюсь?

- Я сам не знаю. Здесь жили индейцы, это несомненно. Здесь одни народы вытесняли других, и не обошлось без крови. Пока что могу только сказать – не приближайся к стенам сожженного большого дома в лесу на гранитном горбу. Он мне очень не понравился. Может быть, там внутри отрава. Что до зверей – я не видел здесь крупных звериных следов ни на месте нападения, ни де-то еще. Это остров, он населен людьми давно. Здесь мало дичи, и потому не должно быть крупных хищников.

- Значит, тебя тоже это задело, - кивнул Питер. – Что-то, чего не должно происходить. Какая-то проклятая тайна, которая пугает этих людей, потому что никто сам по себе не будет вести себя подобным образом. Нужна причина. И без этой причины мир определенно сделается лучше!

- Я очень не люблю, когда меня гонят без причины, цитируя тексты про апокалипсис.

- Бывает, что за этим стоят добрые побуждения…

- Чаще бывает, что злые. И вот еще что, - Аллена не было слышно, и Карантир наклонился вперед. – Когда я нашел тебя, я видел вдалеке в лесу большое существо со светлым мехом. Чем бы оно ни было, тебе не померещилось. Поэтому будь осторожен. Ты не охотник.

- Здесь нет белых медведей… - пробормотал Питер удивленно.

- Не ходи пока никуда. Я осмотрю еще раз берег и потом лес вокруг ферм. Аллен пусть присмотрит, чтобы эти глупцы тебе не докучали.

- Я, конечно, присмотрю, - раздался из кухни голос Аллена, - но постарайтесь и вы, мистер Фэйнор, не влезть в неприятности. Я не смогу выгнать из дома толпу рассерженных мужчин.

- Вы подслушивали? – Питер вздрогнул.

- Только невольно. Но, кажется, речь не шла о приватном разговоре, - Аллен вышел из кухни и теперь стоял в двери. - Я не отвечаю за чужие суеверия, но я отвечаю за своих постояльцев. В моем доме достойные гости находятся под защитой законов гостеприимства. Разумеется, я полагаю, джентльмены, что наше понимание достойного поведения… достаточно совпадает.

- Даже если забыть о моей вежливости, - Карантир встал. – Постараюсь вернуться в лучшем состоянии, чем вчера. И позаботьтесь, пожалуйста, о хорошем ужине.

…Чудесный день, слабый и теплый южный ветер, гнавший по небу легкие облака, и отблески солнца на дымчатом море все же вернули ему доброе настроение. Он посмотрел в сторону горного купола и задумался.

Вчерашняя усталость еще не отступила. Подумав, Карантир отправился на пристань. Отыскав смотрителя, или скорее просто рыбака, жившего ближе всех к причалу, он переговорил с ним и за небольшую плату получил простую весельную лодку, в которую жена рыбака еще поставила в корзине стеклянную бутыль воды и хлеб в салфетке. И неспешно отправился через пролив в сторону маяка. Пустая лодка шла легко, подлавливая отток воды от берега, он временами отдыхал, а то и вовсе складывал весла и внимательно оглядывал берег. Осмотрел берег издали, пытаясь отыскать пещеры или хоть что-нибудь подозрительное, но ничего необычного не нашел.

Маяк его утешил. Он поднимался на скале над ним, с основой из валунов, как маленькая сторожевая башня, сторож света. В Бостонском заливе он нередко сбегал к ему подобным, чтобы отгородиться от города ненадолго… Карантир сел на солнечной стороне, достал флейту – и остановился.

Кто еще может выйти к нему из тени, воды или камня?

Нарушить его отдых. Попросить о помощи. Потребовать уйти. Или снова попытаться выманить его силы.

Он долго сидел там, слушал шум волн и молчание камней, и смотрел через пролив на гранитный холм, береговую тропу и купол дальней горы. Что же не так было с этой землей, если она не давала силы своим жителям? Если даже его игра была им большей опорой и источником сил, чем собственный дом?

Мысленно он путешествовал по прочитанным в университетской библиотеке книгам, но кроме скупых строчек в словарях о переходе земель из рук в руки в войнах, дат этих войн и различных карт местности он не обнаружил в памяти ничего. Не предполагал он читать о земле в исторических книгах и газетах, прежде чем приехать. Это же не было незнакомый человеческий город, как Нью-Йорк и Бостон! Это была живая земля, где он рассчитывал найти отдых и убежище, разведать все сам!

Да, живая. Чужая. Живущая своей жизнью. Она слушала его, и он слушал ее, но он лишь проходил сверху по ней, не становился частью ее – и она не была частью его. И так же, как он, не соединялись с этой землей люди и бесплотные духи, что прибыли на нее издалека.

Следующим утром художник совсем оживился и даже попытался вернуться к работе. В коридоре дома запахло масляными красками. Взяв флейту, немного еды и флягу с очень крепким чаем с виски, и спрятав нож так, чтобы легко его выхватить, Карантир попросил хозяина сделать к его возвращению плотный ужин и отправился к дому у гранитной бухты. Ярость его ушла, осталась злость, глухая и ноющая, готовность драться и одновременно - желание все же получить ответы на свои вопросы и прояснить судьбу сородичей. После дня, проведенного у маяка, наполненного лишь шумом волн, ему должно было хватить сил, чтобы дойти и поговорить.

В конце концов, ему дали обязательство, вслух, а этим не шутят.

Быстрым шагом он одолел знакомый путь, готовый к неожиданностям. Но дом на мысу был холоден и пуст, как скорлупа яйца, покинутого птенцом, и незримая его часть оставалась такой же пустой и холодной.

Звуки вистла он услышал ещё на подъёме.

Кто-то повторял отрывок из целительной мелодии, раз за разом, настойчиво, но неровно, словно дрожали не то руки, не то дыхание музыканта. Прерывался, начинал играть что-то другое, совсем незнакомое, повторял мелодию снова и снова. Снова прерывался, снова начинал играть.

Когда он почти поднялся, двигаясь осторожно и бесшумно, мелодия оборвалась.

...Девушка с темными волосами стояла на коленях в траве, различимая и почти настоящая, лишь лёгкий туман временами проступал в воздухе вокруг нее. Маленькая флейта лежала на земле, и она пыталась ее поднять, но та словно была отлита из металла не легче золота, и то ли выскальзывала из пальцев, то ли пальцы проходили сквозь нее, не в силах захватить. Девушка прекратила попытки и как будто перелилась в воздухе на большой валун. Вздохнула. Потянулась за флейтой снова – и тут заметила Карантира.

"Я больше не попрошу твоих сил", - сказала ее улыбка так ясно, будто сделалась словом или мыслью - усталая, неловкая и решительная разом.

Она вновь оказалась в траве, как-то вдруг, протянула к флейте ладони. Вот ей удалось подхватить непослушный вистл, она медленно подняла его в руках и поднесла к губам, осторожно и точно, рассчитывая движение - и заиграла вновь настойчиво и призывно, глядя в сторону большого сгоревшего дома.

Там, глубоко на той стороне, скрытое в зримом и незримом, нечто пробужденное и бесконечно уставшее слушало, цепляясь за звуки флейты, как за траву на краю омута.

Можно было задать вопрос и потребовать ответ. Но ему подумалось, что один ответ он уже получил, видя чужие упорные старания.

И он снова достал флейту теплого красного дерева.

Теперь он повел мелодию уверенно и спокойно, как в зале для раненых, пробуждающихся от целительного сна. Тонкий звук вистла подхватил ее, повторяя с опозданием на мгновение.

В Незримом она была лучом, высветляющим путь. И кто-то двинулся по нему из глубины, усталый, жадный до сил и помощи, но уже сознающий себя и пробуждающийся. Готовый по-прежнему взять всю помощь и всю силу, что доступна - но теперь Карантир был настороже, и отдавал лишь столько сил, сколько был готов.

А вистл рядом с ним звучал все увереннее и сильнее.

...Когда они закончили играть, наступил вечер. Закатное солнце светило сквозь деревья. Девушка больше не просвечивала и не затуманивалась, она была здесь, вся и по-настоящему, и тоже немного светилась, как край облака, в своем тепло-голубоватом платье без швов, бледнокожая, как после долгих долгих зим, с волосами цвета темного ореха.

- Они здесь, - сказала она с улыбкой. - Они вернулись. Ты их вернул. Благодарю тебя. Дальше они придут сами.

Теперь он чувствовал их присутствие. Оно было как мелодия, ещё приглушенная туманом, но уже различимая. Они были такие же, как Мари – стремящиеся собрать, вернуть себя. Воплотить себя обратно усилием воли и памяти.

Их родичи, не какие-то неведомые существа и не чудовища с той стороны.

Часть 5

Она протянула ему вистл на ладонях.

- Оставь себе, - сказал он, и Мари снова засветилась улыбкой.

- Спустимся к заливу? - позвала она простодушно. - Я так давно не дышала морем!

Они спустились на гранитные ступени, молча сели на них. Солнце садилось над приморской страной, бросая на море оранжевую дорожку. Синие сумерки опускались на лес позади них, небо впереди сияло оранжевым, и вспыхнули ненадолго розовым перистые облака над ними.

Мари смотрела на море так, словно пила его шум и вид.

- Как же хорошо чувствовать! – сказала она.

- Кто ты? - спросил ее Карантир.

- Я Мари. Теперь знаю это точно, - ответила она.

- Но ты не отсюда. Я слышу это по твоей речи.

- Ты и сам нездешний, - улыбнулась Мари. - Думаешь, я не слышу, что английский тебе не родной?

Ее речь лилась свободно и быстро, но за этой легкостью ощущалась работа: поймать естественные интонации и ударения, расставить их туда, где они должны быть – и так в каждом слове, в каждой фразе.

- Я Карантир, сын Феанора, - ответил Карантир. - И ты права, я не из этих мест.

- Мы жили на той стороне великого океана, - серьезно сказала Мари. – Я там родилась.

- Кто - вы? Как вас зовут?

Мари задумчиво посмотрела на закатное море.

- У нас много разных имен, - произнесла она наконец. – Много имен на разных языках. В Ирландии нас зовут сидами. На острове Англия - "дивным народом". В Бретани - феями волн, потому что мы живём у моря и поем с ним. А как мы сами себя зовём, мы говорим лишь самым близким.

Она повернулась к нему.

- А ты? Ты не чужой нам. Я знаю.

- Мы родичи, я почти уверен в этом, - сказал Карантир решительно. – И наше имя я скрывать не стану. Мы называли себя нолдор, а все наши народы - эльдар, народ звёзд. Люди называли нас "эльфами", но это слово теперь странно изменило свое значение. Слышала ли ты хоть что-то о нас? - спросил он настойчиво.

Но Мари лишь покачала головой.

- Прости, Карантир, сын Феанора, я слышу о нолдор впервые. Должно быть, вы живете очень далеко от нас.

«Или жили...» - подумал Карантир. Поймал мысль за хвост, не зная, услышала ли ее собеседница.

- Расскажи о себе. Расскажи, почему вы оказались здесь, на этой стороне океана.

- О, это давняя грустная история, - сказала Мари. Обхватила колени руками, смотря на море. – Мы жили в Бретани, на том берегу океана. Я была совсем юной тогда, мы жили в деревне неподалеку от Нанта... О, какая это была деревня! Какие красивые дома мы строили, как украшали их цветами, как цвели яблони в наших садах, а из яблок мы делали сладости и сидр... Мы жили в мире с людьми, делились с ними удачей моря, а они несли нам подарки и тепло своих сказок. В людской деревне было трое молодых парней, которые ухаживали за мной, всегда звали на танцы... и представь себе, один из них как-то пригласил меня в Нант! Это был ярмарочный день, он купил мне много подарков, и перед тем, как попрощаться, подарил мне кольцо! Настоящее, красивое, из золота... И он обещал мне, что вернется из плавания и сразу же на мне женится! Я так смеялась и радовалась тогда, глупая, не понимала... И они, все трое, ушли в плавание и больше не вернулись.

- И что случилось потом? – спросил Карантир после долгого молчания.

- Потом пришли солдаты, - ответила Мари. - Они сказали, что в стране революция, что короля больше нет. Что церкви будут закрыты, дворцы сожжены, а фей волн не существует вовсе, это просто сказки и предрассудки. Были люди, которые вышли на нашу защиту, их убили... И всем как-то сразу стало понятно, что не будет больше мира в нашем доме. Не будет больше обмена дарами, сказок и тепла песен, праздников весной и осенью... Помню, в ту ночь Старшие вернулись с большого совета, вернулись и сказали: мы все уходим. И мы собрались и ушли - кто куда. Всё оставили, все наши дома и сады... Много кораблей ушло тогда от берега, больших и малых. Моя семья села на корабль в Нанте вместе с людьми, которые отправлялись в Новый Свет. И вот мы здесь.

Мари вздохнула.

- И знаешь! Я снова встретила этих парней, здесь, в Акадии! И тот самый парень, что пригласил меня тогда, стал за мной ухаживать, позвал танцевать... а потом спросил: мне знакомо твое лицо, не встречались ли мы где-то раньше? О да, милый, да, мы встречались - на ярмарке в Нанте! Ты подарил мне обручальное кольцо! Разве ты не помнишь?..

- Но это было давно.

- Да. Какой сейчас год? По их счету?

- Тысяча восемьсот семьдесят первый, месяц август.

- Да, - задумчиво кивнула Мари, - это было давно. Люди не могут жить так долго...

Солнце уже село за горизонт. Лес уже утонул в синих сумерках, покрылись тенями острова на заливе, и только небо на закате еще светилось оранжевым и розовым. Высоко над морем сияла Луиниль.

- Вот мой ответ твоей истории, - нарушил тишину Карантир. – Однажды и я потянулся сердцем к человеческой женщине. Она была предводительницей своего народа. Я предлагал ей союз и свою руку, но она выбрала своих людей и свой путь и увела их прочь. Позже мне сказали, что она умерла незамужней и бездетной, лишь вырастив племянников как родных детей. Не спрашивай моего совета, как любить смертных торопливых людей, ничего хорошего я тебе не скажу.

Они молча стояли рядом, пока сумерки не погасли.

Возвращаться Карантир не стал. Он сделал то, что хотел с первого дня - взял свое брошенное в прошлый раз одеяло и отправился выбирать место под соснами и елями. В полумиле от сгоревшего дома, на склоне над морем, он устроил себе постель из еловых веток поверх залежей мертвых рыжих игл и лег, завернувшись в одеяло. Звёзды светили ему сквозь ветви до рассвета, и взошла перед ним Звезда Надежды, а он все думал о земле на той стороне океана, из которой люди изгнали так подобный им народ. Незнакомый, схожий с людьми, скрытный, пугливый - и все же подобный.

К сгоревшему дому Карантир вернулся поздним утром, и ещё подходя, почувствовал, что там больше одного живого существа.

Теперь их было четверо. Рослый хмурый мужчина в одежде переменчивого цвета холодного моря, на которой не разглядеть швов и застежек, невысокая темноволосая женщина в более светлом, жемчужных цветов платье, и светлый юноша, который держался позади них. И Мари, которая все беспокойно притрагивалась к ним, словно боясь отпустить.

Все они были живыми и телесными, но от старших веяло холодом. Спустятся сумерки - и они засветятся холодным светом, подобным лунному. Их дочь же сияла теплой радостью, как отблеском солнечного света. И только юнец оставался погасшим, словно не очнулся до конца в здесь и сейчас.

- Вот тот, о ком я говорила! – вскочила Мари. - Это Карантир, сын Феанора, из народа нолдор.

- Конгар, сын Келлаха, - мужчина расправил плечи, - благодарит Карантира, сына Феанора, за наше спасение.

Мужчина перед ним был высоким и сильным, и лицом он подобен был больше смертным, чем эльфам. Несомненно, это он в тот раз схватил всю силу, до которой дотянулся, и хватка его была отчаянной. Он говорил церемонно, и словно бы с усилием – словно бы сама благодарность его тяготила; и выговор его был непривычным и гортанным.

- Норвенн, дочь Гаэля, благодарит тебя, - слова женщины слетели легко и искренне.

- Эван, сын Конгара, благодарит тебя, - повторил за ней юноша эхом. Смотрел он при этом на отца.

- Благодарю тебя, - сказала Мари, складывая руки на груди. Радость бурлила в ней, но она сдерживала ее с видимым усилием. Словно хотела бы не благодарить словами, а кружиться в танце, но не позволяла себе.

- У тебя интересное имя, Карантир, сын Феанора, - задумчиво проговорил Конгар. - Не имеешь ли ты отношения к Корентину из Кемпера? Конечно, он жил уже давно - но ведь и тебе немало лет?

- Немало, - коротко ответил Карантир. – И нет, не имею. Я здесь недавно и никогда не слышал о Корентине из Кемпера. Я лишь рад найти подобных себе.

- И все же имя твое кажется мне знакомым. Мы и вправду можем быть дальними родичами... Мы впервые слышим о народе нолдор. Но когда-то наших народов было гораздо больше, наши земли на другой стороне океана были обширны. Это здесь мы беглецы, изгнанники, лишенные своего дома и своих людей. Но скажи мне...

Конгар всматривался внимательно и жадно, пытаясь не то разобрать чувства, не то уловить мысли. Но Карантир отгородился крепко.

- Ты, может быть, изгнанник, как и мы, но ты не простой изгнанник, - заключил Конгар. - Кто ты среди своих? Я не о смертных сейчас.

- Когда-то я был князем народа нолдор. Но здесь нет нолдор. Чем это важно, Конгар, сын Келлаха?

- Это важно, - Конгар теперь смотрел настороженно. - Потому что ты разбудил нас. И что же ты хочешь от нас, Карантир сын Феанора? Для чего ты это сделал?

- Ваша дочь разбудила вас, - отрезал Карантир. - Я лишь помог ей. Но если вы здесь и задаете вопросы - я хочу от вас знаний. О вашем народе, потому что мы долго были одни, сами по себе. Об этом острове. И о том, что за твари приходят сюда с той стороны.

- Это сложные вопросы, князь, - глаза Конгара похолодели. - И ответы на них непростые.

- Просто расскажи ему! - попросила Мари с улыбкой.

- Помолчи, пока говорят старшие, - прервал ее Конгар.

А вот это уже дурно пахло.

- Нам всегда было непросто жить возле людей, - начал мужчина неторопливо. - Мы старались не пускать их в нашу жизнь, и рассказывать о себе лишь немногое и лишь самым доверенным. Мы станем уязвимы, если люди станут слишком много знать.

- Понимаю, - и Карантиру хорошо слышно, что это не вся правда. Конгар выстраивал из слов щит, чтобы сказать как можно меньше.

- На той стороне океана у нас были люди, которым мы доверяли.

"Их верные".

- Мы говорили на одном языке. Мы покровительствовали и помогали им. Они уважали нас и защищали от любопытных глаз и людской несправедливости. И так было долго. Но однажды в той стране свергли короля, обезглавили его приближенных и пришли к нам. Их было слишком много, наши люди не могли защитить нас. Многих убили, заточили в тюрьмы или отправили на войну. А мы в сопровождении немногих покинули наши земли и ушли в изгнание. И нашли нашу новую землю здесь.

Конгар бросил на Карантира взгляд – холодный, настороженный.

- Похоже, ты знаешь это, князь, - добавил он.

- Да. Твоя дочь рассказала мне.

- Только мы не нашли покоя в этой земле. Не прошло и одного людского поколения, как сюда пришли новые захватчики. Они изгнали и наших людей, и тех, кто жил здесь еще до нас. Поселились здесь, вынудили принять их власть, их порядки, даже их язык. Сейчас мы говорим на языке захватчиков, князь! Они не любят нас и боятся, хотя никто из нас не делал им ничего плохого! Для них мы нечисть и порождение Тьмы!

- Потому что вы иные. Другой народ, - согласился Карантир.

- Да, но не только. Они захватчики, они присвоили эту землю, и знают, что эта земля не принадлежит им! - Конгар возвысил голос, умело заполнив им пространство. - Но мы здесь совершенно одни.

- Ты вернул нас из небытия, и мы всегда будем благодарны, - заговорила Норвенн. - Но нас легко уничтожить в одиночку.

- К чему вы ведете? - бросил резко Карантир, догадываясь уже, что будет сказано дальше.

Глаза Конгара вспыхнули на мгновение. Он заговорил медленно, с трудом.

- Мы... умеем быть благодарными, князь Карантир. Особенно когда речь идет о жизни рода. Но сейчас мы потеряли все. И если мы вернем нашу землю... Мы сможем щедро отблагодарить тебя. И мы поделимся всем, что знаем о тайнах этой земли, и о наших народах с этой и с той сторон океана.

- У тебя много сил, князь, - Норвенн просительно сложила руки. - Помоги же нам!

В ее глазах была надежда. В глазах Конгара было нетерпение, которое он старался сдержать и остаться непроницаемым. Сын их лишь послушно повторил жест матери.

И только Мари не скрывала ни растерянности, ни досады.

- С этим я вам не помогу, - Карантир призвал на помощь все свое невеликое терпение. - Я здесь не для того, чтобы вмешиваться в чужие споры о земле.

- Ты сможешь стоять рядом с нами, как соправитель, когда эта земля будет нашей! - воскликнул торжественно Конгар.

- Мне нет дела до того, ваша эта земля или людская! - Карантир едва сдерживал раздражение. - Но здесь одна тварь с той стороны чуть не убила моего спутника, и я хочу ее найти и уничтожить! И потому я спрашиваю: что вы знаете о здешних тварях?

- То, что мы знаем, мы расскажем тому, кто будет с нами. Кому сможем доверить свои дела, - ответил Конгар медленно.

Злость закипала в Карантире, как котел со смолой. Еще чуть, и прольется.

- Нет. Я разберусь без вашей помощи. То, что вы требуете как плату за знание, оскорбительно. Я не собираюсь давать слово верности кому-либо, с кем я знаком всего несколько минут.

Ноздри Конгара зло раздулись.

- Но мы погибнем здесь! Наш дом сожжён! Мы едва пришли в себя! - простонала Норвенн.

- Могу помочь устроиться в поселке, - сказал Карантир сухо. - Есть хороший дом и заботливый хозяин.

- Нас там опознают и захотят убить, - сказал ей Конгар. - Такое предложение глупо и бессердечно.

Молча развернувшись, Карантир пошел прочь, оставляя только что обретённых родичей за спиной. Кажется, он напрасно тратил время и силы. Стоило это понять, когда его попытались сожрать.

К Морготу таких родичей.

- Отец! И ты ничем не поможешь тому, кто нас спас? - раздался позади возмущенный голос Мари.

- Молчи!

Играйте в свои игры без меня, думал Карантир, спускаясь к морю и тропе. Даже гномы не требовали службы за свои секреты. Они хотели честной платы или прямо отказывали.

Его окликнули через несколько минут. Мари бежала вниз с холма, красная от бега и негодования. Глаза ее сверкали.

- Я иду с тобой! - объявила она.

***

Комментарий от автора: Святой Корентин из Кемпера - миссионер и первый епископ Бретани, живший в 5 веке.

Долгое время они шли молча. Карантир не сдерживал шаг, но Мари без труда держалась рядом с ним. Почти пробежали они прибрежный безлюдный лес. Когда начались поля, Карантир остановился на мгновение - и выбрал прибрежную дорогу, дольше, но незаметную из фермерских домов.

Мари отдышалась - и слова так и выхлестнули из нее. То ее бросало в гнев, и она бранила отца за неблагодарность и грубость, а заодно и брата за нерешительность, то лицо ее заливало краской, и она пускалась сбивчиво извиняться.

Когда она сбилась на мгновение, чтобы вдохнуть, Карантир прервал ее, подняв руку:

- Мари, дочь Конгара, я принимаю твои извинения за твоего отца и твою мать. Я не держу на них зла и не буду им мстить. Но я не хочу иметь с ними какие-либо дела в дальнейшем.

- Прямо сейчас, - выдохнула Мари, - я так зла, что сама не желаю иметь с ними дела! Отец не был таким раньше! Он был хитёр и осторожен - но справедлив!

- Испытания не всех меняют в лучшую сторону, - бросил Карантир нетерпеливо.

Посмотрел внимательно и добавил:

- Только не зови меня князем. Когда-то я им был - среди народа нолдор, на нашей земле. Но здесь мне не принадлежит земля, у меня нет верных, и я сам ищу свое место в мире быстроживущих, так же, как они все.

Чуть позже, идя за ним к поселку, Мари спросила из-за плеча:

- Люди изгнали вас, но вы живёте среди них, словно ничего не произошло?

- Люди нас не изгоняли. Мы справились сами. И не стоит об этом.

Они дошли до поселка, когда солнце начало свой путь вниз. Здесь было тихо, несмотря на приятную погоду. Они торопливо прошли поселок насквозь, пересекли площадь возле гавани.

Это не помешало Мари жадно оглядеть все вокруг.

- Как много новых домов, - заметила она. - Было вдвое меньше. И никаких гостиниц.

- Где же жили приезжие?

- Никто чужой сюда не ездил.

...Да, чужих тут по-прежнему не любят, подумал он, постучав молотком в дверь гостиницы.

Аллен открыл дверь, выпустив наружу запах очага и лечебных настоев. При виде Мари глаза его расширились, но он лишь поприветствовал ее и пригласил гостей внутрь.

- Мистер Аллен, это госпожа Мари, моя гостья, - представил ее Карантир. – Ей нужна отдельная комната на три дня. Я оплачу.

- Я открою для вашей гостьи синюю комнату окнами на море, - спокойно ответил Аллен. - Но боюсь, у меня нет ужина для двоих. Видите ли, мы с мистером Россом разделили вашу вчерашнюю трапезу, чтобы не дать ей пропасть, а насчет сегодняшего дня не было никаких указаний. Я очень сожалею, мистер Фэйнор.

- Обойдемся тем, что есть. Накройте ужин в ее комнате... будьте любезны.

У себя в комнате Карантир отыскал остатки дорожных припасов – черствеющие пшеничные лепешки, сыр и сверток вяленых рыбок, купленных у местных рыбаков - и присоединился с ними к ужину. Аллен принес рыбу и ещё хлеба, и вместе этого должно было хватить, чтобы утолить голод. Карантир расправился со своей частью быстро, а Мари долго смотрела на еду, прежде чем что-то попробовала в первый раз, и ела медленно и задумчиво, словно вспоминая вкус заново.

Часть 6

"Не так ли и я выглядел, в первый раз пробуя хлеб после пробуждения? Нет, не так. Так - во второй".

Он вспомнил, как выглядели первые под этой Луной хлеб и мясо, проглоченные между разговорами в гостинице Финнигана. Помнил их вид, а вкуса - не было. Вкус пришел на следующий день, когда Донна выставила на стол желтоватые лепешки, и они хрустнули корочкой в пальцах, и он вспомнил, каким странным был вкус, и запах вяленого мяса тоже вспомнил. А сейчас Мари ела этих маленьких местных рыбок, и он знал: она тоже заново учится чувствовать вкус, так же, как он тогда.

- Так что же за тварь здесь живет? – спросил Карантир, разливая темный, терпкий чай Аллана в тонкие старые чашки.

И в нескольких словах описал то, что мелькнуло в лесу и раны, оставленные когтями.

- Это белый шатун, - ответила Мари, мрачнея на глазах.

- Встречались?

- Пришлось. Но старшие сталкивались чаще. Он убил многих людей из поселенцев, прежде чем заснул. Незадолго до того, как скрылись мы.

- Заснул?

- Да. Он спит давно… уже много лет.

- Значит, больше не спит.

- Очень жаль, - она сжала в ладонях горячую тонкую чашку, словно не чувствуя боли и просто греясь. - Он принес много бед и нам, и людям. Это ужасное создание. Двуногое, но огромное, покрытое белой шерстью, высотой восемь футов или выше, у него уродливая физиономия, как у обезьян, но вся в белой шерсти. Огромные клыки. И длинные руки, а на них длинные острые когти. Эти существа лишены разума и хотят только охотиться и убивать. Индейцы говорили, что на той стороне их больше, но на острове я встречала только одного - к счастью, потому что мы и с одним-то не могли справиться.

- Откуда берутся? Как приходят на эту сторону?

- Они с этой стороны, - просто ответила Мари и, не успел удивленный Карантир переспросить, продолжила: - Они люди, которые были прокляты. Были людьми, но совершили ужасные преступления, и темные чары превратили их в белых шатунов. И чем ужаснее были их поступки, тем безумнее эти существа, и выше ростом, и опаснее. Они убивают всех, кого встречают, пока не насытятся и не заснут, или пока не уйдут на ту сторону. Это какое-то индейское волшебство этих земель. То ли проклятие, то ли кара. Я не знаю, как оно работает. Индейцы знали. Но они не расскажут.

- Почему?

- Потому что их больше нет здесь. Они были изгнаны или погибли.

- Как и когда?

- Те же люди, кто изгнал с этих земель и наших переселенцев, воевали с ними. Те люди, на чьем языке мы говорим сейчас.

- Американцы?

- Или англичане... не знаю, - она зябко пожала плечами. - Зачем теперь мне это знать? Больше нет никого, кто жил на этой земле, когда мы приехали из Нанта, никого, кто плыл с нами на кораблях и пел наши песни. Никого не осталось, и нас бы не осталось, если бы не ты и твоя флейта...

- Ненавижу, - от души сказал Карантир. - Чужие проклятья, ушедшие народы! Тьма их пожри!

- И мы… Почти, - Мари снова вздрогнула и поспешно выпила ещё горячее.

Чай они допивали в молчании. Хотелось поразмышлять в тишине, но в голове билась еще одна беспокойная мысль, и Карантир напрасно старался от нее отвязаться.

- Я навещу соседа, - сказал он хмуро. - Отдохни.

- Того, с ранами от когтей? - спросила Мари живо. - Я бы с ним поговорила. И взглянула на эти раны.

Карантир только пожал плечами. Хочет - пусть говорит.

Питер оказался в постели, но выглядел лучше, чем прошлым утром, не таким бледным и заметно бодрее. Соединённые усилия врача и целителя делали свое дело: художника не лихорадило, он поел и уверенно двигался к выздоровлению.

Увидев гостью, он явно взволновался и смутился. Даже натянул на себя покрывало, пряча поношенную несвежую рубаху от гостьи, пока Карантир представлял их друг другу.

- Простите, - только и смог он пробормотать вместо приветствия.

- Мари, возможно, знает, что за тварь напала на тебя, - сказал Карантир, пряча улыбку.

- Моя семья когда-то жила здесь, - пояснила Мари. - И неплохо знала эти места.

- И.. ээ... что же они знали?

- В этих краях и вправду бывало неспокойно и жили опасные существа. Мне нужно взглянуть на ваши раны, чтобы узнать точнее.

Питер покраснел - пошел неровными пятнами по лицу и даже шее.

- Не беспокойтесь, - Мари заговорила успокаивающе, - я умею обрабатывать раны и лечить их.

- Вы... Врач?

- Нет, я живу там, где не ждут целителей и все делают сами.

- Возможно, это был просто медведь, - заверил ее Питер, опустив глаза. - Пожалуйста... Извините...

- Я подожду, - спокойно согласилась Мари, отворачиваясь.

Питер суетливо откинул покрывало и неловко стянул мятую рубашку, посмотрев на Карантира с укором. Но тот лишь молча взялся за повязку. Когда ее сняли, Питер снова натянул покрывало, насколько возможно, и только после этого неловко сказал:

- Я готов, мисс... Мисс Конгар. Вы ведь... не американка?

- Нет, моя семья приехала из Франции, - отозвалась она, подходя.

- Oh, je… je connais un peu le français. Où avez-vous vécu en France? - неровно выговорил Питер, глядя в сторону.

Мари быстро улыбнулась и согнала улыбку.

- Лучше говори по-английски. Тебя трудно понять. Не беспокойся.

Питер смутился ещё сильнее и опустил голову.

- Всегда мечтал побывать во Франции, - сказал он торопливо. - Учиться у парижских художников... Взглянуть на старинные города...

- Я ничего не знаю про парижских художников, - серьезно отозвалась Мари. - Я из Бретани, моя семья там растила яблоневые сады, ловила рыбу и пела песни.

Здесь она замолчала, провела пальцами вдоль зашитой, уже заживающей раны на плече и что-то очень тихо прошептала. Питер вздрогнул.

- Это не медведь, - заключила Мари. - Это и правда похоже на когти белого шатуна.

- Откуда вы знаете?

Мари вздохнула.

- Мне довелось видеть тех, кого он убил. Но тебя он не убил. Так странно.

- П-почему? - пробормотал художник.

- Потому что он всегда хочет убивать. Это его природа.

- Мог ли его кто-то отозвать? - уточнил Карантир.

- Я не слышала про такое. Может быть, мудрецы индейцев умели его отгонять. Но ничего об этом не знаю.

- Я не понимаю, о каком белом шатуне вы говорите. - сказал Питер неловко.

- Так зовут тварь, которая на тебя напала.

Питер отвернулся и снова попытался натянуть на себя покрывало.

- Кажется, мне ещё больше повезло, чем я думал... – глухо произнес он. – Но… если бы не эта тварь, я бы, наверное, вас не встретил... Или встретил бы более... Подходящим. Для знакомства. Прошу прощения. Я хотел бы выглядеть лучше при встрече с вами.

- Ты жив, это главное, - сказала Мари.

Питер замолчал ещё более неловко, чем говорил.

Карантир молча наложил свежую повязку, и они вышли из комнаты художника, провожаемые его смущенным, но настойчивым взглядом.

- Ты ему нравишься, - усмехнулся Карантир.

- Я вижу. Даже слепой заметил бы, - грустно улыбнулась Мари. - Надеюсь, он не решится - будет жаль его расстраивать...

- Я пойду к себе.

- Постой.

Карантир поднял бровь. Мари молчала. Боролась сама с собой.

- Мне страшно быть здесь одной, - призналась она наконец. – Среди чужих людей. Ты говорил, что плавал на маяк. Давай возьмем лодку, флейты и поплывём туда снова. Это лучше развеет дурные мысли, чем сидеть среди стен в одиночестве.

- Мужчине и женщине здесь не принято быть долго наедине.

- Мне все равно, что будут говорить люди. Я не хочу бояться.

Карантир внимательно посмотрел на нее.

- Разве эти люди пытались вас убить?

- Но другие пытались.

Карантир махнул рукой, забрал из комнаты флейту и отправился за лодкой.

Они вышли в море, и Карантир сразу направил ее прочь от берега. Размеренный труд гребца и свежий ветер действительно успокоили его. По дороге Мари пела рыбацкую песню на французском, ударяя ладонями по бортам, он греб в ритм этой песни, и пролив они пересекли на удивление быстро.

- Целый дом! - воскликнула она, когда подплыли ближе, и из-за леса показался маяк главного фарватера. - Я помню здесь маленькую хижину! Хозяин выносил лампу на порог и сидел на ступенях, настолько внутри было тесно. А теперь целый дом на скале, с башенкой.

- Все быстро меняется. Слишком быстро. Пятнадцать лет - и маленький город вырос почти вдвое.

- Не этот, - уточнила Мари.

- Не этот.

- А где живешь ты сам?

- Я изучаю науки в Бостоне, - сказал он. – Это очень большой город.

- Бедный ты, - сказала она. - Как только выносишь это.

- С трудом. Скажи… здесь можно остаться на ночь?

- Можно. Здесь никогда не жил никто из нас. Здесь никто тебя не потревожит и не захочет твоих сил. И даже не услышит, если ты сам о том не попросишь.

- Уже хорошо, - проворчал Карантир и усмехнулся.

Он вытащил лодку на берег подальше, закрепил среди камней и сел на большой гранитный валун выше полосы прилива. Закат угасал, на высоком чистом небе снова выступили звёзды, только Звезды Надежды не было видно из-за маяка и скал.

- Я надеюсь, ты не потеряла вистл, - сказал он, доставая деревянную флейту.

- Ты же не теряешь свой нож, - отозвалась Мари.

Две флейты звучали среди камней почти всю ночь. И если смотритель маяка в доме и слышал их, то не вышел наружу и ничего не сказал.

Раннее утро нашло их обоих в гостинице, за горячим завтраком на двоих. Зевающий от ранней побудки мистер Аллен принес свежий чай, темный и терпкий, заваренный так щедро, что бодрил подобно кофе. Солнце сияло прямо с утра, небо светилось густой синевой. А Карантир и Мари яростно спорили.

- Шатун враг всем на острове! - настаивала девушка. - Пройдет несколько дней, я помирюсь с отцом... Так уже случалось! И мы мирились. Не торопись! Тебе пригодится их помощь! И может, кто-то из теперешних жителей тебя тоже поддержит.

- Что толку ждать помощи? Я найду его сам. Без помощи твоей семьи и этих людей. Они и так напуганы до полусмерти, какие из них охотники?

- Это тебе не дичь!

- Будет дичь, - сказал Карантир жёстко. - Я отправлюсь в лес и найду его днём, в логове. Нечего ждать, пока кого-то задерут снова.

- С тварью не мог справиться целый отряд людей, а ты хочешь найти ее один?

- Отряд кого? Фермеров? Крестьян, которым дали в руки оружие и погнали воевать? Смешно, - Карантир фыркнул.

- Я уговорю семью помочь!

- Конгар не из тех, кто быстро сдается. Даже тебе.

Мари опустила глаза.

- Ты самонадеянный упрямец.

- Я ходил на разных тварей, и в прошлом, и даже не очень давно, - Карантир решил не пояснять, что не очень давно тварь пришлось ловить целым отрядом. - Не бойся за меня. И рассказывай, наконец!

Девушка вздохнула.

- Его не раз видели спускавшимся с большой зеленой горы на востоке, которая как купол, - объяснила она. - Индейцы называли ее горой Первого света. Солнце на рассвете освещает ее первую в этих местах... Она вся из гранита снизу доверху. Но ты сам видел, эти холмы такие древние, что постарел даже гранит, он весь в трещинах, и наверху они ещё больше. Шатун прячется где-то в расселинах на склоне. Но летом, в зарослях, найти его будет непросто.

- Это будет не первый пещерный зверь, которого я выслежу.

- Как бы он не выследил тебя. Для индейцев эти леса как дом. Даже для... Бывших. А на камнях следы не видны.

- Видны на мху, палых иглах и содранной земле. Я охотился много дольше, чем тот индеец. Не бойся, дитя яблоневых садов.

- Не спеши, великий охотник, - Мари покачала головой, но больше отговаривать не стала.

Я доберусь до верха за три часа, может быть немного дольше, думал затем Карантир, собираясь в дорогу. Ничего лишнего - только нож, револьвер и немного еды на день, хлеб, сыр и немного рыбы в вощеной бумаге. Он не стал брать одеяла и теплой одежды, чтобы не стеснять движения, а сумку мог сбросить в один миг. Флейту он взял было в руки, но отложил с досадой – не до музыки сейчас. Потом усмехнулся - костра с охотничьим хвастовством все равно не будет.

Сбежав вниз, он заглянул к Питеру, и с удивлением нашел его за разложенным мольбертом - тот делал наброски, разминая руку.

- Скажи мне, очень прошу, - Питер обернулся, забыв о приветствии. - Кто она? Она... Она словно по волшебству исцелила меня! Рана не болит с того мига, как она притронулась к ней! Голова перестала кружиться... Она как настоящая волшебница!

- Это прекрасно. Обещай, что не побежишь с тяжестью в руках на море. А лучше не выходи наружу вовсе.

- Жестокосердный!

- Мне будет жаль моих стараний. И ее стараний тоже.

- Ты ответишь на мой вопрос?

- Ее семья растила сады, прежде чем приехать сюда. Они жили в глубине леса, и помнят индейские истории этих мест. Вернусь вечером и расскажу больше. Если найду тебя на прежнем месте.

- Ты хочешь искать следы твари? - сообразил Питер немедленно и чуть не выронил карандаш. - Возьми с собой кого-нибудь!

- А кому здесь доверять? - спросил Карантир. И ушел, так и не получив ответа.

Правда, покинуть дом сразу ему опять не дали.

- Я могу узнать, куда вы спешите, и когда вернётесь на этот раз? - донёсся голос мистера Аллена, когда Карантир уже взялся за дверной запор.

- И кого я приведу с собой на этот раз? - с досадой откликнулся он. - Я хочу взойти на гору, осмотреть ее и вернуться. Возможно, ночью или завтра. Позаботьтесь о моей гостье.

Он ждал расспросов. Но хозяин только кивнул, ничуть не удивившись.

- Непременно, - сказал он. - Но я бы советовал вам, если не хочется попадаться на глаза нашим добрым соседям, пройти вдоль берега три четверти мили. Возле валуна, похожего на лошадиную голову, начинается старая, полузаросшая тропа наверх. Она пройдет по гребню холма позади ферм, и снизу вас вряд ли заметят. Тропа проходима, я проверял. А что наверху небезопасно, я думаю, вы и без меня знаете.

Добрые соседи, подумал Карантир. И скрытый путь на гору, невидимый для них. Интересно. Очень интересно. Он всмотрелся с любопытством, но в виде хозяина не было ничего необычного; это был все тот же мистер Аллен, с его английским выговором и чашкой чая в руке, полноватый, круглолицый и безобидный с виду.

Карантир поблагодарил за совет и почти выбежал из гостиницы.

Тропа легко нашлась по приметному валуну. Грустная лошадиная голова без ушей смотрела в море, а позади ее затылка чуть расступались кусты и камни. Не то, чтобы тропа пряталась - случайный взгляд просто соскальзывал с нее, цепляясь за кусты, корни и лошадиную голову. А дальше неширокая тропа карабкалась по валунам и обнажениям, подставляла под ноги толстые корни, и все это - среди чуть расступившихся елей и тонких белокорых берёз, недолговечных даже с виду.

