Академия Рябиновой Долины

Пролог и глава 1

Отчего нам не везёт? Кто подскажет, кто поймёт, Отчего нам так давно не везёт? Будем делать всем назло Вид, что крупно повезло, И тогда нам всё равно повезёт!

В. М. Татаринов.

Пролог.

Осторожно, но настойчиво стучу в темно-бордовую дверь. Характерного такого оттенка.

Деваться-то мне всё равно некуда.

Грубое, недовольное «Войдите» отрезает последние пути к отступлению. Будто декана за моей спиной было недостаточно.

Впереди - предупреждающий перестук копыт. Препод за кафедрой возмущенно встопорщил бороду и тряхнул густой гривой.

Лектору не нравятся опоздавшие или просто лично я? Как обычно?

Сорок пар глаз матерых оборотней-охотников уставились отнюдь не дружелюбно. То ли на мой наряд, то ли на всё вместе.

Эй, что вы имеете против голубого шелка платья и модных золотистых сандалий? Ну и против моих свежевымытых темно-бронзовых локонов? Или так и лучащихся обаянием зеленых глаз?

Ладно. Отступать некуда. Мне же фактически повезло. И вообще потрясно везет в последнее время. Продохнуть не успеваю. Поперло так поперло.

Вот, например, я теперь учусь здесь...

Глава первая.

Платье реально мерзкое. Дурацкое, серое, бесформенное, вышло из моды еще лет десять назад. Если его вообще с ней знакомили.

И большевато. Мне. Даже в груди.

Про всё прочее вообще скромно умолчим. Там двух меня запихнуть можно. И вполне себе с комфортом.

Мышастое платье-балахон. В таком – самое то в бедный монастырь. А лучше — в нищий и голодающий. Где умерщвляют бренную плоть не для галочки, а с огромным и пламенным энтузиазмом.

Ну, не туда, так в бесправные приживалки к старой склочнице.

Еще можно в бедные сиротки-гувернантки – в самую отвратную и ханжескую семью.

Теперь длинные, вьющиеся волосы – в тугой пучок. Зачесать как можно глаже. Стянуть предельно туго. И перевязать старой, пыльной лентой цвета дохлой моли.

Со шпильками всё же лучше не рисковать. Я все-таки юная девица, а не домоправительница в годах. Да и кто мне их отдал бы? Или специально покупали? Тратили на меня драгоценные деньги? Целых несколько медяшек? Всего лишь на меня?

Крем – для серости и неровности кожи. Ровным слоем, чтобы казался естественным. Хватает всего часов на пять... ничего, потом можно обновить. У меня есть запас. И я умею прятать.

Почти всегда. А когда не могу — мне и не требуется.

Туфли старые, из сундука мачехиной компаньонки. Платье – оттуда же, если честно. Компаньонок мачеха подбирала не только немолодых и непривлекательных, но еще и отвратно одетых. А если считала недостаточно бесцветными, исправляла ситуацию по мере сил. С энтузиазмом тех самых монашек — из голодающего монастыря.

Ну, или их отнюдь не голодающей настоятельницы. Искренне считающей, что других нужно умерщвлять очень активно. А вот себя любимую — вовсе даже излишне.

Такие монастыри я видела...

Жаль, нельзя еще золы в волосы набить — для полноты образа. Но настолько переигрывать всё же не стоит.

Всё, я готова.

Можно идти. Дряхлые, тяжелые туфли разношены, но достаточно жмут, чтобы испортить мне походку. Даже без особых усилий.

Это фигура у меня прилично тоньше компаньонкиной. А вот размер ноги – больше. Сейчас, во всяком случае.

Всё, в замке похоронно скрипнул ключ. А тяжелые шаги я расслышала и раньше. За мной пришли.

Стражу я не знаю: все новые. В окно я правда следила... должна же понять, как кто движется. Насколько ловко, насколько быстро.

Они даже раз тренировались у меня на виду.