Карантир шел быстро, порой переходя на лёгкий бег. Мысль о звере захватила его: на ходу, среди пронизанного утренним солнцем леса, он смотрел в памяти на совсем другой лес - хмурые невысокие ели Синих гор со следами когтей пещерного медведя. Этих плоскоголовых огромных тварей обычно не брали в одиночку, но и ему, и братьям случалось брать рогатые копья и вести на него охотников. После удара в живот или в грудь зверя рогатое копьё упирали пятой в землю, чтобы сдержать его, и добивали обычными копьями в голову или стрелами в глаза.

Келегорму случилось добить пещерного медведя кинжалом в глаз, когда однажды упор копья сорвался, и медведь навалился на него всей тяжестью. За то, что не отскочил, бранили его потом все вместе, когда зашили раны от когтей на спине и боках.

Револьвер против таких тварей бесполезен - если стрелять в тело, пуля застрянет в мышцах и жире. Но можно стрелять не в тело. Глаза и пасть будут уязвимы даже у очень страшного хищника. Выстрелом снизу в открытую пасть можно убить и гаура, и медведя, и многих других.

Тропа резко взяла вверх и после подъёма вывела на гребень холма, как и было обещано. Березы и можжевельник росли здесь, стараясь укрыть камень собою или взломать его. От края раскрывались внизу распаханные земли и разбросанные по ним дома в окружении уцелевших деревьев или садов. Там работали люди - кто-то нес воду, кто-то выгонял скот, кто-то согнулся над грядками, и казалось, так теперь будет всегда на этой земле. Невидимый сверху Карантир, однако, ощутил доносящийся снизу безмолвный укор всякому, кто не пашет землю и не поливает ее своим потом прямо сейчас. Так думали не все - но чьи-то непрестанные, давние размышления о грехе лени и своей трудовой праведности висели над землёй, подобно дыму.

Он отвернулся и, незаметный снизу, устремился вдоль гребня бегом, радуясь уже своим усилиям. Ноги пронесли его размеренно и быстро, а затем тропа соскользнула с расплывающегося гребня вниз и нырнула в ущелье, заросшее кустами и вьюнком. Оно дышало ночной сыростью, роса ещё не высохла на листьях плюща, а над стенами и их сглаженными ребрами стояла гвардия ясеней, в утреннем солнце зелено-золотых и просвеченных насквозь, как дикий златокамень или рукотворные камни отцовских учеников.

Здесь под ногами слегка чавкал сырой мох, скользила мокрая земля и пахло опавшей мокрой листвой. Вода сочилась кое-где по бокам ущелья, расцвечивая камень темно-розовыми полосами, из-под сапог порой на бегу расплескивались небольшие лужи - тропа шла справа над ручьем, выше обычных разливов, отмеченных голым камнем и галькой. Чем выше, тем ближе сходились стены, прижимаясь к земле, и тем ниже делались ясеневые стражи над ними. Настал миг - и стены плавным валом почти сомкнулись перед ним, рассеченные лишь узкой трещиной, в нее и нырнула тропа, и он следом за ней, едва не касаясь плечами камня. Изломом тропа забиралась все выше - один уступ, другой, правильной формы, укрытые листвой и толстым мхом, пока на седьмом по счету уступе стены не слились с камнем под сапогами, открыв небо во всю ширину.

И гранитный склон, рассеченный трещинами и полосами кустов, по которому когда-то разбросали щедрыми горстями неровно оббитые валуны. И редкие деревья, уже не ясени, а невысокие ели цеплялись здесь корнями за камни и трещины, не скрывая от глаз почти ничего.

Он обернулся и засмеялся.

Часть 7

Позади была скальная лестница, по которой он только что поднялся, а за ней раскинулась почти половина острова, вся эта земля, прижатая к морю, и пролив, врезавшийся глубоко в остров, и другие островки за ним. Сами линии подсказывали, что такие же крутостенные ущелья разделили когда-то острова и заполнились водой. Неровная шкура леса, светлого у берегов, темного от хвои выше, укрывала эти склоны, разрываясь на вершинах. И совсем терялись среди них дома, жмущиеся к морю - несколько светлых кубиков мелькнули в разрывах леса у воды. Только маяк за проливом стоял заметный и ясный - как знак, вбитый в берег людьми: мы здесь.

Восхищение заглушило даже азарт, и он все стоял, оглядывая эту древнюю страну, едва укрытую землёй.

Пришлось напомнить себе, для чего он здесь.

Ущелье вывело его близко к верхней части горы, выглаженной ветром и снегом. На уступах здесь собирали воду маленькие озерца, и к ним прижимались невысокие, лысоватые ели и лоскутный ковер мха и трав. Трещины испещряли эти склоны, поглощая остальное.

И не только трещины. Полосы темного базальта порой перебегали ему дорогу, рассекая розоватые граниты очень ровными синевато-серыми лентами. Когда-то они врезались снизу в плоть каменного зверя, поднимаясь с огромной глубины, силясь раздвинуть его и рассечь на части, но сделались лишь частью его тела - остыли, смирились, успокоились. Делились вместе с прочим камнем на огромные ступени, такие ровные, что казались рукотворными.

Быстрым шагом Карантир поднялся по этим уступам на самый верх – неровное голое пространство, исполинский купол с почти плоской вершиной. Камень едва прикрывали клочки жесткой травы. Розовые валуны рассыпались на ней в беспорядке – отломанные, принесенные и оставленные толщей льда. Наверху купол был почти сплошным, немногочисленные трещины и расселины забились землей; в редких промоинах стояли лужи. Здесь было холоднее, дул сильный ветер – именно он не позволял тут ничему вырасти.

И здесь не было ни души. Вся страна лежала у его ног – только его одного.

Карантир ещё немного полюбовался видом сверху на юг и на запад, где пологие холмы скрывали другой пролив и материк, и занялся тем, зачем сюда явился.

По широкому кругу он обошел вершинное плато, оглядывая промоины, трещины и лоскуты земли, ища следы пребывания крупного существа. А затем спустился ещё ниже и пошел разворачивать спираль поиска по склонам. Временами он принюхивался к расселинам пошире - и шел дальше. Мох, пятна земли и островки опавших игл честно выдавали ему присутствие то мышей, то белок, то помет хищных птиц, но ничего крупнее. Ещё ниже, когда елей вновь стало больше, а пятна земли начали сливаться между собой, нашлись лисьи и заячьи следы, иглы дикобраза и отпечатки копыт небольших оленей. И никаких следов хотя бы крупного зверя.

Солнце ползло по небу, перед глазами пробегала земля и отпечатки ее мелкой жизни, но до самого вечера единственное, что привлекло его внимание, это следы одинокой рыси, уже немного смазанные. Карантир проследил их немного вниз и вверх - рысь спокойно брела по склону, временами замирая, должно быть, чтобы принюхаться. Лишь в одном месте она резко свернула и дальше ее следы нашлись левее и ниже.

Карантир остановился. Прошел немного в ту сторону, куда должна была бы идти рысь. Он уже осмотрел эту часть склона сверху, и не заметил ничего подозрительного, но почему бы и нет? Все равно шло к тому, что он останется здесь на ночь - подремлет немного и продолжит поиски, если не набегут облака и позволит луна.

... Здесь, перед ним, не было следов рыси, здесь не проходили лисы и не бегали зайцы. Насторожившись, Карантир бесшумно прошел ещё немного, и не вспугнул и не разглядел ни даже мыши. Над головой тоже сделалось тихо.

Прямо перед ним простирался участок дикого камня, без мха и земли, прикрытый лишь нанесенными ветром сырыми иглами. Из-под склона откуда-то сочилась вода, пахло мокрой мертвой хвоей, уныло и неприятно. Он шагнул вперёд - и шаг прозвучал странно громко на этом камне.

Перед ним шла наискосок вверх базальтовая лента, широкая, вдавленная в себя и покрытая мелкими трещинами, складка на покрове камня, ржавая холодная тень на склоне. Он втянул воздух, пробуя его, как воду, на запах и вкус - и вкус отдал мертвенной затхлостью.

Почти рядом. Почти на виду. Нужно только рассмотреть.

...И он посмотрел насквозь.

Выцвели краски земли, камня и неба. Ярче сделалась живая зелень, отступившая от стены подальше. Расселись края трещины. Безжалостное здесь бледное солнце высветило края пролома, невидимого для смертных глаз, но заметного тем, кто однажды очнулся от грез. Холодно мерцала предательница вода, стекая по дну разлома.

Он сделал ещё шаг - и вдохнул текущий навстречу запах гниющих шкур и плесневелой шерсти.

…Будь он кошкой, сейчас волосы встали бы дыбом. _Присутствие_ заполняло пролом, точно вода, точно тот запах, и здесь, другим взглядом, оно было и подобно затхлой воде и сырым подвальным теням.

Рукоять ножа словно сама собой очутилась в его руке, и Карантир снова шагнул вперёд, погружаясь в расселину и чужое присутствие с головой.

...Дышать только было противно.

Отблески яростного для другого взгляда солнца проникли в расщелину перед ним, бросили отблески дальше, туда, куда не в силах были коснуться прямо, боролись с сырым водянистым сумраком. В этих переменчивых отблесках он скользил бесшумно, касаясь левым плечом наклонной стены, словно уходя под воду, навстречу волнам отвратного запаха и сырого холода. Черный щебень под ногами грезил о жидком огне, которым был очень давно.

Белесая груда шерсти громоздилась там, в глубине, куда не доставали и отблески, подобная пятну, плывущему перед закрытыми глазами после взгляда на солнце. Ржаво-черная темнота с изломами базальта поднималась за ней.

Нашелся.

Даже день ещё не истёк!

Он нашел корень здешних бед и страхов, вот он, перед ним, явный и почти осязаемый! Такая же морготова тварь, хоть и белого цвета! Привычная ярость охватывала, сливаясь с азартом, вытесняя его.

Сейчас.

Ещё одной тварью меньше.

Ещё одно затхлое озеро страха рассеется...

Рассеется, даже не проснувшись, если можно назвать сном оцепенение белой твари.

Была человеком? Значит, и умереть сумеешь!

Белая груда словно бы пошевелилась, нахлынула новая волна затхлости.

Быстрее, кричала ярость внутри, быстрее, пока оно не почуяло!

Он подобрался совсем близко - и вдруг белесое пятно обрело форму, Карантир различил отчётливо скорченную тушу, огромную голову, которую обхватывают широкие лапы, и даже выступающий сквозь шкуру костистый хребет. И все стало ясно - где у твари шея и где под ребрами будет сердце.

Нож взмыл как невесомый. Прыгнуть вперёд и направить его со всей яростью туда, где под черепом начинается шея и уязвимая впадина.

...В пустоту.

Лезвие пробило шкуру и ушло в пустоту со всей силой, звякнуло о камень. Он пошатнулся, едва удержал себя, ткнувшись лицом в чудовищной вонючести невесомый мех.

А затем пустота повернулась и оглушила его отчаянным ревом. Дыхание прервалось от волны могильного тлена. Белая шкура взгромоздилась над ним, упираясь в свод, выше него на голову или больше.

А затем пустота повернулась и оглушила его отчаянным ревом. Дыхание прервалось от волны могильного тлена. Белая шкура взгромоздилась над ним, упираясь в свод, выше него на голову или больше.

Огромная лапа отбросила его ударом тыльной стороны, крючья когтей скользнули, разодрав кожу и рубаху, плеснуло запахом тепла и живицы. Карантира швырнуло назад и в косую стену, он сжался, уберёг голову, врезался спиной и плечом, зашипел от боли, отскочил к последним отблескам света. Колыхаясь, белесая тварь воздвиглась над ним, заполнила пещеру.

Но он все же выхватил револьвер и выстрелил дважды - снизу вверх, туда, где бледные пятна слагались в огромную голову. Тварь взревела, когти рассекли воздух - он едва увернулся, задел стену, лоб ожгло.

И бросился прочь из ловушки тесноты.

Он рывком одолел путь до выхода, вырвался наружу. Развернулся, готовясь и бежать и драться.

Пусть ни нож, ни револьвер против твари не помогли...

Рев несся ему вслед, тоскливый, холодный, злобный, давящийся этой злобой там, в глубине. Но не приближаясь.

Последние солнечные лучи уходили, высвечивая лишь макушки сосен, устье пещеры заполнялось холодной темнотой, в которой даже эльф не мог ничего различить.

И ничто в ней не шевелилось и не рвалось наружу.

"Я не справлюсь с этим в одиночку", - Карантир понял вдруг так ясно, будто голос в голове прозвучал. Хуже пещерного медведя, много хуже, говорили следы когтей, похожих на железные крючья скалолазов. Неожиданность давала ему шанс - и Карантир его упустил. Потому что встретил пустоту.

Потому что пустота неподвластна ножу и пуле.

Он попятился, не отрывая взгляда от расселины, готовый увидеть белесую тварь и принять бой, но видел лишь наползающие синие тени. Зашелестел мох под сапогами , кольнули ободранную руку можжевеловые ветви, и снова тени сложились в базальтовую стену, видимую обычному взгляду.

Вот только присутствие, давящее, внятное, несомненное - не исчезало никуда, разливаясь среди елей и валунов. Он все отступал - и чувствовал его непрестанно, идущее за ним по пятам. Расползающееся по склону, как дым или зловоние, чтобы вскоре охватить его весь.

Карантир уже спускался, ели встали вокруг отрядами, а он все чувствовал это позади себя.

Пустота под ножом требовала объяснения, назойливо чувствовалась под рукой, все сжимающей рукоять ножа, так же ясно, как разодранная кожа.

В ней и был ответ. Шатун был уже - не здесь.

Шатун спал. А может быть, уже и не просто спал. Может быть, он ушел в те же глубины, куда уходят здесь забытые родичи и бродячие души, оставив здесь лишь память о нем и его оболочку, эту жуткую, дурнопахнущую белую шкуру.

Они и проложили обратный путь, когда шатуна потревожили.

Он и потревожил.

Он спускался медленно, настороженно, все еще ожидая появления твари. Но тварь не выходила, и напряжение понемногу отпускало. Кровь из ссадины на лбу заливала глаз, заныли ушибы – приложило о скалу со всей силы, а он был почти без защиты – но более всего беспокоило жжение на спине. Карантир чувствовал, как там стекает кровь; жилет прилип к ране и отчасти остановил кровотечение, но он двигался, и от движений по спине снова и снова катились теплые капли.

Отойдя достаточно, он торопливо сбросил жилет и рубашку. Рубашка была вся в крови и порвана, жилет на спине разодран и держался на узкой полосе кожи. Он достал из заплечной сумки прихваченный моток чистого полотна. Сумка оказалась распорота, остатки еды исчезли, но полотно удержалось внутри. Карантир наскоро перетянул рану на спине, насколько сумел, чувствуя ее по жжению и движению краев. Полотна не хватило на всю рану, но больше у него ничего не было. Оставалось лишь одеться и отступить.

Поражение жгло, словно раствор для травления узоров на металле. Сильнее, чем раны. Плескалось в нем, как та кислота, пока он спускался, не глядя по сторонам.

Он ведь не просто не взял тварь. Он ее разбудил. Да так, что больше не заснет.

К гостинице Карантир вернулся в полной темноте. Рванул на себя незапертую дверь, захлопнул, грохнул задвижкой. Встретил обеспокоенный взгляд хозяина, что застыл в дверях кухни, испуганный и побледневший, махнул рукой и молча поднялся к себе.

Двух свечей и небольшого зеркала при входе хватило, чтобы разглядеть отметины поражения. Кровь со лба запеклась на лице и залила плечо, прежде чем остановилась: виделось страшнее, чем было. Хуже было на спине – длинная узкая рана вдоль хребта и вбок; коготь пропорол жилет и рубашку, но все же работа Амрода спасла его, а сумка защитила бок, и коготь лишь скользнул по ребрам слева от хребта. Кровь все еще текла из потревоженной раны, и все-таки могло быть много хуже, и эта мысль странно успокоила.

Он сбросил жилет с рубашкой, начал распутывать наскоро затянутый узел на повязках - и конечно, тут же в дверь постучали, а затем нетерпеливо ее распахнули.

Мари на мгновение застыла на пороге.

- Господи! Ты нашел его! - воскликнула она, бросив взгляд на отметины.

- Я его разбудил.

- Я помогу, - заявила Мари, влетая в номер и хватая из угла кувшин для умывания.

- Мне не нужна помощь.

- Сядь и не шевелись, - потребовала она. - Ты не кошка, спину себе вылизывать.

Карантир тяжело сел на единственный стул. Ногой толкнул дверцу шкафа.

- В дорожной сумке несессер, в нем пузырек с остатками настоя для прижигания, - сообщил он.

Мари достала настой, быстро окинула взглядом комнату и решительно рванула вспоротую когтем рубашку.

В дверь снова постучали.

- Для себя грел - сказал мистер Аллен, ставя на стол жестяной тазик для умывания с исходящей паром водой. Из-за отворота его жилета торчал свёрток ткани.

– Для вечернего туалета. Но вам, мистер Фэйнор, сейчас нужнее.

- Спасибо, - сказала Мари.

- Я не умираю, - буркнул Карантир.

- Да, это было бы неосторожно, - согласился хозяин. - Обидно сперва шить одну рану, а затем получить такую похожую.

- Тебе повезло, - Мари уже смачивала водой остатки рубашки, затем исчезла из виду, и спины коснулось горячее мокрое полотно. - Я однажды видела в такой ране рассеченные ребра, господин охотник.

- Утешает.

Снова стук, снова звук открывающейся двери.

- Что случилось? - донёсся голос Питера от скрипнувшей двери.

Тьма, не гостиница, а проходной двор!

- У нас снова лазарет, - объяснил мистер Аллен.

- Я тут услышал шум... Могу ли... Эээ... чем-то помочь? - спросил тот неловко, войдя в комнату. Выражение лица было непонятным. Ну да, со стороны Карантир сейчас выглядел нелепо – раздетый до пояса, весь в крови и ссадинах, и его гостья и хозяин гостиницы перевязывают его собственной рубашкой! Но во взгляде Питера было смущение и еще что-то другое.

- Не осталось ли здесь чистого полотна? - тут же спросила Мари. Ее рука выхватила протянутое хозяином полотенце, плеснула вода.

- У меня есть внизу полотенца и белье, - сказал хозяин.

- Нужно это все и ещё воды, - сказала Мари из-за спины. - На этих когтях яд мертвечины.

Питер в дверях удивлённо вскинул брови.

На короткое время все исчезли - хозяин отправился за водой и полотенцами, за ним увязался Питер со словами "должна же быть от меня какая-то польза!", и пока их не было, Мари с шелестом юбки убежала в свою комнату. А потом вернулась и принесла с собой запах терпкой свежей зелени - когда успела, если боится выходить в город? Краев раны коснулась шершавая прохлада размятых листьев, и Мари тихо пропела несколько строчек на незнакомом языке.

- Как только ты добрался сюда, не истек кровью? – спросила она спокойнее.

- Не беспокойся, бывало и хуже. Ты целительница?

- Я кое-что умею. Но старые рецепты здесь не работают. Другие травы, другая земля. Я придумала свои.

Скрипя ступеньками, вернулись мужчины, и Питер положил на столик свёрток чистых тканевых платков – по-видимому, добрый хозяин пустил на полотно что-то из собственного постельного белья. Окровавленные тряпки и остатки рубашки Карантира лежали в тазу, но рана была обработана и перевязана, и кажется, болела меньше, чем по дороге.

- И всё-таки, - подал голос мистер Аллен, - что же случилось, мистер Фэйнор? Или, может быть, кто?

- Схватился с одним… существом.

- Убили его? - спросил хозяин на удивление деловито.

- Боюсь, что нет, - сказал Карантир нехотя.

Хозяин тяжело вздохнул.

- Охотникам всегда непросто говорить о неудачах. Но если захотите обсудить это досадное и непростое обстоятельство, - в голосе хозяина было явное сочувствие, - я к вашим услугам. По крайней мере, с завтрашнего дня.

На этом он удалился, унося таз с грязными тряпками. За ним последовал Питер; напоследок он снова бросил странный взгляд через плечо, но Карантиру совершенно не хотелось раздумывать над чужими взглядами.

- Я бы хотела знать больше, - сказала Мари со вздохом, - но не сейчас. Позже. При свете солнца. Сейчас мысли разбегаются, я очень боюсь и не скажу тебе ничего разумного. А тебе тем более нужен покой.

- Боюсь, что мне тоже нечего сказать, - Карантир отвернулся. - Что сделано, то сделано. Подумаем утром. И... благодарю.

Мари грустно улыбнулась и выскользнула за дверь.

Ночь вышла беспокойной, и даже не из-за ран, хотя они болели. Из-за снов.

Не первое его поражение – были и раньше. Не самое тяжелое – бывали хуже.Всего лишь одна тварь – и все же его сны были полны тревожащих воспоминаний.

Часть 8

...До крепости на горе Долмед оставалась ночь пути. Если бы не раненые, можно было бы лишь дать отдых лошадям и идти дальше: ветер с низовьев Гелиона над их головами рвал северные облака, и звёзды давали достаточно света. Но вот пострадавшим нужен отдых, поэтому сейчас телеги вставали полукругом, и рядом спешно разводили костры, чтобы согреть воду, обмыть.

Вестник, усталый и в пятнах грязи, добрался до Карантира именно тогда, когда зашумела вода в котелке, обещая горячее питье и немного бодрости.

Две разведки схлестнулись над следом отступления, и темные немного опоздали. Предатели ещё шли по следу, и не хватятся разведки сразу. Эрве-Колючка, новый командир хвостового отряда, просил поддержки, чтобы сделать налет.

Котелок шумел. В боку его была свежая вмятина - обоз тоже отбивался при отступлении.

- Иворэ, - спросил Карантир за левое плечо. Она выросла там, юная, ловкая, меткая, теперь - командир лучников охраны. Прежний остался на Анфауглит.

- Я хочу пойти сам.

- Взять хоть этих, - добавила она без вопроса.

- Сколько выйдет. Потянете?

- Только скажи. Но если не брать раненых, нас едва четверть на ногах, и меченосцев треть.

- Я зову на охоту. Дело добровольное.

- Сколько дичи?

- Сотни полторы, - помедлил вестник. - Велено тревожить, измотать и проследить.

- Они проследят, - Карантир оскалился. - Дорога хорошо будет видна! Вымощена на славу!

...Он помнил тот кипящий котелок и злую радость на усталых лицах. Они разбиты, но ещё кусаются. Вцепятся в протянутую им вслед лапу. Веди нас!

...Гауры шли по следу вастаков, держась поодаль, чтобы усталые разведчики до них не добрались. Орки бы такую хитрость не замыслили, это была выдумка морготовых слуг - или смертных. Они явились, когда два отряда смешались в драке, когда Карантир вымещал свою ярость, врубившись глубоко в строй злых и усталых смертных, не видя ничего вокруг. Стрелы эльдар летели из-за деревьев, всадники сшиблись с головой вастачьего отряда и превратили его в беспорядочную толпу, копейщики набросились с боков, тесня невысоких всадников. Победа была - руку протяни. Карантир протягивал ее снова и снова, вонзая меч между нашитыми на кожу пластинами дурного железа. Забывая об усталости, со жгучей радостью от каждой победы над теми, кто его обманул.

Они почти сломались. Сбились в толпу вокруг одного из командиров, пытаясь отступить.

И вот тогда раздался вой.

Он даже не сразу его услышал, одурманенный яростью, как горячим вином. Тревожный звук рога пробился к нему сквозь крики чуть позже: стрелы исчезли, люди воодушевились и пытались выстроиться для отступления, а рядом копейщики эльдар торопливо вставали кругами, защищаясь и защищая. Черные и серые тени мелькали среди облетающих берёз. Стрелки развернулись к ним, многие взлетели на деревья, но не все - тонкие молодые березы плохое убежище. А он рубил и рубил, не в силах остановиться, только люди сменились зверями, и вокруг него собирались и строились его эльдар, и кто-то катался по земле вместе с серой тварью, кто-то всадил прыгнувшему к нему гауру в глаз стрелу и упал с криком, и ещё одна морда распахнулась перед ним.

Картина поплыла, отдаляясь в память, его защитники утонули в сумерках, и только зверь, протянувший когтистые лапы, был виден ясно. Теперь он стал белым. Когти его удлинились и протянулись к груди Карантира, а морда утонула в темноте, и он видел только пасть с оскаленными зубами, а внутри пасти не было ничего – лишь черная пустота. Ничто, пустое пятно среди грязной белесой шерсти. Рев звенел в ушах, и в нем Карантиру слышалось что-то...

"Пустииии..." - тянулось из глубины безликой морды. - "Отпусти-и..."

Он неловко сел, вырываясь из видений, и сжал колючее сукно одеяла в кулаке, утверждая себя в его реальности. Чувство чужих когтей в груди уходило, растворяясь в теле. Только рана под повязкой жгла, как свежая.

Он вспомнил, как после той схватки они лежали возле затухающего костра. Котелок теперь лежал на земле, а рядом с ним был Эрве Колючка, который с того дня стал Эрве Правша и больше не мог сражаться левой. А с другой стороны лежала Иворэ Нандиэль, которой вгрызлись под ребра, сунув морду в рану. Он выжил, она нет. Когда Иворэ перестала дышать, и в уме холодно погасло ещё одно число, Карантир разбил котелок в лепешку о ближнее дерево.

Но белесой твари с черной пустотой вместо морды в тот раз не было.

Начинался рассвет. Высокие облака сияли над морем неровным красным покрывалом.

Он осмотрел себя – ссадины покрылись коркой и заживали, рана на спине беспокоила меньше, чем он опасался; рецепты Мари работали. Затем он набросил свежую рубашку, распахнул окно и слушал мерный шум моря, пока в него не вплелись звуки шагов, стук двери и звяканье дверного колокольчика.

Два негромких голоса из-за угла он слышал ясно: Аллену принесли еду и молоко с утра. Вот звякнули монеты, вот Аллен просит прислать сегодня Салли пораньше, для нее много работы.

Но человек не ушел. Стоял, переминался перед дверью.

- Говорят, он снова здесь, - говорящий понизил голос, а Карантир тут же насторожился.

- Кто говорит? - переспросил Аллен.

- Джозеф. Он работал вчера на дальних полях. Пришел напуганный и сказал, что кто-то в верхнем лесу ревел в сумерках. Совсем как тогда.

- Здесь никто ничего не слышал, - голос Аллена успокаивал. - Слухи пугают, а напуганным людям иногда кажется... Всякое. Но здесь, у моря, безопасно, вот что я скажу, Том.

- Все в руке Господа, - отозвался тот глухо.

Итак, люди уже все знают.

Раздражённо застегнув мелкие пуговицы на рубашке и приведя себа в порядок, Карантир спустился вниз - и оказалось, что Том ещё не ушел. Рослый, но неловкий парень с выгоревшими волосами мялся на пороге с пустой корзиной и уставился на гостя с неприкрытым страхом. Пробормотал извинения в сторону кухни и почти выбежал за дверь. Какие же они тут пугливые, подумал Карантир и выбросил мысли о нем из головы.

Мари сбежала вниз позже, когда в его чашке на столе уже дымился чай и был накрыт завтрак. Сделала было движение к двери, но все же села за стол. Торопливо начала мазать масло на хлеб.

- Что-то случилось?

- Я должна предупредить своих. Они тоже в опасности.

- Я провожу.

- Не нужно.

- Дороги теперь небезопасны.

- Шатун не любит берег, море не его стихия, - она мимолётно улыбнулась. - Пройду береговой тропой. Никогда ещё шатунов не видели на берегу.

Торопливо проглотив несколько кусочков хлеба с маслом, она вдруг обернулась - и сразу, словно в ответ, зазвенел дверной колокольчик. Она вскочила навстречу входящему - и верно: в зал шагнул ее брат, тусклый сын Конгара. Бросил взгляд на кухонную дверь. Закрытый и хмурый, он даже не приветствовал сестру.

- Надо уходить, - сказал он глухо. - Зверь проснулся. Дороги снова опасны. Мы строим малый круг...

Он осекся, найдя взглядом чужого. Губы его сжались.

- Он же слушает! А ты молчишь!

- Эван, не будь наивным, - сказала Мари, и в голосе улыбка мешалась с упрёком. - Он – князь нолдор. Он позвал нас с той стороны, он не может не знать о кругах.

- Как хочешь, - он ещё понизил голос, - но тебе надо вернуться. Скоро мы закончим работу и сможем скрыться. В круге безопаснее.

Мари вскинула голову, дрогнул узел волос на затылке.

- Только если вы обещаете, что князь нолдор тоже сможет войти внутрь, - сказала она твердо. И брат ее внезапно растерялся.

- Не знаю, - отозвался он неуверенно. - Только отец может сказать.

- Тогда я подожду его ответа здесь.

- Мари, упрямая девчонка! - на бледном лице Эвана растерянность боролась с гневом. - Опять ты упираешься, даже когда все в опасности!

- Когда вправду будет опасно, я приду. А сейчас мне нужен ответ! Пусть отец скажет, впустит ли князя Карантира в круг, если он будет в опасности? Уж это мы можем сделать для нашего спасителя!

В ее голосе был гнев - не поспешный, не новый, сдержанный и оттого особенно глубокий. Эван отступил на шаг, Мари продолжала его теснить. Несколько раз он пробовал ее уговорить, и даже взял за руку, но Мари вырвала ее с негодованием, ее глаза сверкали, как далёкая гроза.

Махнув рукой, Эван развернулся и исчез, лишь слабо и глухо брякнул дверной колокольчик.

- Старый упрямец, - бросила Мари ему вслед, и это точно было не про Эвана.

- На самом деле я не знаю про круги, - сказал Карантир, когда она вернулась и села, раскрасневшаяся от гнева. - В земле нолдор мы строили крепости из камня. Расскажи мне, о чем речь?

- Мы строили круги из камней, которые не пускают нежеланных гостей или тех, кто затаил зло, - ответила она тихо, тоже покосившись на кухонную дверь. - Но маленький круг - лишь временное убежище, он не держится долго и требует много сил. А на большой круг нужно много времени. Мы так и не построили его за эти годы.

И помолчав, добавила:

- Здесь сложно строить круги. Нет полых холмов, сплошной гранит уходит в глубину. Куда уходить, если внизу каменный щит?

- Мы никогда не жили внутри холмов, - сказал Карантир. - Были замки в горах, были города на холмах и у моря. Мой кузен построил город-крепость в пещерах. Но круги из камней... Почему? - вырвалось у него.

Против воли она улыбнулась.

- Мы строили дома в холмах с давних времен, - сказала она так тихо, словно ее могли подслушать стены. – Дом внутри круга – только для тех, кто приглашен. Куда можно уйти, если станет опасно. Понимаешь?

Карантир покачал головой, и она попыталась рассказать. Как ищут и находят холмы, куда можно войти, если знаешь, как. Как ставят камни по границам круга, что станут его стражами, и поют песни, сплетая силу слов с твердостью скал. Как много малых и больших кругов в земле, откуда она родом.

Но рассказ то и дело прерывался – слишком неуместно звучал он здесь, в гостинице, и Мари то и дело беспокойно оглядывалась. Но в холле было пусто и тихо, даже хозяин куда-то исчез.

- Нет, я все же слишком далёк от этого, - остановил Карантир ее рассказ, когда она снова прервалась. - Но моему брату Маглору это было бы бесконечно интересно.

- У тебя есть брат по имени Маглор? "Овеянный славой"? - она с надеждой подалась вперёд.

- Нет, для нас его имя означает "кующий золото".

- Но ведь это наше имя... Если бы я не знала правду и не видела, как мы различаемся, то решила бы, что он один из нас... А сколько же у тебя братьев?

- Шестеро, - сказал он с тоской.

- Шестеро? - переспросила Мари восторженно. - Шестеро князей нолдор, таких же черноволосых, пламенных красавцев, как ты?

- Мы разные. Трое рыжих, один светлый.

- Господь всемогущий! – воскликнула Мари, словно представив себе сразу всех семерых. - А что если мы позовем их помочь нам? - выпалила она и засияла внезапной надеждой. - Нас будет восемь, и мы точно справимся с этой тварью!

Он тоже об этом думал.

- Да, мы бы справились, - согласился он. - И откликнулись бы они сразу же, стоит мне попросить. Только беда в том, что они не в Бостоне и вообще не здесь, на востоке. Они на западе, в Аризоне, и там нет ни железных дорог, ни рек с пароходами. Даже если я напишу им письмо, они приедут сюда только через месяц.

Мари вздохнула, ее глаза погасли, лицо стало твёрже.

- Очень жаль, - кивнула она. - Значит, мы здесь одни.

*

Приличного оружия в поселке не было.

Впрочем, Аллен это сказал с самого начала, когда он спустился вниз поздним утром. И конечно, Карантир отправился проверять, прикрыв полузатянувшуюся ссадину на лбу прядью волос и набросив куртку, чтобы скрыть повязки. Он навестил поселковую лавочку и несколько добротных домов, но там только подтвердили слова хозяина: даже приличного карабина ни у кого здесь не было. Здесь было мало охотников, море кормило этот поселок; только у некоторых жителей побогаче были двустволки, чтобы бить птиц, прочие же обходились топорами и ножами.

Хуже того, в поселке не было даже кузницы. Стоило Карантиру задуматься, не сделать ли снова оружие своими руками, как он узнал, что кузницы здесь - на фермах пуритан, и рыбакам нет нужды самим работать с железом, когда они могут просто выменять инструменты на рыбу. А это значило, что выковать хорошее копьё против врага не удастся: никто на фермах не подпустит чужака к работе, а скорее побежит за подмогой к соседям, чтобы вместе выставить его.

Аллен вслух сказал примерно то же, только вежливо:

- Боюсь, мистер Фэйнор, вы не получите там помощь. Вам там будут не рады.

Сам он владел лишь небольшим кольтом, и ещё двустволка для стрельбы дробью по птицам висела у него над очагом в кухне, где он проводил больше всего времени. Аллен готов был отдать и то и другое, но увы, они не годились.

- Я могу лишь предложить отправиться в Барьерную Гавань, - сказал хозяин затем. – Он подписан на картах как Эдем, но так его мало кто называет. В Барьерной Гавани есть оружейный магазин и мастерские.Можно дойти туда пешком вдоль берега, это пятнадцать миль, но стоит сегодня подождать - туда заходит завтрашний пакетбот. Там живёт несколько сотен человек, туда наведываются охотники, и покупателю будут только рады.

Карантир вспомнил новый "Шарпс" в лавке Парадайз-Спрингс. Такер однажды признался, что выкупил его у явных бандитов за два старых ружья и кольт первого поколения, и что, скорее всего, карабин был краденый. "Но ведь его уже украли, и вряд ли можно было это изменить, джентльмены, а так я мог найти хорошей вещи хорошего хозяина, разве нет?"

Можно было надеяться, что и в лавке другого маленького города найдется что-то пригодное для серьезной охоты. И уж точно стоило день подождать, дать себе время заживить рану.

Немного времени у него ещё было, думал он, глядя в небо и в сторону горы. Там клубились облака с самого утра, разрастаясь понемногу весь день, и ветер не в силах был прогнать их.

Он был там, шатун, не являя себя ничем, но Карантир чувствовал его, как собака верховым чутьем чует дичь. С горы тянуло сырым холодом, как в походном шатре зимней ночью тянет ледяным сквозняком из случайной прорехи.

Эту прореху он сделал своими руками, и правая рука отзывалась памятью о холоде железа и легкости, с которой нож прошел сквозь видимость шкуры.

Казалось, он с закрытыми глазами найдет нужное направление. Даже из Барьерной Гавани.

Сейчас холодом тянуло строго с гранитной горы, но так будет не всегда. Он здесь - и он однажды придет.

Мари не показывалась из комнаты весь день, и он догадывался, что ей страшно. Утешить ее было нечем.

Поздним вечером переменился ветер и пришла гроза с огромным валом облаков. Карантир остался на ступенях, зная, что его никто не разглядит в этой темноте, и до ночи смотрел, не отводя глаз, как молнии бьют и бьют в лысую вершину горы Первого света, щупают ее огненными ветвями в безуспешных поисках. А дождя все не было, только ярость, наполняющая воздух, от которой, казалось, искрились даже волосы.

В Аризоне грозовые облака громоздились так высоко, что с головы падала шляпа, если смотреть на их вершины, и нужно было бежать со всех ног в укрытие, когда через пустыню шла стена облаков и ливня: воронки смерчей спускались к земле, сухие русла превращались в бурные потоки, способные унести и человека, и лошадь, волосы искрились и вставали дыбом, когда молния готовилась бить в землю. . В Дор-Карантир грозы с юга и запада приходили мягкой волной, неся морскую свежесть и сверкая высоко в небе, а с севера - несли холод среди тепла и норовили поразить башни вместе с дозорными. Эта гроза шла с моря, ей совсем не было до него дела, она лишь слепо обшаривала горы - или ему так чудилось, затерянному на краю людского гнезда чужаку.

Здешние грозы и ветры безличны и слепы, пора бы привыкнуть.

Дождь хлынул лишь поздно ночью, скрыв за сплошной пеленой и гору, и молнии. Пролился мощным ливнем, прекратился ненадолго и снова пошел, холодный, затяжной. Людям не следовало выходить наружу в такой дождь, но и другим существам тоже.

Короткая тяжёлая дрёма освежила Карантира меньше, чем наступление утра - свежего и холодного, как родниковая вода, принесшего надежду на лучшее. Оставалось дождаться пакетбота и отправиться в Эдем за оружием: он отыскал городок на карте и даже отметил мысленно пути к нему. Ещё они успели позавтракать - все трое, без задержек, с расчетом на скорые сборы.

А потом Карантир услышал за стенами шум, выкрики и шаги многих ног.

Он вскочил, бросился к окну гостиной, обращенному к городку, и увидел, как поодаль появляются на дороге фермеры в своих соломенных шляпах, заполняют ее и все движутся к гостинице, размахивая руками и черными блестящими палками.

Питер только удивлённо обернулся, а Мари уже все поняла.

- Нас идут прогонять? - спросила она с горечью.

Часть 9

- Со мной они не справятся так просто, - бросил Карантир, глядя на идущих. Проповедник шел впереди, размахивая руками, а чуть сбоку, уже среди прочих, шел Мозес с таким же факелом в руке.

- Они подожгут гостиницу, если мы не уйдем. Так они сожгли наш дом, и кто помешает им теперь?

Я разговаривал с людьми, но не с безумцами, думал Карантир, глядя на деревянный крест в руках старика и на его раскрасневшееся лицо. И то порой терпел неудачу. Но в этом доме я живу и ем хлеб, здесь Питер, которого я тащил на спине, и Мари, с которой я делил музыку.

А пронзительный голос Абрахама уже доносился снаружи.

- Братья и сестры! – закричал он, поднимая крест над головой. - Господь посылает нам новое испытание! Мы собираемся здесь, чтобы с именем Господа всемогущего и Иисуса, сына его, снова вступить в борьбу с врагом рода человеческого и его тварями!

Фермеры дружно заорали, вскидывая факелы, кулаки, а кое-кто и вилы.

- О, как недолго длилась наша спокойная жизнь! Как недолго мы мирно трудились и молились во славу Господа нашего! Но теперь на нашей земле, как годы назад, опять собрались чужаки, слуги самого дьявола! Они здесь, чтобы выпустить его тварей в мир! Но не бывать тому! От имени Господа нашего, всех праведников и людей, чтящих Иисуса, я обращаюсь к тебе, черноволосый дьявол во плоти! И к тебе, призрачная ведьма! И к тебе, человек из города грехов! Я знаю, вы пришли к нам, чтобы уничтожить нас! Разрушить дома, построенные нашими руками, выпустить тварей-убийц!

Голос Абрахама усилился, он вбуравливался в стены дома и в уши Карантира, вызывая отвращение каждым звуком. Болезненная искренность и вера сочеталась в нем с поразительной фальшью болезни, так явно, что невольно хотелось заткнуть и поберечь уши.

- Вы, слуги дьявола и его отродья, - теперь они были уже возле дома, и Абрахам грозил стене кулаком, - выпустили демона с ледяным сердцем Кивакву, который нападает во тьме, убивает людей, вырывает из груди человеческой бьющееся живое сердце и пожирает его! Вы вернули в наш край дьявольских духов! Но какие бы преступления перед Господом нашим вы ни готовы сотворить - не бывать тому! Мы, солдаты во Христе, именем Господа говорим вам: покиньте эту землю и вернитесь в бездну, вас породившую! - Он поднял крест выше, обеими руками, словно готовый им бить, как боевой киркой. - Пусть священный огонь ярости Господней пожрет ваш злобный дух и очистит нашу землю! Пусть сгинет тот корабль, что унесет вас обратно к дьяволу в преисподнюю! Уходите! Именем Господа, мы говорим вам: вон отсюда!

- Во-он! - заорали мужчины следом за ним так слаженно, словно то и дело подхватывали чужие речи.

А в холле позади Карантира прошуршали шаги и одежда - обернувшись, он увидел всех троих, вместе с застывшим рядом хозяином. Они придвинулись друг к другу, быть может, сами того не заметив.

- Ушам не верю... - сказал растерянный Питер. - Может быть, просто, хм, промолчать? Пусть подумают, что нас нет...

- Они знают, что мы здесь, - возразила Мари.

Аллен растерянно молчал, его рука дрогнула и словно сама собой дернулась к внутреннему карману, затем опустилась.

- Я им отвечу, - и Карантир, прежде чем его остановили, отбросил запор и распахнул наружную дверь.

- Вот он! - возопил Абрахам! - Вот демон во плоти! И адское пламя горит в его глазах!

- Вас привел сюда страх, - голос Карантира перекрыл крик и раскатился по всей поляне, заполненной людьми. Абрахам умолк, скорее от неожиданности. - Страх, который вы пришли выместить на нас! Вот так, собравшись вместе, с огнем в руках, вы могли бы справиться с бедой и страхом - а вместо этого идете воевать с соседями! Вы назначили меня врагом, просто по слову этого старика, хотя я могу быть вам хорошим союзником против того, что пугает вас!

"Против того, что я пробудил". Эта правда, несказанная вслух, стояла рядом с ним прямо сейчас.

- Между тем, я не причинил зла никому из вас! - продолжал он, заглушая голосом поднимающийся ропот. Злостью и страхом от них тянуло, как ветром с ледников. - И для тех, кто не чинит зла мне, я добрый сосед и союзник! Вас привел сюда страх, и я говорю вам - я помогу вам справиться с ним. Я способен защитить своих соседей и союзников! Если мы объединим силы, вам больше не придется бояться ни пришельцев, ни ночной темноты!

Он ощутил волну ненависти за мгновение до того, как гвалт заглушил его слова. - Лицо! Гладкое лицо!

- Это дьявольщина !

- Вчера у него была рана на половину головы! Вся в крови была! - А сегодня он как и не было ничего!

- Его излечили дьявольские силы! - взвыл Абрахам. - Демон!

- Демон!

- Только на демонах все так зарасти может!

- Вон отсюда!

- Убирайтесь! - этот крик пошел уже со всех сторон, они вопили, подгоняя друг друга, и испуганная злость их поднималась над ним холодной мутной волной.

- Факелы! Огня! - закричал кто-то сбоку, и вот уже все орут "Огня! Огня!!" И в толпе зажглись огни - один за другим, вспыхивая и разделяясь.

Мозес, на лицо которого упали отблески факелов, не сумел сдержать улыбку в этот миг. Между ним и беснующимся Абрахамом словно протянулась невидимая нить, за которую тянул именно он.

И словно по сигналу, люди качнулись вперёд, выставляя горящие факела.

- Назад! - рявкнул Карантир, выхватывая револьвер. – Стоять!

Он, конечно, не Маглор, но ему доводилось перекрикивать отряды в сотни человек – справится и с этими. Главное – остановить вожака. Вот он, тот, что улыбался только что.

Улыбка Мозеса исчезла, револьвер смотрел ему в лоб.

Толпа шатнулась назад, почти так же дружно.

- Я убью любого, кто попробует поджечь дом! - выкрикнул Карантир яростно. - Ну? Легко поднять руку на соседа, когда тот безоружен, а вас много! Верно? Так вы думали?

Он смотрел им в глаза - одному, другому... Опустилась тишина. Кто-то отводил глаза, кто-то пятился, Абрахам в ярости дёргал себя за бороду, но Мозес стоял молча.

... Первую пулю - вожаку. Вторую и третью - в тех двоих с дробовиками, что держатся сзади. Четвертую и пятую - в мужчин с вилами. Он сейчас видел всех ясно, кто где стоит, и считал. Кто-то подхватит дробовик, последнюю пулю в него, дальше бить ножом, пока не побегут. Если побегут. Могут побежать. Женщины потащат своего безумца, уже пытаются, им уже страшно, они тянут его за рукава. За ними откатятся и разбегутся остальные. Те, с дробовиками, изготовились стрелять, но не успеют. Мозес закрыт и думает, взвешивает. Страх перед оружием растет, окутывая их одного за другим.

И ещё один чужой страх коснулся его сзади. Мари боялась все это время, но прямо сейчас она испугалась - его.

Не его - того, что он сейчас сделает.

"Не стреляй!"

- Не стреляй! - говорит Мари и вслух, так твердо, как может, и хватает его за руку с револьвером. От ее ладоней растекается тепло, почти жар, и уже накрывшая его холодная ясность боя вдруг начинает убывать.

- Стойте! - ещё один голос, и Питер неловко протиснулся мимо них на крыльцо. - Во имя Господа нашего, не надо насилия!

Он сошел со ступенек и вышел вперёд.

Куда на линию стрельбы, глупец! Хуже нет, когда безоружные мешаются в бою!

- Прошу вас, успокойтесь. Мы уедем, - сказал художник примирительно, подняв ладони.

- Я не уеду! - зло процедил Карантир сквозь зубы.

- Мы сейчас уедем, - Питер оглянулся и просяще посмотрел на него. - В ближайшие часы придет пакетбот и мы сядем на него. Но я прошу вас, я просто художник и ученик художника... Да, я из Нью-Йорка, и хоть вы считаете его городом грехов, но я в нём живу и знаю, как много там простых добрых христиан. И как христианин, я прошу вас, не берите на душу смертный грех убийства. Или, - он снова обернулся, - не отягощайте ее ещё больше. Мы не совершали никаких преступлений здесь, и вы не знаете никого из нас. Мы просто люди, несовершенные и грешные, как и все в нашем несовершенном мире. Уверены ли вы, что это вы должны судить нас вместо Бога? Не совершите ли вы тем ещё больший грех? Господь любит нас всех, говорил Иисус. Подумайте о его словах... А мы сядем сегодня на пакетбот.

Тишина.

Холодной сыростью тянуло с океана. Растерянностью - от собравшихся перед ними. Но взметнувшийся вал страха и злобы над ними оседал.

Абрахам поднял было крест, но женщины рядом зашумели, и один из мужчин тоже положил ему руку на плечо.

- Успокойся. Ты же слышишь, они уходят. Мы изгнали демона и грешников. Мы победили.

- Слава Господу нашему! - заорал проводник, его поддержали, но не очень уверенно.

- Мы останемся здесь, - Мозес выступил вперёд и тоже заговорил громко, - и проследим за вашим отъездом! Братья, тушите факелы!

Карантир выдохнул медленно - и убрал револьвер в кобуру. Боя не будет - и это хорошо, и все равно он был зол. Мари, так и не отпуская его руки, потянула его назад, в дом.

Когда за ними закрылась дверь, и шум голосов снаружи сделался неразборчивым гулом, он развернулся к художнику и бросил сквозь зубы:

- Я не позволял говорить за меня! И не смей лезть под пули!

Питер вздрогнул и упрямо наклонил голову.

- Пролилось бы много крови, - сказал он твердо. - Я сожалею. Я верю, ты защитил бы и нас, и себя, но... Они тогда сожгли бы дом. Дом непричастного. Наш хозяин этого не заслужил.

Бросив на него ещё один бешеный взгляд, Карантир застегнул кобуру.

- Искренне благодарю вас, мистер Росс, - сказал Аллен очень вежливо. - Я растерялся и не знал, что делать.

- Незачем благодарить... только мне что делать с картиной? - спохватился Питер и растерянно всплеснул руками. - Мои краски, кисти, бумага... Их много... Картина не готова, я думал быть здесь ещё три недели, и закончить ее, и позволить высохнуть...

- Джентльмены, госпожа Мари, я обещаю и клянусь, что ваши комнаты останутся за вами, и ваши вещи будут ждать вас в целости и сохранности, - голос Аллена был торжественным, словно выступал перед собранием. - Это моя обязанность как хозяина этого места. И я замечу...

- Мы не обязаны уходить насовсем, - Мари слабо улыбнулась. - Этого мы не обещали.

- Верно! Вы можете уехать на несколько дней и потом вернуться. Сойдите с пакетбота в Барьерной Гавани, это пятнадцать с небольшим миль вдоль берега. Я дам вам записку для моего знакомого, он владелец пансиона и примет вас. А через несколько дней господа пуритане успокоятся и вы вернётесь. Комнаты и вещи дождутся вас.

- Ничего я здесь не оставлю, - бросил Карантир, меряя шагами гостиную.

- А я последую вашему совету, - решил Питер. - Картины сейчас не упаковать. Тогда можно оставить и остальные краски и бумагу. Я возьму только теплую одежду и альбом.

- У меня ничего нет, - грустно сказала Мари.

- ...Вам, наверное, понадобится теплый плащ для плавания? - предложил ей Питер.

- Если вы не сможете вернуться, - сказал хозяин, когда они уже выходили, - обещаю, что найду способ возместить вам эти... ужасные неудобства.

Свой дорожный мешок Карантир нес на здоровом плече, и прошел через толпу фермеров первым, рассекая ее, как... Нет, не волну.

Как мутное стоялое озеро.

Всматриваясь в лица, на которые это озеро распадалось. Вслушиваясь в сумбур, что висел над ними - облегчение, растерянность, проблески злорадства и проступающее среди них сомнение.

Он смотрел им прямо в глаза – и почти все отворачивались.

*

- О, мистер Фэйнор, мистер Росс, рад видеть вас! Неужели уже собрались обратно? Так рано? Прекрасная леди, добро пожаловать на борт!

Капитан пакетбота узнал обоих пассажиров, едва они поднялись на палубу. Завидев Мари, кутавшуюся в одолженный у Питера плащ, он расплылся в широкой улыбке, галантно подал ей руку, помогая подняться по трапу, даже почтительно поцеловал ладонь, но она только слегка обозначила улыбку.

- Пока нет, - Питер неопределенно повел руками. - Мы только до Эдема.

- До Барьерной гавани, вы хотели сказать. - поправил его капитан. - Очень уж живой вид у вас для Эдемского сада! - добавил он, выжидательно улыбаясь.

Питер издал неопределенный смешок. Мари снова вежливо улыбнулась, словно щит выставила. Карантир промолчал.

Не дождавшись ответа на шутку, которая, несомненно, всегда хорошо помогала начать приятную беседу, капитан деловито назвал стоимость проезда, получил деньги и удалился.

Каюты при коротком переезде не полагалось. Питер предложил было пройти в кают-компанию, где можно было расположиться на старых, но мягких диванах, но Мари отрицательно покачала головой, и они остались на палубе.

Было совершенно ясно и солнечно. На свежем ветру звенели и скрипели снасти.

- А если нас и из Эдема выгонят, что будем делать, господа грешники и демоны?

Улыбка Питера была неловкой, словно он и вправду ждал подвоха от города с таким названием.

- Поплывём искать новую землю, - серьёзно ответила Мари. - Не в первый раз.

Настала тишина.

Пакетбот отвалил от причала и поднял парус. Залитый солнцем берег отдалялся, словно и не было никогда людей с факелами. Карантир молча следил, как уменьшаются дома на берегу, лес и холмы, и как вырастает над ними гора Первого света. С моря она была видна вся, от поросших лесом склонов и ущелий до гранитных валунов и низеньких деревьев наверху, Карантир различал даже трещины и темные полосы лавового камня на лысой ее макушке.

Северный ветер дул прямо со стороны горы, и Карантир не мог понять — тянет ли холодом от самой горы, или это просто такой ветер.

- Сыграем? – нарушила тишину Мари. - Я не хочу просто молчать.

- Здесь чужие, - возразил Карантир.

На палубе действительно работали матросы, управляясь с парусами - несколько крепких, загоревших на солнце мужчин, казалось, не замечавших странных пассажиров. А в кают-компании на диванчике и на скамьях сидели несколько человек с узлами, один хорошо одетый горожанин с большим чемоданом и, должно быть, его слуга в одежде попроще.

- Мне все равно, - ответила она, доставая вистл из рукава. - Я прошу.

Помедлив, Карантир все же вынул чехол и взял в руки деревянную флейту. А Питер упёрся взглядом в футляр от концертной флейты.

- Ты не только рисуешь, но и играешь? Позволишь взглянуть на инструмент? Я немного играю на флейте... - получив безмолвное согласие, он бережно открыл футляр, пробежал пальцами по клапанам. - Она прекрасна! Совсем новая! Боже мой...

Он рассматривал флейту со всех сторон с искренним любопытством - как будто поверить не мог, что здесь, на краю света, мог обнаружиться настолько ценный инструмент.

- Я пел в церковном хоре и играл на флейте. У нас нередко бывали концерты, знаете? Но наш инструмент проще и старше... - он бросил взгляд на Карантира, словно надеясь на поддержку, - Думаю, я ещё не забыл, как играть. Если позволишь...

- Да. Я с ней почти не знаком.

... Эту флейту ему прислали из Европы всего за две недели до отъезда - работа мастера из Германии, сделанная специально по его заказу. Он несколько раз любовался новым инструментом, брал ноты, вслушивался в звук, но хотел познакомиться с ним по-настоящему неспешно, в тишине и безлюдье. И сейчас брать в руки новую флейту не хотелось. Она возвращала к мыслям о том, что его надежды на отдых пошли прахом. Отдыха не случилось. Флейта лежала, чужая, на своем бархате - и злила.

Питер бережно и умело собрал ее, осмотрел, приноравливаясь к клапанам, взял несколько нот. Голос у флейты был холодным, с лёгким металлическим звоном. Затем пробные ноты не очень уверенно сложились в музыкальную фразу, потом несколько – и за ними возникла прихотливая, витая мелодия, как изгиб скульптуры или трубы в воздухе, гудящий на ветру.

Питер приноровился, мелодия окрепла, люди на палубе повернули головы, прислушиваясь. Карантир закрыл глаза, чтобы лучше поймать и запомнить эти извивы, и вслушивался, пока они вдруг не сделались сложнее - и прервались.

Он это запомнил. Значит, сможет найти.

- Сожалею, - сказал художник со странным выражением - радость, гордость и нотка досады, - дальше там совсем сложно. Поэтому мы играли только первую часть. Переложение для флейты.

- Что это? - спросила Мари.

- Это Бах.

Красноватое дерево флейты Амрода успокаивающе согрелось в ладонях Карантира. Он мысленно отодвинул город, фермеров и усмешку Мозеса в сторону. Выдохнул привычно злость. Немного времени у него есть.

И тоже поднес флейту к губам.

*

До Барьерной гавани оказалось часа два ходу; пакетбот мог бы дойти и быстрее, но мешал встречный ветер. Карантир навел справки и выяснил, что пакетбот останется в гавани на ночь и с раннего утра отправится обратно в Портленд, взяв грузы и почту.

Конверта у Карантира не было. И воска с печатью тоже не было. Он вспомнил, как нередко поступали после поражения и бегства на юг - и сложил лист с запиской в замысловатую фигуру: ее нельзя было открыть, не разорвав бумагу. В детстве это было просто забавой для ума.

- И что вы от меня хотите? - удивился капитан, когда Карантир вручил ему записку.

- Я прошу вас, мистер Уинтроп, отправить из Портленда телеграмму, или поручить кому-нибудь это сделать, - к сложенной записке добавилось несколько монет. - И, разумеется, выпить за наше здоровье.

- Охотно, мистер Фэйнор, особенно последнее, - капитан недоуменно повертел в руках бумажную фигуру и убрал в карман вместе с довеском. – Уже решили, где остановитесь? Примите совет, не селитесь в "Остановке дилижанса". Вроде приличное место, с историей, а окна открываются плохо и несвежим тянет. Идите лучше в пансион к миссис Уотсон или к Большому Харди.

Пакетбот встал у причала. Пассажиры сходили на берег, скрипели доски под их ногами, несколько носильщиков поджидали их на берегу. Барьерная гавань смотрелась островом цивилизации среди лесных островов и проливов: от гавани расходилось несколько улиц, теснились десятки домов, впереди возвышалась башенка деревянной церкви. Другой остров, длинный и поросший лесом, прикрывал этот берег от штормов, отделенный лишь нешироким проливом.

Человека, к которому направил их Аллен, звали Харди.

Часть 10

Они прошли городок почти насквозь. Мимо гостиницы "Остановка дилижанса" с деревянной вывеской у входа и побеленным забором из штакетника, мимо лавок разных товаров, мимо мастерских, уже закрывших двери. Изучать их придётся уже завтра. Обещанный пансион нашелся уже на окраине - простой одноэтажный дом. Его окна выходили частью на берег, а частью на соседские грядки и яблоневые деревья. И да, мистер Харди и вправду оказался большим и равномерно широким.

Записка от Аллена оказала свое действие – Харди прочел ее внимательно, оживился, пообещал на завтрак омлет, молоко и свежее масло от соседей, а потом назвал цену – со скидкой, как заявил он. Но даже со скидкой цена оказалась выше, чем у Аллена, и почти как в пригородах Бостона.

Мари молчала. Питер неловко рылся в своих немногочисленных вещах, собирая в ладонь найденные монеты.

Карантир поглядел на это и молча выписал чек на все три комнаты.

- Разбогатеешь - отдашь, - сказал он коротко.

- Рад такой вере в мой талант, - отшутился художник.

Комнаты здесь были маленькие, но очень городские, с покрывалами на кровати, занавесями на окнах и небольшим письменным столом в каждой. Вот только и кровать тоже была маленькой - с первого взгляда Карантиру стало ясно, что одеяло ему будет коротко, и не только оно.

В молчании они поужинали в его комнате хлебом, рыбой и сыром, которые Аллен завернул им в дорогу. Мари так и куталась в плащ Питера - вечер был зябкий, в приоткрытые окна вползала сырость. Что ж, капитан был прав, со свежим воздухом здесь неплохо. И есть надежда выспаться без фанатиков под окнами - на гостей здесь внимание обращали скорее чтобы оценить их состоятельность, чем осудить их греховность.

- Днём я уйду в город, - сказал Карантир. - Против шатуна нужно оружие.

Бросил взгляд на Мари и добавил:

- Мари нужна теплая одежда. А мне - здоровые спутники.

Мари отвернулась к окну.

- Я не думала, что окажусь вдали от дома без денег и одежды, - сказала она. - Мне жаль.

Карантир развернул перед мысленным взором свиток записей, как привык, и вписал в расходы ещё одну строку.

- Я найду способ возместить твои расходы, - голос Питера был неожиданно серьезным. - До того, как разбогатею. Я закончу картину - и она твоя. Ее можно продать, денег должно хватить, чтобы возместить расходы на пансион!

- Я подумаю об этом позже, - сказал Карантир. – Мне не хотелось бы тут задерживаться.

Он не стал объяснять причины, и вместо этого вручил Питеру и Мари несколько ассигнаций, сопроводив короткой инструкцией:

- Мне нужно, чтобы вы оба приготовились к обратному пути. Идти будем по тропе и быстро. Проверьте обувь. Если нужно, найдите сапожника и подбейте подошвы. Соберите еды. Найдите лавку с одеждой для Мари. Потом в аптеку, нужен раствор для промывания ран, игла и шёлковые нити. Мари, подумай, что ещё.

Карантир промедлил, ища, что его беспокоит. Ему не нравилось – не столько даже то, что они не были готовы, сколько сама идея идти втроем обратно, прямо в лапы шатуну.

Но Мари кивнула. Мыслями она, казалось, была где-то далеко.

- Ты говоришь с такой уверенностью, словно мы идем на войну, - вдруг сказал Питер. - Ты воевал? Командовал? Я слышал, на войне бывали совсем молодые командиры...

- Я был на войне. Но говорить об этом не буду.

- Я понимаю. Многие не любят говорить об ужасах войны.

Знал бы ты, что такое на самом деле ужасы войны, подумал Карантир, а вслух добавил:

- Мы идем не воевать. Мы идем охотиться на шатуна и разбираться с безумцами.

"... Проще снова сдохнуть, чем взывать к милосердию безумцев," – подумал он.

- Они не безумцы, - возразил Питер. - Абрахам, может быть, не в себе, но я уверен, что он не был таким раньше. Наверняка он был важен для них и его любили. Иначе не слушали бы сейчас. Они добрые христиане... Которые боятся и страшно ошибаются. У них есть причина для страха, и твои раны тому доказательство.

- Они давно боятся, и не в первый раз страшно ошибаются, - в комнате уже было тепло от их присутствия, но Мари закуталась в плащ еще плотнее. - Моя семья... пострадала от их страха. Когда люди боятся - они ненавидят. И приходят с огнем. И привыкают к этому.

"Если перед ними не армия", - закончил про себя Карантир.

Питер побледнел, невольно протянул к девушке руку, словно желая обнять или защитить - и прервал движение, неловко и торопливо. Перевел взгляд на деньги, торопливо разделил их надвое, подвинул половину девушке.

- Возьми их, - спокойно сказала Мари. - Мне негде их держать. В одежде нет карманов.

- В моем плаще есть карманы, - заверил ее Питер. - Возьми, я не разбираюсь в средствах лечения...

Карантир отправил их в комнаты и лег, завернувшись в короткое одеяло. У него есть ночь или две, чтобы отдых помог заживить рану.

Времени осталось немного.

*

На завтрак и правда было свежее масло и хлеб, и мармелад, и неизбежно плохой кофе со свежим молоком. Правда, стоили они, как в бостонском ресторане: Гарри словно решил с их помощью возместить скидки за комнаты.

- Чтоб тебе жадность боком вышла, - бросил Карантир сквозь зубы, выходя из пансиона и устремляясь на улочку с мастерскими.

Он не рассчитывал найти что-то достойное, однако и не был готов к тому, что не найдет в кузнечных мастерских и в лавках совсем ничего, что напоминало бы холодное оружие, кроме неизбежных ножей Боуи. На его взгляд - слишком широких и неуклюжих, да ещё из не очень хорошей стали.

Разочарованный, Карантир отправился в оружейный магазин, но и там не обрадовался. В нем продавали обычные двустволки и недорогие карабины - здесь, в маленьком городе на краю света, не были готовы платить за оружие много. Идти с этим оружием на шатуна - только злить его: вряд ли удастся пробить даже шкуру. Карантир с досады стал присматриваться было к охотничьим ножам, оказавшимся длиннее его собственного. Но остановился.

Над очагом висел карабин Шарпса, который он не заметил сразу, устремившись к стойке с ружьями. Не новый, но ухоженный, со следами аккуратного ремонта. Или переделки.

Сняв его со стены и осмотрев, Карантир в этом убедился: карабин переделали под крупный армейский калибр. Так стали делать после войны для охоты на крупного зверя. На бизона.

И на медведя.

Ничего лучше он здесь уже не найдет.

Это не обещание, но уже некоторая надежда. Пробить шкуру чудища. Возможно, выбить глаз. Отбросить, задержать, ошеломить его. И Карантир, немного помедлив, чтобы не показать неприличной спешки и радости, обратился к хозяину.

К ружью он взял коробку тех самых армейских патронов, а ещё, подумав - длинный нож.

Он немного сбил цену и как раз успел расплатиться и повесить карабин на плечо, когда кто-то вошёл позади в магазин, а потом раздалось разочарованное ругательство.

- Что это ты? - удивился хозяин.

- Черт тебя побери! Ты что, продал Шарпса?

- Только что продал этому джентльмену. Чего вдруг ты появился? Ружье тут с осени висело.

- Да одно дельце подвернулось, - ответил вошедший нехотя и покосился на гостя с досадой. - Я чуть позже зайду...

- Да садись ты. Промочим горло, раз пришел! - хозяин пересчитал сдачу, сунул деньги в ящик и, вежливо попрощавшись с покупателем, полез под стол.

Карантир покинул лавку, провожаемый недовольным взглядом посетителя. Успеть первым было приятно.

Тяжесть карабина на плече успокаивала – но недостаточно.

Ему вспоминалась другая тварь, тоже с той стороны, тоже из тех, которых не берут пули. Да еще тогда они были все вместе – а теперь он был один, и все еще чувствовал себя беззащитным. Нужно было что-то еще.

Он медленно прохаживался мимо кузнечных мастерских и скобяных лавок, не желая уходить. Может быть, ему пригодится что-то из мирного добра? Может быть, там есть что-то подходящее, что он не успел рассмотреть?

Карантир в третий раз прошел мимо лавки с плотницкими инструментами, и хозяин уже смотрел на него с подозрением, переходящим в неприязнь – и тут он поймал взглядом внутри какой-то приятный отблеск, и снова зашел внутрь. А когда вышел, то нес подвешенный на ремешке новый топор из неплохой стали с удобной рукоятью.

Конечно, это не секира и не боевое оружие, но если для спокойствия ему не хватало этой вещи, этой тяжести и гладкого топорища в ладони - значит, он нужен.

Вечером он занес расходы в мысленный список и для надежности повторил в записной книжке – и почти пожалел о внезапной трате. Ночлег, еда на троих, одежда для Мари, и вот теперь еще и топор – вот так все и происходит: нельзя спасать кого-то безнаказанно, один раз помог – а теперь ты уже должен кормить и одевать своих верных... спутников.

Всего лишь спутников, не более.

Он вышел на улицу. Солнце садилось за гору; воздух был влажным, с горы тянуло холодом. Над ее куполом собиралась облачная шапка – пока небольшая, но скоро все небо затянет, а холод начнет забираться под одежду. Он стоял в тени, не шевелясь – и вдруг услышал знакомый голос и насторожил уши.

Несколько человек медленно шли по улице – очевидно, они только что покинули бар и шли ночевать.

- Ну, для Винчестера я патроны купил, - донеслось оттуда. – А завтра все равно не выйти, вон какие хвосты в небе, дождь будет с ветром. Ни одна морда не высунется. И запахов не будет.

- Что ж ты на заднице полгода сидел и любовался, а?

- Кто бы знал, что его уведут из-под носа?!

- Совсем спятил – с своим Винчестером на старого гризли! Еще бы дробовик взял.

- Заткнись. Где я тебе возьму новое ружье на бизоний патрон? В Портленде?

- А хоть и там...

- Консервы я купил на пять дней, - объявил третий голос, - и кофе на всех, большая жестяная банка. Палатка с Джека. Двух вьючных лошадей нам одолжит Сэмюэль.

- Дожди будут два дня, сказал Мэл, его радикулит обычно не врёт.

- Пяти дней нам вполне хватит, чтобы прочесать всю гору сверху донизу...

- И меньше хватит, если только твоя собака работать будет, а не спать, как обычно.

- Да мы и без собаки его найдем, было бы ружье получше...

...Вот там они все и лягут, подумал Карантир, оглядывая болтунов. Сразу после первых выстрелов.

Слухи, значит, уже полетели, если здесь торопятся на охоту. Наверняка делают ставки, кто завалит зверя. И это шатуна ещё не видели снаружи! Возможно, он оказал им добрую услугу, задержав поисками лучшего оружия.

Потому что шатун мстителен и может пойти по следу нападавших. Куда он придет первым - сюда или к порогу Аллена?

Облака собирались над горой. В щели туч пробивались алые закатные лучи. И там, на горе, его ждут и ищут, он ясно чувствовал это.

Неясным оставалось лишь одно - как же шатун напал на Питера? Кто разбудил шатуна раньше? Он видел его издалека в тот вечер, но как не учуял, не понял, кто это?

Вечер вышел холодным и коротким, в щели дома потянуло сквозняком. Втроём они поужинали при свете хозяйской керосиновой лампы в маленькой гостиной, согреваясь горячим чаем. Мари теперь носила длинный серый жакет поверх платья, свободный для нее и из плотного сукна, способного сдержать и дождь на время. И при ней была холщовая сумка, из которой пахло настоями и аптекой.

Запах этих снадобий потом чудился Карантиру даже во сне, тревожном и неглубоком.

Как первые ночи в Техасе, Нью-Йорке и Бостоне, он сквозь полусон невольно слушал новый город - облаком висящие над ним чувства многих спящих людей, смесь невнятных страхов, усталости, тоски, злости и прорывающихся через них всплесков неясной радости. Он слышал скрип незнакомого дома, дыхание спутников во сне, шумное у Питера, почти беззвучное – у Мари. Он слышал шум ветра в щелях под крышей и гул волн, разбивающихся о прибрежные камни, что становился громче с каждым часом. К рассвету он заснул глубже, словно поднялся по склону горы в сторону от моря, и только шум ветра среди деревьев и гул волн окружали его здесь.

Потом лес расступился, и оттуда навстречу ему шагнула огромная белая тварь без лица и выпрямилась во весь рост, сделавшись выше любого медведя в некороткой Карантировой жизни. Он протянул руку за копьём, но отыскал только рукоять ножа.

И сел на скрипучей кровати, выдираясь из слишком цепких лап сна.

Лес расступился. Шатун вышел. Надо возвращаться сегодня же.

К завтраку он спустился рано, уже собрав вещи и готовый немедленно выходить. На мгновение он подумал, как было бы хорошо, если бы спутники не успели проснуться – но внизу обнаружились и Питер, и Мари. На столе стоял кофейник и тарелка с едой, которую Питер дополнял вчерашними припасами. Мари уже сидела с чашкой свежего кофе в руках, совершенно прямо, а на спинке ее стула висел новый темно-зеленый суконный плащ, очевидно, купленный только вчера.

- Когда мы возвращаемся? - спросил немедленно Питер.

- Я возвращаюсь сейчас, - сообщил Карантир. - Здесь больше нечего делать.

- Но, - Питер растерялся, - мы хотели переждать...

- Ты что-то знаешь, - сказала Мари без вопроса.

- Он спустится с горы. Или уже спустился. Надо спешить.

- Значит, мы поспешим.

- Я не понимаю, - сказал Питер. – Почему ты решил, что пора именно сейчас? Я ничего не слышал, никаких новостей не было. Может быть, здесь слишком дорого ночевать? Скажи!

- Я видел сон, - ответил Карантир.

- Мне кажется, не стоит полагаться на эфемерные материи в таких важных делах... - начал Питер и остановился, глядя на них. - Простите, но вы... Всерьез?

- Да.

- Мы всерьез обсуждаем чудовище с горы, которое убивает людей, - сказала Мари из-за чашки кофе. - Мы оба видели следы его когтей. Я видела тела, которые он оставлял прежде. Сны – это знаки о нем, не хуже любых других.

- Но... весь штат знал бы, если бы тут водились чудовища-убийцы... если бы такое случалось... это было бы в газетах...

- Это было давно, - отозвалась Мари неопределенно.

Питер сел и ожесточенно въелся в сэндвич с копчёной рыбой.

- Итак, я ухожу сейчас. Я оплачу...

- _Мы_ уходим, - прервала его Мари. - Я иду следом, как обещала.

- Конечно, мы идём все вместе, - сказал Питер, подняв глаза от еды.

Карантир смерил его взглядом.

- Вы должны остаться. Я не смогу вас защитить!

- Нет, - голос Мари оставался таким же спокойным. - Он идёт не за нами.

- О, тьма и кровь! - рявкнул Карантир, вскакивая. - Куда вы лезете? Зачем? Я иду охотиться, и помощи в этом от вас нет и не будет! Я не смогу одновременно защищать вас и выслеживать шатуна! Сидите здесь спокойно, помогите хотя бы этим! Проклятье, как я жалею, что появился здесь!

Стул отлетел к стене и жалобно крякнул. Карантир заметался от стены к стене, ударяя в них кулаком, словно выплёскивая ярость и прошлое поражение.

- Я просто хотел отдохнуть! Я искал уединения, а нашел что угодно, кроме него! Кровавые следы прошлого! Безумцев, сошедших с ума психопатов, проклятые дома! Индейских чудовищ-убийц! И ничего нет, ни хороших мастерских, ни оружия, ничего вообще! Проклятье, да я безоружен против него! Это хлопушка, а не оружие! Я не успеваю ничего сделать, ни приличное копье, ни даже, черт побери, кол! Даже кол вытесать не из чего и некогда! Демоны сожри эту тварь! Вы понимаете, что я не могу вас защитить?! Понимаете или нет?

Настала тишина.

Мари поднялась со стула, набросила на себя плащ и слабо улыбнулась. Питер тоже встал, упрямо сложив руки.

- Да, - согласилась Мари, - на войне и охоте от меня помощи мало. Но все же нас будет трое, а не ты один. И пусть помощь от нас будет маленькая, зато вовремя.

- Разве не нужна поддержка даже бывалому солдату, если силы на исходе? - улыбнулся Питер неловко.

- И помни, что он не ищет нас, только тебя, - добавила Мари. – Время выходит. Идем?

С полминуты Карантир смотрел на них обоих, таких похожих в своем упрямстве, и думал, не запереть ли их в одной из комнат, а лучше сразу в погребе. Вспомнил, что не знает, где вход в здешний погреб. Представил себе, как объясняет хозяину, что ему очень надо подержать своих спутников в уютном погребе хотя бы до вечера - и невольно усмехнулся.

И вдруг стало легче и словно бы спокойнее на душе.

- Не запирать же вас в погребе, - сказал он вслух. Отцепил кобуру с револьвером, протянул Питеру, и тот неловко застегнул ее на своем ремне.

Мари он протянул первый нож, своими руками выкованный, и было приятно видеть, как блеснули ее глаза при виде узорной стали. А потом встал и зарядил карабин.

В гостиную просунулся Толстый Гарри и осмотрелся в поисках ущерба.

- Господа, вы уже закончили, ээ, шуметь? - спросил он деловито.

- Закончили, - уверил Питер с улыбкой. – Собираемся в дорогу.

- Если вы тоже идете на охоту... желаю удачи! И будем считать, что я ничего не слышал про ваши планы насчет гризли и индейских чудовищ.

Он поднял стул, поставил его и осторожно пошатал.

- Передайте здешним джентльменам, которые собрались охотиться, - сказал Карантир сухо, - что это скверная идея.

- Это их только раззадорит, - пропыхтел Гарри, - уж поверьте. Даже если я скажу что там тварь из преисподней, Мартин и Самуэль только обрадуются и докупят побольше патронов. Да и верят в индейские сказки только малые дети... – сказал он и вдруг осекся.

– Вы сами-то верите в чудище, мистер Фэйнор? - спросил он осторожно.

- Я верю, что там не обычный медведь, - секунду помедлив, сказал Карантир с порога. - Это тварь огромного роста и силы.

Гарри открыл было рот, но Карантир опередил его.

- Мы уходим. Благодарю за завтрак и за гостеприимство.

...С моря дул тот самый резкий сырой ветер, что пришел ночью. Над горой Первого света словно бы вопреки ему засело большое облако, делая свет и лес тусклыми, словно вечером. Втроём они торопливо прошли через город, обогнули по тропе огороды по окраинам и вышли туда, где над самым морем начиналась тропа.

*

Часть 11

*

Они не прошли и мили от Барьерной Гавани, как следы цивилизации исчезли совсем – только лес, камни, валуны, уступы, ручьи, крики птиц и холодное, сумрачное небо над головой. Тропа вилась вдоль берега, как бесконечная змея – узкая вытоптанная полоса грунта, она шла сквозь лес, а то и прямо по камням, то спускаясь к воде, то поднимаясь на гребни и каменные гряды. Карантир и Мари шли бы быстрее – но отряд идёт со скоростью самого медленного ходока; и потому они не раз замедляли шаг или останавливались, позволяя Питеру нагнать себя. Тот больше всех скользил на мокрых от брызг камнях, с трудом преодолевал топкие места, тяжело дышал, взбираясь на гребни, шаг его то и дело сбивался. Мари даже в мягких туфлях шла легко, переступая по камням, как по ровной лестнице, и Питер, догоняя их очередной раз, краснел и опускал глаза перед ней, но переводил дух и упорно шел дальше.

Карантир дал ему несколько советов, как дышать при ходьбе, идти вверх и ставить ноги, и дело пошло лучше. И все же один раз, после длинного перехода у самой воды, где ветер швырял в них брызги прибоя, Питер уточнил, не было ли другого пути.

- Все дороги отсюда ведут на материк, - отозвалась на это Мари. – Вдоль берега ходят пешком или на лодках. Но по тропе пятнадцать миль, а по дорогам выйдет больше тридцати.

Начался новый подъем – затяжной, трудный, выведший их на вершину большой гранитной скалы. Там Мари замерла, глядя на серое море и совсем низкое пёстро-серое небо. Розовая гранитная глыба стояла на стыке неба, моря и земли, словно крепь, вбитая в три стихии разом. Клочья тумана опускались сверху, тонкая шкура мха едва наползала здесь, и море мерно било в подножие. Они молчали, маленькие, как мыши, на этой макушке.

- Люди живут среди этой красоты - но им все равно! - выдохнул Питер, спускаясь. - Они думают только о грехах и боятся, и красота Божьего мира их не успокаивает и не умиротворяет...

Ответить на это Карантиру было решительно нечего.

- Кажется, я немного переоценил свои силы, - сказал Питер во второй половине дня на привале. Здесь тропа вильнула в лес, обходя прибрежные скалы, и можно было присесть под деревом, хотя бы не промокнув сразу. – А если вы пойдете вперёд?

- Нет. Ты пошел, теперь держись.

- Ты выдержишь, - вмешалась Мари со странной улыбкой. - Ты нам нужен.

- Я рад быть... нужным, - и Питер смущенно отвернулся, занявшись сэндвичем. Похвала смущала, но и воодушевляла тоже.

После привала Мари заставила их выпить несколько глотков травяного отвара – горького, крепкого и бодрящего не хуже свежесваренного кофе. Теперь они шли едва ли не бодрее, чем с утра, и Карантир ускорил шаг. Он спешил. Время утекало. Времени уже почти не было. Спутники раздражали его – сам он уже мчался бы к месту неизбежной встречи, оставив их позади, но так было нельзя: чтобы бросить своих, нужна все же более веская причина, чем уродливая тварь из пещер и неясные предчувствия.

Серое небо уже начинало тускнеть, когда они добрались до знакомых мест. Здесь тропа выходила на гребень над полями: продолжи они путь, спустятся по краю фермерской земли к дороге, что приведет их в поселок. Где-то позади остался отворот на береговую тропу к дому Мари, а прямо тут уходило вверх, на гору, знакомое полузаросшее ответвление.

Где-то здесь, подумал Карантир. Совсем близко.

- Будьте настороже и смотрите по сторонам, - велел он и свернул с тропы.

- Куда ты? – спросил Питер, но не получил ответа – Карантир уже был впереди. Ноги словно сами шли быстрее. Питер пыхтел сзади – но пока не отставал.

Ревом хлестнуло по полям и холму. Не с горы - снизу, от полей.

- За мной! – рявкнул Карантир и ринулся по склону вниз.

Он даже не бежал – спускался прыжками, уворачиваясь от деревьев, пней и подлеска, слыша позади скрежет ботинок Питера, легкий шелест одежды Мари – и надеясь успеть.

Они выскочили на поле с двух сторон разом - он сам и огромная белая тварь, загребающая руками при ходьбе.

На поле, где стоял, замерев, заледенев, мужчина с тяпкой в руках. Тварь была к нему ближе, чем Карантир.

- Мари! Уводи его! Питер, за мной!

Сумку в кусты. Карабин с плеча ложится прямо в руки – теплый, немного нетерпеливый.

Он выстрелил твари точно в голову, без промаха.

Звук был такой, словно пуля щёлкнула по камню или глыбе льда.

Шатун замедлил бег. Остановился и поднялся во весь рост, поворачиваясь к новому врагу. Пустотой вместо лица, дырой под капюшоном черепа и меха.

Карантир перезарядил не глядя, выстрелил снова - туда, где у живых сердце, и где на груди виделся черный разрез. И снова звук, словно выстрел ушел в землю или снег.

Белая фигура, не дрогнув, шагнула ему навстречу раз, другой - и взревела торжественно, запрокинув голову.

Он нашел, что искал.

"Я тоже".

Карантир успел сделать ещё один выстрел, а потом швырнул карабин и патронташ туда, где слышал Питера, крикнул "Заряди!" и выхватил оба ножа. Оттолкнулся от земли навстречу твари.

Без снаряжения так легко.

Мгновение он видел все - и как Мари птицей налетает на фермера и тащит его за собой прочь, и как Питер сбоку перехватывает карабин.

Потом цель заслонила все остальное.

...Шатун громадой высится над ним, и от его смрада перехватывает дыхание, а от холода коченеют руки, сжимающие ножи. И он на диво проворен, и длинные лапы его рассекают когтями воздух, не подпуская близко. Быстрее, ещё быстрее - первый бросок не вышел, резать лапы, где могут быть сухожилия, нырять под них, метя лезвием в горло, в подмышки, в бок, шатун вертится на месте, размахивая лапищами, норовя достать, зацепить, остановить, он мечется вокруг, бросается под ноги, рубя под коленями, целя в бок, в спину...

Здесь нужен ловчий отряд.

Он здесь один за троих, раз за разом вспарывая ножом белую шкуру, но только скрежет, как по камню, только холод вырывается оттуда, где должна быть плоть, и запах гнили и земли забивает рот, как грязь, где же щель в этих доспехах, где твое поганое сердце?

Сердце как молот колотит мгновения, обдает жаром ярость, он знает, сколько продержится, счёт идёт.

Потом он успевает - и взлетает твари на спину, целя под череп и в шею. Ноги скользят по шкуре, влажной от гнили, по клокам выдранной белой шерсти. Спина выворачивается из-под ног, и лапа цепляет его в прыжке и тащит.

Он ударил двумя ножами в пустоту под мохнатым черепом, а потом два невидимых клыка вошли ему между ребер, как сосульки.

...- Стреляй! - кричала Мари со стороны, - да стреляй же!

- Не могу, - простонал Питер сквозь стиснутые зубы, будто его услышат.

Перед глазами творилась жуть, которую он и представить не мог - живой человек, который двигается, как молния, так что глазу едва видно движения руки, а то и не видно, и чтобы такой громадный зверь вертелся легко, будто бурундук какой. Как стрелять? Они превратились в клубок белого и черного, невозможно понять, кто есть кто!

И лишь когда Фэйнор вдруг оказался у твари почти на загривке, сердце радостно стукнуло, и он прицелился, но слишком поздно, и вот тут что-то и случилось – Фэйнор дернулся, словно съехал назад, а зверь без морды извернулся и взмахнул когтищами...

Питер выстрелил в открывшийся грязно-белый бок.

Тварь не шелохнулась.

Питер закричал, уронил карабин, выхватил бесполезный, он знал, револьвер, прицелился, нажал на курок раз, другой, и еще, и снова. Шлёп, шлёп, словно в землю, в грязь, в насыпь. Патроны кончились. Перезаряжать! Он схватил патрон из сумки – быстрее! – а когда мгновение спустя снова увидел тварь, она уже опустила голову и пустую рожу навстречу ножам и дальше к добыче.