Слабаками не выглядят. На страже всё же мой враг решил не экономить. Проще на еде для пленниц. Ну и на всём прочем – для них же.

Знакомые (только малость подободранные) коридоры родного особняка я пережила спокойно. А вот бывший папин кабинет — нет. Только не сорванные со стен охотничьи трофеи - медвежьи и львиные шкуры. И не уже вынесенное куда-то мое темно-малахитовое бархатное кресло. Оно-то чем помешало? Не новое ведь. Тоже планируется загнать подороже? Или уволочь в самое дальнее поместье, там запереть вместе с прочей мебелью... и пусть его жрет голодная моль. Кроме нее, добычу нового хозяина не увидит никто.

Такие всё предпочитают сгноить.

Ну и у каждого свои трофеи. У папы - охотничья добыча. У этого - чужие потертые кресла.

Правда, папино он оставил. На прежнем месте - у камина. И в нем с удобством расположился сам. Нога за ногу.

Не затем ли вынесли мое, чтобы мне точно пришлось стоять? Потупив взгляд, разумеется?

А то еще взгляну на собеседника сверху вниз. Правда, такое ему светит, даже если он встанет. Или я тоже присяду.

Забавно, что сам он - вроде тощий, аж усохший, а брюхо есть. Совсем, что ли, не двигается?

Кстати, запах уютно трещащих дров - тоже иной. Такие горят в приютах и бедных домах. Дымящее гнилье. Когда нет ничего другого.

Гелию и мачеху подобное могло бы напугать, но меня даже ободрило. Слишком о многом напомнило.

Брезгливый взгляд незваного гостя в мою сторону сомнений не вызывает: я ему не нравлюсь. Не больше, чем зеркалам. Не тому побитому осколку из кладовой, что сейчас неумело украшает ободранную стену, а другим - побольше. Одно отсюда тоже вынесли - вон очередная пустая дыра справа. А в коридорах были другие, в тяжелых рамах - уже во весь рост. Там тоже теперь одинокие, бесприютные дыры. Шелковые обои под зеркалами уже вытерлись. А новые этим стенах больше не светят.

Ну, не при нынешнем хозяине.

За такими, как мой дядя, случайно уцелевшая родня порой наследует очень многое. Они ведь только копят всю жизнь, ничего не тратя.

Но этот начал копить только после папиной смерти, так что...

Кстати, зеркальному осколку я тоже вряд ли нравлюсь. Если ты сам непривлекателен - это еще не значит, что и вкуса лишен напрочь.

Новому хозяину я не глянулась бы в любом случае. Но в таком виде меня еще и фавна с два продашь. Преобразить – этому мозгов не хватит. Как и найти тех, кто умеет. Да еще и на такое разориться. Вряд ли для него даже моя жизнь стоит дороже пыльной ленты в моем пучке. Про мышастое платье уже скромно умолчу.

Вот для любого монастыря я гожусь идеально. Уже ничего не убавить и не прибавить. Только волосы под куколь убрать, а сначала — обрезать. Монахине лент не положено. Вообще никаких.

Ну еще пригожусь для места затурканной компаньонки. Или «знающей свое место» гувернантки. Готовая серая, пыльная мышь. Тихая и послушная. Некрасивая, никому не нужная девица. Заготовка для будущей старой девы.

«Скромность — лучшее украшение девушки». И первейшее средство таковой навсегда и остаться.

Если, конечно, ты при том не сказочная красотка. Тогда есть шанс еще загреметь в бордель для моряков. Или в игрушки к старому извращенцу. Такие как раз любят скромниц.

А вот молодые кавалеры — никогда.

Прищуренные, крысячьи глазки внимательно изучают мои руки. Особенно – застарелые мозоли.

- Ты что, мыла полы? – брезгливо морщится собеседник. Обращаться ко мне по имени – много чести.

И хорошо. Оно у меня красивое. Неприятно, когда произносится такими губами.