Питер ещё мог закричать, как во сне, через силу, и он закричал.

Но рев оглушил его и заглушил его крик, переходя в вой, жалобный, все выше и выше, от которого леденел живот и подкашивались ноги. Чудище отбросило рослого Фэйнора, как ребенка, и снова взвыло, мотая головой. Попятилось. Вой перешёл в стон.

Шатаясь, одной лапой загребая воздух, другой словно пытаясь расцарапать жуткую дыру в своей голове, оно побрело прочь, и все стонало, тоньше и тоньше, и от этого Питера пробрало ужасом ещё раз, потому что оно плакало, словно обиженный ребенок, только с удесятеренной силой.

Тварь скрылась в лесу, и только тогда Питер смог сдвинуться с места. Мари что-то кричала ему с другого конца поля, но он не понимал.

На подгибающихся ногах он побрел к лежащему навзничь Фэйнору, не зная, что увидит - и замер.

Ни одного пятна крови не было на лежащем. Только одежда сбоку была распорота когтями, кожа задета и вот там чуть кровило.

Но как же? Он же сам видел...

Мари налетела сбоку, встряхнула, толкнула, схватила теплой ладонью за руку, потащила - и Питер как очнулся. Наклонился над лежащим, потряс за плечо.

Ничего. Только голова мотнулась бессильно.

Фэйнор был бледный, как полотно, и в полном беспамятстве.

*

…Фермер был совсем не стариком, как поначалу показалось Питеру, а крепким жилистым мужчиной средних лет, просто он стоял по-стариковски беспомощно, как будто из него выпили все силы.

- Позови его сюда, - скомандовала Мари и занялась чем-то у тела Карантира, ничего не объясняя.

Фермер подошёл - медленно, запинаясь и озираясь беспокойно по сторонам. Его трясло.

- Надо... в дом, - сказал он негромко. - Жена поможет.

- Тогда помогите мне! - Питер торопливо повесил за спину карабин.

Питер думал, что Фэйнор тяжеленный, с его-то ростом, но оказалось, что нет. Вдвоем с фермером они справились – Джозеф за ноги, Питер под плечи, и понесли, и это было как в мастерской, когда они тащили собрата-художника домой после хорошей выпивки. Только здесь не было мастерской, дом чужой, и тело Карантира странно холодное – но он был жив, Мари сказала это твердо. А Мари следовала за ними, неся фэйнорову сумку, и это тоже было странно – легкая, воздушная девушка, которая порхала по камням, едва касаясь их туфлями – и догоняет их почти бегом с мешком на спине.

Дом фермера стоял за обширным полем. Они недолго передохнули на полпути, у свежих пней. Фермер перестал озираться и теперь смотрел на них внимательнее и как-то испуганно.

- Он... живой вообще? – спросил он неуверенно.

- Да, - ответила Мари.

Питер наклонился к Карантиру пощупать пульс, как делают врачи. На запястье и вправду что-то вздрагивало – редко, еле заметно.

- Живой, - повторил он. И, подумав, протянул фермеру руку.

- Питер. Питер Росс.

- Джозеф, - пожал тот руку недоверчиво, а затем словно выдохнул.

- Зачем вы вернулись? – спросил он.

- Вот поэтому и вернулись.

Джозеф яростно почесал в затылке и велел торопиться, пока не стемнело.

- Абигейл! - заорал он хрипло, когда дом уже был близко - приземистый, из цельных бревен, построенный на сто лет. - Открой, быстрее!

Его ждали. Дверь распахнулась, и показалась женщина в чепце и простом платье – с двустволкой в руках.

- Господь всемогущий, ты жив!

- Я в порядке! Быстрее его в дом, помоги!

Казалось, Абигейл сейчас или пристрелит кого-нибудь из чужаков, или огреет мужа по голове прикладом, такое у нее стало лицо. Но она опустила ружье и придержала тяжёлую дверь, обитую железными полосами.

"Медведя легко удержит. А то и не медведя."

Дом состоял из двух больших комнат: одна – гостиная с очагом и кухней, и вторая – спальня за дощатой дверью. В гостиной стояли кровати – маленькие и узкие, каждая в отгороженном закутке. Карантира положили на ближайшую; она оказалась мала, его ноги свисали на пол, но теперь он хотя бы был в доме и в безопасности.

Мари сбросила мешок и снова бросилась к Карантиру делать что-то непонятное, а Джозеф с женой кинулись друг к другу и обнялись, так что Питер смущенно отвернулся. За них уцепились двое детей поменьше, а мальчишка-подросток, старший из них, стоял в стороне и смотрел на чужаков исподлобья, не зная, что делать.

- Пожалуйста, помогите, - попросил Питер. - У вас есть лекарства?

И понял, что женщина и дети в ужасе.

Они смотрят на него и особенно на Карантира, словно...

- Зачем ты его притащил? - Абигейл не отпускает мужа, но кажется, готова его трясти в гневе. - Что стряслось, что ты пустил демонов в наш дом? Ты в своем уме? Что с тобой сделали?

- Молчи! - кричит Джозеф, а сам сжимает ее руки, и они дрожат. - А то меня бы здесь не было! - он переводит дух, словно бежал изо всех сил. - Белый демон вдруг вышел из леса прямо на меня. Точно такой. Огромный. Я шевельнуться не мог, ноги мои ослабли. Стоял и молил Господа о спасении. А этот выскочил слева и бросился на зверя. И дрался с белым демоном, а потом белый страшно заревел и сбежал... Само провидение Господне уберегло меня, и послало помощь, и вернуло домой!

- Демон не может спасать людей! Не может! Как такое может быть?

- Да не знаю я, не знаю! Но если бы не они, белый демон убил бы меня и выпил бы моё сердце!

- Я человек, - сказал Питер медленно и мягко, чувствуя, что его самого сейчас затрясет. - Я не демон, мы не демоны, что бы вам не говорил тот страшный старик. Я обычный человек из плоти и крови, как и вы. Я живу в Нью-Йорке, я родился и вырос в нем, и я добрый христианин, как и вы, я хожу в Первую пресвитерианскую церковь на Пятой авеню, а в детстве пел там в хоре... Я художник, рисую картины, я рисовал картины для нашей церкви, я рисую портреты обычных людей и красивые места, я приехал сюда только для этого. Верите ли вы мне?

Свой голос его немного успокоил, и кажется, успокоил Джозефа тоже, и фермер кивнул. Но его жена ещё смотрела испуганно, и невольным жестом задвинула младшего ребенка за спину. Подросток сжимал руки, девочка помладше ухватилась за него.

- Абигейл, - Мари шагнула вперёд, доска скрипнула очень домашне под ее маленькой ногой в мягкой туфле. - Пожалуйста. Посмотрите на меня. Я не демон и не призрак. Я из плоти и крови,как и вы. Дотроньтесь до меня и убедитесь сами.

Она протянула женщине открытую тонкую ладонь с длинными чуткими пальцами.

– Меня зовут Мари.

Несколько мгновений Абигейл колебалась. Потом протянула руку и очень осторожно коснулась пальцами ладони гостьи. Резко сжала, словно ждала, что сейчас Мари растворится в воздухе.

И выдохнула удивлённо:

- Настоящая...

Джозеф вдруг насупился:

- Аби...

- Я настоящая. Мы все настоящие, - сказала Мари с несокрушимой уверенностью, от которой у Питера вздрогнуло сердце.

- Но дом на берегу... - сказал Джозеф с сомнением, - и призраки из того дома?

- Этот дом и земля принадлежат моей семье, - объявила Мари. - Мы хотим его восстановить, когда сможем.

И добавила с той же твердой верой:

- А призраков не существует.

- Но я видел призраков своими глазами! – растерянно произнес Джозеф. - Таких высоких, прозрачных... светящихся.. и еще одного поменьше, как женская фигура.. двадцать лет назад. В огне... - он осекся.

- Призраков не существует, - повторила Мари, словно отрезала. - Что бы вы тогда ни видели, это были не призраки. С вашего позволения.

Отвернувшись, она придвинула к кровати Фэйнора табурет и села, раскрыла свою сумку.

Питер откашлялся.

- На свете ещё очень много загадок, неразрешенных, ждущих разгадки, - Мари не собиралась больше говорить, но замолкать было рано - хозяева ещё смотрели недоверчиво. - Создатель, я думаю, не собирался рассказывать нам весь замысел своего творения, и мы познаем его сами, как можем. Вот и эта тварь... я и представить не мог, что такое бывает, и тем более не знаю, откуда она взялась на землях, заселенных уже двести лет! Думаю, даже профессоров из университета Колумбия ждет открытие... но однажды люди раскроют и эту тайну! Не так давно на дальнем Западе нашли кости чудовищных существ, древних, как сами библейские пророки... Может быть, это существо окажется одним из них?

Но Джозеф мыслями сделался где-то далеко.

- Может и так, - пробормотал он, - только ты не совсем прав. Индейцы, жившие здесь, знали о нем всегда, задолго до того, как сюда пришли мы. И Абрахам тоже знал.

- Кто?

- Наш священник. Только он требовал никому не рассказывать... не призывать этим зверя.

- Но я могу с ним поговорить? С Абрахамом?

- Не знаю... Он сильно сдал теперь, - сказал Джозеф нехотя. - Господь забирает его разум, и наверное, вскоре заберет на небо и его самого... Давай об этом потом. Скажи лучше, не нужно ли чего для вашего черноволосого...

Слово "демон" он не произнес.

- Не знаю, - отозвалась Мари. - Он жив, на нем нет свежих ран, и я не понимаю, чем ему можно помочь. Боюсь, нам остается только ждать.

- И молиться, - завершил Джозеф. - Аби, зажги свечи, темно уже. Пойдем в спальню, не будем мешать. Если вам что-нибудь нужно, мы сделаем все, что в наших силах.

Хозяйка тихо задернула занавеску, отгораживая закуток, и они ушли, уводя детей.

И вот он снова вдвоем с Мари, только горит свеча на стене, и он снова не знает, что сказать, да и не хочется ничего говорить.

- Я... ненадолго выйду, - сказала Мари немного погодя. - Пожалуйста, не беспокой меня.

Она выскользнула из закутка. Негромко скрипнула дверь.

«Что же случилось с ее семьей? И почему огонь?»

Питер чувствовал себя глупец глупцом, совершенно один, бесполезный и растерянный, наедине с самодельной свечой на подставке, словно из времен «Мэйфлауэра», и с неподвижным телом на постели.

- Что же с тобой случилось? - он невольно спросил это вслух.

Почему этот железный человек, не так давно прошедший с распоротым плечом много миль, лежит теперь, словно мертвый?

Но вместо ответа из-за стены донесся женский голос:

- Побойся Бога, Джозеф! Как ты смеешь? Я же трогала ее, как тебя, я держала ее ладонь! Настоящую, теплую! И она такая нежная и добрая! И пахнет от нее снадобьем на травах!..

Питер прислушался изо всех сил, но не смог разобрать ответ.

Но услышал другое – тихие, сдержанные рыдания откуда-то снаружи.

Сжал руки изо всех сил и напомнил себе, что Мари просила ее не беспокоить.

Часть 12

*

Детей хозяева забрали в свою спальню, и там шепотом переговаривались, хныкал малыш, скрипела кровать, и лишь потом начали читать вечернюю молитву.

Мари в одежде , поджав ноги, свернулась на второй детской кровати за занавеской. Питер устроился в кресле, завернувшись в одеяло, но сон все не шел. И конечно, он насторожился, когда в наступившей наконец тишине зашуршала вторая кровать. Девушка выскользнула из-за занавеси и села на край кровати Карантира - почему-то Питер ясно видел ее даже в темноте, едва различая очертания предметов. И зашептала что-то положив руку ему на голову. Казалось, это отрывок из стиха или даже песни, только чем это могло помочь? Или это молитва на латыни?

Кресло скрипнула, выдавая его движение.

- Э-э... как он? - спросил Питер шепотом.

- Все так же, - прилетел тихий печальный ответ.

И он не выдержал.

- Простите, что заговариваю об этом сейчас... - прошептал он, поднимаясь. Подошёл ближе, все держа одеяло перед собой. - Но я понимаю, что у вас что-то случилось. Вы в сложных обстоятельствах, особенно сейчас, когда наш друг сам нуждается в помощи. Я... хотел бы предложить вам свою помощь. Я пока небогат, я всего лишь начинающий художник, но готов помочь вам всем, на что способен. Я не одинок, как иногда думают о жителях большого города, у меня есть товарищи, наша община - вы не останетесь без поддержки, я вам обещаю!

Ее светлое лицо повернулось к нему в темноте комнаты, блеснули темные глаза в последних отсветах углей в большом очаге.

- Благодарю тебя, - прошелестела она. - Только не знаю, чем ты можешь мне помочь. Это моя семья и моя забота. Пока я не разрешу наш с ними спор, я не знаю, что делать дальше и как мне быть. Здесь не помогут ни друзья, ни община. Просто - благодарю. Я очень рада.

- Пожалуйста, не забудьте мои слова, - он попятился к креслу, наступил на одеяло, сумел не упасть и осторожно сел. Было жарко, словно он пронес бегом тяжёлый груз.

- Я не забуду, - согласилась призрачная светлая фигура. А потом ее силуэт исчез за занавесью, и Питер скоро перестал быть уверен, что действительно видел ее в темноте, а не представлял себе этот прекрасный сумеречный облик во время разговора.

Он завернулся снова в одеяло и наконец уснул. Даже белое чудище ему не снилось, и все было почти хорошо - до того мгновения, когда его вырвал из зыбкого сна грохот снаружи.

Питер вздрогнул и выпрямился в кресле. В дверь молотила пара кулаков сразу, и чем-то деревянным ещё добавили. Окна были едва светлыми.

Джозеф выскочил из спальни в мятой одежде, бесцеремонно дёрнул Питера к занавешенной кровати и пошел к двери. Открыл без промедления...

Очень неуютно знать, что от десятка вооруженных мужчин тебя отделяет только залатанная занавесь детской кровати. Карантир был все таким же бледным и неподвижным. Увидят его - всадят вилы, и все.

Он тихо искал револьвер и не мог вспомнить, куда его дел.

За второй занавеской было совсем тихо, даже дыхания не доносилось. Питер видел только туфлю, маленькую темную туфлю Мари из мягкой кожи, лежащую на полу. Носком ботинка он задвинул ее под ткань.

Они в ловушке.

- Господь свидетель, как я рад видеть тебя живым! - голос Мозеса прорезал невнятные радостные восклицания.

- Только чудом Божьим, - отозвался Джозеф. Было в дно в щель, что он стоит в дверях, пожимает чьи-то руки и кто-то хлопает его по плечам.

- Ты скажи, что вчера было? - вступил другой. - Рев, стрельба, снова рев... Если бы вы потом не зажгли свечи, мы решили бы, что все кончено!

- Говорил я тебе, не надо было у склона строиться, - проворчал ещё кто-то.

Джозеф пустился сбивчиво рассказывать, и люди за стеной притихли. Из спальни выглянула Абигейл, испуганно осмотрела гостиную - и, погрозив пальцем их занавесям, спряталась обратно. Донеслись и стихли сонные детские голоса.

- ...и потом белый зверь завопил жалобно, бросил черноволосого и убежал в лес! Он спас мою жизнь и душу...

- Боже праведный...

- Тот самый черноволосый демон? - повысил голос Мозес. - Тот самый? Ты его точно узнал?

- Он самый, - сказал Джозеф, - это были они, все трое. Пока демон сражался со зверем, горожанин ему помогал, а девица спасала меня. От звука голосов я очнулся, а она звала бежать, и я смог побежать, потому что дрались прямо передо мной. А пока они не явились, я и шевельнуться не мог от ужаса перед Зверем.

- Демоны дрались друг с другом за человеческую душу? - задумчиво сказал Мозес. - Никогда о таком не слышал, и это все очень странно. Но кто знает, какие порядки там, в преисподней, исторгающей демонов... А эти трое ещё здесь? - и вот здесь интерес в голосе Мозеса стал неподдельным, и Питер вздрогнул.

"О Господи, нет, только не говори это!" - завопил страх в его голове. Он снова зашарил по своей одежде, стараясь не шуметь. - "Где же револьвер? Проклятье!"

- Нет, их здесь уже нет, - голос Джозефа не дрогнул, только сделался усталым.

Тут рука Питера коснулась кобуры револьвера, которая во сне съехала совсем ему за спину. Он открыл ее и сжал рукоять - стало немного спокойнее.

Два патрона, вспомнил он. Выстрелил четыре раза, значит, в барабане два патрона.

- Мы верим тебе, Джозеф, - сказал Мозес снаружи, нажав на слово "тебе". - А ты не знаешь, где они сейчас?

- Наверное, недалеко, но как мне знать? Все, о чем я думал в тот момент, была моя семья.

- Господь проявил милосердие к тебе, Джозеф, не позволив им унести твою душу! - прогремел старейшина.

- Но они не пытались, - отозвался Джозеф негромко и с едва различимым усилием. - Они вели себя, словно праведные люди перед лицом опасности - защитили меня и прогнали демона... И послушай, меня теперь гложут сомнения. Правы ли мы, приняв их за демонов и изгнав отсюда? Не совершили ли мы сами греха перед Господом? Не было ли здесь ошибки?

- Господь не делает ошибок! - ответил Мозес резко. - Господь сказал Абрахаму: все они демоны - и белый ледяной демон, и призрачные демоны с их демоницей, и черноволосый демон, и приспешники их, и место им в преисподней. И Господь сказал мне: не должно быть на этой земле ни демонов, ни грешников, здесь должны жить только праведные слуги Господни, и ты должен сделать все, что в твоих силах, чтобы стало так! - голос его загремел, как на проповеди. По спине Питера пробежал озноб. - Можешь ли ты, Джозеф, спорить со словами Господа нашего?

- Я всегда следую за Господом нашим, и тебе ли этого не знать, - смиренно сказал Джозеф.

- Да будет по слову Его, - торжественно провозгласил Мозес, и ещё несколько голосов поддержали его, словно эхо. - Надеюсь, вы все будете на утренней службе, и мы возблагодарим Господа вместе за ваше спасение.

Потом был шум, топот ног, невнятные слова - люди снаружи расходились, а у Питера по шее стекала капля пота, и рубашка липла к спине. Джозеф постоял там перед дверью, потом отступил внутрь и задвинул засов медленно и тщательно.

Абигейл кинулась к нему, они обнялись снова. А потом хозяин посмотрел на занавесь.

Питер отбросил ее, оглянулся, не смотрит ли кто в окно.

- Нам надо уходить, верно? - спросил он первым.

- Да, - Джозеф запнулся и заговорил торопливо: - Это выглядит ужасно неблагодарно, но я не знаю, как ещё... Сейчас мы должны собраться на утреннюю службу, как сказал Мозес, ее нельзя пропустить, но конечно, вы останетесь в доме до нашего возвращения...

- Я ни минуты здесь не останусь! - раздался позади Питера напряжённый голос. Он вздрогнул, обернулся.

Карантир рывком сел на короткой кровати, словно хотел уже вскочить - и замер, прижав ладонь к груди. На его лице было невероятное изумление, и побледнел он ещё больше, хотя куда уж, казалось бы.

И опустился обратно, резко втягивая воздух.

Отлетела занавесь второй кровати.

- Ты очнулся!

- Что с тобой?

Спросили они с Мари одновременно.

- Никогда... такого... - Карантир медленно выдохнул, тоже сквозь зубы. - Сердце... болит. Как кусок льда... вместо него.

И на лице Джозефа проступил ужас.

*

Торопливо собираясь и надевая чистую одежду, хозяева говорили только с детьми и шепотом. Младший, кажется, ничего не понимал, подросток понял все и сам, а вот девочкам долго втолковывали, что нужно молчать, и отец и мать. Лучше даже не думать о том, что все зависит только от детей. Разве что помолиться ещё раз, чтобы хоть родители, хоть Господь их вразумили молчать и не болтать лишнего...

Абигейл перед уходом раздула угли в очаге и торопливо сказала - согрейте питья, в жестяной банке есть кофе. Питер хотел было его сварить, но Мари уже хозяйничала у очага, согревая в жестяном кофейнике воду и отщипывая стебли из пучков трав. Добавила что-то из своей сумки - донёсся знакомый уже запах напитка, который так взбодрил Питера в дороге. Ее руки так и мелькали, и он снова почувствовал себя возле очага лишним и неуклюжим. Чтобы хоть немного избавиться от этого чувства, Питер принес ещё дров, ведро воды из дождевой бочки, достал остатки их собственного хлеба.

- И куда нам дальше? - подумала Мари вслух - позже, когда уже зашумел кофейник.

- Наверное, в гостиницу. Хозяин ведь обещал сохранить комнаты за нами.

- И туда снова придут с факелами? А что потом?

Ответа Питер не знал.

- Придумаем что-нибудь, - заверил он девушку, совсем той уверенности не чувствуя.

Он очень постарается.

- Придумаем, - хрипло повторил Карантир. - Белая тварь - главная задача. Моя.

- Теперь общая, - возразила Мари.

- Он охотится только за мной. Пока ещё. Он опасен для всех... кто рядом. Но нужен ему я, - короткие фразы, будто после бега и одышки, и лежащему трудно говорить. - А мне нужно время. Прийти в себя.

- Почему ты?

- Я разбудил его. Ранил, причинил ему боль. И еще что-то. Не знаю, что, - Фэйнор отдышался. - Я бил его ножами... он не та пустая шкура, как раньше. Но и не живой, как зверь. Он внутри твердый, холодный, как лед... Как мертвец на морозе.

Питера передернуло. Ему не хотелось думать, откуда Фэйнор знает, каковы мертвецы на морозе.

- Нож не берет его плоть. Был бы меч или копье...

"...и почему умеет орудовать мечом и копьём".

- Но что случилось в конце? - снова спросила Мари. - Он отбросил тебя, ушел, и ревел, пока не пропал в лесу.

Кофейник наконец забурлил на углях, Питер торопливо подхватил его и переставил на плоский камень.

- Вот как... Помню, зацепил меня. Лапы ледяные. Запах - не вдохнуть. Я бил ножом, пока мог. Он наклонился. Я думал - достал клыками. Два ледяных клыка. Глубоко вошли. Но ран нет!

Он все держал ладонь у сердца. На лице Карантира было недоумение, словно отсутствие раны беспокоило его больше всего.

- Словно укус? - переспросил Питер. - И сейчас болит?

- Да. Только клыки длиннее... волчьих. И сейчас... но иначе. Тянет и ноет. Как незажившее.

- Может, это и есть такая рана? - озадачился Питер. - Хотя не понимаю, как он это сделал... и крови нет... но почему же он ушел?

- Я... несъедобный, - ответил Карантир с усталой улыбкой.

- Ты прав, - отозвалась Мари серьезно. - Ты не просто другой, ты противоположность тому, что есть он. - Она встала, сосредоточенная, глядя словно куда-то сквозь Фэйнора. - Он мертвый лед, а ты - яростное пламя. Твой дух пылает, как горящий уголь под покровом ночи.

- Отец оставил его... в наследство. Нам всем.

Он сказал это так серьезно, словно все было понятно и разумелось само собой.

Питер схватился за голову и произнес почти жалобно:

- Я не понимаю, о чем вы!

- Это ничего, - сказала Мари успокаивающе. - Мне надо подумать. Нужно узнать больше. Понять, что про него знали индейцы, чего не знаем мы...

- Абрахам знает, здесь можно быть уверенными.

- Со старым безумцем говорить так же бесполезно, как с шатуном! - Мари сердито и легко подхватила кофейник, прежде чем Питер помог, и разлила отвар в жестяные кружки. - Я буду думать, как разговорить отца. Он точно знает. Но молчит... А ты пей. Надо много пить горячего.

Травяной чай пили все, и Питер разом согрелся и взбодрился, как и тогда на берегу. А Карантир - нет. Лишь перестал быть бледным, как хорошая бумага для акварели. Он смог сесть, опираясь на стену, но и только, и это возмущало его до смешного. Словно он не мог поверить в свою слабость и испытывал себя раз за разом.

- Ты словно лихорадкой никогда в детстве не болел, - выговорил ему Питер.

В ответ Фэйнор встал рывком - и сполз на пол, хватаясь за изголовье кровати. Мари порхнула на помощь, Питер подставил плечо и они вдвоем усадили его обратно.

- Что-то для опоры. Трость. Палку, - потребовал тот.

Питер послушно завертел головой, увидел прислоненную в углу швабру и подал упрямцу.

Тот вдруг засмеялся, глядя на нее.

- Братья однажды подарили... Вот бы ее сюда! Подарок, дивной работы!.. - Карантир ничего не объяснил больше, лишь попытался встать, опираясь на нее, но не смог стоять и с опорой. Смех его погас, вспыхнула ярость - и ярость тоже не помогла, он устало осел на постель.

- Ну что же поделать, - тихо сказала Мари, - простой отвар не помогает. Нужен мой рецепт. Я найду травы в лесу.

Питер перехватил ее, уже шагнувшую к двери, за рукав.

- Постой, не ходи сейчас. Подожди хозяев.

- Все на молитве. А время уходит.

- Тебя увидят. Надо попросить у хозяйки хотя бы старое платье, чтобы тебя не опознали.

- Какая разница? Если это добрые люди, они поймут. Если нет... такова судьба. А я должна.

- Что ты должна?

- Я должна жизнь, - она слабо улыбнулась.

"Что??"..

- Подожди. Никто не умирает. Я ничего не понимаю.

- Я не собираюсь умирать. Не дождетесь! - огрызнулся с постели Карантир.

Но пугающая улыбка все же исчезла с лица девушки.

"Господи, да что с ней такое произошло?.."

- Ты прав, - кивнула она. - Немного испугалась. Подождем.

Хозяева вернулись вскоре - молчаливые, дети, подавленные и встревоженные родители. И Мари тут же взлетела с места и бросилась к Абигейл:

- Ему нужна помощь. Тепло и отвар не помогли. Я соберу травы для моего лекарства. Ты согласна?

Джозеф промолчал, только морщины словно глубже стали. А Абигейл испугалась неприкрыто: побледнела, пробормотала "Господи, прости", сжала руки - а потом вдруг снова схватила за руку Мари.

- Ты не скроешь того, что сделаешь, - сказала хозяйка торопливо. – Ты сделаешь все при мне, а я помолюсь за его здоровье. И за наши грешные души.

- Ты поможешь молитвой. Мне и ему.

Абигейл вздохнула ещё раз - и достала из сундука заношенное, но выстиранное платье и другой чепец.

Мари надела платье прямо поверх своей одежды и выскользнула из дома с холщовой сумкой.

Хозяйка беспокойно захлопотала возле очага.

- Один грех потянет за собой другие, - сказал Джозеф, ни к кому не обращаясь. – Одна ложь - другую ложь.

- Нет греха в помощи раненому и в лечении больного, - сказал Питер твердо. - Я могу чем-то помочь?

- Ты?.. Разве что дров наколоть... Только надень мою куртку и не выходи из-за дома.

Из всех сельских и прочих животных Питер умел ухаживать только за собакой, но с топором управляться привык. Он набросился на сложенные под навесом чурбаки, вымещая на них все чувство своей бесполезности, вчерашнее и утреннее разом. Хмурый мальчишка молча складывал дрова, старшая из девочек собирала кору и щепки в корзинку.

Под конец, когда Питер уже выдохся, а чурбаки ещё не кончились, мальчишка вдруг спросил, глядя под ноги:

- А зачем взрослым рисовать картинки?

- Что значит - зачем? - удивился Питер.

- Картинки же дети рисуют. Ну, если это не для Библии, - объяснил мальчишка. - Это безделье. А ты зачем рисуешь, если это безделье? Или ты тоже для Библии?

- Я рисовал для нашей церкви. Чтобы хорошо рисовать, надо долго учиться, - Питер вспомнил деда, недовольного его рисовальными увлечениями. - Библию издают снова и снова, с разными рисунками разных художников. Ещё есть изображения красоты природы и портреты людей. Люди платят за то, чтобы сохранить образы себя, своих близких, чтобы держать красивую картину дома или чтобы гравюру напечатали в журнале. Чтобы представить, как выглядели люди библейских времен, или святые, или великие люди. Это сложная и мелкая работа, а не безделье.

- Чем сложная?

Переводя дух, Питер немного рассказал про краски, гравюры для печати, и как все начинается с рисунков карандашом на бумаге и законов перспективы. Если девочке было просто любопытно, то парень старательно делал невозмутимое лицо.

- Гюстав Доре, - сказал Питер под конец, когда окончательно выдохся, взмок и справился со всеми чурбаками. - Художник, который нарисовал самые знаменитые в мире рисунки для Библии. Его знает весь мир. А ещё он рисовал иллюстрации для многих знаменитых книг.

- Ты хочешь стать знаменитым? И богатым? - мальчишка остро посмотрел и снова сделал безразличное лицо.

- Я хочу уметь показать красоту. Моря, земли, леса... Божьего творения, которое нам дано для жизни. Многие его не ценят или не замечают, занятые тяжелой работой или поисками богатства. Ну и надеюсь, что это умение даст мне хотя бы заслуженный моими трудами достаток! Хотя стать знаменитым я тоже не откажусь, - Питер засмеялся, девочка послушно хихикнула. Мальчишка хмыкнул, протер лезвие топора ветошью и увел сестру в дом.

Тем временем, солнце оказалось совсем высоко, а Мари ещё не вернулась. Питер бродил возле дома в тревоге, потеряв счет времени, пока не увидел фигуру в чужом платье, возникшую из леса. Только тогда он выдохнул и понял, что ему было страшно.

- Прости, я должен был пойти с тобой, - вырвалось у него, когда она подошла.

- Не должен. Я шатуну никто, а ты в него стрелял.

Осталось только молча кивнуть и войти за нею в дом.

Здесь пахло яичницей и хлебом. Хозяева оставили гостям еды на тарелке под полотенцем, и она даже не совсем остыла. Питер торопливо проглотил яичницу, пресный хлеб и немного тушёных бобов - он забыл о еде за всеми событиями. Карантир поел немного и через силу. Мари ела с каким-то детским удовольствием, но радость ее снова сменилась беспокойством, и она поспешила поставить на угли кофейник воды и подбросить дров в очаг.

Подошла хозяйка, беспокойно сжимая руки и приглядываясь. Вернулся и снова вышел наружу, позвав с собой и детей, Джозеф, пробормотав, что он сейчас вырубит посох из жердины. Чего они так боялись, Питер не понимал. Мари работала: ее тонкие белые руки измельчали в кашицу травы и цветы, бросали в воду, она мешала медленно закипающий отвар деревянной ложкой то в одну, то в другую сторону и временами что-то приговаривала на вроде бы французском, простое и размеренное, словно детская считалка или детская молитва.

Потом издали донеслись ещё другие слова, и он вдруг понял, что Абигейл уже давно молится, а он заметил только сейчас. Та читала нараспев отрывки из псалмов, то прося простить свои грехи, то спасти грешные души.

И тут Питер понял.

О боже, подумал он, да она ведь решила, что Мари колдует... Боится, что в доме происходит колдовство, но не останавливает ее... Страшно подумать, что сейчас творится у хозяйки на душе. Она только недавно солгала, чтобы их всех уберечь, а теперь допускает новый, худший грех, чтобы помочь спасителю мужа! Он здесь боится за свою жизнь и любуется прекрасными руками, а рядом с ним человек, который верит, что губит свою душу...

Он встал с места и начал читать первое, что вспомнил - шестьдесят первый псалом, который любил их пожилой пастор Александер. Абигейл подхватила, ее голос задрожал.

Когда псалом кончался, хозяйка добавляла торопливо: "Кем бы он ни был, Господи, спаси его грешную душу, и прости меня и нас всех за грехи наши".

Они прочли вместе «Отче наш», и еще один псалом, и еще несколько, и вот Мари снова снимает кофейник с огня, и в нем почему-то воды меньше половины, хотя казалось, что он был полным, и по дому плывет запах свежести и пряности разом, какой-то тонкий и сложный аромат, подобный которому Питер ощущал, проходя мимо французской аптеки в Нью-Йорке. Наверное, эти лечебные травы подобны тем, что ее семья знала во Франции...

Он помог Карантиру сесть, а Мари подала кружку – это была даже не жидкость, а густая пряная взвесь из трав, отдававшая горечью и на расстоянии. И велела выпить настолько горячим, насколько возможно - он это сделал, медленно цедя отвар, обжигаясь и шипя сквозь зубы. На его лице и шее выступил пот. Затем она велела Фэйнору расстегнуть рубашку - открылась повязка на плече, которую Мари попросту срезала. Рубцы от когтей, которым было пять дней, зажили, и все же Абигейл сдержанно ахнула. А Мари прижала остаток травяной гущи к ране и перевязала чистым.

Фэйнор выпрямился, глубоко задышал.

Мари встала, отошла в угол с простым деревянным крестом, остановилась рядом с Абигейл.

- Помолитесь за него, - тихо попросила ее Мари. - Я сделала все, что смогла.

Она смотрела на крест безотрывно, сложив руки на груди, и Питеру казалось: это была не молитва, а что-то совсем другое. Какой-то безмолвный разговор с Ним - давний, трудный.

- А ты? - вырвалось у Питера.

- Он не слышит нас, - ответила она так спокойно, что у Питера сжалось сердце. - Может быть, вас Он расслышит лучше.

- Отец Небесный наш слышит всех, - сказала Абигейл, и как у нее вышло сказать это разом строго и с отчаянием, Питер побоялся даже представить.

Мари кивнула, бросила на крест еще раз этот странный взгляд - и вернулась к Карантиру.

- Он поможет всем, кто опирается на Него, - сказала хозяйка. - Он спасет всех, у кого Он в душе, даже... безбожников и отчаявшихся.

Она вздохнула, словно поправила на плечах тяжелый груз, и повернулась к кресту.

Питер бросил взгляд на тяжело дышащего Карантира, и встал рядом с ней.

…Время шло, запах трав развеялся - и только Фэйнор дышал все свободнее. Краски возвращались на его лицо.

Он снова опёрся на изголовье и медленно поднялся.

Часть 13

***

Из дома они больше не выходили в тот день. Сидели на кроватях и смотрели на то, как работают хозяева. Вся жизнь и работа этой семьи была здесь на виду, особенно работа Абигейл; Джозеф часто и надолго выходил наружу, а Абигейл трудилась в доме — убиралась, готовила обед на всех, суп на мясном бульоне со смесью картофеля, круп и овощей. Казалось, Питер провалился в прошлое лет на полсотни и больше: в этом доме не было ни консервов, ни керосиновых ламп, вместо плиты или печи был большой очаг с крюками и подставками для утвари, от которого летел пепел, вместо кастрюль — старые кованые котлы, которым было лет не меньше чем хозяевам, а то и больше.

Мари уже успела предложить хозяйке помощь, и та сперва заколебалась, а затем все же допустила гостью накрывать стол и расставлять посуду к обеду. Но к готовке ее не подпустила, и в спальню тоже. А от Питера ничего не требовалось, и он остро чувствовал свою ненужность. Но все, что он мог сделать — это не мешать.

— Они поверили, что вас здесь нет. Оставайтесь пока дома, пойдете в сумерках. Тогда вас не увидят через поле, — посоветовал Джозеф за обедом. — А вечером все снова соберутся на молитву.

— Простите, но… Две службы в день?

— Нет, вечером только по особым случаям. Сегодня будет служба об избавлении от белого демона.

— Одной молитвой от него не избавиться, — немедленно сказал Карантир.

Он приходил в себя на глазах, и Абигейл все бросала на него настороженные взгляды — а потом на крест в углу. Но молчала, и Питер был за это благодарен. Абигейл достаточно напереживалась из-за отвара — не стоило еще более тревожить ее разговорами и шутками.

После обеда Карантир решительно взялся ходить по дому, опираясь сперва на Питера, а затем на посох, вырезанный Джозефом из прочной жерди, на который хозяин даже нанес насечки, чтобы удобнее держать. Казалось, к нему не только возвращались силы — он словно учился жить и действовать, преодолевая свою слабость, приноравливаясь двигаться экономно и размеренно, насколько позволяло замкнутое пространство. И все же был мрачен и недоволен.

Солнце опустилось и покраснело, когда хозяева снова собрались уходить. Питер собрал их собственные вещи и сложил у двери. Здесь не запирались, когда уходили, лишь закладывали дверь снаружи крюком от зверей, и на мгновение Питер затосковал по такому доверию друг к другу и к соседям.

Выходя, Абигейл беспокойно обернулась — и Мари шагнула к ней и снова взяла ее за руки, уверенно и доверчиво. А потом они на мгновение порывисто обнялись — и Абигейл поспешила прочь, отвернувшись, а Мари улыбнулась — впервые за день по-настоящему.

Джозефу она не сказала ни слова. Только кивнула на прощание.

Они в молчании дождались захода солнца, Питер решительно взвалил на спину Карантиров мешок, отдав ему свою легкую сумку — и втроём они вышли из дома. Пересекли торопливо поле по натоптанному следу и вышли на лесную тропу в сторону поселка.

До поселка было меньше трёх миль — не так далеко, но теперь они шли медленно. Закат гас, в синих сумерках пришла растущая луна, а Питер все чаще запинался о корни. Впереди мелькали светлые чулки Мари. Она снова прикрылась плащом, спрятав под ним голубое платье и кружевные рукава, и только тонкие щиколотки и ступни ее виднелись над тропой, различимые ясно, а он все цеплялся глазами за ее лёгкий шаг. Отводил глаза — и возвращался.

Сам Питер теперь был навьючен, словно лошадь — мешок Фэйнора, заряженный карабин на здоровом левом плече, топор под правой рукой, привязанный к сумке снаружи. Случись что, думал он, и он сбросит сумку за мгновение и будет готов стрелять. Его собственная недавняя рана начала болеть под этой тяжестью, только он, конечно, молчал. Лишь сместил широкие лямки мешка, чтобы меньше на нее давить. А Фэйнор шел неспешно и размеренно, и посох его стучал по тропе равномерно, как маятник настенных часов. Дважды он давал себе небольшую передышку, и Питер тоже с наслаждением снимал его тяжёлую сумку. Во время передышки все прислушивались, Фэйнор и на ходу всё оглядывал лес, и светлые глаза его, казалось, жутковато мерцали в темноте. Он тоже ни разу не споткнулся.

Тропа вышла на дорогу, и они начали спускаться к поселку; деревья заслонили луну, на дороге сделалось совершенно темно, и Питер хотел было зажёчь себе спичку, чтобы различать хоть что-то под ногами, но Карантир как-то увидел его движение в темноте и сказал негромко: «Не делай этого, ничего не будешь видеть». И Питер послушался.

Он как раз невольно задумался, нет ли какого-то основания в страхах пуритан перед Мари и ее семьёй — да вот хотя бы перед способностью видеть в темноте, возможно, наследственной, или умением делать удивительные лекарства из трав, или ходить по лесу без страха перед шатуном.

Но эти мысли развеяли крики, донесшиеся из поселка. Он поднял голову и увидел красноватый отблеск на кронах деревьев над собой.

— О-о-а-ар! — неразборчиво кричали впереди. Потом донёсся дребезжащий звон.

Они побежали все одновременно, будто по команде, но Карантир пробежал едва десяток шагов и остановился, навалившись на посох.

— Я догоню, бегите, — сказал он, безошибочно в этой красноватой темноте протянул руку и взялся за ремень карабина на плече Питера. Таким же движением снял мешок. Он все видел, понял Питер, и на секунду испугался. А потом с омерзением стряхнул с себя это чувство и поспешил за Мари, едва замечая дорогу.

Поселок был совсем близко; дорога повернула, резко вывернула из леса, и их разом осветили луна и отсветы пожара.

— Боже, нет! — выпалил Питер, разглядев.

Горела гостиница Аллена. Пламя вцепилось в первый этаж, с их стороны, и жадно его хватало яркими лапами, лезло вверх по обшивке.

Боже, его картина, холсты, эскизы… его краски, растворители, масло…

Он ринулся вперёд, забыв об усталости, не думая даже о том, что Мари в беге его без труда опередила.

Они вбежали прямо в толпу — люди сбегались из поселка, кто-то держал керосиновую лампу, кто-то грохотал ведрами, кругом был хаос и все мешали друг другу, и был тот мерзкий момент, когда ты уже все понял, но ещё не понял, что нужно делать именно тебе. У гостиницы кричали «Воды», и еще: «Топор, скорее, топор!» Среди них кашлял Аллен, махая руками.

— Вставайте в цепь! — завопил Питер во все горло. — В цепь от моря!

Его крик словно разбил какое-то заклятье. Жители вдруг очнулись, перестали суетиться и все их действия стали осмысленными. Кашляя, Аллен бросился к сараю, распахнул дверь. Рыбаки выхватили оттуда ещё два или три ведра, какие-то инструменты. Женщины начали становиться в цепочку к кромке берега, хватали бегающих мальчишек и ставили туда же, и вскоре по цепочке поплыло первое ведро. Питер встал в цепь у самой гостиницы, командуя, куда лить. Сердце колотилось — скорее, пока не занялись бревна! Кто-то лопатой принялся сбивать дощатую обшивку со стены, но она была сделана на совесть и не поддавалась.

Аллен грохотал в сарае, что-то искал, ведра плыли по рукам, Питер и Мари уже стояли в этой цепочке рядом с мальчишкой и стариком в рыбачьей куртке, и рослый мужчина, который лил воду в разбитое окно, все кричал «Топор, скорее топор!», Аллен в ответ неразборчиво ругался.