- И полы мыла, и камины чистила, - покорно киваю я. – И дорожки мела, и дрова колола, и розовые кусты садила. Как матушка прикажет порой: чтоб пока сорок кустов не посажу – спать не ложилась...

Он явно жалеет, что мачехи в доме нет. Уже нет.

Что так досадно поторопился.

Правда, по совсем другой причине. Я ему по-прежнему не нравлюсь. Но это еще не значит, что нравится мачеха.

Как и вообще любая женщина.

Папа порой шутил, что его кузен — истинная «старая дева в старомодных штанах». Кажется, он был прав.

- В доме, что же, не было слуг?

- Слуги были, конечно, - послушно склоняю я голову. – Но я же должна была отработать хлеб, кров и образование.

- Образование? - клочковатая полуседая бровь презрительно ползет наверх. - Детей, что ли, учила когда-нибудь?

- Брата. У него не получалось, а я математику с детства понимала.

- А со стариками уважительно обращалась?

- Тетеньки моей приемной маменьки подтвердят - врать не будут: когда они в гостях у маменьки были - всегда чай им носила, печенье подавала, читала вслух...

- Цыц! Раскудахталась тут, - перебил дядя. - Ишь ты – «врать не будут»! Бойкая какая... Что за наглая молодежь пошла? Ты им слово, они тебе — десять. Совсем, что ли, манерам не учена?

- Так не врут же они, уважаемые дамы... – покорно бормочу я. – Вот и матушку спросите...

- Врать не будет? – съязвит он. – А с кавалерами как? Небось, женихов на балах искала? Все вы, девицы, такие...

- Жениха папенька нашел, когда время пришло, - качаю головой. – А я – девушка скромная...

«И даром никому не нужная...» - ясно читается на его лице. Раз выбранный папенькой жених больше и на порог не показывается.

С огромным удовольствием новый опекун продал бы меня в солдатский бордель. Но вот этого имперский закон не дозволяет. А в содержанки к какому-нибудь толстопузу этакую страхолюдину и с приплатой не возьмут.

- А розгами тебя мачеха за провинности учила?

Вот тут я едва не дернулась.

Но вместо этого покорно подтвердила:

- А как же без этого? Матушка и кочергой горячей учить пробовала, да папенька запретил. Даже шрамы остались.

Не потребует же раздеться, в самом деле. А если и потребует, у меня они есть. Не все сошли — даже с годами. Правда, не совсем там, где принято «учить», но кто знает, что с башкой у моей приемной матушки, раз она за раскаленную кочергу хватается? А судя по мачехиным воплям вчера во дворе, ее точно можно принять за безумную. Особенно тем, кто полагает, что право кричать есть лишь у мужчин. Причем, исключительно у знатных.

Я была заперта, когда на конюшню под кнут загремела старая домоправительница. Меня она не особо любила, но это не значит, что я такое одобряю. На самом деле старуха быстро опустилась бы перед новым хозяином на колени, если бы смогла. Только ревматизм заставил ее замешкаться.

Надеюсь, она выживет.

А мачеху мне стоит даже поблагодарить. На ее месте могла оказаться я. Ну, не совсем на ее, но особой разницы нет. Любая из нас могла послужить наглядным примером. Просто повезло мне. В этот раз.

Первой удостоили приватной беседы не меня. «Уедиенции».

Скудный набор дядиных мыслей накорябан на унылой, прыщавой роже вполне читаемо. Привыкшая к грязной работе, некрасивая, тихая, забитая девица. Считающая нормой любые побои, вечные попреки черствым куском хлеба и любые капризы вздорных старух. Привыкшая, что на нее всем плевать. Ну и на какой кривой козе тут подъезжать, а?

Честно говоря, прислуги я опасалась. Но кто хотел – уже сбегали подробно расписать тяжкие грехи моей мачехи. Рассчитывали на золото – получили «строгую» порку на конюшне. Особенно женщины — этим досталось вдвое. Дядя Огюст – «суров, но справедлив». В его собственном представлении.