Краем глаза Питер увидел Карантира — без ружья, без мешка, с блестящим топором в одной руке и с посохом в другой. Посох он отбросил и обрушил несколько ударов на дощатую обшивку гостиницы с удивительной силой и точностью — часть обшивки осыпалась, открыв дымящиеся, уже обуглившиеся бревна. Туда немедленно вылили следующее ведро, а Карантир пошатнулся, сунул топор рослому и попятился.

В считанные минуты доски ободрали с торца дома и отчасти с фасада, залили скрывшийся под ними огонь — и Питер выдохнул. Но они стояли цепью еще долго, подавая одно ведро за другим, проливая обшивку, бревна и стены. Питер заглянул в кухню через окно, убедился, что внутри больше ничего не горит, но рослый мужчина распорядился подавать воду дальше и пролить полы на кухне и крыльцо, чтобы никакая шальная искра не затлела нигде, и огонь не разгорелся снова.

Наконец все кончилось. Даже дым рассеялся и уплыл куда-то в залив.

— Благодарю за помощь, — сказал рослый, пожимая Питеру руку. — Эндрю. Знаю вас. Мы тут что-то растерялись. Пожаров у нас изрядно лет не было, с тех пор как молния в дом Джонни попала. Вроде все научены осторожности-то.

— Рад, что все обошлось, — ответил Питер. — У нас в Нью-Йорке пожары — страшная опасность. Стоит промедлить, и сгорит не только дом, а весь квартал.

— Мистер Росс… Мистер Фэйнор… Как вы вовремя! Я в неоплатном долгу перед вами, и перед вами, мистер Эндрю, и перед всеми, кто помог тушить! Это просто чудо, что все обошлось!

Аллен, бледный как мука даже в свете керосинки, благодарил сперва его, потом поспешил к Карантиру, сидевшему в стороне прямо на земле, и помог ему встать. Двое подростков по просьбе Аллена сбегали по тропе и принесли брошенную заплечную сумку и карабин. Мари стояла в сторонке, почти невидимая, и смотрела прямо на дом, словно пытаясь добиться от него ответа. А Питер вошёл внутрь, но там ещё было совсем нельзя дышать. Он сумел распахнуть окна в гостиной на обе стороны и выскочил прямо из окна. Пожар, к счастью, начался с другой стороны дома, и всё же придется ждать, прежде чем проверить, целы ли его холсты и краски.

— Я не знаю, — услышал он снова голос Аллена. — Я спал в своей комнате, к счастью, чутко. Запах дыма и чей-то крик меня разбудили. В гостиной и кухне уже было не продохнуть, и я выскочил в окно, едва сам не угодив в огонь.

— А это что? — спросил кто-то. — Посветите кто-нибудь!

После пожара сделалось разом темно, и только когда лампу поднесли поближе, они смогли разглядеть неровную, частично размытую надпись мелом возле крыльца:

«This house be cursed».

— Пусть будет проклят этот дом… — повторил Питер, едва веря глазам.

Аллен невольно сделал шаг назад. Даже в темноте было видно, как он напуган. Упала тишина, а потом все разом невнятно зашумели, не решаясь сказать главного.

— Поджог, — первым произнес Карантир это слово. — Только кому это нужно?

Питер вслед за ним посмотрел на почерневшие бревна на углу, на землю под ними, подошёл и поднял выше лампу. Но все здесь было залито морской водой, а земля и трава истоптаны в жидкую грязь.

Тяжело опираясь на посох, Карантир подошёл, потрогал стену от высоты своего роста и до земли, понюхал пальцы. Побрел вдоль стены ко второму углу, сделал там то же самое, потрогал обгорелые доски.

— Это похоже на масло, — сообщил он, — Оно на досках и под ними. Эндрю, чем у вас в поселке заправляют домашние лампы?

— Обычно рапсовым маслом. Мы же не китобои, — Эндрю тоже пощупал доски, а потом принялся тереть пальцы с растерянным отвращением.

— Нужно больше света, — сказал он.

Аллен вынес из гостиницы ещё одну керосиновую лампу и несколько свечных огарков. Их зажгли и все принялись осматривать мокрую землю вокруг дома. Кто-то из мальчишек первым заметил в стороне большую жестянку от консервов — не спрятанную, не в кустах, просто брошенную на виду.

— А это что?

— Стойте, это ж наша банка для масла! — возмутилась женщина в платье в бледно-синюю клетку. — Почти полная была! Как же так? Да чтоб Господь покарал этого мерзавца!

Карантир протянул руку за банкой и понюхал ее тоже.

— Это масло, — сообщил он в тишине. — А вот и спички, которыми поджигали, — добавил он, осмотревшись и подняв с земли что-то маленькое, бумажное и наполовину сгоревшее.

— Она же была в моем дворе, как сейчас помню… стоит прямо у сарая…

— Значит, ее оттуда и украли, миссис Бейл…

— Это что ж выходит, — возмутилась женщина, — кто-то в темноте залез к нам во двор и украл мое масло? Да так, что никто ничего не видел? Или… Или… Да Господи же…

— Мы никого не видели!

— И огней не было!

— И тихо было!

— Не беспокойтесь, миссис Бейл, — торопливо вмешался Аллен, — я не допускаю и мысли, что вы хотели мне чем-то навредить. И никто в поселке не допустит, — сказал он со значением, поочередно глядя на Эндрю, на Карантира и на Питера. — Но к вам можно легко пройти через заднюю калитку.

— Так за ней лес! Там темно, как в пещере!

— Может, он видит в темноте, как кошка…

— Луна светит, не забыл?

— Итак, кто-то вошел ночью в поселок со стороны леса, прошел через ваш двор, незамеченным, забрал ваше масло, возможно, и спички тоже, — перечислил Карантир, — сделал надпись на крыльце, облил угол маслом, щедро, чтобы попало под доски, и поджёг. И этот кто-то легко ушел незамеченным, пока разгоралось пламя. Кто это может быть?

— А кто у нас тут всего четыре дня назад бегал с факелами, грозя поджечь дом, потому что не нравятся его гости? — громко спросил Эндрю.

У Питера аж сердце ёкнуло. Вокруг снова загомонили.

— Вот мерзавцы!

— Добрые христиане…

— Ты их проповедника слышала? Что в нем от христианина?!

— Три дня всего!..

— Четыре же…

— От факела до поджога два шага!

— Тихо! — разнёсся голос Карантира, заглушая галдеж. — Еще ничего не понятно!

Понятно было другое — что люди сейчас решат, что нашли ответ, и уже сжимаются кулаки.

— Успокойтесь, джентльмены! Не торопитесь! — закричал Питер. Собственный голос показался ему слабым, но говорить было важнее. — Надо все осмотреть при свете дня! А потом уже решать! Это серьезное преступление! Но мы цивилизованные люди, и мы должны доказать наши обвинения!

— Успокойтесь и не спешите! — поддержал его Эндрю. Голос его был сильным — и недобрым. — Мы утром вернёмся и все рассмотрим. Соберем все эти следы и доказательства и предъявим их. И пусть они ответят!

Теперь шум стал согласным. Эндрю точно был среди рыбаков не последним человеком, его слушали. И когда он затем предложил разойтись, люди покивали и отправились по домам, все еще обсуждая случившееся.

Переведя дух, Питер снова попробовал войти, и Аллен вместе с ним. Ночной бриз уже выдул дым, только сильно пахло гарью. Кухня, конечно, была вся в воде, утварь валялась на полу, хрустели осколки горшков, каких-то тарелок и разбитого оконного стекла, и Аллан сокрушенно качал головой — но непоправимого все же не случилось. Гостиная почти не пострадала, только на пол набежала грязная вода из кухни. В запертые же номера гостей, кажется, и дым едва добрался: в комнате Питера все было в сохранности, лишь немного воняло. Он открыл окно и вернулся к остальным.

Карантир обходил дом, неся лампу и внимательно осматривая все на пути. Мари была с ним, и Питер догнал их, когда они уже обогнули дом и приблизились к сараю.

— А это что? — спросил вдруг Карантир.

На сарае была нанесена мелом еще одна надпись:

«Retribution for white monster».

— Кто-то очень хотел донести свое послание, — сказал Карантир. — Решил, что надписи на крыльце мало. Добавил вторую. Чтобы уж все поняли.

— Пуритане не стесняются проклятий, — ответила Мари.

— Все пуритане этим вечером были на молитве, — сказал Карантир, опустив лампу. Луна как раз вышла из-за облака, и надпись стала ясно видна и Питеру. — Я правильно понял?

— Да, — подтвердил Питер. — Каждый обязан приходить молиться вместе с общиной. И если кого-то нет — об этом все будут знать.

— Они не скажут, — возразила Мари.

— Ты права, не скажут. Люди лгут, как дышат, — сказал Карантир устало. — Но это не все… Второе мое сомнение: в этих надписях нигде не упомянут Бог, дьявол, демоны и все подобное. А у этих людей Бог и дьявол через слово. И третье: ты видишь следы?

— Я ничего не вижу! Это вы видите, как кошки! — вырвалось у Питера с невольной обидой.

— Я тоже не вижу, — объяснил Карантир. — Странно.

— А должны быть?

— Земля рыхлая. Твои ботинки в земле на полдюйма.

— Не понимаю, — Питер чувствовал, как наваливается усталость.

— Питер, — вдруг напряженно сказала Мари, — Мне нужно поговорить с Карантиром. Наедине… Пожалуйста.

— Конечно, — сказал он грустно.

Надвинулась не только усталость — снова вернулось грызущее чувство своей ненужности.

Он лишний здесь.

Питер развернулся и побрел в гостиницу.

*

— Ты хочешь сказать, это сделал кто-то из нас?

От негодования темные глаза Мари на бледном лице гневно блестели.

— Я этого не говорю, — ответил Карантир. — Я не знаю. Я только вижу — это сделал кто-то, у кого лёгкий шаг.

— Это мог быть и ты, — возразила она.

— Только не сегодня, — он тяжело опёрся на посох, и тот на два дюйма ушел в мягкую землю.

Ему было непривычно зябко, а в груди после усилий горело и жгло.

— Или среди пуритан есть кто-то, похожий на нас. Кто видит в темноте и ходит, как кошка.

— Они его проклянут и изгонят, а то и сожгут.

— Или это тот, кого мы не знаем вовсе. Может быть, с той стороны пролива?

— Здесь и так хватает загадок, а я не сыщик из книг! — сказал Карантир. Раздражение поднималось в нем, пробиваясь через усталость и болезненность. — Я не хочу, как здесь делают, сразу объявлять виновных! Мне и так слишком многие не нравятся!

— Послушай. Я уверена — из моей семьи никто на такое не способен, — сказала Мари твердо.

— Я уверен, что на это неспособна ты. Но я согласен. Поэтому завтра мы с Питером возьмём карабин и двустволку Аллена и пойдем задавать вопросы господам праведным фермерам. Мне надоело от них скрываться.

— Я с вами.

— Не в этот раз, — отрезал он. — Останься в безопасности. А мы будем спрашивать, и пусть они помолятся Создателю, чтобы их ответы нас устроили.

Мари, казалось, хотела что-то возразить, но в этот момент они услышали далёкий рев.

Карантир рывком обернулся. Луна плыла в прорехах облаков, заливая гранитную макушку далёкой горы бледным светом. Жалобный рев повторился. Он шел издали — совсем издали, с самой горы, негромкий здесь, но внятный и пугающий.

В домах рыбаков в ответ торопливо засветились несколько окон. Поселок не спал.

Они горели, пока светила луна и несся с далёких склонов жалобный вой.

Часть 14

Они не смогли заночевать в гостинице: дом пропах дымом насквозь, и Аллен твердо заявил, что не пустит их внутрь, пока не осмотрит повреждения от пожара. Сам он собирался спать в сарае, с двустволкой наготове – на случай, если неведомый поджигатель вернется довершить дело. Мари забрала в дом семья Эндрю, чтобы разместить в комнате для гостей, а Карантиру и Питеру предложили спать в его же лодочном сарае, что стоял на сваях прямо над водой. Внутри были снасти, паруса, сети и какие-то инструменты, и вот на сети, прикрытой парусиной, мужчины благополучно проспали остаток ночи под успокоительный плеск воды под полом.

На рассвете их разбудили голоса.

Они громко шумели и кричали, а снаружи, сразу за дверью рыбачьего домика, клубилось мягкое туманное утро, шелестело волнами под опорами, оседало росой на траву – нежное, розовато-серое, которое вот-вот разойдется ясным днем. Даже облака над горой побелели, истончились, готовые испариться, и было очень хорошо и тихо вокруг – а нужно было идти и вмешиваться в спор.

Эндрю и десяток рыбаков собрались у гостиницы — рассмотреть ее при свете, убедиться, что все в порядке, нигде не тлеют упущенные ночью угли, оценить ущерб. И конечно, они увидели вторую надпись и снова разгорячились. Некоторые уже кричали, что только такие фанатики, как эти пуритане, могли поджечь безобидную гостиницу, да ещё в отместку за какое-то там выдуманное чудовище.

При свете дня ночной рев им очень хотелось приписать пришлому медведю.

К счастью, Эндрю головы не потерял, хоть и был взбешён. Вдвоем с Питером они с жаром накинулись на двоих молодых и горячих.

Голос Эндрю так и гремел:

— Мы много лет жили рядом мирно! – гремел голос Эндрю. – С тех пор, как ваши отцы еще учились снасти держать! И торговали всем, чем могли, и честно! Не сходите с ума! Мы пойдем говорить, как взрослые люди, а не как юнцы на ярмарке! И только попробуйте влезть!

Питер же и вовсе произнес речь, словно с трибуны: о том что следует поступать как достойные люди и разбираться как цивилизованные, и что цивилизация стоит на соблюдении законов, а не на самосуде, а достойные люди ведут себя по-добрососедски и не опускаются до насилия, даже не поговорив и не выяснив ничего.

Аллен стоял рядом и кивал головой. Дом он уже осмотрел – бревна обуглились, часть обшивки сгорела, левому крылу требовался ремонт – но внутри пострадала только кухня, обошлось без худшего.

Карантир не вмешивался.

Слабость ещё не прошла. Идти было легче, чем вчера, но опора ему по-прежнему требовалась. Сердце болело тупой болью, которую он заставлял себя не замечать. Не случись проклятого пожара, он мог бы надеяться на травы Мари, или хотя бы еще полдня отдыха. Но времени не было, пора было снова идти, снова говорить с кем-то, чувствовать чужую ненависть и останавливать ее, чтобы она не попала внутрь.

Он был готов уйти в лес с чудовищем или запереться в пропахшей дымом комнате, лишь бы побыть хоть немного в одиночестве.

По крайней мере, пока можно было не говорить. Рыбаки успокаивались сами. Да и у мирного Питера очень неплохо получилось держать слово в защиту мира — лучше и искреннее, чем сказал бы сам Карантир.

Хорошо бы обойтись без драки, подумал он, — хотя бы до тех пор, когда он сможет драться. И до тех пор, пока не будут заданы важные вопросы.

Он снова осмотрел при дневном свете землю вокруг дома и сарая, но ничего не нашел. А ответы ему очень нужны - и не только о том, что случилось ночью. Он подумал о другом поджоге, о сожженных домах Мари и ее семьи. Об этом тоже стоило бы узнать побольше. И не было ли тут еще сгоревших домов?

Но главное — проклятый шатун, о котором знает Абрахам и молчит.

Когда он нехотя вернулся к собравшимся, те уже решали, кто пойдет к пуританам. Эндрю назначил сам себя, как и Питер, к ним присоединился ещё один немолодой рыбак, по имени Саймон, широкоплечий и с упрямо выставленной короткой бородой. Конечно, Аллен. И он сам.

И только они это решили, и Эндрю предложил остальным разойтись, как на дороге от ферм появился человек. Он то шел, то переходил на бег, шляпа болталась на шнурке у него за плечами, и Карантир сразу его узнал - тот самый Томас, сын Мозеса, ещё почти мальчишка. Оружия при нем не было. Запыхавшись, он подбежал к ним, и Карантир тихо отступил Энди за спину и мысленно укрыл себя образом плаща: пыльного, серого, незаметного.

— Отец велел... к вам идти, узнать... что случилось, — парень упёрся ладонями в колени, переводя дыхание. — Мы видели зарево. Не зря отец боялся. Все живы?

— Все живы. Но ночью кто-то поджёг гостиницу, — Аллен говорил спокойно и вежливо, но с такой неприязнью, что Томас аж выпрямился. — И теперь, как вы понимаете, возникли некоторые вопросы.

— Отец за вас испугался. Говорит, вдруг это черноволосый демон. Его выгнали, вот он и пришел мстить...

— Я здесь, — Карантир шагнул вперёд, опираясь на трость, и Томас аж вздрогнул. Встретился с ним глазами — и резко отвернулся. — Говори прямо. Мозес считает, что я вдруг поджёг этот дом? Так?

Парень только неуверенно кивнул и отступил на шаг. Обвел взглядом остальных — и кажется понял, что мысли Мозеса здесь не найдут понимания. Рыбаки смотрели на парня мрачно, словно прикидывая, что с ним делать.

— Вчера вечером я был здесь, и сам помогал тушить этот пожар, вместе с моими друзьями.

— Именно так и было, — Энди вышел вперёд и взял парня за плечо. — И сейчас мы тут собрались, чтобы идти поговорить с твоим отцом. А ты нас проводишь.

— И мы выясним, кто в этом замешан, кто говорит правду, а кто лжет, — заключил Карантир.

— Только не пугайте молодого человека раньше времени, — голос Аллена явно смягчился, то ли от искреннего беспокойства Томаса, то ли от его растерянности. — Младшие невиновны в глупости старших. И к счастью, ничего непоправимого не случилось. Если хотите, Томас, загляните со мной в кухню и посмотрите на дом с другой стороны.

Томас только кивнул.

— Выходим, как только вы вернетесь, — скомандовал Эндрю.

— Подождите, — Карантир наклонился к хозяину и сказал негромко: — Мистер Аллен, пока мы не вышли, мне нужен кофе. Самый крепкий, какой сможете сварить.

— Я принесу в гостиную, — отозвался тут же Аллен, и отправился на кухню. Томас побрел за ним. Под их сапогами захрустели разбитые стекла.

...Он уже трое суток ни мгновения не был один. И вспомнил об этом от острого облегчения, которое испытал, когда Аллен поставил перед ним чашку густого и черного как деготь кофе, а затем заботливо прикрыл дверь на кухню за собой.

Наслаждение тишиной и уединенностью окутало его, словно толстое одеяло. Никто чужой не дышит рядом, нет вороха чужих чувств и проблесков неупорядоченных мыслей. Все вокруг сделалось спокойным, вещным, осязаемым. Можно сосредоточиться на своих ощущениях, прикосновении к маленькой теплой чашке, звуке льющегося в нее напитка, его запахе, который обещает бодрость ума... Он взял белую чашку ладонью, наслаждаясь этим жгучим прикосновением, сосредоточенный наконец-то на тишине.

...Питер вошёл через четыре маленьких глотка.

На одно мгновение Карантир сделался невероятно близок к тому, чтобы убить. Вспышка злобы была такой, что потемнело в глазах. Нестерпимо хотелось врезать человеку кулаком в переносицу или всадить длинную ручку кофеварки ему в глаз.

Он вдохнул, и его отпустило. Осталась просто злость, нормальная и мирная по сравнению с этим мгновением.

- Мне очень нужно поговорить, - сказал Питер с упрямой неуверенностью.

- Позже, - сказал Карантир приказным голосом.

- Мне... мне нужно объясниться, - повторил Питер тихо и упрямо и сел напротив.

И замолчал.

- Говори уже! - не выдержал Карантир несколько вдохов спустя.

- Я должен сказать о Мари...

- Что именно?

...И запертая дверь, наконец, распахнулась.

- Друг мой, я очень обязан тебе за свое спасение, теперь уже дважды, - слова посыпались сбивчивые, торопливые, словно долго копились. - Ты очень необычный человек, и я чувствую, я уверен, у тебя большое будущее... Для меня огромная честь быть знакомым с тобой, встретить такого удивительного человека в этих лесах...

Карантир не отводил взгляда, отчего Питер нервничал и сбивался, но не останавливался. Он был очень взволнован. Очень.

— ...И я хочу, чтобы ты знал... Я никогда не встану у тебя на дороге. Даже... В самых важных в жизни делах. Я вижу, какие-то тайны объединяют тебя с Мари... Она чудесная... я впервые встретил такую удивительную девушку! Она чуткая, и храбрая, и проницательная, и так много умеет, и так решительна... Я восхищаюсь ею, не могу не восхищаться. Но я должен сказать, обозначить... Это мой долг, как друга и как порядочного человека — не стоять у вас на дороге... И я не встану! Я очень хочу чтобы она... Чтобы вы... Были счастливы!

Он вздохнул.

— Но я обязан просить тебя. Именно потому что ты необычайный и сильный человек. Не... —Питер так стиснул подлокотники стула, что пальцы пошли пятнами. — Не повреди ей. Очень тебя прошу. Сделай ее счастливой. Ты человек суровый, но я знаю, ты внимателен к красоте, ты не проходишь мимо чужой беды... Будь с нею добр. Сделай ее счастливой. Прошу тебя.

Карантир не выдержал и засмеялся - резко, кашляюще, коротко.

Питер застыл в кресле и пошел пятнами уже весь. От него шибануло неприкрытым ужасом перед насмешкой, душевной болью и стыдом за раскрытую душу.

— Что я .. сказал... Смешного?! — выпалил он.

— Не ты, — ответил Карантир серьезно. Он уже взял себя в руки. — Это я сожалею, что не сдержался. Ты ошибся. Между мною и Мари нет и не будет романтической любви. Мы с ней оба это знаем, и здесь нечего обсуждать.

— Но.. Но... — бедный Питер не решался продолжить.

— То, что я сейчас скажу, останется между нами, — Карантир понизил голос. — Я значительно старше Мари и скорее мог бы быть ей отцом. Нас связывает слово... услуга, которую я по стечению обстоятельств оказал ее семье. Это и ничто более. И если ты хочешь быть честным другом и благородно устраниться, чтобы не мешать нам своими чувствами, это будет напрасная жертва. Наоборот — это я не буду мешать твоим чувствам к Мари, если ты захочешь добиться ее любви и ее руки.

Питер перестал дышать; Карантир слышал бешеный стук его сердца даже через стол. Рубашка у него на груди над сердцем вздрагивала.

— Но готов ли ты к этому? Мари и ее семья — не простые люди. Она не просто девушка-травница из лесной глуши, ее история дольше и сложнее, чем ты предполагаешь. Готов ли ты сам к знаниям, которые могут сильно изменить тебя? Не отвечай мне сейчас. Подумай.

Питер перевел дух, начал дышать и даже хотел что-то ответить, но тут дверь резко распахнулась, и в гостиную холодным порывом ворвалась сама Мари.

Она хотела идти с ними, немедленно, не желая слушать – и следующие несколько минут Питер и Карантир в два голоса и совершенно единодушно убеждали ее, что она ничем не поможет им при переговорах, которые могут закончиться стрельбой.

Мари сдалась не сразу, но в конце концов пообещала наварить котел целебного отвара на случай, если придется лечить последствия "вашей глупой стрельбы", и вышла, сердито хлопнув дверью снова.

Кофе остыл. Карантир допил холодный напиток в два торопливых глотка.

*

Для визита Эндрю, Мэтт и Питер вооружились. Карантир вручил Питеру свой карабин, чтобы не слишком пугать пуритан и не тащить тяжесть, а себе взял заряженный револьвер и привычный нож. Томас шел с ними, напуганный и хмурый; казалось, ему очень хочется сбежать, нырнуть куда-нибудь в кусты и поспешить поднять тревогу, но рядом было четверо вооруженных мужчин, и он так и не рискнул, а потом они вышли в поля и вокруг стало открытое пространство. И он так и шел послушно, только держался возле безоружного Аллена – а тот шел молча, только иногда многозначительно вздыхал по дороге.

— Может, тебе не идти? Мы сами разберемся, — спросил его Эндрю по пути.

— Ну уж нет, - отрезал Аллен. — Я хочу слышать своими ушами, что скажет Мозес. И как он это скажет.

Рыбаки заулыбались, оценив его решимость.

Карантир не отставал от идущих, несмотря на тяжесть в груди и одышку; но когда они стали подниматься к фермам, сердце заколотилось, словно эхом пришла память о холоде в нем. Но надо было держаться.

Конечно, это заслуга ещё и хозяйского кофе. Позже нужно будет отдохнуть так долго, как только удастся.

— Где найти твоего отца? — спросил Питер, когда они пересекли поля и подходили к первым бревенчатым домам.

— В доме собраний.

Дом собраний, он же церковь, школа и трапезная, высокий , с большими окнами, стоял недалеко от дороги в центре маленького поселения, в окружении нескольких других домов, старых и крепких; от других ферм к нему тянулись тропы, и этот центр здешней жизни не узнать было нельзя.

Мозес вышел к ним навстречу из дома собраний с мрачным и встревоженным видом; такой отряд он точно не ждал. Тревога превратилась в откровенный испуг, когда Мозес встретился с ним взглядом, и Карантир улыбнулся открыто и насмешливо.

Не удержался.

— Джентльмены, доброго вам утра... чем обязан визитом? И что случилось? — вежливо обратился Мозес к Эндрю. В руках он себя держал хорошо и первому страху воли не дал.

— Доброго утра и вам, мистер Фелтон, и пусть оно будет добрее нашего. Случилось нехорошее, — отозвался Эндрю. Сделал движение рукой, словно хотел потянуться к шляпе, но передумал. — Ночью в поселке едва не сгорела гостиница уважаемого мистера Аллена. Мы надеемся поговорить и пролить свет на это странное событие. Попросите собраться старших.

Мозес негромко велел сыну привести людей, назвал несколько имён, и тот бегом бросился к домам неподалеку.

- Прошу, джентльмены, - указал Мозес на вход в дом собраний. На Карантира он старательно не смотрел.

"Какой он вежливый, когда чувствует угрозу!"

- Только без него, - добавил вдруг Мозес, указав на Карантира рукой.

Карантир выпрямился, стиснув посох.

- Нет! - ответил Питер. - Тогда мы останемся снаружи. Мне все равно, где говорить, но мы пришли вместе и говорить будем вместе.

- Да, вопросы и здесь можно задавать, - согласился неспешно Эндрю.

- ...Если вам неудобно мое присутствие в церкви, - закончил Карантир, усмехаясь.

Мозес не ответил. От домов к ним заторопились двое немолодых мужчин, а за ними — Джозеф. Напряжение и опасение на лице у них было совсем общее, словно одной кистью нарисованное. Ещё один человек остался в стороне, у соседнего дома, в руках он держал двустволку.

— Расскажите, что случилось, - потребовал Мозес уверенно. Теперь он был не один, и это его воодушевило.

— Вчера поздним вечером, уже после вечерних сумерек, дом мистера Аллена подожгли, — сообщил Эндрю. — Да так, что быстро загорелась целая стена. К счастью, пожар успели вовремя заметить, мы сбежались и затушили его. Сгорела только обшивка, бревна заняться не успели, а то остались бы одни головешки. Но это серьезное происшествие, и ущерб вышел немалый, — Эндрю обернулся на хозяина гостиницы, тот мрачно кивнул. — Мы знаем, что это был поджог. Кто-то поджег стену дома в двух местах, облив ее светильным маслом. Украденным в нашем же поселке маслом! А ещё он оставил надписи на стене дома и сарая, — тут Энди сделал паузу опытного рассказчика, и фермеры заметно напряглись. — Написал, что дом проклят, и что это возмездие за белое чудовище.

Мозес растерянно переглянулся с Джозефом и остальными мужчинами.

— И скажите пожалуйста, мистер Фелтон, что вам известно об этом происшествии? — закончил Эндрю свой неспешный рассказ.

— Мы впервые слышим о том, что случилось, — сказал Мозес сдержанно.

— Но вы прислали Томаса, чтобы проверить, как обстоят дела.

— Мы увидели зарево за лесом. И слышали вой с горы... но это все. Мне очень жаль, мистер Аллен, что с вами случилось такое несчастье, — сообщил Мозес очень официально. Карантир следил за ним — но лицо Мозеса не дрогнуло.

"Он в самом деле не знает? Или притворяется?"

— Три дня назад вы приходили в поселок с факелами и угрожали сжечь гостиницу, если нас не выселят, — вступил Питер. — Вы должны понимать, что вчерашний поджог вызывает определенные подозрения.

— Не думаете же вы, что мы можем иметь отношение к такому подлому преступлению, как поджог?! — возмущенно воскликнул Мозес, обращаясь к Эндрю.

— Кто-то мог попытаться привести угрозы в исполнение, — заметил тот. — Мог ли кто-то из вашей общины отсутствовать дома вечером?

— Господи, нет, конечно! Вчера такого точно не могло быть! Перед закатом мы собрались на молитву... и разошлись уже почти в темноте. И на молитве была вся община, все семьи, никто не пропускал ее, не мог пропустить! — с жаром воскликнул Мозес. — И едва мы успели разойтись, как увидели зарево за лесом! Никто не успел бы дойти за это время до поселка!

Теперь Мозес неотрывно смотрел на хозяина гостиницы.

— Мистер Аллен, поверьте, — сказал он настойчиво, — я тщательно блюду наш договор и не нарушаю его, особенно так дьявольски подло и коварно!

А затем снова обернулся к Эндрю.

— Зато я, кажется, понимаю, как вам могли подселить такие мысли. Истинно, мистер Эндрю, нет предела коварству врага рода человеческого. Какое хитроумие! Кто же еще, как не сам дьявол, мог поджечь дом и оставить там надписи, чтобы обвинить в поджоге невинных христиан! И я боюсь, что этот дьявол — здесь, среди вас! — он резко поворачивается к Карантиру и обвиняюще ткнул в него пальцем. — Ты! Это ты, демон, придумал этот коварный план, это ты поджег дом и ты же оклеветал нас перед нашими добрыми соседями! О, какая дьявольская подлость!

Кровь бросилась Карантиру в лицо. Ему захотелось выхватить револьвер и врезать Мозесу рукоятью в челюсть. И потом посохом в голову, и лучше сразу насмерть...

Карантир стиснул посох до боли в пальцах. Сердце болело.

— Ты хорошо говоришь, Мозес, - холодно произнес Питер. — Только ты не все знаешь. Мы все, здесь присутствующие, были на пожаре с самого начала. Мы вместе подходили к поселку и видели, как он разгорался. И мы все тушили его, вместе - и я, и Эндрю, и Саймон, и мистер Фэйнор. Мы таскали ведра с водой, а мистер Фэйнор рубил топором горящую обшивку дома, хотя едва стоял на ногах! Мы все видели это, и каждый из нас может свидетельствовать о том.

Мозес беспокойно оглядел всех – он явно этого не знал.

— Так и было, — подтвердил Эндрю.

— Именно так, — повторил торжественно хозяин гостиницы.

— И вот ведь беда, — выговорил Карантир ядовито. — Я после схватки с белым шатуном в плохой форме! Хожу медленно, опираюсь на посох, и никак не могу быть у всех на глазах, незаметно поджигать дом и тут же бежать его тушить. Ты лжец, Мозес! Ты лжешь, и ты пытаешься своей клеветой обо мне отравить добрых людей! Это ли называется добродетель?

— С чего мне верить, что ты говоришь правду, демон?

— Можешь не верить мне, я переживу, — бросил Карантир. — И можешь не верить Питеру, Эндрю, даже мистеру Аллену, который чуть не лишился своей собственности. И можешь не верить Джозефу, которого я вырвал из лап белого демона! — Он обернулся на спутников Мозеса и увидел потрясение на их лицах. Они услышали это впервые, прямо сейчас. — Мне не важны твоя вера или неверие! Мне важно, помогаешь ли ты нам искать поджигателя, распутывать эту загадку, найти того, кто разжигает войну между добрыми соседями, или ты отказываешься и тем сам становишься на сторону врага! Решай! И решай сейчас, пока мы разговариваем с тобой!

Стало очень тихо. Потом Джозеф тяжело шагнул вперёд.

— Расскажи нам, если знаешь что-то. Прошу, - сказал он неловко.

Часть 15

— Мистер Аллен, — заговорил наконец Мозес, совладав с собой. — Я не знаю, правду ли говорит этот ваш мистер Фэйнор, и не верю ни одному его слову. Но клянусь перед вами Господом нашим Иисусом и всеми святыми, — его голос стал звучным и раскатился, как во время проповеди, — что мы не нарушали наш договор! И что я ничего не знаю о поджоге или поджигателе. Но никто из общины в этом не замешан, я совершенно уверен. И никто не пропустил вчера вечернюю молитву и не отлучался с нее, иначе мы все бы это знали. Я даю в этом слово вашего доброго соседа.

— Мистер Мозес, я верю вам и даю слово вашего доброго соседа, что не испытываю подозрений на счет вас, — отвечает Аллен неожиданно торжественно. — Но пожалуйста, будьте бдительны. Если вам станет известно что-то, что может пролить свет на эту тайну, я должен это знать.

— И мы тоже, — говорит Эндрю.

— Мы все хотели бы это знать, — добавляет Питер.

— Одну минутку, джентльмены! — громко вмешался Карантир. — Я не понимаю одно. Угрозы поджечь дом, которые мы слышали три дня назад, имеют мало общего с добрососедскими отношениями.

— Мистер Фэйнор, мистер Фэйнор! — беспокойно воскликнул хозяин гостиницы. — Я понимаю ваше недоумение, но не будем ссориться! Я объясню вам все в гостинице, когда вернемся.

— Я не заключал никаких договоров. И не думаю, что договора добрых соседей могут допускать угрозы и ложь, особенно в мою сторону!

— Мистер Аллен не выдвигал претензий и не требовал разбирательств, — отрезал Мозес.

— Допустим, джентльмены, — согласился Карантир. Он вдруг понял, что надо сказать дальше. — Я верю, что лично мистер Аллен не просил разбирательств и не имеет к вам претензий. Но то, что случилось три дня назад, этим не исчерпывается! Мистер Аллен в этот день был не один. Мы были его гостями, и мистер Аллен, как добрый хозяин, предоставил нам кров и защищал нас от угроз, как того требуют законы гостеприимства. И он бы выступил на нашу защиту, если бы это потребовалось! — Карантир заговорил громче и с нажимом. — Ведь иное стало бы нарушением законов человеческих и высших! Мистеру Аллену не пришлось защищать нас с оружием в руках только потому, что мы — мы сами! — пошли навстречу вашим требованиям и ушли из поселка! Оказав тем самым услугу вам, джентльмены! Благодаря нашей доброй воле, и только поэтому, никто и ничто не пострадало, и ваш добрососедский договор не был нарушен! Но теперь я прошу и требую ответную услугу с вашей стороны. Расскажите нам все, что вы знаете о белом шатуне — и я не стану требовать разбирательства инцидента трехдневной давности. Вот что я предлагаю, джентльмены. Принимаете ли вы мое предложение?

— Соглашения с дьяволом и его слугами не имеют силы, — отозвался Мозес зло, его лицо на мгновение перекосилось. - Мы не будем договариваться с тобой ни о чем.

— Соглашения выполняют всегда, даже если их заключили с дьяволом. Иначе чем вы сами будете отличаться от дьявола? — едко заявил Карантир. — Но раз вы не хотите заключать соглашение со мной, я напомню, что мистер Питер Росс, присутствующий здесь, тоже оказал вам услугу в тот день, и имеет право на такое же ответное требование! А мистер Росс - добрый христианин, не так ли?

— Я прихожанин Первой пресвитерианской церкви Нью-Йорка, — сказал Питер сдержанно. — Я был там крещен и состою в общине по сей день.

— Итак, джентльмены? — спросил Карантир. — Готовы ли вы заключить соглашение с мистером Россом и рассказать ему, что вы знаете об этой твари, в обмен на отказ от разбирательства?

Мозес стоял, упершись в землю и сжав кулаки.

— Я ничего не буду рассказывать, ни тебе, ни ему! — отрезал он.

— Мозес, тогда позволь это сделать нам, — вмешался снова Джозеф. — Какой смысл скрывать знания о демоне, его уже видели все.

Трещина. Первая маленькая трещина в этом монолите веры и ненависти.

Мозес уставился на Джозефа так, словно хотел его испепелить на месте, но Джозеф глаз не отвёл. Он не злился, не напирал, он просто ждал, спокойно и мирно, но и не отступаясь, и первым сдался Мозес.

— Я ничего не скажу, а вы, все, кто призвал сюда демонов, будете гореть в аду! — заявил громко старейшина, развернулся и ушел.

А Джозеф вздохнул — и заговорил.

Первые слова дались ему с усилием.

- ...Белый демон появился вскоре после того, как последние индейцы ушли отсюда, а их земли распределили между нами. Сначала мы только слышали рев издалека, с разных сторон, а потом одним вечером он появился здесь. Огромный, быстрый, он был сильнее любого из нас, любого человека и даже всех вместе. Его не брали пули, даже на медведя. Его останавливал только огонь. Подожженный стог, дерево, много зажженных факелов, так, чтобы получилась целая стена огня. Тогда он уходил сам, и его не могли найти в лесу никакие следопыты. Он просто пропадал, как не было. Мы тогда потеряли многих, он убил всех старших общины, кроме Абрахама. И с особой яростью и жестокостью он однажды растерзал отца Мозеса, того человека, который привел нашу общину на эти земли.

— Как же вы его победили? — спросил Эндрю, который слушал настороженно и жадно. Мысли о таком соседе его точно пугали - а то, что все это оставалось неизвестным до сих пор, наоборот, утешало.

— Мы не смогли его победить. Но после смерти отца Мозеса он стал приходить намного реже и не появлялся годами. Иногда лишь слышали вой или видели его вдалеке… Мы не встречали его уже много лет, хвала Господу, — Джозеф вздохнул. — Но мы всегда знали, что он рядом, и нужен лишь повод, чтобы он опять появился. И вот он вернулся...

— Но вы остались здесь, — заметил Питер.

— Это наша земля! Нам некуда уходить! — воскликнул Джозеф горячо. — Поэтому мы избрали новых старших, Абрахама и Мозеса, и поклялись уничтожить всех демонов, которые приходят сюда. Это наш долг перед Господом и перед нашими погибшими братьями!

— Уничтожить всех? Всех, включая бесприютных жителей сгоревших домов? Всех, включая незнакомых вам путешественников, о которых вы ничего не знаете? — тихо спросил его Карантир.

Джозеф умолк. Казалось, он ищет нужные слова.

— Мистер Фэйнор, прошу вас, давайте сменим тему, — попросил Аллен.

— Мы верим нашим старшим, понимаете? Ведь через них мы узнаем слово Божье, — выговорил Джозеф наконец.

— Что ж, ваш старший Мозес очевидно не хочет рассказывать, как он стал владельцем божественного слова! Но может быть, об этом захочет поговорить Абрахам, — заявил Карантир, перехватывая посох.

Джозеф сделал шаг назад. Его лицо побледнело.

— Я думаю.. я думаю, что Абрахам не захочет с вами говорить.

— Это мы спросим у него самого! Но я уверен, что Абрахам знает больше, чем говорит нам! Откуда-то ведь он знает индейское имя белой твари? — уверенно заявил Карантир, и Джозеф, взглянув ему в глаза, вздрогнул и снова отступил на шаг.

Джозеф боялся его, понял Карантир — боялся своего спасителя и гостя. Гость пришел и рушил всю их привычную жизнь, их привычное молчание.

Создатель, сколько же там ещё того молчания? Сколько темной воды в этом колодце? Где его дно?

— Я тоже хотел бы поговорить с Абрахамом, — заявил Питер. — Где он живет?

Джозеф молча показал на соседний дом, не глядя на укоризненно молчащих соседей. И Карантир решительно двинулся к нему.

- Мистер Фэйнор!.. - воскликнул тревожно Аллен, но Эндрю только кивнул и жестом позвал остальных за Карантиром. Аллен со вздохом подчинился и последовал за ними.

Дом Абрахама символично стоял вблизи дома собраний, и от мысли о том, какое влияние этот безумец имел на общину, Карантир испытывал отвращение, словно при виде больного лепрой, который разносит болезнь прямо на его глазах и от которого никто не пытается даже защититься. Было и ещё что-то, некое смутное чувство бродило на границе сознания, но разбираться было некогда.

Он сам постучал в дверь деревянным молоточком — внутри раздалось ворчание, шарканье ног, и дверь распахнулась.

Абрахам посмотрел на гостя в упор, и кровь отлила от его лица, а недовольство словно тряпкой смахнули. Бледные глаза вытаращились.

— Ты! Демон! Что ты... — он схватился рукой за нагрудный крест под рубахой. — Именем Иисуса и силой креста Господня, я говорю тебе: уходи! Ты не переступишь порог этого дома!

Но Карантир уже оттолкнул его и ворвался внутрь.

— В отличие от ваших демонов, я не особенно вежлив, и могу зайти в дом и без приглашения! — заявил он. — Особенно когда у меня есть вопросы! Но лучше бы ты все же пригласил внутрь моих спутников!

— Я могу зайти? - спросил Питер.

— Да заходи уже, — откликнулся позади него Эндрю и без спроса прошел внутрь. За ним вошли Питер и Джозеф.

— Я подожду снаружи, - сказал мистер Аллан и остался за дверью, как и Мэтт.

Эндрю со стуком закрыл дверь на засов.

Дом был чист, прибран. Здесь были следы женских рук, отметил Карантир, но женщины здесь не жили, Абрахам был один, и дом пах только старостью и нездоровьем. И в нем было темно, несмотря на прекрасный день снаружи, и как-то серо.