Вроде, из этих выжили всех. Даже женщины. А если и нет — доносчикам туда и дорога.

Так что кто не разбежался – попрятались подальше, забились в щели. Выжидают, присматриваются.

Ну и зря. Дядя рано или поздно доберется до всех, кто вовремя не удрал. По-другому просто не бывает. И почему некоторые наивно считают, что до них не дойдут руки? До всех доходят.

Из окна я слышала, как громко вопил конюх Атан. А ведь он первым твердил, что новый хозяин «поставит на место» всех, кого распустил старый, то есть папа.

Забавно, что сам «на место» Атан вовсе не хотел.

- А как же Академия? - злобно блеснули пыльные глазки.

- Так сестрице же некогда учить было. У нее балы были, приемы, танцы. А у меня времени много, вот я и училась за нее и себя...

В маленьких злобных глазках будто болотный огонек зажегся. И заворочалось созревающее решение – будто утопленник со дна всплыл. Или личинка навозного червяка проклевывается.

- Возможно, я решу, что ты продолжишь образование, - решил заботливый дядя. – Если правильно ответишь на мои вопросы.

И я не поверила своим ушам. И не обрадовалась. Он что-то решил. При себе меня оставить? Пригожусь служанкой-горничной-судомойкой-поварихой-секретарем-всем-сразу?

И что? Притворяться будет сложнее, но хоть в Академии снова стану самой собой. А там быстренько приищу нового жениха, чей отец будет в фаворе у императора...

Потому что иначе мне из рук жадного дяди до окончания Академии не выбраться.

А если не вернусь учиться, то и никогда. Любой другой способ выйти из-под опеки - брак или смерть опекуна. Первого он не допустит, за второе - пожизненная каторга. С лишением дворянского звания.

То есть на рудники поедешь уже простолюдинкой. Готовой добычей для любого охранника.

Конечно, хотела я другого. Полной свободы, а не Традиционного брака. Но четыре года в руках опекуна мне не протянуть. Не настолько он всё же туп. Разоблачит.

Конечно, и я, и папа планировали для меня Новый брак. И только после окончания Академии. Одно дело – взять в жены в меру красивую знатную девицу, каких много, и совсем другое – Мага с дипломом столичной Академии. С Золотым Дипломом, который мне очень даже светил. Я ведь, правда, старалась.

И только Новый брак дает полную свободу вдовам, не оставляя их судьбу и имущество на волю семьи покойного мужа.

И только выпускницы Академий вправе развестись, вернув себе приданое. И в качестве причины довольно лишь личного желания. Вовсе не требуется бесплодие и желание мужа взять новую плодовитую жену.

Увы, всё это перечеркнула папина смерть. Три недели назад.

Погибни мой отец лишь на месяц позже – я оказалась бы вне опеки. Да, без защиты семьи. Но с уже выделенным мне приданым и с правом распоряжаться своей жизнью по собственной воле.

Но я не успела достичь полного совершеннолетия. И моим опекуном стал дядя – двоюродный брат отца. И его злейший враг.

И отозвал из Академии и мои документы, и сестры. Просто отозвал – и всё. Он так решил. Волею нового опекуна в образовании мы не нуждаемся. В будущей свободе – тем более.

Как и в приданом. Волею нового опекуна оно было урезано. До нуля. Исходя из защиты наших интересов, нам лучше не иметь имущества.

Так что мы обе – в его полной власти до конца наших дней. Или до замужества.

Шанс на него остается всегда. Из абсолютной власти опекуна есть одно исключение. Спасибо имперским законам о семье и браке. Спасибо Двадцатилетней Войне, когда население Империи сократилось вдвое.

Замужество и рождение детей – обязанность любой женщины. В этом и только в этом решение опекуна отправить в монастырь незамужнюю девушку может быть оспорено в суде. Если есть жених, готовый настоять на своем. Если у него хватит влияния. Или у его родни.