— Вы! Как вы смеете врываться в мой дом! Уходите вон! — заорал тем временем Абрахам, придя в себя. Снаружи ему ответил гул голосов — по-видимому, фермеры подошли к двери и вступили в перепалку с Мэттом.

— Я давно хотел поговорить с тобой, — тяжело сказал Эндрю, подходя ближе. — Но ты все время прятался за спинами других. У нас в поселке есть к тебе вопросы, но у мистера Фэйнора больше всех!

— Я из Аризоны, - заявил Карантир, — и там бы ты, Абрахам, мог получить пулю в лоб за одну угрозу поджечь чужой дом! Хотя только ради этого я не стал бы собирать людей. С таким я справляюсь сам. Но ты знаешь про здешнюю чертовщину, и скрываешь это от всех. И ты расскажешь все! Здесь и сейчас!

— Будь ты проклят, демон, пусть поразит Господь тебя и твоих приспешников! Уходи в ад, сатана! — Абрахам бросился к столу , где стояло небольшое распятие и лежала потрепанная Библия, схватил распятие и выставил щитом перед собой. — Прочь! Убирайся!

— Создатель не поразит меня, мы все его дети! — воскликнул Карантир яростно. — А вот кто сотворил индейского белого демона? Кто позволил этой твари бродить по миру? Не ты ли приложил ли к этому руку, Абрахам?

Ему хотелось взять старика за горло, стиснуть пальцы и выдавить из него ответ — и Абрахам точно видел сейчас это желание на его лице. Даже губы старика побледнели. Он ненавидел Карантира сейчас, и был жалок и слаб в своей ненависти, но ответ нужно было получить.

— Сможешь ли ты, — спросил Карантир медленно и грозно, — солгать именем Создателя и заявить нам всем, что ты ничего не знаешь?

— Поклянись на Библии, Абрахам, — серьезно потребовал Эндрю. — Вот она, на столе. Скажи Ему, что ты говоришь правду.

И Абрахам обезумел.

Карантиру встречались в этой стране одержимые, но такого он, пожалуй, не видел. Старик метался по дому, то проклиная демонов и самого Карантира, то громко молясь, то набрасываясь на гостей, чтобы выставить их силой. Он ударил Карантира в грудь распятием, и тут же в ужасе отскочил, словно был уверен, что тот закричит или рассыплется прахом. Но этого не случилось — и из него снова посыпались ругательства, и он бросился уже на Эндрю, пытаясь пробиться к двери.

Снаружи тоже ругались и кричали все громче.

— Господи, да в него... словно бес вселился! — выпалил Питер, с трудом отталкивая обезумевшего старика, кидающегося на Эндрю, будто пёс. А Эндрю только отталкивал, пытаясь не ударить со всех сил, и на его щеке осталась глубокая царапина, а на лбу ссадина от распятия.

Карантир сделал шаг вперёд, и Абрахам шарахнулся к стене, закрываясь распятием.

— Скажи нам, как появился белый шатун! Кто создал его? — потребовал Карантир тем голосом, которым отдавал приказы перед сражением. — Или поклянись на Библии, что ты не причастен к этому и ничего не знаешь! Я не уйду, пока не получу ответа или клятвы!

Ему пришлось повторять это много раз, прежде чем старик заговорил.

Он вопил, требовал убираться, проклинал. Вспышка злобы, попытка к бегству, призывы к Эндрю и Питеру быть достойными и милосердными христианами, пожалеть его, изгнать демона — и между проклятиями и молитвами несколько слов, несколько фраз, то ли вытянутых, то ли выплюнутых в надежде, что ими удовлетворятся и сейчас уйдут — и новый виток брани. Ярость и ненависть сменялись в одно мгновение жалобными беспомощными мольбами, словно в нем в одном теле скрывалось два разных человека.

Но Карантир снова и снова требовал ответа, ощущая отвращение к старику и к самому себе.

И из бессвязных речей и проклятий складывался ответ. Слово за словом.

...О да, они тогда расправились с индейцами, и было за что! Ведь те мучили и жестоко убивали каждого колониста, попавшего к ним в руки!

...Они просили их уйти миром, хотя бы уступить часть земель! А дикари не отзывались ни на просьбы, ни на Слово Божье! Но ведь сам Господь привел поселенцев на эту землю!

... Потому что грех перед Господом оставлять землю без дела, бездельничать, пробавляясь охотой и рыбной ловлей, вместо того чтобы в поте лица добывать свой хлеб, как завещано Библией! Столько земли, пустой, заросшей лесом и кустами, без дела, без смысла, в руках дикарей и язычников, словно прекрасная добродетельная невеста в руках варваров, ждущая своего спасителя!

... И те, кто не мог терпеть и ждать, занимали участки на краю тогдашнего леса — и приходили индейцы и убивали их безжалостно.

...С ними невозможно было договориться! А их вождь был жестоким, страшным убийцей! Он наслаждался мучениями...

...И это нельзя было уже терпеть, и они призвали на помощь солдат, и все старшие мужчины колонии пошли с солдатами и освободили эти земли от проклятых язычников!

...Да, упирающихся убили, но ведь они могли просто уйти, как уходили другие...

...Да, они расстреляли этого жестокого вождя, прямо в упор, со всей его семьей, ведь он пытал и убивал колонистов, друзей и товарищей Абрахама, они все это заслужили, проклятые жестокие дикари, такова была воля Господа нашего...

...А мерзкий колдун заслужил этого более всех прочих! О, как он кричал, умирая на штыках! Он ещё был способен выкрикивать какие-то мерзкие, дьявольские проклятия на своем дикарском языке, с которыми кинулся на солдат!

...Шаман долго хрипел перед смертью, проклинал то на дикарском, то на человеческом языке... Хрипел, что ледяной демон будет жрать ваши жестокие ледяные сердца, и становиться сильнее... Они призывали Господа упокоить душу безумца, а тот кричал — Киваква будет жрать, будет жрать всех, и сожрет всех... пока сердце его не растопят люди, готовые говорить с ним и распить с ним чашу, а вас, вас он убьет всех, всех до единого!.. Они слушали этот бред и крестились, а потом схоронили их в лесу и завалили могилу камнями, и выложили крест, чтобы дьявольские твари остались внутри... И дали слово молчать и не пугать дикарскими баснями товарищей...

...Конечно, они тогда не знали, и подумать не могли... Они ведь просто хотели мирно жить и пахать землю, они уже строили дома, они были теперь у себя дома, когда в первый раз, осенью, ночью, явилась эта белая тварь... явилась убивать... другие упрямо говорят, что у него нет лица, но он же сам видел, что лицо у твари есть! Лицо мертвого индейского вождя... И вот они вспомнили...

...А потом он приходил, много раз, и убивал, и убил всех, всех, кроме Абрахама, из тех, кто стоял с солдатами и стрелял в дикарей... тварь выпила их сердца, и ещё сердца многих других, и пила, пока не насытилась, дьявольская тварь из преисподней, будь она вечно проклята....

...Но другие выжили, и дети тех, кто умер, пообещали уничтожать всех дьявольских тварей, и уничтожали их и их обиталища огнем, потому что эти твари боятся живого огня Господнего...

Крики и шум снаружи словно отодвинулись, а Карантир спрашивал и спрашивал, и весь был вопросом и поиском ответа, словно силой вынимая слова из старческой глотки, чувствуя, что держит больную, мечущуюся волю Абрахама, словно клещами, и она отдает ему ответы по капле, по нескольким фразам, поневоле, и они словно светятся, слова невольной правды среди брани, криков и призывов к жалости.

И вот Абрахам выплёвывает последние слова — и оседает на пол, а слово искрой тает в воздухе, делясь между ними, слушающими, и все заканчивается, будто слова погасли, и его, Карантира, воля разжалась и выпустила сумасшедшего старика. Остался только маленький холостяцкий дом, свет в тусклых маленьких окошках, а еще испуганное и немного восхищенное лицо Питера, который смотрел на него, и Эндрю тоже смотрел в простодушном обалдении.

*

...Питер потом пытался передать это в набросках, иногда, украдкой, но все равно получалось не то. Он не мог себе представить такого, даже после встречи с белым чудищем. Но здесь происходило что-то важное и страшное — с того момента, как Карантир Фэйнор торжественно потребовал ответа или клятвы от старого проповедника, словно в книге или рыцарском романе, и Абрахам превратился в безумца.

Он был страшен и жалок. Ему словно тесно было здесь и в себе самом, он метался по дому, бросался к двери, когда оттащили — кидался на стены. Все, чтобы не делать то, что от него требовал Фэйнор своим холодным железным голосом.

Чтобы не брать в руки Библию.

Она страшила его хуже адского пламени. Питер видел, как он едва не прикоснулся к книге – и тут же отдернул руки, шарахнулся в сторону и стал браниться ещё страшнее, и Питер вдруг разом вспомнил, как бродячие проповедники рассказывали про изгнание беса из человека, во что он никогда не верил, как просвещенный житель Бостона прогрессивного века. Но теперь он стоял и смотрел, а в доме происходило странное; некрашеные серые стены словно потемнели, отодвинулись, растворились во тьме, свет из окон потускнел, голоса сделались гулкими, шаги Абрахама и его голос будто отдавались эхом, и Питер сам не мог пошевелиться. А в центре дома стоял Карантир Фэйнор, совершенно неподвижно, как маяк в шторм, и глаза его словно горели невиданным светом, пугающим и притягивающим, и голос раскатывался по дому, отдаваясь гулом в ушах. И Питеру казалось, что Карантир стал ещё моложе, выше и красивее, и он был в центре, прекрасный, как ангел, страшный, как гнев Господень; словно и вправду это был не Фэйнор, а ангел карающий с древних картин и книжных гравюрах, что бьет словами, как мечом.

И они, Питер и Эндрю, были частью того, что здесь творилось, словно они не были сведены волей случая для разбирательства, а пришли сюда, чтобы быть стражами у дверей... непонятно чего, но точно у дверей, отделяющих это место от всего мира, чтобы мог случиться этот разговор, и чтобы жуткий этот старик всё-таки ответил, и его слова услышали другие.

Чтобы другие услышали правду, для чего же ещё?

И правда была тоже страшная, тяжёлая и колючая, эти слова, перемешанные с жалобами, словно тащили из Абрахама, или же он их выплевывал, пытаясь отделаться несколькими, но каждое тянуло за собой другие. А Карантир спрашивал, и повторял, и требовал клятвы на Библии – пока все не закончилось, внезапно и вдруг; и Абрахам сам словно опустел и обессилел, будто из него выдернули все силы вместе с этими словами, а может быть, это слова его держали, это знание, которое он пытался в себе схоронить и утащить в могилу. Он словно уменьшился весь, ссутулился и сполз на пол бессильно, упал на колени и так и остался, понурив голову. И все стало вдруг обычно, здесь был просто неуютный холостяцкий дом, вымытый чужими руками, просто старик на коленях и просто мужчина, опирающийся на посох.

Питер ошеломленно посмотрел на Эндрю, и встретил такой же потрясенный взгляд.

— Я не могу поверить... — начал тот.

— Я видел это существо своими глазами, - ответил Питер.

И вдруг понял, что снаружи кричат мужскими и женскими голосами, скандалят, колотят в дверь, а они даже не замечали этого. И что в уголке стоит Джозеф, про которого они напрочь забыли, стоит как статуя, бледный и неподвижный.

— Я все узнал. Открывайте, - сказал Карантир, отступая.

— А поджог? — спросил торопливо Эндрю и протер глаза, будто просыпаясь.

— Он не причастен.

Джозеф и Эндрю одновременно шагнули к двери, отодвинули засов и распахнули ее. Ворвались свет, шум голосов, а люди наоборот отступили. Там толпились люди, все больше женщины, и они совсем прижали к стене Мэтта и Аллена гневным напором. С другой стороны стояли мужчины, кто при оружии, кто просто с лопатами или топорами.

И все они дружно шарахнулись, когда Карантир вышел из низких дверей и разогнулся.

— Джентльмены, я благодарю Абрахама за откровенный разговор о белом демоне, и возможность узнать от него тайну происхождения этой твари, которая наводит столько страха! — сказал Карантир торжественно. И добавил мрачно: — И я рад, что Абрахам сохранил достаточно чести, чтобы не лгать перед лицом Создателя.

— Только за ним хватает других грехов, — буркнул Эндрю, выходя следом.

Джозеф вышел вслед за ними, едва не споткнувшись о высокий порог. Питер поддержал его.

Женщины испуганно заглядывали внутрь, где Абрахам так и стоял на коленях.

— Джозеф расскажет вам больше, — добавил Карантир. — А мы уходим. Питер, у тебя есть еще вопросы к господам фермерам?

— Есть, — сказал Питер. — Можете ли вы, господа и дамы, поклясться на Библии, что никто из вас не пропустил вчерашнее собрание в молельном доме?

*

Часть 16

— И ты им веришь? Что они непричастны к поджогу?

Питер был мрачен. Фермы остались позади, смятенные пуритане тоже, но в голове так и звучали их голоса, то возмущённые, то недоуменные, повторявшие слова клятвы.

... Теперь Карантир ненавидел клятвы. И вот он сам же помогал требовать ещё одну!

— Теперь да, — сказал он, размеренно шагая и оставляя в дорожной пыли отпечатки посоха. - Почти.

Вокруг недоуменно замолчали, и он добавил:

— Они поклялись на Библии, что все присутствовали на вечерней молитве. Если бы кто-то солгал, другие невольно показали бы это. Не все же время они лжесвидетельствуют...

— Они лгут перед Господом каждый день, — буркнул Эндрю.

— Но многие там верят в свои слова. Лгать напрямую, зная, что лжешь, и веря, что Создатель покарает за ложь перед ним? Нет, страх выдал бы их. Но они не боялись клясться. Поэтому я им верю. Почти.

— И Абрахаму? — хмыкнул Питер.

— А этот ничего не делал сам! — Карантир стиснул посох. — Он трус! Прятался за сильных, за старших, за доверчивых! Он травил их ненавистью, не думая, что будет дальше! За него всегда думали другие!

— Ага, - Эндрю шумно сплюнул в придорожную траву. — Мозес!

— И такие, как он.

— Какая гнусность, — сказал Питер с отвращением. — Как могут такие верующие люди оказаться настолько испорчены?

— Это страх, - отозвался Карантир коротко.

Напряжение схватки слов и воли отпускало его, снова подступала усталость и боль в сердце. Но отдыхать не было времени; следовало вернуться в безопасный пока городок и выпить ещё хозяйского кофе.

Аллен шел позади всех и молчал.

— Но кто же тогда мог поджечь гостиницу? — после некоторого молчания Питер не утерпел.

— Я не знаю. Уверен только, что надписи — ложный след. Кому-то нужно было, чтобы вы в гневе пошли с оружием на пуританскую общину, и ваше добрососедство сменилось открытой войной. Кстати, мистер Аллен! Что все-таки означает ваш договор о добрососедстве?

— Он значит, что мы и они признаем друг друга как добрые соседи, а не враги, — донёсся голос Аллена сзади.

— То есть, не убиваете, не портите имущество и не пытаетесь друг друга сжить со света?

— И разрешаем инциденты мирно и дипломатически, не прибегая к оружию, мистер Фэйнор.

— Что ж, надеюсь, мое разрешение, хм, инциндента укладывается в правила вашего договора.

— Примерно так же, как и сам поджог - на грани допустимого... но я думаю, они не станут протестовать.

— Ваше благоразумие спасло от многих бед. А теперь я их испугал, особенно зачинщиков. Думаю, это утихомирит тамошние горячие головы.

Хозяин покачал головой, но ничего не сказал.

— А что с белым шатуном? Все это настолько невероятно... — вздохнул Питер.

— "Есть многое на свете , друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам..." Все это правда, или по меньшей мере правдиво. Они сами, своей жестокостью, не понимая как, вызвали к жизни эту тварь, и конечно, она совершенно неуправляема. Так что проблему создали они, а решать придется нам... Мне надо подумать, — заключил Карантир и умолк.

Остаток пути они прошли молча.

Еще на подходе к поселку они услышали шум голосов, и Карантир понял, что его надеждам отколоться от Питера с Эндрю и спрятаться в гостинице, чтобы немного поразмыслить, не суждено сбыться.

Толпу они увидели издалека. Возле пристани толпились и шумели женщины, и среди них мелькала темная и блестящая голова Мари.

— Что еще случилось?! - воскликнул Карантир и ускорил шаг, насколько мог.

Растрепанную Мари держала за локоть незнакомая старая женщина, высокая, очень прямая, с горделиво поднятой головой.

— Это Рейчел... — выдохнула Мари, чуть собралась и повторила: — это миссис Рэйчел Кэрри. С того берега залива.

— Добрый день, — Голос у Рэйчел был нежданно звонкий и ясный. — И я рада встретить друзей Мари так же, как и ее саму.

— Я Карантир Фэйнор. Что случилось?

— Меня... пытались похитить, — проговорила Мари, запинаясь. Питер рядом вздрогнул.

Девушка держала себя в руках, но лицо ее было подобно маске, а руки дрожали.

— Мистер Аллен, сделайте Мари чая с молоком, — распорядился Карантир. — Мы с Мари пойдем к вам.

— Конечно, мистер Фэйнор, — кивнул хозяин гостиницы и повернул к себе.

— Пусть... пусть Рэйчел тоже пойдет, — попросила Мари и добавила тише: — Мы знакомы.

Карантир кивнул.

Едва за ними закрылась дверь гостиницы, Мари рухнула на стул и разрыдалась. Рэйчел без смущения уселась рядом, обняла ее и позволила спрятать лицо в складках своего платья, что-то шепотом приговаривая.

Аллен принес чайник для всех и молоко к нему для Мари и деликатно сбежал на кухню. Карантиру даже показалось — он не хочет знать, что произошло.

Питер маялся у дверей. Ему явно хотелось утешить Мари, но Рэйчел успела раньше, и получалось у нее это увереннее и лучше, и, не зная, что делать, он все отступал ко входу. Он уже решился было незаметно выскользнуть наружу, чтобы не смущать Мари своим присутствием, и даже приоткрыл дверь, но чуткая Мари услышала скрип, выпрямилась и сказала, не пряча красных глаз и распухшего носа:

— Постой. Не уходи. Вы... мои единственные друзья здесь. Кому мне ещё рассказывать?

Ещё несколько вдохов - и рассказ полился из Мари вместо слез, такой же неровный и сумбурный.

...Ей было беспокойно. Она тревожилась за них, корила себя за то, что осталась. Все валилось их рук, и она решила выйти на улицу, пройтись. И там, в дальнем конце улицы, в стороне от глаз работающих и хозяек она их и встретила. Отца и Эвана.

И отец принялся уговаривать ее вернуться, мягко, но настойчиво, как он умел. Она помнила эти уговоры, ведь бывало и раньше, что она уходила в гневе; помнила она и то, что поддавшись на уговоры слишком быстро, она редко добивалась того, что хотела. Это всегда было лишь начало, лишь после нескольких таких разговоров отец соглашался пойти на уступки в том, что было ей важно.

А сейчас отец просил ее вернуться домой, где ее любят, где уже есть новый малый круг, и они будут строить настоящий дом, недоступный для окружающих, не так, как раньше...

Оборвав себя, Мари прижала ладони ко рту и ужасом посмотрела на Питера и на Рэйчел, словно она только теперь поняла, что сказала.

— Простите...

— Я все знаю, милая, — сказала Рэйчел мягко.

— Мари, это вы меня простите... мне следовало уйти... но я клянусь, что никому никогда не скажу ни слова! — выпалил Питер с жаром.

— Ничего страшного не случилось. Просто продолжай, — сказал Карантир.

Мари нервно закивала.

...Она повторяла отцу, что дело не в ней, дело в неблагодарности! Он хотя бы мог предложить своему спасителю укрытие, если оно понадобится, от белого шатуна!

Тут уже Рэйчел посмотрела внимательно и грустно:

— Так он вернулся.

— Он здесь, - кивнул Карантир.

Женщина только тяжело вздохнула.

...И отец заверил Мари, что да, он сделает это, если Мари пойдет с ним сейчас.

И она услышала в этом фальшивую ноту. И потребовала сказать это лично Карантиру.

И тогда отец и Эван вдруг схватили ее с двух сторон, пытаясь зажать рот и увести в лес! Но Мари сопротивлялась и, как-то вывернувшись, закричала, позвала на помощь, хотя никого не было, и они не успели ее снова ухватить, как на улицу выбежала Рэйчел. И ее не могло быть здесь, потому что Рэйчел...

— ...давно уже в могиле?

— Прости...

Но Рэйчел просто засмеялась в ответ.

— Мы были знакомы с Мари, — сказала она. — Я не видела ее много лет, и думала, что она погибла тогда. Я выбежала на крик о помощи, увидела ее... и узнала ее сразу, хотя она.. повзрослела.

"Но совсем не изменилась," — понял Карантир недосказанное.

— И потом?

— Отец и Эван исчезли в лесу. Рэйчел созвала людей, сказала им, что кто-то пытался похитить меня, сказала, что знает меня...

— Что ты дочь владельцев сгоревшего дома у гранитной бухты, и я готова свидетельствовать за тебя, если будет расследование.

— Не будет расследования. Кто мне поверит.

— Все тебе поверят, милая, — твердо сказала Рэйчел. — Меня слишком многие знают на острове, и мое слово имеет вес. А через несколько дней сюда приплывет мой сын с женой, и у него достаточно связей в большом мире, чтобы делу уделили настоящее внимание, а не как обычно.

— Кому мы были нужны в мире? — грустно спросила Мари.

— Мир меняется, милая. Ему теперь есть дело и до дальних окраин.

— Я не хочу, чтобы с ними что-то случилось. Я просто...

— Они не посмеют попробовать еще раз, — тяжело сказал Карантир. Злоба закипала в нем, словно нерадивый отец Мари снова плюнул в лицо, лично ему. — Благодарю вас, Рэйчел.

— Спасибо, — сказал просто Питер.

Рэйчел улыбнулась. Морщины лучами разбежались по ее сухому лицу.

*

— Я до заката в поселке, в гостях у жены пекаря Далтона. Это второй дом вдоль улицы от пристани, — сказала вскоре Рэйчел. — На закате отправлюсь обратно на свой берег. Обязательно найдите меня, если что-то понадобится.

С этими словами она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Аллен тем временем сварил Карантиру ещё крепкого кофе, не дожидаясь просьб. Кофе горчил на языке, заставлял сердце биться сильнее, побуждал действовать, и это было истинным счастьем сейчас, когда он устал, словно махал мечом всю ночь, а не прошёлся до соседей ради неприятного разговора.

— Нас преследует белая тварь, — произнёс Питер растерянно. — Мари преследует собственная семья. Пуритане назначили нас врагами... И всё это какая-то безумная чертовщина!

Карантир тяжело посмотрел на художника.

— Я никуда не уеду, — заявил он. — Вы — можете.

— Я тоже. Это ничего не решит, — сказала Мари. — Я хочу мирно жить дома, а не скитаться по чужой стране, среди чужих людей.

— Но мы могли бы тебе помочь!

Питер воодушевился. Он налил Мари чаю и принялся рассказывать о Нью-Йорке, огромном городе возможностей, где у него есть друзья, на которых можно положиться. О том, что у многих родные и знакомые живут в окрестностях, там леса и озера, и что если взяться всем миром, обязательно найдется тихое и спокойное место для жизни, хоть в большом городе, хоть в маленьком.

— Я не хочу, — просто ответила Мари.

И настала тишина. Даже Питер умолк, остановив порыв уговаривать дальше.

Кофейная гуща со дна чашки горчила.

— Мы ведь думали об этом не раз, — заговорила вдруг Мари снова. — Особенно после той войны... Чтобы ехать дальше, нужна надежда. Что, если нам не место на этом берегу, мы хотя бы можем построить новый дом на другом. Только надежды не было. Куда нам уезжать, когда нет надежды? На север? Но там правят те же люди, что изгнали отсюда наш народ. В Луизиану, страну москитов и крокодилов, где наши яблони умирают от жары? Или, как многие тут, на запад, прочь от моря, в степи и пустыни? Я не знаю, как жить без моря. Никто из нас не знает.

Карантир молчал. И думал, что не может в воображении увидеть эту деву-родича в сухой степи. Словно сам воздух там вытянет ее силы и воду из жил.

— Мы остались, и больше не говорили об этом. Ни разу.

— Я не знал... — сказал Питер. — Я не знал, что вы остались здесь не по доброй воле.

— Мы остались по своей воле. Может быть, не очень доброй — но своей.

— А ты... – Питер обернулся.

— А я не приехал бы сюда по доброй воле, знай, во что меня впутают! — зло отозвался Карантир. — Но я уже внутри этого змеиного гнезда, и теперь я хочу уничтожить белую тварь! Нечего ей делать на этом свете! А соседские проблемы пусть соседи решают сами, по своим "правилам добрососедства"!

Мари только вздохнула.

— Я так и не спросила... что вы узнали о нем?

— Он вождь индейского племени, которое жило здесь на горе. Был им. Знала их?

— Знала, — сказала Мари медленно. — Я не встречала их сама, но мои старшие... жили с ними в мире.

— Как добрые соседи?

— ...Да, — кивнула она после короткой заминки. — У нас был договор. Потом началась война, договор был нарушен... но они не нападали на нас, а мы на них.

— Зато это сделали пуритане. Они победили, и индейский шаман проклял их перед смертью. А вождь стал воплощением проклятья.

— Вождь был... очень нехорошим человеком. У него было жестокое сердце.

— Поэтому только он и мог стать белым шатуном, демоном Киваквой с ледяным сердцем, выпивающим сердца своих жертв! Что вы натворили, дураки! Как можно вызывать к жизни таких тварей на такой древней прекрасной земле?!

— Мы?... — переспросил растерянно Питер.

— Все вы... Творят зло одни, платят всегда другие... - Карантир махнул рукой.

— И как же быть? — пробормотал Питер мимо всех. — Господь помоги нам, как браться за такое безумное дело?

— Демона можно уничтожить огнем. Еще можно поговорить с ним, как друзьям, и распить с ним вместе чашу какого-то индейского отвара, чтобы растопить его ледяное сердце, — Карантир зло засмеялся. — Как по мне, сжечь проще.

— Как ты собираешься сжечь ледяного демона? — Мари надавила на слово"ледяной". — Как ты его удержишь, чтобы не ушел от огня?

— Подкараулить в пещере, завалить бревнами и поджечь все вокруг, — Карантир пожал плечами.

— Ох.. Ты же сожжешь там весь лес!

— Лес вырастет снова, а демон будет уничтожен. А ты предлагаешь протянуть ему чашу дружбы?!! Чтобы он откусил руку с этой чашей, а потом разорвал грудь? Ему хватит мгновений!

— Но он ведь не разорвал твою грудь, — Мари выпрямилась на стуле. — И не выпил твое сердце. Почему? И почему он выл тогда так, словно ему больно? Словно он получил ожог?

Карантир зло искал слова, но ответить не успел.

— Он не может тебя убить, Карантир, — сказала Мари с тихой и несокрушимой уверенностью. — В тебе есть что-то, то самое пламя твоего отца, которое сильнее его. И поэтому ты, наверное, единственный, кто мог бы протянуть ему чашу дружбы, чтобы вождь понял это.

— Ты не можешь это знать! — воскликнул Карантир.

— Не могу, — согласилась Мари. — Только предполагаю, и этот путь для тебя огромный риск. И потому ты не должен быть один. С тобой должны быть люди с огнем, готовые и способные отпугнуть демона, если он нападет на тебя.

— Даже если ты права, для тех, других, это смертельный риск!

— Я пойду с тобой, если это означает мир на этом острове, — просто сказала Мари.

Питер только хотел что-то сказать — и не нашел слов. Только смотрел на нее с ужасом и восхищением сразу. А она сидела спокойно, все в том же голубом платье, и её плащ был брошен на спинку стула.

— Это же я прошу тебя рискнуть, — добавила она. — Мне этот риск и делить с тобой.

Карантир собирался гневно возразить... И не заговорил.

Раз за разом он мысленно осматривал виденный склон горы, представляя, как нелегко выслеживать там в одиночку белого шатуна, не зная, где он, и стараясь не стать дичью самому. Как долго и скрытно выжидать у его логова. Как перед этим готовить бревна для заслона, а затем тащить эти бревна к его логову, в любой момент ожидая появления твари. Даже если у него будут помощники, это почти невозможно исполнить. А ведь ещё есть охотники, которые хотели выследить "огромного медведя" и могут не вовремя появиться... И все усилия могут быть напрасны, если шатун сбежит, прежде чем разгорится огонь. И ничего не получится, если они не успеют, и шатун набросится снова, и снова, в третий раз, Карантир попытается убить его, и почувствует этот мертвый лёд под белой шкурой...

Дважды. Он пробовал дважды. Третий раз будет совсем уж битьём головой о ворота.

И у него всё так же нет оружия, и он слаб. И нельзя отступить и подождать, потому что время уходит.

— Я согласен, — сказал он неохотно. — Рискнем.

Мари обернулась к Питеру.

— Послушай, Питер... я очень благодарна тебе за поддержку, — сказала она, и тот расцвел. — Но в этом тебе лучше не участвовать. Я буду вспоминать тебя с большим теплом, мой друг.

Питер переменился в лице. Растерялся. А затем нахмурился упрямо, словно снова навьючивая на себя чужие сумки.

— Я иду с вами, — заявил он.

— А теперь послушай меня, — Карантир подавил досаду. — Если ты хочешь идти, потому что твой друг и девушка идут навстречу опасности, и твоя честь не позволит остаться в стороне — не надо. И не только в том дело, что мы можем погибнуть. Мы понимаем, с чем имеем дело. Для тебя это — воплощённый ночной кошмар, смертельно опасный и незнакомый. Пусть и останется незнакомым.

Питер смотрел ему в глаза, и его мечущиеся мысли были раскрыты Карантиру, как протянутые ладони.

...Ему страшно идти, но прощаться – куда страшнее. Он ведь ничего не успел сделать, ничего не сказал Мари. А теперь они идут, и может быть, он никогда больше ее не увидит.

И он знает, что впереди — страшная сказка, в которую он придет своими ногами, и в ней должен слушаться своих странных друзей, просто чтобы выжить там и быть хоть немного полезным.

И конечно, он понимает — никто не будет его презирать за трусость, если он откажется.

Но он уже выбрал.

— Спасибо вам за заботу, — сказал Питер вслух и неловко улыбнулся. — Но я пойду с вами. Вам нужен кто-то, кто будет просто нести сумку и держать факел.

— Тогда решено, — кивнул Карантир.

Что ж, такой отряд ему достался в этом сражении, подумал он.

— Распивать чашу с чудовищами мне пока ещё не случалось, — сказал он. — Мне не хватает ответов. Мы должны как-то вызвать его. Нужно безопасное место на склоне горы, где будет прикрыта спина, и где есть путь отступления, — он снова торопливо вспоминал свой поход в поисках подходящего места возле каких-нибудь гранитных валунов или скал. — И нам нужно некое питье для этой чаши дружбы. Вряд ли Абрахам даже представлял, что там. Это какой-то здешний отвар? Что пили эти индейцы на праздниках, хоть кто-нибудь слышал?

— Я знаю, кто нам поможет составить отвар, — воскликнула Мари. — Тетя Рэйчел! Какое счастье, что она жива!

— Тетя? — удивился Карантир и невольно улыбнулся.

— Больше похожа на бабушку, — вставил слово Питер.

И недоуменно смотрел, пока они смеялись.

Часть 17

…Они уговорили Рэйчел помочь, хоть та и сомневалась, что из этой затеи что-то выйдет. Людей надо поднимать, говорила она. Против множества людей никакой зверь не мог никогда устоять, не устоит и этот. Мари не возражала ей, но как-то сумела заверить, не сказав ни слова неправды, что им нужен этот индейский отвар, и что если сначала они попробуют сами, так будет безопаснее для всех. Кроме них самих, конечно, о чем можно просто умолчать. И теперь женщины в доме колдовали, может быть, не только в переносном смысле, но и в прямом, собрав травы из запасов и огородов и составляя смесь для отвара – успокаивающего, пряного, согревающего.

Питер ушел в гостиницу, неопределенно сказав, что ему надо разобрать свои вещи, и Карантир смог побыть наконец один.

На пристани было хорошо, и никого не было в середине дня – какое счастье! Он позволил себе очистить голову от мыслей и просто слушал равномерный плеск воды под сваями, минуту за минутой.

В этот раз побыть одному удалось даже больше часа, а затем на пристань явился Эндрю - весь решительный, и широко и неспешно шагая.

— Мы с парнями поговорили, мистер Фэйнор, — сказал он. — Отряд надо собрать и разделаться с этой проклятой тварью. Позовем охотников из других поселков, если нужно. На острове хватает людей, кто умеет обращаться с ружьями. Сами не справимся – вызовем рейнджеров с материка. А то и армейский отряд из Портленда. Скажем, индейцы что-то мутят. Что думаете? – Карантир не ответил, и Эндрю продолжил. – Ваша помощь нам пригодится, мистер Фэйнор. Я понимаю, вам нужно время прийти в себя, но и нам надо несколько дней на сборы. За патронами сплавать, охотников собрать.

...Вот что он должен сделать, думал Карантир. Оставить людям их беды и уехать.

Он и так сделал больше, чем мог и хотел. Он здесь гость. Это не его история, не его проклятья, не его война. Он может помочь людям найти логово шатуна, а дальше пусть бы сами справлялись, как знают и умеют.

Только они не справятся.

У них тоже нет нужного оружия. Они не понимают, с чем имеют дело. Они не настоящие охотники, они просто умеют ружье в руках держать, бить кабанов и дичь. Что толку от их пуль и ножей для твари с той стороны? Они просто умрут там всем отрядом.

Но если он не хочет уезжать, можно немного подождать, набраться сил и повести их за собой – большой вооруженный отряд загонщиков. Они спалят половину горы к демонам, как он собирался. Он их научит и поддержит, и рано или поздно они огнем загонят шатуна в пещеру и сделают то самое: завалят ее дровами и поджарят его. Питеру и Мари не нужно будет рисковать.

А что шатун за это время убьет ещё кого-нибудь из охотников, или моряков, или ненавистных протестантов – это неизбежно. Это война. Эхо их, людской, прежней войны, разве не так? Но если он пойдет с ними – жертв будет меньше.

Ведь шатуна уничтожат все равно. Людей много, и однажды его судьба будет решена, как всех индейцев – даже если армия завалит эту сторону горы трупами невезучих. Разве только он уйдет в горы на материке, чтобы жрать там дальше всех, кто подвернётся; поводов для мести ему надолго хватит, бывшему вожаку и гордецу. Но тогда это тем более не его дело, не так ли?

— Ну что, пойдете с нами? — переспросил Эндрю терпеливо.

— Постой, — сказал Карантир. Слова вылетали не то, что сами собой, а словно мимо разума. — Сперва я попытаюсь сам.

— Попытаетесь — что?

— Взять его.

— В одиночку?

— Энди, послушай меня. Я охотник с детства, повидал много разных тварей. Я найду его быстрее любого здешнего рейнджера. У меня есть мысль, как с ним справиться. Без того, чтобы твои люди лезли под когти.

— Нет такой проблемы, мистер Фэйнор, которую не решит армия с большими пушками.

— Не торопитесь с армией. От военных больше бед, чем решения проблем. В нашем городе стоял отряд в конце войны, я знаю, о чем говорю.

— Повоевали?

— Пришлось.

Эндрю посмотрел куда-то вдаль, потом снова на Карантира.

— Помогите нам, мистер Фэйнор. Давайте вместе пойдем и угрохаем его, кто бы это ни был.

— Поверь мне, Энди, вам лучше подождать. Если ты поведешь своих соседей на эту тварь, то непременно увидишь, как она выпустит кому-то из ваших кишки. Лучше бы без этого обойтись. Дай мне немного времени, я попытаюсь сам.

— Вам она тоже может выпустить кишки. Или вы что-то другое придумали? Отравить или усыпить как-то?

Карантир не ответил. А Эндрю помолчал и вдруг произнес:

— Хорошо, мистер Фэйнор, Бог вам в помощь. Если не вернетесь, отряд мы соберем и пойдем сами. Но вы бы лучше вернулись целыми. Желаю удачи, она вам пригодится.

И ушел.

Одна попытка у него, подумал Карантир. Хотя — она и так одна. Сейчас, когда он все ещё ходит, будто тяжёлый груз несёт. И кто знает, хватит ли сил.

Последний разговор словно выпил оставшиеся душевные силы. Холод расползался внутри, отнимая желание идти, вставать, просто шевелиться. Даже солнечный свет будто потускнел, летний воздух потерял тепло, сияющее синим небо не приносило радости.

Не иначе, от бессмысленности того, что он творит.

Тварь даже не охотилась за ним, а он все равно ввязался в чужую войну. Не подумав, не разобравшись, всего лишь от избытка жизненных сил. Зачем? Для чего он пошел и разбудил её? И зачем теперь сам, как глупец, идёт на смерть просто так, без смысла и достойной цели?

... Ещё раз?

Что он делает в этом проклятом мире, где кишат люди и жмутся по углам осколки прежней жизни, бессильные, как эти родичи, что не выживут без поддержки, отравленные, как застоявшееся и гнилое болото?

Какая ирония – умирать в таком прекрасном месте, в окружении воды, лесов и древних скал...

...Питер вышел из гостиницы и решительно направился к пристани. В руках он нес блокнот и лист бумаги.

— Я хочу, чтобы ты засвидетельствовал мою подпись, — сказал он, подойдя. — Если случится худшее... мистер Аллен отправит это письмо.

Почерк у Питера был аккуратный и мелкий, к нему просилось слово "прилежный". Перечислив подробно свое имущество, картины и материалы к ним, он просил передать их "в случае моей смерти" родителям в Нью-Йорке. За исключением последней большой картины, которую он назвал "Акадия": ее он оставлял в дар "моему другу Карантиру Фэйнору".

— Если что — моим братьям, — Карантир написал аризонский адрес в углу письма, свое имя и поставил размашистую подпись, вовсе на его имя не похожую.

Решимость Питера потратить свои скромные силы вдруг помогла отодвинуть круговорот мрачных мыслей.

Решение принято, отступать поздно, и будь что будет.

А с другой стороны показались Рэйчел и Мари, черная и светлая фигуры, бережно несущие целый котел отвара.

— Боюсь, не напали бы на вас здесь, — заметила Рэйчел, подойдя. — Заночуйте у меня, на той стороне. Дом большой, места вам хватит.

— Спасибо, но нет, — ответил Карантир. — Это опасно для любого, кто нас примет, а у меня не хватит сил вас защитить.

Рэйчел не настаивала, только вздохнула.

— Переночуйте хотя бы на маяке, — сказала она наконец. — Скажете смотрителю, что вы от меня.

Вечером, когда солнце уже готовилось нырнуть за верхушки елей, от пристани отплыли две лодки. В одной была Рэйчел – она возвращалась домой, на ту сторону фьорда, где ее ждал крепкий, просторный и совершенно одинокий дом на вершине холма.

— Мы с мужем строили, — сказала она, прощаясь. — Он говорил, что выбрал место за вид. Такой, словно он снова в Ирландии... Надеюсь увидеть вас у себя в гостях... когда-нибудь.

А Питер, Карантир и Мари, взяв у рыбаков лодку, отправились на гранитный остров с маяком. И конечно, Карантир взялся сперва за весла первым, и конечно, он быстро запыхался, и тогда Питер забрал у него вёсла и сел грести сам.

Сегодня маяк горел. Смотритель был здесь, он уже разжег лампу и уже поставил ее под чудесную составную линзу маяка, направленную на пролив, чтобы свет лампы стал путеводной звездой для тех, чей корабль причудой судьбы войдёт в темноте в эти гранитные лабиринты. Карантир успел вообразить его себе — пожилого, худого и бородатого, похожего на рыбаков из поселка, и наверняка он тоже бывший рыбак. И наверное, он знает, что они здесь, видел их сверху.

Но на берегу никого не было. Им незачем было встречаться.

Сегодня не было ветра, лишь прохлада поднималась от воды. И здесь было действительно безопасно. Только плеск воды, отгорающий закат на стремительно темнеющем синем небе, темные горбы гранита и крупные редкие звёзды над ними, совсем низко, словно можно взять в ладонь.

Они сели на выброшенные морем обломки дерева, и Мари щедро налила им отвара — мягкого и немного терпкого, сохранившего чуточку тепла. И снова немного отступил холод изнутри.

— Эндрю сказал — они готовы пойти на тварь своими силами, — сказал он потом. — Если пойдут, всё тут же станет известно. Времени мало.

— Ближайшие дни будут теплыми и ясными, — кивнула Мари.

— Тогда поспешим, — заключил Карантир.

Больше словами говорить было не о чем, и он достал футляр с флейтами. Протянул Питеру металлическую флейту, тот принял ее со вспыхнувшей радостью. Мари с улыбкой достала свою.

...Она играла короткие танцевальные мелодии, в которых чудился праздник и танцы среди цветущих яблонь. Карантир вспоминал летние песни земли, которая когда-то звалась его именем, а теперь ушла под воду безвозвратно. А Питер подыгрывал им обоим поочередно, и пусть он играл совсем просто, но он был счастлив держать в руках такой красивый и хороший инструмент, и делился своей радостью щедро. Наверху проступало из вечерней зари звёздное море, внизу его отражала вода, а музыка заполнила остальное — маленькое "сейчас" для троих, которое больше не повторится.

*

Музыка согрела и успокоила их, и они спали на берегу, укрывшись одеялами, до утра.

Рассвет принес спокойную решимость. Солнце взошло, нужно торопиться.

Вернувшись в поселок, они торопливо собрали вещи. Котелок отвара, три большие миски вместо чаш, Мари завернула остаток трав в тряпицу и спрятала в сумку. Питер прошёл по поселку, набрал в поленницах тонких бревнышек; их расщепили на факелы, окунули в смолу, связали охапкой так, чтобы можно было навьючить на спину. И конечно, топор и оружие. Пока Питера не было, Карантир привел в порядок карабин, а ещё успел соорудить из своей трости копьё, расщепив ее верхушку, загнав туда охотничий нож и накрепко примотав полосками кожи.

— Так себе копьё, но лучше, чем без него, — сказал он.

Питеру он снова вручил карабин.

Эти хлопоты заняли утро, и они вышли, когда солнце уже стояло высоко. На небе не было ни облачка, и без того слабый ветер с моря стих, наползала жара.

Маленьким отрядом они уже привычно поднялись по тропе. Здесь стояла тишина. С фермерских полей тоже ни звука не доносилось, и ни движения, но Карантир решительно свернул мысли с этой дороги. Не сейчас.

Им нужен шатун. Сейчас, при ярком солнце, они будут его искать, а не наоборот. Ведь шатун наверняка прячется от света и тепла в своей пещере.

И он повел их наверх, тревожной, хорошо памятной дорогой к гранитному куполу.

Присутствие твари почти не чувствовалось на этом пути, и все же близко к пещере он подходить не стал – остановился сам, почуяв знакомый уже холод, и спутникам запретил далеко отходить от себя. Втроём они обыскали склон вблизи пещеры, которую Карантир теперь чуял ясно и безошибочно, как невидимый холодный ветер, и нашли ярко освещённую солнцем поляну, вдоль которой тянулся гранитный горб.

Вокруг - лишь усыпанный хвоей склон, просторно стоящие старые деревья и отдельные валуны. Много места. Легко отступить и бежать. Можно прижаться к камню и обороняться, если хватает сил. Можно быстро забраться на этот горб и уйти по нему далеко.

— Годится, - определил он устало.

И снова началась просто работа - собрать побольше хвороста, срубить засохшие молодые деревца на дрова, припасти лапника для растопки, развести небольшой костер, согреть отвар. Мари бросила в него ещё свежих трав, и запах поплыл над поляной. Карантир пил из фляги заботливо сваренный в дорогу Алленом кофе.

Все было сделано. Оставалось ждать.

Ожидание было самой тяжёлой частью работы. Когда шатун его учует - он придет.

Но время тянулось, и солнце очень медленно ползло по небу, нагревая камни поляны. И он снова взялся за флейту, потому что не для них сегодня была эта роскошь - падать духом.

Питер с ружьём сторожил их, а он играл, временами чередуясь с Мари. До самого вечера.

А когда они замолкали, над склоном повисала тягостная тишина - и кто-то после отдыха снова брался за инструмент.

"Спуститься ли вниз с темнотой, - думал Карантир, - или ждать, что он с нею и придет..."

Крик раздался, когда солнце склонилось вниз, но свет ещё не покраснел.

Крик разнесся по склону, резанул холодом по сердцу, по-настоящему, не образно, боль вернулась резко и надавила. И Питер тоже схватился за сердце.

Сверху потянуло холодом, таким сильным, словно пришла снеговая туча и сейчас засыплет их - и это при солнце и ясном небе!

- Факелы! – крикнул он.

Вздрогнув и словно проснувшись, Питер поджёг факел от костра. Мари уже поднимала свой, подожженный, горящий жарким пламенем.

Карантир щедро подбросил в костер дров и еловую лапу, огонь жадно взвился. Тоже зажёг факел. Зачерпнул чашей из котла горячего отвара - и шагнул вперёд, озираясь.

Тишина. Пустота.

Но она была холодной и звенела, как перетянутая жильная струна. Другим зрением он видел набегающие и мечущиеся испуганно тени, которые все не складывались в существо.

Он смотрел и смотрел, пока не закричала Мари, и словно уже ее крик не очертил в тенях тяжёлый бледный силуэт, движущийся среди деревьев.

Теперь его было видно, существо с грязно-белой свалявшейся шерстью. Шатун медленно шел снизу, поднимаясь к поляне, и холод закручивал иглы вокруг него инеем. Он казался ниже, чем Карантир помнил – все еще ростом выше любого из них, но вряд ли выше Майтимо. А там, внизу, виделось, что в нем футов десять. Не сутулился же.

На полпути шатун остановился, поднял то, что заменяло ему лицо, и снова заревел, не то закричал - жутко, пронзительно, раздирая сердце.

Карантира шатнуло. Питер поддержал его за локоть слева, Мари справа, держа факелы, словно мечи или копья, которые невозможно выпустить, поднимая их против невидимой тяжести. А шатун уже вышел на поляну, но солнце не осветило его - он остался сумрачно тусклым в своей тени.

И вот он стоит, повернувшись к их свету, и в пустоте его головы тонут отблески факелов. Холод и мерзкий запах прелой, сгнившей шерсти плывут от него клубами, иглы под ногами схватываются инеем.

Стоит и не нападает.

Карантир шагнул, толкнул вперед тяжёлое тело и отяжелевшую душу, и протянул чашу.

— Выпей со мной чашу, друг, — сказал он медленно на родном языке.

Тишина упала тяжелейшая, замер даже воздух. Ни звука, ни слова, ни единого отклика. Но все целы, и шатун ещё неподвижен.

— Выпей, друг, - повторил он.

Шатун стоял неподвижно - только воспоминания Абрахама, уловленные при рассказе, сложили из ошметков образ того, чем он раньше был. Тишина давила каменной плитой.

— Выпей, друг, и мы поговорим, - сказал он в третий раз.

И снова тягость и тишина, и все бессмысленно, шатун стоит, как статуя, только статуи не смотрят пустотой вместо лица, не пахнут старой шерстью, не морозят вокруг летнюю траву.

Но вот когда уже все бесполезно, шевельнулись все же огромные лапы - и медленно, нехотя, через силу - протянулись вперёд.

Рыбацкая деревянная чаша с горячим отваром ложится в чашу лап, огромные когти обхватывают ее и медленно подносят туда, где было когда-то лицо. Шатун приникает к ней, поднимает чашу, вливая и выливая в пустоту себя, опрокидывая все сильнее...

И роняет ее, раскалывая о камень старое дерево.

Шатун упал на колени, словно ноги ему подрубили. Огромные лапы обхватили огромное тело, пытаясь удержать его или что-то в нем. Жалобный крик-вой поплыл над поляной.

Он кричал - а Мари достала вторую чашу и встала над котлом наизготовку. Карантир просто старался не упасть.

Крик оборвался. Тяжёлая голова поднялась, и они едва не вскрикнули сами - там, на месте пустоты, поступило бледное и блеклое лицо - старое, жесткое, человеческое.

Маленькие руки Мари протянули Карантиру полную чашу и забрали факел, на лице ее метались радость и испуг.

Обеими руками он взял горячую чашу, отпил - смотри, я пью то же,что и ты! - и протянул снова. Две когтистые лапы подхватили, смутное лицо склонилось над отваром снова.

Холод и смрад шатуна охватывали его, как в сражении на Пепельной равнине, когти были слишком близко, и схватиться за оружие хотелось нестерпимо. Но вместо этого Карантир поймал снова выскользнувшую из когтей чашу. Мари наполнила ее в третий раз, и в третий раз он протянул чашу чудовищу с лицом старика.

И услышал хриплый глухой голос издалека, спросивший о нем на незнакомом языке. Смысл вопроса был ясен настолько же, насколько чужд язык.

Шатун теперь сидел, опираясь на колени, и лицо его проступило немного яснее. Поперек груди его тянулся черный разрез.

— Мое имя Карантир, сын Феанора, — ответил он и повторил на английском для верности.

— Язык врага, — снова прохрипел далекий голос. — Не твой язык.

— Не мой язык, — сказал он спокойно. — Я не говорю на твоем языке. Никто из нас не говорит.

— Зачем ты пришел за мной?

— Чтобы говорить.

— Ты преследовал меня. Ударил меня ножом.

— Я охотился на чудовище и не знал, кто ты. Теперь знаю, и я хочу говорить с тобой.

В третий раз две когтистые лапы принимают у него чашу - и в этот раз возвращают ее, пустую, обратно, едва удерживая. Потом огромная непослушная лапа прижимается неловко к разрезу на груди, словно пытаясь уловить биение сердца. И доносится глухое:

— Пусть они тоже пьют. И будем говорить.

Осторожно, держа большую чашу одной рукой, чтобы не выпустить факелы, Мари и Питер по очереди делают по глотку, не сводя испуганных глаз с шатуна. Но он неподвижен, как усталый, ссутуленный человек.

Карантир опускается на землю и садится так же, повторяя позу. Рядом опускается на ковер игл Мари. И последним, не выпуская факела, садится Питер. Он выглядит неожиданно спокойным и серьезным. Хорошо держится.

Они сидят кругом. Шатуну достаточно одного взмаха лапы, чтобы достать всех троих. Но он не двигается.

Только дышать тяжело.

Холодно и тяжело.

— Ты сильный шаман, раз пришел в мои смертные сны. Чего ты хочешь?

Как далеко этот голос.

Колодец ли, могила ли огромной глубины там, под меховым капюшоном...

Карантир наполняет чашу, теперь наполовину, и делает маленький глоток.

Это будет долгий разговор.

— Я хочу говорить о мире.

Чаша снова плывет в огромные лапы. А затем раздается рваный скрип из глубины, протяжный, долгий, повторяющийся снова и снова.

И Карантир не сразу понимает, что это смех.

— Что ты знаешь о мире, Белый шаман? - скрип перешел, наконец, в новые слова. — Что ты знаешь о войне, гладкокожий юнец? Об убийствах и смерти? О вероломстве людей? О тех, кто приходит с дарами в руке и ножом в другой?

— Я знаю многое. Я был на войне и убивал врагов. Видел смерть близких и сам был за порогом. Испытал вероломство других – и нападал сам. Я знаю войну и знаю мир. И потому пришел к тебе.

Шатун ненадолго приник к чаше. Лицо, проступившее из темноты, казалось бесстрастным, но от огромного тела теперь веяло напряжением сильнее, чем холодом.

— Говори сейчас.

Чаша поплыла по кругу.

Как странно будет это говорить.

— То, что я вижу перед собой — не твое тело, вождь. Эта оболочка принадлежит миру духов, другой стороне. Проклятому духу ненависти и войны. Она чужая здесь, чужая для этой земли. Здесь будет мир, если ты уйдешь из этой оболочки, вождь. Здесь будет вечная война, пока ты в ней.

— Великие духи сделали так, — донеслось издалека. — Я молил их о мести. И они дали мне тело. Для охоты во снах.

— Ты думаешь, что охотишься и мстишь врагам во снах? Но это происходит на самом деле!

— Никто не возвращается из страны снов.

— Никто не должен возвращаться из страны снов. Но так случается, что духи из страны снов приходят в мир живых. Твои шаманы знали это. И когда это случается, в стране живых происходит война.

Чаша вернулась к Карантиру из рук Мари. Он отпил и вернул чашу вождю. Спросил медленно:

— Скажи мне, вождь, помнишь ли ты свою месть? Помнишь ли, как преследовал врагов? Как убивал их?

Вождь отпил из чаши и долго молчал.

— Это была хорошая месть, — прохрипел он наконец. — Я видел их лица, и они узнавали меня. Я видел их ужас перед неотвратимым. Это придавало мне сил... да. Я это помню.

— Все они мертвы! Ты был в этом теле здесь, в мире живых, и ты убил их. Только известно ли тебе, чье тело ты получил?

Тишина. Вождь молчит.

— Знаешь ли ты, что ты получил тело чудовища, ледяного демона Киваквы, проклятого демона жестокости и мести? Ты думаешь, что управляешь им. Но управлял ли ты своими мыслями и поступками, когда мстил врагам?

Тело шатуна отчаянно напряглось. Задрожали лапы с длинными когтями. Заколыхался и плеснул через край отвар в чаше...

И Карантир сам тоже напрягся, готовый вскочить и сражаться изо всех оставшихся сил.

Но вождь справился. Снова приник на несколько мгновений к дрожащей чаше - и колыхание в ней сделалось меньше. Огромные лапы медленно отодвинули чашу от тела.

Карантир осторожно взял ее и передал в руки Питера.

— Я знаю такого демона, — сказал вождь медленно. — Я знаю, как он убивает. Я убивал так. Я пил кровь из сердца врага и я был счастлив.

— Но ты ли был при этом счастлив? Или это счастье демона, который завладел твоим разумом, как ты завладел его телом? Не отвечай сразу, вождь. Послушай еще немного.

Чаша вернулась к Карантиру, он коснулся губами травяной терпкой массы.

— Демон жесток. У него ледяное сердце, и он счастлив, когда пьет кровь твоих врагов. Но демону не важно, кто были эти люди, и чью кровь он пьет. Он убивает всех живых, виновных и невинных, врагов и непричастных. Если он останется здесь, будет продолжаться война, пока не умрут все, кто живы.

Сердитый хрип донёсся из невидимой глубины.

— Какое мне дело до живых на этой земле? Это больше не наша земля.

— В самом деле, — кивнул Карантир. — Какое тебе дело до живых, ведь демоны не разбирают людей. Какое дело до твоего племени, тех, кто ушел на материк? Какое дело до рыбаков и мастеров? Какое дело до тех, кто учит, кто лечит и кто говорит с духами? Пусть гранит умоется горячей кровью, и на всем острове будут властвовать демоны, ведь какое тебе дело? Выпей, вождь, и ответь мне.

...Однажды он отвечал на эти вопросы. Однажды он отбросил их прочь из разума. Теперь насмешкой судьбы он их задавал.

Лапы шатуна опять дрожали, но вождь принял чашу и сделал глоток. Тело в грязно-белой шкуре горбилось и бугрилось, выдавая отчаянные усилия. Воздух, казалось, звенел вокруг него от напряжения.

Он держался. Сейчас он держался изо всех сил, не позволяя вновь захватит свои мысли и, наверное, одолевая постоянные боль и ярость. Каждый глоток отвара и каждое расслышанное слово помогали ему держаться.

— Я мог бы убить тебя, шаман, — глухо сказал вождь.

— Ты уже пытался убить. И меня, и моего друга. И кто знает, кого еще.

Темная людская маска надолго и в молчании вперила взгляд в глаза Карантира. Он смотрел в ответ и ждал. Казалось, вот-вот начнется поединок — или уже идёт прямо сейчас, в тишине.

И опять сражения не случилось. Снова вождь приложился к чаше и передал ее дальше.

— Ты сильный шаман, — донёсся голос. — Ты сильнее моей ненависти. Я говорю с тобой, что ты хочешь от меня?

— Остановись, — вот, он сказал это слово, и он ещё здесь, и ещё жив. — Твоя месть исполнена. Твои враги уничтожены. Ты больше не нуждаешься в силе демона.

— Нет! — глухо выдохнул голос. — Я помню их всех. Остался еще один. Проповедник. Он не попался мне во снах.

— Я отомстил ему за тебя. Он жив, но он лгал своим людям. И я показал им его ложь. Ему больше не будет веры. Он умер для них, оставаясь живым.

Молчание.

— Ты умеешь жестоко мстить, Белый шаман, — прогудел вождь. - Ты сделал моего врага мертвым при жизни... Это многого стоит.

Карантир принял чашу - она полна, Мари торопливо долила отвара.

— Умею, — мрачно согласился он. — Я убивал в бою, мстя за погибших товарищей. И я убил проповедника в сердцах других, и теперь он живой мертвец. Но время мести конечно. Пора остановиться.

Он посмотрел в провалы глаз темного лица, проступающего в темноте, и повысил голос, словно говоря с возвышения:

— Откажись от этого тела! Пусть бродячий дух демона Киваквы уходит в страну снов и никогда не возвращается сюда! А ты, вождь, вернешься в страну живых.

И снова он протянул ему чашу, в который раз, словно соединяя его с этим миром ещё и ещё раз.

— Нет, Белый шаман, — в глухом голосе проступила печаль. — Меня нет среди живых уже очень давно. Я тоже уйду в страну снов. И не вернусь.

Холод усилился. Иней медленно пополз по траве вокруг шатуна. Что-то невидимое пыталось подняться из обросшего шерстью тела, огромное, и темнее стали морщины на человеческом лице — но ничего больше не происходило. Только дрожала от напряжения чаша в когтях.

— Тогда решено, — сказал Карантир, придавая словами форму возможному и ещё не решенному.

— Я решил, — донеслось навстречу после тишины.

Чаша пошла на новый круг, может быть, последний... Но далёкий голос раздался опять.

— Ты в одном не прав. Я не знаю твоего бледнолицего друга. Не встречал его.

— Ты ранил его когтями на дороге вдоль моря.

— Нет, Белый шаман. Этого не было.

— Значит, — сказал Карантир медленно, — ты проснулся лишь тогда, когда я ударил твое тело ножом на охоте.

— Ты напал на меня. И я вернулся.

— Обещаю, — Карантир сам почти захрипел, — и тебе, и моему другу — я найду того, кто это сделал, и он ответит за обман!

— Слова воина, — медленно отвечает вождь. И медленно отступает холод, уходит напряжение, наполняющее огромное тело, и остаётся только жесткое лицо человека с тяжело сжатыми губами — словно ему очень больно.

— Я понял, кто ты, — лицо медленно повернулось к Мари, впервые поглядев в упор на другого. — Ты — младшая из заморского народа. Мой отец жил с вами в мире. Он верил, что с бледнолицыми можно жить в мире. Он ошибался.

— Да, это я, — Мари словно сама сделалась выше, и смотрела прямо в провалы темных глаз, в упор, и ее глаза словно светились в ответ. — И я хочу сделать так, чтобы твой отец оказался прав.

— Я помогу тебе, — донесся голос Питера. — Даю слово.

В молчании чаша сделала ещё один круг.

Солнце, окутанное закатной дымкой, коснулось горизонта — уже? Сейчас? С моря пришел ветер, прохладный, влажный и живой.

— Пора уходить, — сказал вождь совсем обыденно. — Ночь - время для путешествия духа.

Мари поспешно наполнила чашу в последний раз, опрокинув над ней пустой котелок, чтобы не терять ни капли.

— Выпей ее всю, — сказал Карантир, в последний раз вкладывая ее в тяжёлые лапы. — Позволь растопить ледяное сердце.

— Только вот что я скажу, — теперь голос человека был совсем близко. — Месть исполнилась. Но я никого не простил. Запомни. И пусть об этом знают.

— Я запомню и передам.

Человек в мертвой белой шкуре поднял почти полную чашу в последний раз и поглотил ее всю, единым вдохом, как свою последнюю надежду. А Карантир порывом схватил эти руки с огромными когтями, способными распороть его одним движением, забыв об ужасном запахе и холоде, и щедро отдал ему свои силы, почти все, что были.

...победить шатуна хотя бы так.

Страшный крик раскатился над горой.

Только что здесь сидели двое. Но на землю рухнул только один, целый и невредимый, но неподвижный. А там, где был второй - лишь осела и мертво застыла на розовом граните пустая белая шкура.

Часть 18

Питер замер на полувдохе.

Зато Мари сорвалась с места, как птица. Схватила лежащего за руку, прислушалась. Вздохнула с облегчением. Обернулась на Питера, резко, стремительно.

— Чем помочь? - спросил он, все ещё не веря в то, что видел мгновения назад, но теперь несомненно уверившись, что друг снова лежит без памяти.

— Музыка! — воскликнула Мари. — Скорее бери флейту и играй! То, что играл на корабле!

— Но зачем?

— Просто поверь мне! Как верил ему, - сказала она с нажимом. — Пожалуйста.

Питер помог уложить своего невыносимого друга поудобнее, немного в стороне от смердящей и словно бы истлевающей прямо на глазах шкуры, потом торопливо достал флейту из его вещей — боже, он действительно взял концертную флейту сюда, к логову этого существа... этого человека... — а Мари лишь бросила травы на угли и опустилась на колени, держа Карантира за руку и что-то шепча на языке, совсем незнакомом и совершенно не похожим на французский.

Питер отстраненно подумал, что это могло бы выглядеть как причитания над телом любимого — но разве Мари будет читать нараспев любовные стихи над лежащим без памяти другом? Точно не девушка, которая шила и перевязывала несколько дней назад рваную рану, не боясь вида крови.

А Мари все говорила что-то, и лицо у нее сделалось такое сосредоточенное, словно она и в самом деле снова шьёт и перевязывает – только не руками.

Питер вздохнул, признавая, что снова ничего не понимает, поднес флейту к губам и заиграл сюиту Баха - сперва неровно, потом, попадая под власть музыки и сосредотачиваясь, все более плавно, все более ясно. Закат над гранитным куполом угасал, в синеве над ними проступили звёзды, а Питер все играл, а Мари все шептала.

*

Ночь на гранитном куполе прохладна, небо совершенно чистое, звезды крупные, яркие – невозможно, невероятно яркие. В Нью-Йорке не бывает такого неба – оно слишком часто в дыму, в дымке. Он видел что-то подобное только на пленэрах, когда бывал в гостях у тех немногих знакомых, кому повезло с родственниками или домом за городом. И даже там было не так. Здесь, думал Питер, до звезд можно достать рукой.

– Все, больше не могу, – вздохнула Мари. – Ещё немного, и я снова истаю и усну... Прости, – сказала она скорее лежащему Карантиру, чем Питеру, но Питер тут же прекратил играть и вскочил на ноги. Торопливо протянул ей одеяло.

Она благодарно кивнула ему, завернулась в одеяло одним движением, совсем привычно, и почти рухнула на усыпанный иглами мох. Даже при свете догорающего костра было видно, какие тени залегли у нее под глазами.

Вздохнув, Питер взял второе одеяло и укрыл Фэйнора – бледного, неподвижного, – уложив чуть ближе к теплу костра.

Фэйнор был жив и дышал. Хотя бы.

А выпрямившись, Питер вдруг с одним вдохом понял, что остался совсем наедине с горой, небом и лесом, и вокруг нет ни единой человеческой души.

И все вокруг было не так. Мир был неузнаваемым и неверным. Каждая тень представлялась опасным провалом. Их поляну теперь будто окружали обрывы, хотя при солнечном свете там был лишь плавный склон. За гранитным горбом скрывалась вершина купола, но ее не было видно – и чудилось, что там, прямо и вверх, начинаются сами небеса. А вниз уходило пространство, полное теней и валунов, куда-то до самой темноты моря, которую было не отличить от темноты леса. И ни следа цивилизации. Рыбачьего поселка будто бы не существовало, не было видно даже маяка, даже отблеска лампы. Лишь с другой стороны, в сторону открытого океана, бежала тусклая дорожка от восходящей луны – она поднималась, большая и круглая, бросала на гору, лес и море голубой свет и становилась ярче с каждой минутой.

Он сел на валун поудобнее и тоже завернулся в одеяло. Ложиться было бессмысленно – слишком сильно колотилось ещё сердце. Стоило закрыть глаза – под ними начинали метаться обрывки воспоминаний обо всех последних днях, и больше всего о нынешнем, и особенно – неживая маска лица в пустоте под белой шкурой.

Хотел бы он сейчас спать так, как спит Мари...

Нет. Невозможно спать, когда вокруг так красиво.

Как странно, думал Питер, оглядывая лесные склоны чудесных оттенков серого. Он, горожанин, возмечтал открывать людям красоту природы - а сам даже ни разу не был в действительно диких местах! И даже не ночевал никогда по-настоящему в лесу, без крыши и защиты стен... Хорошо было воображать себе безлюдье на берегу моря, на озёрах, зная что без труда вернётся в гостиницу. Но тут...

Он никогда ещё не был настолько далеко от цивилизации.

Гранитный купол будто мерцал слабым серебристым светом, а вокруг был только лес, совсем непохожий на дневной, перепутанный множеством теней. И что-то странное происходило с расстояниями: дальние склоны выглядели маленькими и совсем близкими, а Луна и купол горы – огромными. Он поймал себя на размышлениях, как передать эти оттенки и эти тени и чуть не засмеялся - так привычно было бы думать только об этом... Его разум, кажется, пытался найти в них убежище от всего случившегося.

Ведь этому не было ни единого рационального объяснения - Боже, оживший кошмар, ожившая индейская легенда, конечно, в это никто не поверит - он сам не верит даже сейчас! Даже глядя на белую шкуру на камнях... Она все еще лежала в отдалении, и Питер посмотрел на нее ещё раз и невольно вздрогнул. Байки и сказки дикарей. Конечно же. Господи...

Но ведь в древних чудовищ тоже сперва не верили, а напрасно: теперь их кости откапывают в разных странах год за годом, и здесь в Америке тоже. И где-то на Западе в пустыне нашли целые стволы окаменевших от древности гигантских деревьев. И всё громче говорят о том, что мир намного древнее, чем учит школа и Библия. И вот, он сам встретил чудовище, точно явившееся из древних времён, когда много таких бродило по земле, и люди, еще не зная письменности, рассказывали о них друг другу... Может быть, нужно больше собирать эти сказания? Может быть, стоит доверять старым легендам, а не считать их всего лишь выдумками дикарей, не знающих Библии? И может быть, остатки чудес, и не только страшных, но и прекрасных, ещё прячутся от людей в дальних углах мира, таких, как Акадия? В таких, где скрывался белый шатун, выйдя невесть откуда прямо перед ними?

Луна поднималась все выше, становилось прохладнее. Лес будто всматривался в него множеством невидимых глаз. Он чувствовал себя стоящим на плече древнего гиганта, взирающего на мир своей каменной головой, способным стряхнуть его в любую минуту. Шатун ушел, а лес – нет, он будто ожил, освободился от страха и задышал, и вышла на свободу его невидимая жизнь, потекла мимо него, как вода...

О Господи, ещё немного, и он поверит и в лесных духов, и в фей, и в Бог знает что ещё!

Чувство не проходило. Точно нечто огромное и нечеловеческое смотрело на него извне, вскользь, едва замечая. Он был здесь совсем маленьким, среди черно-серебряного леса, белесой хвои, молочно-серых камней, под глазом луны, один со своими спящими спутниками, усталыми и беззащитными.

– Если пойду я долиной смертной тени, – вырвалось у него, – не убоюсь я зла, потому что ты со мной, Господи…

Крошечный человек в пустоте и безлюдье – как на ладони перед высшими силами. О Боже, и только сейчас он понял, для чего библейские праведники уходили в пустыни! Чтобы остаться наедине с… чем? Божьим миром? Силой Творца? Он слишком мал, чтобы на него действительно взглянули высшие силы…

Питер посмотрел на спящих и постарался собраться. Они не боялись. И он не должен. Даже когда ты крошечный человек наедине с огромным миром – разве не то же самое переживают и фермеры вдалеке от больших городов, и ковбои в аризонских пустынях?

Он поежился, посмотрел на спящих спутников, напоминая себе с усилием, что все же не один здесь перед лицом горы и будто бы ожившего леса. На темные волосы Мари, рассыпавшиеся по хвое и мху. И подумал совсем о другом - какая она всё-таки чудесная, и не только своей принадлежностью к каким-то тайнам - Бог с ними с тайнами, не тайны же дают людям храбрость, и не принадлежность к каким-то народам! Нет, смелость Мари ее собственная, и спокойная решительность, и ум, и жажда справедливости, и стремление к цели!.. Она пошла против собственной семьи – почему? Что за тайны скрываются там?

Должно быть, она была совсем ребенком, когда оказалась здесь, подумал он и вдруг представил себе ее девочкой, на корабле, который только что переплыл океан, как она, после стольких дней путешествия, смотрит широко раскрытыми глазами на каменистый берег ее новой родины, Нового Света...

Нужен ли он ей? Господи, зачем об этом думать? Вряд ли она ответит на чувства такого обычного человека, как он! И сколько ты сам выдержишь, не получая ответа, подумал он затем невольно, будто это его рассудочная часть высказалась отдельно от остального Питера.

Но он может стать хотя бы другом! И поддерживать ее, столько, сколько нужно! Именно сейчас, возразил он сам себе, когда в ее жизни все так непонятно и запутанно!

И Боже, какой достойной парой был бы ей Карантир Фэйнор, откуда он только взялся такой загадочный джентльмен в своей дикой Аризоне, которую Питер и на карте-то с трудом представил, где-то далеко на западе, почти уже в Калифорнии, где пустыни и индейцы, где и цивилизованно жить-то, наверное, невозможно... А он держится так, точно с такой чудесной девушкой его связывает лишь общее дело... И наверное, это так? Какой удивительный человек, с каким блестящим разумом, способным на холодное размышление, и какая страшная ярость скрывается за ним! И что происходило в его жизни, что он на равных говорил с индейским вождём? Прошел ли он только через Гражданскую войну, или на его долю выпало куда больше страшных испытаний, закаливших его волю?

И такой человек назвал его другом - да нужен ли ему такой друг, едва зарабатывающий на жизнь?

... Даже если они его забудут, думал он, глядя то на пугающе живой в лунном свете лес, то на спящих. Даже если картина не выйдет такой, как задумано. Он все равно останется благодарен судьбе - за встречу с этими удивительными, необычайными людьми, и невероятные события, которые увидел и пережил вместе с ними.

Особенно - за то, что пережил!

Белая шкура притягивает взгляд снова и снова, и он невольно думает, что с ней сделать - наверное, нужно похоронить...

Луна все выше, все ярче... и Питер сам не замечает, как засыпает сидя, неловко привалившись к каменной стене.

Его разбудили лучи солнца – первые лучи, коснувшиеся купола горы Первого Света.

*

Было утро – безоблачное, прохладное, звенящее, в каплях росы – а его спутники так и лежали, укрытые одеялами, только Карантир теперь спал, забросив руку за голову. Все было правильно, все было нормально – и на душе было легко и хотелось смеяться, но Питер не хотел будить уставших спутников, и только осторожно, чтоб не побеспокоить, укрыл Мари своим одеялом. Затем принес воды из ручья ниже по склону и принялся разводить костер, радуясь, что серные спички не стучат и не шумят. А пока грелась вода, он собрал под соснами несколько пригоршней голубики.

Лес был теперь совсем другим – прозрачным и таким домашним, словно Питер прошел какое-то испытание, и сделался здесь совсем своим. Но и мир под солнцем ничуть не походил на торжественное молчание под луной – его наполняли птичьи голоса и шум крыльев, которых почти не было вчера.

Страх отпустил гору, и она ожила.

Его спутники проснулись, когда солнце поднялось уже высоко. Питер к тому времени сходил за топливом ещё раз, спугнув по дороге любопытную лису, а котелок с остатками вчерашних трав несколько раз подогревался на углях. Кофе они с собой, увы, не взяли.

– Сколько дней прошло? – спросил Карантир, едва открыв глаза.

– Только ночь. Главное, ты жив. А теперь скажи, можешь ли ходить, железный человек?

Карантир невольно положил ладонь на грудь и вздохнул с облегчением.

– Да. Тащить не придется.

Он посидел еще немного, прислушиваясь к чему-то, или может быть, к себе самому – и вдруг встал, легко, словно вдруг исчезла невидимая тяжесть на его плечах.

Питер только покачал головой.

– Лучше сядь к костру, – сказал он. – Героям стоит выпить горячего после битвы.

За Мари Питер беспокоился: она проснулась совсем бледной и двигалась тяжело, словно измученная лихорадкой. Ее болезненный вид пробуждал в нем непривычное, тоже почти болезненное сочувствие, отзывался в сердце теплом. Он усадил ее ближе к огню, принес горячее питье и ягоды, и когда ее бледные щеки немного порозовели и заблестели вновь темные глаза, готов был подпрыгнуть от облегчения.

Они сидели у костра и молчали.

Разговаривать совершенно не хотелось. Они были живы - о чем здесь ещё говорить, если можно тихо радоваться жизни? Лес вокруг чудесно говорил и шумел вместо них. Белки прыгали по деревьям, словно разом перестав пугаться людей, мимо бродили ежи, не видя сидящих – никогда ещё Питер не видел столько дикой жизни своими глазами. С моря порой прилетали порывы ветра, и тогда шум его охватывал всю гору. Каждый глоток питья и крошка еды были радостью.

Ему хотелось сидеть здесь, на поляне у костра, на сухом мху и опавшей хвое, у маленьких елочек, смотреть на горы и лес, море и острова, смотреть и молчать – и так долго-долго, целую безмятежную вечность. Как там звучала эта латинская поговорка про идиллию?

И когда Карантир молча достал флейты, Питер совсем не удивился. Только мельком подумал – и почему не он сам это предложил?

Музыка была с ними несколько чудесных часов. Огромное напряжение прошлых дней отступило ещё дальше, флейты Карантира и Мари смывали его, уносили в прошлое.

Но прошел полдень, и с ним незаметно прошло время флейты.

– Надо спускаться, – вдруг тихо сказала Мари.

Ее утренняя тяжёлая усталость прошла, но исчезло и счастливое спокойствие. Она настороженно посматривала в сторону моря, словно искала что-то и не находила.

– Зачем спешить? – спросил Карантир.

Мари спрятала маленькую флейту и поднялась.

– Мне надо идти. Нужно рассказать им.

– Они жили в соседстве с тварью многие годы, могут и подождать хороших вестей еще день.

– Мне нужно идти, – повторила Мари беспокойно.

– Я готов, – поспешно согласился Питер. – Надо только собрать вещи.

– Что ж, тогда есть ещё одно дело, – сказал Карантир и тоже поднялся.

Вместе с Питером они наскоро вырыли углубление у камней, в сторонке, где земля была помягче. Карантир задвинул в него белую шкуру, и они вместе с Питером завалили ее камнями.

*

Спускались они небыстро. Даже шаги Мари перестали быть лёгкими, и она то и дело опиралась на руку Питера, но он только счастливо улыбался. Карантир шел позади, помогая себе посохом. А Мари порывалась спешить, даже опережала их, а потом поджидала, переводя дыхание.

Они оба еще не восстановились. Холод в груди ушел, но слабость – нет. А теперь – вот это.

– Прости, – сказала она на третий раз. – Внизу отдохнем.

– Лучше скажи, почему так спешишь.

– Я не знаю! – воскликнула она. – Не понимаю! Только знаю, что спешить нужно!

Карантир вскинул голову.

Это ещё хуже.

– Нет, постой, – она взмахнула рукой. – Ты уже сделал самое важное. Ты уничтожил демона. Никто не мог бы сделать больше, и тебе не нужно ничего делать, и не надо никуда спешить. Весь остров будет тебе благодарен. Отдохнуть на горе ты не сможешь, но хоть не беги за мной!

Он усмехнулся. Приятные слова, но не те, что нужно.

– Не домой ли ты спешишь?

– ...Да.

– После всего, что случилось?

– Да! – Мари беспокойно стиснула руки. – Умоляю, не спрашивай. Я не смогу больше жить с ними, но... Быть может, Рейчел поможет мне уехать. Позже. Но сейчас мне нужно домой! Очень нужно!

– Я иду с тобой, – сказал он. – Мне очень не нравится твоя спешка. Мне не нравится твое стремление туда, где с тобой обошлись недостойно. Подумай, твоя ли это воля. Я хочу знать точно.

– Я с вами! – воскликнул Питер. – Если ты не против..

Мари только рукой махнула.

– Ты уже столько видел... – она коротко улыбнулась. – Глупо прятать от тебя мою семью. Но обещай мне...

Она повернулась к нему. Посмотрела темными глазами, глубокими, как море.

– Не просто обещай. Дай слово.

– Конечно!

– Ты не будешь заходить внутрь, в дом. Ни в каком случае, ни без приглашения, ни даже если тебя пригласят. Что бы ни случилось, как бы тебе ни было беспокойно. Дай мне слово.

Питер посерьезнел.

– Даю слово, что не буду заходить внутрь дома твоей семьи ни при каких обстоятельствах, – торжественно произнес он.

Мари кивнула. А Питер добавил:

– Только хорошо бы по дороге найти ещё воды.

День был еще в разгаре, когда они вышли на береговую тропу. Здесь не было никого – но и спокойствия тоже в помине не было. Глазами Карантир видел свежепримятую траву по краям тропы, а в воздухе ещё висел запах дыма и нечто другое – подобное горькому дыму зловещее ожидание.

– Здесь прошли совсем недавно, – сказал он напряжённо. – Их много, и они несут факела.

Мари побелела.

– Быстрее, – сказал он. – Мы их догоним.

Питер опустил котелок с чашами в кусты, чтобы не мешали, и поправил за спиной карабин.

*

Абрахам так и не очнулся до конца к утру: он вроде бы сознавал, где находится, но весь был в своих мыслях - твердил невидимому собеседнику, как они были правы, изгоняя злобных язычников, убеждал и повторял одно и то же.

Так что на утренней проповеди Мозес говорил один, без поддержки.

Всю свою ярость он привычно облек в слова и обрушился на проклятого демона с обвинениями, что тот одурманил разум Абрахама и привел его к безумию. Человеку ведь не под силу сотворить такое с другим, это может быть только дьявольской силой!

Вот только отклика теперь не было на лицах. Его слушали и даже слышали - но снова убедить их и затронуть их душу он не мог. Как будто слова разом потеряли силу. Как будто он сам ее потерял.

Они все слышали слова проклятого демона про их с Абрахамом тайны и ложь. И теперь молчали, и Джозеф молчал - он был там, он слышал все, о чем Абрахам говорил, и теперь был угрюм и словно закрылся. А на него смотрели. Его уважали.

После проповеди Мозес хотел с ним поговорить, но тот ушел молча и увел всю семью.

Нужно было что-то сделать. Что-то особое сказать, чтобы снова вернуть в их души доверие к нему - и страх перед грехом. Грех подступил слишком близко, а страх почти ушел - единство общины расползалось, как гнилое старое сукно под пальцами. Но что будет с ними без духовного объединения, кем они станут? Простыми грешниками, живущими каждый сам по себе? Разбредутся по свету за случайными манящими огоньками всех грехов, которые обещает нынешняя жизнь? Он словно повисал в воздухе без опоры. Их сплочённость, их доверие к нему связывали всю общину - что будет с ними теперь, без этого?

...Как дозваться их теперь, как пробудить, как воззвать к страху перед Господом и грехом, который защищал их столько лет?

Вроде бы вот он, ходил перед их глазами, грешник издалека, вот он бог знает как вынудил Абрахама заговорить - и это никого не пугает больше! Как дозваться до них теперь, как донести весь ужас этого?

Он не пошел домой после работы, а вернулся в молитвенный дом в сумерках - подумать. Хотел зажечь свечу - и не стал. Не стоит другим видеть его здесь в растерянности.

Он так и сидел, уже в темноте, и потому услышал эти странные лёгкие шаги снаружи, едва слышный шорох. За ними - несколько слабых бульканий чего-то льющегося, с той стороны, где молитвенный дом выходил к картофельному полю. А потом тихое, но узнаваемое чириканье серной спичкой.

В первый раз у чужака не вышло, а второго раза не было - Мозес выпрыгнул из окна и бросился на звук.

Схватить негодяя он не сумел - тот вывернулся, лёгкий и быстрый как мальчишка и даже быстрее. И побежал за ним Мозес только от ярости, частью мысли зная уже, что бесполезно. Вот только из темноты вдруг появился ещё один, ждавший в стороне, закутанный в старый плащ, какого даже Абрахам уже не носил... Его лицо мелькнуло в тени и в свете только обозначенной на горизонте луны, а потом оба будто утонули в тенях, и даже топота ног не осталось.

Но Мозесу хватило и этого, чтобы его узнать.

Хозяин нечистого дома, сожженного двадцать лет назад вместе со всеми внутри.

И все вдруг сделалось ясным, будто от вспышки. И появление шатуна. И черноволосый демон - орудие в чужих руках. Старый колдун вернулся, чтобы в отместку извести их всех. Чтобы его посланцы сеяли раздоры в общине, а он уничтожил их поодиночке! Вот оно, сердце зла, творящегося с их общиной в последние дни, вот настоящий слуга Сатаны!

Он полыхал яростью всю ночь - и утром он нашел слова, чтобы ее донести, весь свой праведный гнев на эту нечисть и всю опасность, которую она несла. Он старался представить себя Абрахамом, чтобы говорить горячее - и у него получилось. Он сумел вновь ненадолго их объединить, передать им этот отблеск праведной ярости и страха перед нечистью, и с облегчением увидел, как они вновь ему отзываются, как объединяются вокруг него снова.

... Как и должно быть. Пусть и не так ярко, как должно. Пусть даже Джозеф хмурится, и отворачивается его жена, держа детей за руки.... Пусть. Они молчат. Они пойдут за ним.

Днём он собрал их всех - и не только мужчин с ружьями. Настоял на том, чтобы с ними пошли женщины и старшие мальчишки.

Пусть увидят все своими глазами. Пусть почувствуют то, что чувствует он.

Может быть так он изживет их сомнения.

*

Часть 19

*

Тропа была бесконечной – поднималась, поворачивала, спускалась, а они спешили, а время шло. Солнце скрылось за прозрачной дымкой, дымка становилась все гуще с каждой пройденной сотней ярдов, превращалась в туман, который скрыл от глаз море и небо, и только тогда они за очередным поворотом услышали шум.

Шум доносился оттуда, сверху, куда вел едва заметный, но уже знакомый Карантиру поворот, где в стороне от тропы стояли обгоревшие развалины каменного дома.

Они взлетели по тропинке и остановились на краю поляны.

Туман здесь был особенно густым, словно облако легло на землю в пасмурный день. Лес с другого края едва просвечивал силуэтами. А на поляне суетились люди – много, десятка два. Они не заметили троих – заняты были. Одни таскали сухие бревна из леса, и топор там стучал, а остальные собирали хворост и несли к дому, сваливая под остатки стен. Даже подростки и женщины. Голос Мозеса доносился с другой стороны дома, он звучал почти непрерывно - все приказывал и раздавал указания, заполняя каждую паузу.