Но брак, заключенный Императорским судом, может быть только Традиционным. Без каких-либо прав у жены. Она становится официально собственностью мужа. Ее единственная защита – такой брак трудно расторгнуть. Муж тоже не вправе развестись со своей собственностью и вернуть ее отцу или другой родне.

Но есть и другие законные пути. Монастырь, например. Традиционных жен имперские законы уже никак не защищают. Приданое в этом случае останется мужу. Ведь по Традиционному брачному договору оно шло, как «безвозмездный дар».

Еще возможна случайная смерть. Например, от родов. Или от желудочных колик.

Но еще хуже, что Традиционную жену не освободит и вдовство. После смерти мужа она ничего не наследует. Вместо этого сама переходит по наследству. Только уже не женой. До самого совершеннолетия сына. А если сыновей не родилось, то никогда.

И родня мужа обязаны «заботиться о ней по мере сил». То есть творить почти всё, что вздумается. Не хуже, чем прежде - опекун. У вдов прав не больше, чем у Традиционных жен. Закон о браке и семье к ним уже не относится. Они свое уже отрожали.

Моя в юности красивая мачеха была почти бесприданницей. Ее первый муж был младшим сыном в семье, а первый брак – Новым. По большой, но краткой любви. И после смерти мужа его семья просто вышвырнула вдову с дочерью на улицу. Обратно к небогатым родителям. К счастью, еще живым. Заботиться о вдове Нового брака семья мужа не обязана. Наследников там хватало и других. На всех кусков пирога не хватит.

И потому с моим отцом мачеха заключила брак Традиционный. И мою сводную сестру Гелию папа законно удочерил. Мачеха считала, что ей наконец повезло. Никаких рисков развода. Удочерение одной лишь волей удочерителя отменить невозможно. Гелия — навсегда папина дочь.

Обеспечены до конца дней своих. И уж мой отец точно не собирался обижать жену. «Умная женщина любой закон обернет себе на пользу, - любила поучать мачеха. И меня, и собственных детей. – Если женщина - не дура, она всегда сумеет договориться и жить, как пожелает.

И даже в случае вдовства родня мужа обязана позаботиться о вдове и ее дочери.

И самое главное – мачеха смогла родить драгоценного сына. Моего братика.

Вот только никто не мог предсказать заранее смерть. Как и то, что «позаботиться» можно по-разному. И хищник, даже мелкий, с едой договариваться не станет. Ему это просто незачем.

Когда мачеху стригли перед отправкой в монастырь «со строгим, воспитывающим уставом», она вряд ли всё еще считала себя умной. Когда возмущение успокоили тяжелой пощечиной – тем более. Когда пригрозили всыпать еще и плетей... мачеха замолчала уже от ужаса.

И ей известно, что даже до первого совершеннолетия моему брату еще четыре года. И столько ему просто не протянуть. Согласно закону, опекун полностью наследует за опекаемым, если завещания еще нет. И вправе сам от его имени оформить любое. Или изменить прежнее.

Именно потому опека над знатными детьми стоит так дорого.

А вот у меня выбор есть, хоть и небольшой. Замужество – мой единственный шанс вырваться. И оно в любом случае будет Традиционным. Ни в какой другой меня не продаст опекун и не дозволит Императорский суд.

Но приданого у меня уже нет. За мной нечего наследовать. Нет никакой выгоды меня убивать. Опекун отдал бы меня любому попросившему... другой опекун. Если бы речь шла только о жадности.

Но кузен моего отца слишком долго его ненавидел, чтобы позволить хоть кому-то из нашей семьи дышать.

Плохо еще одно. Мне – именно мне – лучше лишний раз не попадаться в поле зрения Императора. А то он легко вспомнит, что однажды мою судьбу его суд уже рассматривал.

А дважды оспаривать решение главы своей семьи – это уже непрощаемо. Неважно, что семья уже сменилась.

Глава 2

Глава вторая.

- Ты знаешь, где сейчас твой брат? – наконец устал от ожидания моего страха опекун. - Куда его увезли?

Вот оно! Такие внезапные вопросы – куда хлеще угроз побоями.

- Нет. Волей матушки мне не велено знать, ни где мой братец, ни где сестрица.

- Как раз судьбой дочери твоей мачехи я уже распорядился, - небрежно бросил он, лениво почесав гнойный прыщ на плохо вымытой щеке. – Ты ее любила? - ядовито усмехнулся он.

- Мне было велено ее любить, - еще ниже склоняю голову, аж тугой пучок теперь торчит вверх. Любуюсь новым ковром в папиных покоях. Занятых теперь этим злобным крысом. Прежний ковер он уже тоже куда-то уволок. Еще бы — восточные стоят дорого. В отличие от этого домотканного половика. – Я была послушной дочерью.

И сейчас ею остаюсь. Для папы.

Моя сводная сестра – красавица. Нежное, трепетное создание. Пример во всём – и об этом никто не забудет напомнить при каждом удобном случае. Художница и поэтесса с тонкой и возвышенной душой. Как, интересно, я могла к ней относиться?

- Как раз она была воспитана дурно, - с претензией на величие задрал опекун свой тощий подбородок. Куцая бороденка торчит как у козла. Уже немолодого и облезлого. – Но я уже достойным образом распорядился ее судьбой...

Даже не сомневаюсь. Монастырь? Вздорная старуха с кучей бесправных приживалок? Надутая семья с кучей избалованных детишек? Этот злобный, завистливый крыс точно не выберет место, где Гелии понравится.

- ...Но мой долг обязывает меня позаботиться и о моем осиротевшем племяннике.

О да, не сомневаюсь. Особенно с правом опекуна распоряжаться владениями подопечного при жизни и после смерти. Раз уж право составлять для мальчишки завещание – тоже у опекуна.

Но подопечный юноша хотя бы с первым совершеннолетием получает личную свободу, а со вторым – владения и право освободить мать и других родственниц. Если желание есть.

А вот у девушки, влетевшей в опеку до второго совершеннолетия, путей к свободе только два – диплом Академии или брак.

Собственно, это одна из причин ограничение воли опекуна на запрет брака для опекаемой. Чтобы жадная семья влиятельного жениха тоже получила какие-то права. Вдруг они заплатят больше?

А то даешь щедрые взятки вечно голодной казне, даешь... А тут бац — и новый опекун.

- Маменька забрала с собой братца, когда недавно уезжала к тетеньке погостить...

- Голубь прилетел от вашей «тетеньки». Никакая маменька к ней никого не привозила.

Плохо. Не то что мачеха не выдержит в «строгом» монастыре побоев и сдастся. Особенно если начнут бить на ее глазах Гелию.

Нет, она не сдаст Оскара – потому что не сможет. Но рано или поздно даже этот тупой сморчок поймет, что мачеха говорит правду. И ее тетка не врет и не плетет коварные интриги. И никуда племянница с собой сына не возила.

И это будет почти полным крахом. Почти – потому что с каждым часом Оскар всё дальше отсюда. Но долго ли он продержится один – всего лишь с Шоном. С честным, смелым и ловким, но простолюдином. Четыре года? Маловероятно.

А я ничем помочь уже не смогу. Потому что самой придется спешно удирать. Да, любую (наверное) боль терпеть я умею... умела раньше. Но дело даже не в том, что побои унизительны. Есть еще особые зелья. К женщинам, даже знатным, их применять дозволительно. Считается, что на будущее рождение детей они не влияют.

Но вот моя память прежней после них уже не будет. Даже моя. Разум я сохраню, но и только. Уже никакой Академии. Никакого будущего. Никакой свободы – никогда.

А значит, магических допросов я дожидаться не стану.

Гнилые дрова в камине почти догорели. Это ведь недостаток дешевки — в итоге заплатишь больше. Или... обойдешься, чем есть.

Плохо, что я стою еще меньше. Без приданого и папиных связей — фактически ничего.