Стены дома были выше, чем Карантир помнил, сверху была наведена грубо сколоченная деревянная крыша, обложенная сухой травой. У пустого дневного проема входа, как стражи, стояли два камня, и какие-то другие валуны виднелись справа и слева – старые, мшистые, но Карантир помнил: их там не было.

Внутри не было видно никого, и внутрь не заходил никто. Густой туман висел там, в темноте внутри стен, лоскутом мокрых сумерек. Но Карантиру показалось, что он светится изнутри.

- Опять?.. - вырвалось тихо у Мари. Ее шатнуло, щеки побелели.

Карантиру так и бросилась кровь в лицо.

- Пристрелю тварь, - выдохнул он, выдирая револьвер из кобуры, и потянулся левой рукой к Мари, поддержать, но схватил только пустоту. Мари уже бежала к толпе.

Карантир выстрелил в воздух - и все это нервное, беспокойное движение замерло и затихло.

И потерявшийся было крик Мари разлетелся надо всеми, пронзительный и яростный:

- Как вы смеете! Как вы можете! Мы живые!! Мы все живые!!

Они шарахнулись от нее в стороны, бросая дрова, даже слишком легко бросая.

- Ведьма!! - заорал Мозес откуда-то из-за стены. - Не слушайте! Делайте свое дело!!

- Стоять всем! - скомандовал Карантир, устремляясь вперёд. Мозес вывернул из-за угла дома, заорал:

- Ты! - и замер, соображая, что сказать.

А люди уже шарахнулись от Карантира, и даже мужчины с оружием, что стояли в стороне, медлили, не готовые сразу стрелять.

- Вы не можете! Не можете жечь живых в огне!! Ты не можешь!!! - кричала Мари всем сразу и кому-то одному, и совсем не Мозесу.

Там стоял Джозеф, замерев как истукан, а с ним рядом и Абигейл, и ее старший сын, мальчишка, что спрашивал Питера о рисунках.

И на лице Джозефа был ужас понимания.

- Решил поиграть в суд Линча, Мозес? - Карантир щелчком взвел револьвер. - Сжечь кого-то всей толпой, чтобы повязать людей кровью. Ещё раз!

- Это демоны! - хрипло выкрикнул Мозес, кулаки его сжались.

- Это живые! Не смей жечь живых! Не смейте! - голос Мари сорвался.

- Здесь творится чертовщина! – выкрикнул кто-то из толпы.

- В доме туман! Не можем войти внутрь!

- Вас не приглашали в этот дом! – рявкнул Карантир. – Или ты, Мозес, всегда рвешься в чужой дом незваным? Или здесь дом - это проходной двор? У нас в Аризоне за такое пускают пулю в лоб!

Карантир не поднимал револьвер, но успел бы. И те, с ружьями, догадывались, что успеет.

Вот только стрелять было нельзя.

А в доме тем временем замелькали тени, и высокая фигура появилась в дверях, встав прямо у входа и разом сделавшись отчётливо видимой.

- Мари! Это ты! - донёсся мужской голос словно со стороны. - Скорее заходи! И зови друзей. Вместе мы здесь продержимся!

Люди шарахнулись от дома. Кто-то охнул, вскрикнула женщина.

"Будь ты проклят, старый интриган..."

Питера шатнуло к двери, к стоячим камням у входа. Шагнет туда – и больше не вернется.

- Ни за что!! Я не войду! И вы не смейте входить! И ты! - Мари сверкнула глазами. Питер помотал головой, бросил взгляд на Мари и растерянно отступил назад.

- Мое дело здесь! - отрезал Карантир.

Но время было упущено, впечатление – испорчено.

- Так вот оно что! - воскликнул Мозес, перебивая его. - Смотрите, братья и сестры! Они не просто демоны! Они – слуги! Они прислуживают этим призрачным колдунам, сатанинским тварям! Мы боролись с ними столько лет, и вот теперь чужаки и ведьма вернули их из ада! Не выпускайте их! Пусть горят! И дьявольская семья, и их слуги! Пусть сгорят все вместе в очистительном пламени!

- Я никому не служу! - Карантир повысил голос, но внимание толпы уже ускользнуло. Теперь все снова смотрели на Мозеса, испуганно и завороженно.

- Твое слово – ничто! Ведь главный здесь он! - Мозес ткнул пальцем: Конгар теперь стоял перед входом и улыбался. - Вот виновник всех наших бед! Он вызвал к жизни белого демона! Он снова пытается убить нас, захватить наши земли! И сделать царство Божие царством Сатаны!

- Никогда я не встречал таких лжецов, как ты, Мозес! - прогремел вдруг ему в ответ Конгар, его голос, сильный и властный, разнёсся над поляной.

Мозес обернулся. Уставился на него.

И Карантир замер.

...Вот в чем дело.

Ненависть – ядовитая, застарелая, настоявшаяся.

Они ненавидят друг друга, но встретились впервые. За много лет. Вот так, лицом к лицу.

Пусть говорят. Пусть ненависть прорвется.

А он послушает.

- Не смей говорить о лжи, слуга Сатаны! Ты сам и есть ложь! - Мозеса переполняла ярость, он едва не задыхался. - Лицемерное чудовище, ты обещал нам добрососедство! Ещё тогда! А сам натравил на нас ледяного демона из преисподней! Сколько братьев погибли тогда, лучшие из нас, защищая ближних! Кто, как не истинный дьявол, способен на такое! А когда мы уничтожили вас, сам Сатана прислал своих слуг сюда, тебе в помощь!

- Ты, проклятый, лживый властолюбец! Ядовитый язык! - Конгар выпрямился, сделавшись выше всех, его голос зарокотал эхом в лесу. - Это твой отец обещал нам быть добрым соседом! И вероломно напал на нас! Думаешь, я не знаю, кто вызвал к жизни белого демона? Он ваше создание! Твое, и твоего отца, и твоего… проповедника! – Он выплюнул это слово так, что толпа отшатнулась. - Вы сами его вызвали к жизни, ваша жестокость и вероломство породили его! А теперь вы снова пробудили его, и он пришел убивать, и ты, Мозес, тому виной! Как твой отец в свое время!..

- Мы покончим с демонами на нашей земле!! - заорал Мозес в исступлении. - С тобой, исчадие ада! А потом с ним! Братья, сестры! Слушайте меня!..

Он набрал воздуха в грудь, и в это мгновение тишины Карантир сказал спокойно, но слышно было всем:

- Шатуна больше нет. Я уничтожил его.

- ...лжешь!! - выдохнул потрясённо Мозес.

- Я уничтожил белого демона.

- Мы свидетели, - Питер поймал мгновение и выступил вперёд. - Белый демон покинул этот мир и больше не вернётся. Его душа обрела покой. Его тело захоронено на горе.

- Ваш остров в безопасности. Здесь нет никаких потусторонних тварей. Никто не угрожает смертью. Кроме вас самих!

Карантир обвел взглядом притихшую толпу.

- А главное, что я знаю - никто из вас не вызывал к жизни белого демона никаким колдовством. Потому что это сделал я сам!

Теперь даже Мозес сделал шаг назад.

"Я знаю, о чем ты подумал. Сколько крови это стоило, и чьей".

- Это я разбудил его неделю назад – по ошибке! И я же уничтожил его вчера. Исправляя сделанное.

Тишина стояла - как в глухую ночь.

- Такова правда. А не во взаимных проклятиях и обвинениях из ненависти.

- Чем докажешь свои слова? – Конгар говорил с надменным недоверием.

- Мы покажем захоронение шатуна на горе. Только сперва я расскажу кое-что ещё! - вскинув руку с револьвером, Карантир прервал начавшийся шум. - Я охотился на эту тварь! Потому, что за два дня до этого кто-то двуногий в белой шкуре с загнутыми когтями едва не убил моего друга Питера! Вот только кто это был, если шатуна разбудил я сам, в пещере на горе? Если он спал мертвым сном много лет, и даже его шкура сгнила от старости? Кто обрядился в белую шкуру, напал на мирного горожанина и нанес ему рану костяным острием? Уж не тот ли человек, который угрожал мне и до того, и после, требуя уехать? Вот он, здесь. И он мне ответит.

Карантир не отводил глаз, и Мозес взорвался:

- Ложь, снова дьявольская ложь!

- В вашем молитвенном доме, либо в доме самого Мозеса, где-то спрятана большая белая шкура, подобная той, что на шатуне, - Карантир вбил свою уверенность голосом, словно гвоздь, и обвел взглядом собравшихся. - Кто-то надевал ее, чтобы пугать – чужаков, или своих. Ты ее сам носил, Мозес, или нарядил послушного глупца? А кто-то ещё видел шкуру, даже не зная, что это!

- Дьявольская ложь! - заорал Мозес, но Карантир уже увидел главное. Томас, стоявший позади отца, отвёл глаза.

- Томас. - Парень вздрогнул. - Ты видел ее. Ответь, видел ли ты спрятанную белую шкуру в человеческий рост размером?

- Томас, - сказал Питер мягко. - Скажи не нам. Скажи правду своим братьям и сестрам. Во имя Господа.

Губы парня дрогнули, его взгляд метался – то на отца, то по сторонам, к людям, смотрящим сейчас на Томаса в потрясении. Он выглядел сейчас совсем мальчишкой, этот уже выросший, но сгорбленный, ссутулившийся парень, и смотрел на отца, нелепо вывернув голову снизу вверх – как будто в детстве его били, пока он не разучился держать её прямо.

- ...да, - сказал Томас с трудом.

- Болван! - Мозес не сдержал презрения - и словно на спусковой крючок нажал.

- Ты учил меня! - закричал Томас в отчаянии и внезапной ярости разом. Он был теперь в центре пустого круга, совершенно один. - Учил говорить правду братьям! Учил, что нельзя лгать перед Господом! Сам учил!!

- Прокляну! Ты, презренный сын, попадешь в ад!

- Ты хотел, чтобы я лгал? Да?? Скажи мне!! - голос мальчишки сорвался.

- Ты ничего не сделаешь ему, Мозес. Ты трус, - Карантир сощелкнул курок и опустил револьвер в кобуру. - Ты же ничего не рассказал своим братьям о том, как появился белый демон! Верно? Это случилось на твоих глазах! Это ты с отцом убивал индейцев на их стоянке, это ты слышал проклятие шамана! Двадцать лет назад! И не сказал братьям ни слова! Почему? Боялся, что не будут верить тебе?

Теперь его все слышат. Теперь никто не посмеет сказать – они не знали.

- Абрахам тоже был там и все видел. Он уже стар и безумен, но мы успели его расспросить. А ты знал - и молчал!

- О, я тоже знал это! - донёсся голос Конгара. - Какие же вы жалкие лицемеры!

- Конгар, не тебе говорить о лицемерии, - Карантир указал на него, и взгляды людей невольно обратились туда же. – Не хочешь ли поведать о своих интригах? Расскажешь, как поджёг гостиницу, чтобы стравить фермеров и горожан? Пытался похитить Мари и заставить ее молчать! Что еще я узнаю о тебе, подлец?

Краем глаза Карантир увидел, как побледнела Мари – но не проронила ни слова.

- Этим людям нечего делать на моей земле! - отрезал Конгар. - Мы пришли сюда прежде них - и вернём ее себе! Ты должен нам помочь - или не стоять на пути!

- Это наша земля! - заорал Мозес в исступлении. - И вы, исчадия ада и слуги Сатаны, сгинете отсюда по воле Господа!

- Молчать!!

Голос, которым Карантир отдавал приказы в бою, раскатился по поляне и эхом пошел по лесу.

- Вы, проклятые отцы, недостойные своих детей! - ярость рвалась наружу, и Карантир едва удерживал ее. – Ненавидьте друг друга! Убивайте друг друга, если хотите! Грызите горло друг другу! Но я не дам вам погубить детей! Они родились, чтобы жить! А не умирать и не убивать! - Горло на мгновение перехватило. Он шагнул вперёд, в пустой круг, где в центр одиноко стоял мальчишка Томас, положил руку ему на плечо, и тот вздрогнул. – Нет! Вы не пошлёте детей на смерть. Я беру ваших детей под защиту! Не смейте тронуть их! Даже думать об этом не смейте!

- Я с тобой, - спокойно сказала Мари, вставая рядом.

- И я с тобой, - Питер перехватил карабин. - В жизни ни в кого не стрелял. Но я выстрелю в любого, кто нападет на Мари. Или на моего друга Карантира. Или на Томаса.

Тишина.

- Мари…

- Отступись, отец, - и голос Мари стал твердым, как железо.

- Отец, не бери грех на душу! – крикнул Томас. Он так и стоял, не двинувшись, упрямо склонив голову. - Не начинай смертоубийство! Мы все просим тебя!

А Мозес озирался нетерпеливо и растерянно.

Он ищет поддержку, понял Карантир. Пытается зацепиться хоть за кого-то, и сейчас, пока ее нет...

- Все, кому дорог этот остров и жизнь на нем, - воскликнул Карантир, - идите к нам! Не бойтесь!

- Ничего не бойтесь и не страшитесь, - торжественно поднялся голос Питера. - Вспомните слова Господа! Ведь Господь – это любовь!

- Вы будете прокляты и сгорите в адском огне, - сказал Мозес хрипло. - Все казни египетские упадут на ваши головы!

"Лучших слов и желать нельзя".

- Идём к ним, - услышали они женский голос.

Абигейл подтолкнула сына и вышла вместе с ним из круга растерянных людей, присоединяясь к Карантиру и Томасу.

- Абигейл! – крикнул ее муж.

- Джозеф, ты знаешь, что надо сделать.

- Я тебе запрещаю! – взорвался Мозес.

- Она не рабыня тебе! – перебил его Карантир. – Не смей мешать выбору свободного человека!

Абигейл тяжело встала рядом с Мари. Сын стоял рядом с ней, упрямо хмурясь. А Мари вдруг улыбнулась – и встретила слабую улыбку фермерши.

- Джозеф, я всегда была на твоей стороне, - сказала Абигейл мягко. - Будь же и ты на моей. Прошу тебя.

- Ты предашь меня, Джозеф? - воскликнул Мозес с жаром. - Встанешь рядом с демонами? Предашь Господа? Станешь, как Иуда?

Странно было чувствовать, как эти слова разбивают что-то незримое. И делаются последними. Джозеф расправил плечи, посмотрел на Мозеса прямо и сказал – так, словно произносил проповедь на собрании в молитвенном доме, а не стоял в лесу среди тумана:

- Я следую за Господом, но не ты мой Господь, а Иисус Христос. Я внимаю слову Господа, но не Абрахам пастырь мой, а Иисус Христос. Господь непогрешим, а ты можешь ошибаться. И ошибаешься сейчас.

- Ты...

- Ты – ошибаешься, Мозес. Хватит проклятий. Вернись в свой дом. Подумай о своих грехах. Мы не пойдем за тобой больше.

Он тяжело прошагал к Абигейл, встал рядом и взял ее за руку.

- Я люблю тебя, Джозеф.

- И я тебя.

- Идите к нам, братья. И ничего не бойтесь, - воззвал Джозеф, и толпа рассыпалась.

Больше не было общины, соединенной одной волей. Люди разбредались, многие подходили к Джозефу и Абигейл, другие отступали, собирались в кучки в стороне. Вскоре возле Мозеса осталась лишь небольшая группа - двое мужчин постарше и две совсем старых женщины, и те беспокойно и растерянно озирались. А Карантир все смотрел на него, не отрывая взгляда. И Мозес молчал.

- Вы будете прокляты! – заговорил Мозес наконец, но уверенность ушла из его голоса. - Эта земля...

- На этой земле будут просто мирно жить, - оборвал его Карантир.

- Он вам не даст!

- Кто здесь, кроме вас двоих, ещё хочет войны и крови?

- Моя семья пойдет со мной, - бросил Конгар со злорадством. Он все еще стоял у порога, наблюдая. - Наша любовь останется в нашей семье. Она не для вас.

- Я не пойду с вами! - закричала Мари, и люди вокруг вздрогнули и повернулись к ней. - Не теперь, когда ты едва не уничтожил нас снова! Хватит! Эван! Иди ко мне!

Он шагнул из-за спины Конгара - высокий блеклый парень. Ни на кого не глядя, перетек порог каменного дома и молча, переступая словно через силу, подошёл к Мари.

- Вернись, - приказал Конгар из-за порога, уверенно и привычно.

Но Эван остался. На отца он не смотрел - глядел в сторону.

- Вернись, я приказываю!

- Он не будет.

Теперь это была женщина.

Она переступила порог легко, и длинное платье послушно колыхнулось, не мешая ей идти мимо Конгара и встать рядом с детьми.

- Я устала, - сказала она Конгару негромко. - От твоих пустых идей, от твоих бессмысленных планов, от жертв сейчас, чтобы было твое "потом, когда земля будет наша"... Они никогда не сбудутся! У нас появился шанс что-то исправить - и ты готов пожертвовать им в безнадежной борьбе!

- Ты предаешь меня, Норвенн?

- Ты - предал нас, - отрезала она. - Мы здесь, а ты сидишь за порогом в бессмысленном прошлом, полном призраков былого величия и важности. Ты не тот, что был, и мы не те. Но у нас есть шанс на новую жизнь. Иди к нам. Воспользуйся им.

Конгар молчал. Он не смотрел на нее. Он стоял на пороге, между двух камней, один, и сверлил взглядом Мозеса. А тот смотрел на Конгара, удивительно похожий сейчас на него, с такой же тяжёлой ненавистью на лице, от которой скрипят зубы и желваки мышц перекатываются по лицу.

...Мгновение, и Мозес развернулся и пошел прочь.

Две старые женщины поспешили за ним, что-то твердя, но он даже не посмотрел на них.

Конгар смотрел ему вслед неотрывно, пока Мозес не скрылся за деревьями. А потом отступил за каменную стену и пропал сам.

Часть 20

Ветер пробежал по деревьям и сдёрнул туман, как плащ с веревки, мокрые сумерки таяли под солнцем, словно и не было. Люди озирались растерянно, приходя в себя под солнцем и, кажется, спрашивали себя, как они здесь оказались.

Неужели они вправду собирались жечь старый, уже горевший когда-то дом...

Неужели в нем вообще могут жить, даже эта несчастная семья, едва сумевшая сделать хоть какую-то крышу над головой на пожарище…

Джозеф стоял рядом с Мари и Карантиром, и одной рукой сжимал ладонь Абигейл, а другой крепко держал за локоть Томаса. А Томас смотрел на лес, вслед своему отцу, и молчал, не шевелясь, словно сил у него не было больше ни на что.

А рядом с Мари теперь была Норвенн, держа за руку своего блеклого сына. Она была выше Мари – но сейчас казалось, что наоборот.

- Господи, прости нам грехи наши, ведь не ведаем мы, что творим, - сказал Джозеф, глядя себе под ноги. И вздохнул.

- Создатель добр, - ответила Мари. - Он простит нас.

Ее мысли были где-то очень далеко.

Она согнала их прочь и улыбнулась Джозефу.

- …Все закончилось, - сказал Карантир уже почти спокойно. - Не будет здесь больше ни демонов, ни призраков, ни крови, ни войны. Но помните - вам придется защищать друг друга. Я живу далеко и не всегда смогу приехать, чтобы помочь.

- Я обещаю, - Джозеф смотрел на Мари и Норвенн, держа за руку жену, а люди вокруг - на Джозефа, с удивлением и надеждой, словно он прямо сейчас, каждым словом, собирал для них что-то новое взамен разрушенного. И с особой надеждой смотрел на него мальчишка Томас, и казался сейчас лишь чуть старше его сына. - Обещаю жить в мире и добром соседстве со всеми, кто живёт в мире и добром соседстве с нами. И защищать их.

- Я тоже, - сказала Мари, улыбаясь. - Я тоже.

И вслед за ней и Норвенн слабо улыбнулся выцветший Эван.

*

Пуритане ушли первыми. Джозеф позвал всех вернуться домой, и одни за другим, они созывали друг друга и брели вниз, к тропе, пока на поляне не осталось никого. Уже удаляясь, они затянули песню – какой-то гимн или псалом, – и их пение доносилось от тропы, пока не утихло совсем.

Только тогда Норвенн перебросилась несколькими непонятными фразами с дочерью и беззвучно увела печального сына к остаткам дома Мари.

А Карантир сидел на бревне на краю поляны и хотел только лечь и уснуть прямо здесь во мху. Никого не видеть, никого не слышать и не решать ничьи проблемы больше.

Лишь позже, когда все удалились достаточно, они пустились втроём в обратный путь к поселку - и путь этот показался Карантиру длиннее, чем подъем и спуск с горы, вместе взятые. Он шел медленно, тяжело опирался на трость, и казалось, даже каблуки сапог уходят в землю больше обычного. Да и остальным было нелегко.

- Значит, в этом все дело? Всего лишь давняя ненависть двух стариков... - пропыхтел Питер позже, на тропе, где ветер с моря ободрил их.

- Лишь отчасти, - выдохнул Карантир. Налег на посох сильнее.

- Тот, кто ненавидит, мстит всем - и виновному, и нет, и слабому, и непричастному, - Мари была бледной, и злые красные пятна на ее щеках были особенно заметны, совсем как у самого Карантира. - Солдаты и пуритане отыгрались на индейцах за войну с британцами. Белый шатун убивал без разбора своих палачей и невинных фермеров. Мозес и Абрахам мстили за это моей семье. А мой отец, едва вернувшись, поджег гостиницу мистера Аллена, который приехал годы спустя и вообще ничего не ведает! И что дальше, кто пострадал бы следующим, и еще, и снова? Когда бы все закончилось?.. О, как же это несправедливо! Как смели они, каждый из них, поднимать руки на невинных!

- Но все же вы смогли их остановить! Переубедить...

- Убедить? Хотел бы я верить, - сказал Карантир мрачно. - Нет. Пусть воюют дальше. Но сами. Без детей. Без вас. Одни.

- Ты нарочно их столкнул и оставил одних!.. Это вышло очень удачно. Я восхищен.

Карантир остановился и посмотрел на море.

- Только раньше я убил бы их, - сказал он.

Тропа вилась среди камней и деревьев и казалась бесконечной.

- Завтра мы с Питером отправимся к пуританам, узнаем, все ли в порядке, и подтвердим наши договоры, - объявила Мари. Питер тут же расцвел и улыбнулся сквозь усталость.

- Я пойду с вами, - сказал Карантир.

- Нет. Ты будешь лежать и отдыхать. И пить кофе в гостиной. Мы справимся сами, - постановила Мари.

Карантир тихо зарычал.

- Не спорь, не надо. Если это ваша семейная черта - позволять внутреннему огню сжигать вас без остатка - то поразительно, что вы еще живы, - сказала она, делаясь на мгновение куда старше и серьезнее с виду.

- Вы...

- Ты сам сказал – все закончилось. Судьба острова больше не в твоих руках.

Карантир только махнул рукой, признавая ее правоту.

После этого они молчали долго – почти до самого поселка. Ветер утих, летний вечер обнимал их, как подогретая вода, снимающая усталость. Невыносимо хотелось лечь. Карантир шел все медленнее, Питер изрядно опередил его и скрылся за очередным поворотом.

И тут Карантир остановился.

- Ты больше мне ничего не должна, - сказал он.

Мари обернулась - и упрямо качнула головой.

- Ничего не изменилось.

- Ты не из моих верных и не можешь служить мне вечно.

- Я не служу тебе, Карантир. Но я должна жизнь.

- Ты уже дважды вытащила меня из-за порога.

- Это ничего не значит. Я дала слово, его нельзя взять обратно. Оно навсегда.

Она посмотрела на него в упор. Ее глаза теперь были серыми, как туманное море.

- Ты знаешь, что такое слово.

О, как хорошо он это знает!

Он сдержал воспоминания, как воду за плотиной, чтобы не захлестнули с головой. Выдохнул резко, прогоняя их.

- Да, - сказал он наконец. – Поэтому теперь моя очередь. Я, Карантир Фэйнор, даю слово, что никогда, ни живым, ни мертвым, я не попрошу тебя отдать долг жизни. Он останется невостребованным навсегда.

Мари подняла голову и улыбнулась.

- Где вы? – крикнул впереди Питер.

В лесу уже сгущались сумерки, когда тропа выпустила их на берег – тот самый, где две недели назад Питер стоял со своим мольбертом и рисовал лед на камнях. Сейчас на них падали лучи заходящего солнца – и они же ярко высветили двухмачтовую шхуну в проливе, напротив поселка: незнакомый корабль стоял на якоре, подобрав паруса.

- Кто это? – удивленно спросила Мари.

- Никогда её здесь не видел, - ответил Питер.

Последний участок пути дался легче – словно солнце само поделилось с ними силами.

А в поселке было шумно. Люди толпились на улицах - казалось, все до единого вышли поглядеть на корабль. Среди рыбаков мелькали моряки в форме, несомненно из команды шхуны, а от причалов доносилась музыка - губная гармошка и какая-то трещотка.

- Что случилось? - спрашивал Питер.

Ответ они нашли перед гостиницей. Высокий мужчина в белом костюме и капитанской фуражке обнимал за плечи взволнованную Рэйчел и что-то говорил Аллену, а рядом с ним, слегка смущенная, стояла молодая и тоже высокая женщина в дорожном платье.

Рэйчел заметила их первая.

- О Господи, это вы! Вы целы! Джеймс, я все расскажу потом! Это мистер Карантир Фэйнор, Питер Росс и Мари...

- Мари Корриган, - улыбнулась она. - Но пожалуйста, зовите меня по имени.

Брови Рэйчел поднялись, но она только улыбнулась.

- А это мой сын, - сказала она с гордостью.

- Капитан Джеймс Керри, - представился мужчина с достоинством. - Рад знакомству, мадам, рад встрече, господа. И позвольте представить: Ребекка, моя жена.

- Взгляните на ту красавицу в проливе! Мой сын – хозяин этого чудесного корабля!

- Ее зовут "Элен", - гость улыбался.

- Очень рад знакомству, капитан Керри, - ответил Питер за всех.

И началось новое испытание под названием "светская беседа".

Капитан Керри только что прибыл, был в отличном настроении и очень хотел узнать, что здесь произошло. Особенно в последние дни, о которых долетели странные слухи даже до Барьерной гавани, где шхуна стояла перед тем. И хотя Карантир больше всего желал остаться один и добраться до постели – но вежливость требовала оставаться. И потому он стоял рядом и слушал капитана и Питера, благородно взявшего беседу на себя, выжидая, когда можно будет незаметно исчезнуть.

Но момент всё не представлялся, потому что капитан Керри хотел говорить о белом шатуне.

Конечно, он уже знал все слухи, что бродили по городку. Конечно, у него было свое мнение. И конечно, он не верил в индейские легенды. Все это вымыслы, фантазии – рассказы о чудовищах, вендиго, о духах предков... Нет, говорил он уверенно: скорее всего, речь идет о гигантском медведе, может быть, даже неизвестного науке вида. В конце концов, далеко не все крупные животные еще описаны в Африке и в обеих Америках...

Карантир молчал, пока Джеймс рассуждал об этом с высот своего опыта путешествий и кругосветных плаваний, но время шло, и он медленно закипал. К счастью, несмотря на некоторую склонность красоваться, практичность капитана взяла верх, и он, наконец, заговорил о деле: что завтра же выделит людей в отряд охотников, и они пойдут с оружием прочесывать гору – ни один хищник не скроется. Собравшиеся послушать капитана местные жители закивали.

Карантир поднял руку, остановив эту речь.

- Не нужно, - сказал он. - Это существо больше никого не побеспокоит. Оно мертво.

- Я надеюсь, вы расскажете об этом? - спросил капитан Керри одновременно с любопытством и некоторой ревностью человека, у которого одной репликой забрали роль главного героя и победителя чудовищ.

Становиться центром собрания Карантиру хотелось меньше всего - но успокоить жителей было необходимо. И потому он сообщил, что существо, действительно напоминавшее огромного старого медведя, нашлось мертвым на горе, где оно пряталось в расселине; что оно было настолько старо, что частично истлела даже шкура, и что его останки захоронили там, где нашли. А нападение на Питера, которое так всех встревожило, было намеренной мистификацией со стороны злоумышленника из пуританской общины. Эту подлость сегодня сумели раскрыть, и этот человек уже наказан.

Он рассказывал, а Рэйчел смотрела на него с немым упрёком - уж она точно знала, что он скрыл слишком многое. Но молчала. Ей можно будет рассказать больше, думал он. Но позже.

Исполнив ритуалы вежливости и передачи знаний, Карантир сослался на усталость и попросил Питера продолжить рассказ, а сам тихо отступил к дверям гостиницы. Питер подхватил, начал радостно говорить о красотах Акадии, о планах прославить эти места своими картинами, и о том, как здесь будет хорошо после того, как останутся позади старые раздоры – здесь капитан горячо закивал головой, соглашаясь.

Над морем сиял ярко-алый закат, а у дверей гостиницы теперь горели не масляные светильники, а лампы Арганда с отражателями, принесенные с корабля. Музыканты готовились к танцам, пробовали скрипки, а какой-то моряк уже начал отбивать каблуками бодрый ритм прямо на крыльце. Люди толпились у входа и в холле. Здесь были моряки в фуражках и рыбаки, мужчины и женщины, старики и юноши, все они оживлённо разговаривали, шумели, спорили, размахивая руками и стаканами, и пробраться сквозь эту толпу вдруг показалось от усталости не легче, чем через отряд вооруженных врагов.

Он отступил назад и бежал с поля боя, скрывшись за углом. Увидел распахнутые по случаю летнего вечера окна в коридоре - и забрался в дом через них.

Вслед ему неслось:

«Наполним же сидром снова стаканы,

И выкинем прочь пустые бутылки!..»*

Под эту песню Карантир закрыл за собой дверь и обнял наконец подушку на кровати с чувством совершенного счастья.

Часть 21

Пять лет спустя

Брат рассказывал, что в Акадию ходил из Портленда маленький почтовый пакетбот. Но Куруфин ехал туда рейсовым пароходом, в каюте первого класса. Пассажиров на корабле было немало, и сейчас они толпились на палубе, ожидая высадки.

А на берегу светлели дома - едва ли не вдвое больше, чем в воспоминаниях брата. Новые гостевые дома поднимались вдоль берега и поодаль среди деревьев. У причала суетились люди, и совсем никак это не походило на малолюдный дикий угол мира.

И все же морской берег охватывал великолепный, такой суровый и грозный с виду еловый лес, вздымаясь холмами, и вдали раздвигала их плечами округлая гора с безлесной вершиной, сияющей под солнцем оттенками розового. И мерно шумело холодное море, для которого невелика разница между малым пакетботом и рейсовым пароходом.

Едва пароход причалил, часть пассажиров поспешила на берег. Мальчишки на пристани подхватывали их багаж и несли к домам: приезжие торопились первыми занять комнаты в домах и гостиницах.

Но Куруфину торопиться нужды не было – его ждали. Все было договорено по телеграфу.

Хозяин старейшей гостиницы поселка сам встретил его на пристани - невысокий, плотный джентльмен, которого Куруфин выхватил взглядом ещё с палубы. Кажется, мистер Аллен совсем не изменился за эти несколько лет, и можно было лишь порадоваться этой неизменности.

Аллен проводил гостя в угловую комнату второго этажа с окнами на море и сообщил, что именно ее занимал Карантир пять лет назад. Других свободных комнат в гостинице не было, ни в этом доме, ни в соседнем. В холле толпились люди, пахло табаком, хорошим кофе и свежей зеленью.

Карантир говорил, что мог бродить здесь целыми днями по холмам и склонам, не встречая никого. Похоже, теперь об этом можно было лишь мечтать.

Неудивительно, что он приезжал сюда лишь из чувства долга. Он принес сюда мир и покой - и вслед ему в этот мир ринулись множество чужих людей, чтобы насладиться этим покоем и этой красотой.

Какая насмешка.

Куруфин открыл окно и некоторое время смотрел на море и слушал шум волн, который охватывал весь дом, заглушая голоса в холле гостинице.

Потом он достал из чемодана небольшой свёрток, прикрыл окно и спустился в поселок.

Поселок действительно разросся. Возле старых домов, у дороги вглубь острова, словно отодвигая собой новые постройки, простирался открытый участок земли с гранитным камнем посередине. Здесь зеленела пышная, нетоптанная трава. "На этом месте будет построена церковь прихода Святой Марии у моря", - сообщала надпись на камне. А немного дальше стоял новенький деревянный указатель: "Береговая тропа".

Да, подумал он, именно туда.

И все же не так печально все оказалось. Возле поселка в лесу и на тропах ему в самом деле встретились гуляющие, но но стоило отойти подальше – и люди исчезли. Лишь один художник встретился Куруфину после этого - он стоял у поворота, с которого открывался панорамный вид на море, делал торопливые карандашные наброски в альбоме, прямо на ходу, перебираясь с камня на камень. Куруфин даже остановился и присмотрелся, но нет, на описание этот человек не походил. А дальше тропа сделалась безлюдной.

Путь займет четыре с лишним часа или немного больше при дожде, говорил Карантир. Куруфин прошел его за три с половиной.

Расчищенная, нахоженная тропа вела его, то уводя на гранитные холмы в лес, то спускаясь обратно к морю и ведя вдоль скалистого обрыва. Холмы уходили в море, поднимаясь лесистыми островами из темной воды. Холодные волны просвечивали, как бериллы и аквамарины. Огромные розовые валуны гранита погружались в прибой. В дождь и в туман они, наверное, станут призрачными и лёгкими, словно граница яви и той стороны, но сейчас яркий солнечный свет придавал им неумолимую реальность.

Табличка "Гомстед Питера и Мари Росс. Прохода нет. Частная собственность" нашлась у очередного маленького перекрестка, и Куруфин свернул.

Тропинка разветвилась, левая повела по склону вдоль берега, взобралась повыше, и вдруг ели расступились и открылась зелёная поляна. Из травы поднимался дом - сложенный из грубого камня и с лёгкой террасой на столбах вдоль передней стены, как обычно в этих местах.

В стороне у мольберта стоял молодой человек и сосредоточенно работал. На его холсте уже проступали очертания леса и моря.

А на террасе в кресле сидела темноволосая девушка, и её он узнал сразу. Она шила и напевала, игла мелькала в тонких пальцах.

И свет иначе играл на ее волосах.

- Доброго дня, мистер Куруфин, - сказала Мари, улыбаясь.

...Питер выпил с ними чаю по случаю знакомства, извинился и поспешил к своему мольберту - не хотел упускать дневной свет.

- Мой брат просит прощения, что не приехал на вашу свадьбу, - сказал Куруфин после небольшого молчания. - Он передает, что очень рад, что ваш союз состоялся.

Карантиру пришлось кое-чем пожертвовать, чтобы Куруфин согласился передать его извинения, но об этом говорить не стоило.

- Мне жаль. Я отправила ему приглашение и надеялась его увидеть.

- У него были важные дела.

- Конечно, важные. Я его прощаю. Он ведь не давал слова быть на празднике.

- Он держит свое слово.

- Я знаю. Но просить помощи не было нужды. Мы добрые соседи с общиной Джозефа. Они тоже держат слово.

- А остальные?

- Все хорошо, - улыбнулась она. - Рыбаки и их гости нас не боятся - да и что нам делить? Море? Мы дружим с семьёй Керри, а их уважают на всем побережье. Они живут вместе в Доме на холме – капитан, его жена Ребекка, и дети, и Рэйчел… Мы ездим к ним в гости иногда. У них все хорошо и будет хорошо, и дом наших друзей не трогают бури, и капитан ходит вдоль берега, под всеми взглядами, и его плаванья будут успешны, и его корабль не сядет на мель. Знаешь, брат Карантира, на остров даже вернулись несколько индейских семей, на свои стоянки по ту сторону горы. Они говорят, что снова могут здесь дышать.

- А туристы вас не беспокоят?

- Они побудут и уедут. И знаешь... Мальчишка Томас хочет тоже построить гостиницу. Карантир всегда спрашивал о нем. А Томас так боится его...

- Ваши старшие, - сказал Куруфин. - Как они теперь живут?

- Они построили большой круг, и теперь их никто не побеспокоит - там, внутри. Эван с ними. У них много места, и здесь они почти не появляются.

- Значит, тебе точно некого бояться? - спросил он.

Мари улыбнулась.

- Отец там, с ними. Он мог выбрать иначе, но тогда у него бы не было семьи и дома. Но мой дом здесь. Я навещаю их, но всегда возвращаюсь на эту сторону. Ты хотел спросить другое?

- Я хотел спросить, когда пришел - не желала бы ты... Не желали бы вы уехать? После всего, что было? Впрочем, я, кажется, знаю ответ.

- Ты знаешь, родич, - кивнула она. - Я уже вернулась сюда, после того как ушла. Я проснулась однажды заново здесь, в Акадии. На поляне, под которой гранит, на которой сосны и небо, где слышен шум моря, которое бьется о камни... Это мой дом. Это мой мир. Посмотри!

Она развела руками, словно хотела его обнять.

Нет, не его – солнечный день, поляну на склоне, яблоневый сад и лес вокруг, корни, тянущиеся по гранитным рёбрам, и древесные руки, протянутые к яркому солнцу. Острова купались позади них в море под густо-синим небом. Вершина горы склонилась над ними на мгновение. И Питер вдруг отвлекся от работы, улыбнулся ей и снова макнул кисть в краски.

- Et in Arcadia ego.

Куруфин улыбнулся и чуть склонил голову.

- Счастье здесь и сейчас.

- Да.

- Люди боятся счастья. Каждый его миг они все равно думают о том, что оно временно.

- Они боятся, - печально отозвалась Мари. – Боятся чувствовать счастье в полную силу. Боятся потерять его. И травят себя этим страхом. К счастью, не все. Вот, Питер рисует, я смотрю на это, и мы счастливы. Мы вместе пьем чай, вместе играем на флейтах - у Питера новая чудесная флейта, а я всё берегу тот маленький вистл. А когда я в гостях внутри круга, Питер ждёт меня дома, потому что обещал никогда не заходить в круг моих старших, и я помню об этом и слышу, как он меня ждёт – и это счастье. Передай это Карантиру. Обязательно. Это он сделал, чтобы было так.

- Я передам, - пообещал он.

...Свёрток Куруфин достал перед тем, как уйти.

- Он просил передать. Пусть и с опозданием... Это подарок на вашу свадьбу.

Там лежали две резные свирели, совсем одинаковые, только одна из бледного белого дерева, подобного слоновой кости, другая из сумрачно-темного.

Первые ноты Мари и Питер взяли одновременно.

Послесловие

Питер и Мари Росс прожили долгую, тихую и светлую жизнь. Их дети выросли и разъехались по Америке, затерявшись в её бескрайних просторах. Питер рисовал всю жизнь, но так и не стал знаменитым художником, как мечтал в юности, — но, кажется, ничуть об этом не жалел.

Когда в приходе открыли церковь Святой Марии-у-моря — еще ту первую, деревянную и скромную, — Питер подарил ей несколько своих картин. Говорили, что на них море будто бы по-настоящему дышало, парусники покачивались на волнах, ветер шевелил лапы елей, а гранитные скалы сверкали отблесками, словно покрытые льдом. Но, разумеется, это были просто картины. До наших дней они не сохранились, как не сохранилась и сама та первая церковь, позднее заменённая каменной. Сейчас это считается не более чем красивой местной легендой – в одном ряду с индейскими легендами о белых шатунах и историями об акадийских домах, где живут призраки.

После взлета туризма, когда Барьерную Гавань застроили отелями, движение за сохранение дикой, почти нетронутой природы острова получило настоящий размах. В начале двадцатого века были предприняты усилия по созданию здесь национального парка, первого на востоке страны — в одном ряду с Йеллоустоном и Йосемити. Лицом этого движения стал Джордж Бакнем Дорр из Барьерной Гавани, но Питер и Мари были в числе тех энтузиастов, кто помог сохранить облик Акадии навсегда. Их борьба увенчалась успехом: в 1919 году, по указу президента Вудро Вильсона, был учреждён национальный парк Лафайет, переименованный спустя десять лет в Акадию.

Рейчел Керри жила еще долго и скончалась в глубокой старости — ей было далеко за девяносто. Её сын с семьёй остался жить в Доме-на-холме; дом стоит там и поныне, а история этой семьи теперь известна каждому, кто интересуется прошлым Акадии. Но в хрониках не упоминается, что Питер и Мари Росс были частыми гостями в том доме — и принимали семейство Керри у себя, в доме среди яблоневого сада над морской бухтой с гранитными берегами.

Сама усадьба Россов и ее окрестности остались нетронутыми. Ни строительный бум, ни прокладка новых дорог, ни мода на виллы, охватившая окрестности Барьерной Гавани и даже склоны Маунт-Дезерт (той самой горы, которую раньше называли Горой Первого Света), ни большой пожар 1947 года не коснулись этого уголка. Лишь рыбацкий поселок понемногу разрастался, а в долине, близ старых ферм, разбили сад азалий. Поговаривали, будто владельцы того сада были непростыми людьми, будто они принадлежали к тем особенным семействам Акадии, что века назад строили те самые сгоревшие дома, где водятся призраки, и что таких семейств на острове не один десяток. Но всё это оставалось слухами. Как и история о круге из камней, куда ушли старшие из рода Мари, со временем тоже ставшая легендой. Говорили, что он зарос лесом, и найти его теперь невозможно в густом ельнике, полном мшистых валунов.

Известно лишь, что когда пришла пора Питеру и Мари уходить, они передали свой дом, землю и яблоневый сад в дар национальному парку.

И построили круг из камней.