Есть ведь зелья и хуже. Они не то что дозволены... но их применяют. Даже к знатным юношам. Когда нет влиятельной родни, готовой заступиться и подать жалобу Императору. Когда никто потом уже не узнает. И тогда Оскару даже не обязательно умирать. Везением будет, если он ложку сможет пронести не мимо рта. Он ведь удался в папу. Ему магический допрос оставит от разума лишь жалкие клочья.

А за нашу семью вступиться точно некому. Особенно – за меня. А значит, со мной дозволено уже всё. Мне выживать же будет без надобности.

Останется побег. В никуда. Я его тоже обдумывала. Я сохраню разум, память и свободу.

И больше ничего. Вне закона, навсегда. Без права подачи вообще любых апелляций – кому угодно. Побег не к жениху, не с целью лучше послужить закону и богам – это конец. Даже будь я единственной наследницей золотых приисков. Потому что меня еще можно казнить, а прииски забрать в казну.

Законы бывают странными и смешными. Их ведь принимали при разных Императорах. И многие потом не отменяли. Некогда, незачем... они ведь никому не мешают. Ну, кроме преступников.

И потому за убийство — только пожизненная каторга. А вот за побег из-под воли опекуна...

Опеку над знатными аристократами утверждает Император. Да, номинально. Но именно он ставит Коронную Печать на Грамоту. А значит, побег – измена Императору. В отличие от убийства, что является простым душегубством. Наказание за измену короне... тоже может быть пожизненная каторга. В лучшем случае. А вот в худшем – квалифицированная казнь. Чтобы другим неповадно было. Милосердная оговорка – с четырнадцати лет. До этого наказание определяет опекун, если поймает. Или – никто, если юноша возвращается уже взрослым. Девушкам возраст сам по себе свободы не дает.

Если мой брат продержится четыре года – вернется свободным. А вот я становлюсь врагом Империи – навсегда. Даже если вдруг опекун за это время раз — и скопытится сам. Моего ужаснейшего преступления это не отменяет и не прощает.

Мне плевать на историю этого закона. Его давно могли отменить как устаревший. И даже уважаю тех детей казненных мятежников, что когда-то сбежали из чужих вражеских замков, куда были отправлены «под опеку». Не было закона, позволяющего казнить просто за родство с мятежниками. И придумали этот.

Не всех беглецов тогда удалось поймать и «примерно» покарать. А закон остался. Виселицу за кражу батистового платка при прошлом Императоре отменили... но не плаху за бегство из-под опеки. Она осталась государственной изменой. Со всеми вытекающими.

Спасибо, хоть на родителей и детей этот бедлам не распространяется. Не при таком близком родстве. А вот бабушки и дедушки с внуками уже сильно под вопросом.

За Гелию и Оскара вступиться некому вообще – родители мачехи уже умерли, семья отца Гелии на нее плевала.

Мне убегать проще – одной. Но не с Оскаром.

Брачное исключение действует и здесь. Дева может рискнуть и удрать к официальному жениху. Даже до обращения его родни к Императору. Обратиться можно уже после. Если эту помолвку заключил еще ее предыдущий опекун. Эта поправка зовется «воля покойного». Конфликт двух опекунов.

Да, я была готова и на Традиционный брак. В моем случае и он – спасение. О будущем опекуне я была наслышана еще от отца.

Но мой жених даже не счел нужным отвечать на мое письмо. Без приданого и связей отца я ему больше не нужна и не интересна.

Я была готова даже обратиться за помощью к матери. Не только наступить на мою гордость, но и вдоволь по ней потоптаться. Уж матери-то я хотя бы нужна живой и здоровой. Как и отчиму.

Но за последние три года она ни разу не ответила на мои письма. Мать меня так и не простила.

- Еще один вопрос, племянница. Мой брат и твой отец держал в доме волка. Зачем? – буравят меня маленькие желчные глазки. Заплывшие не жиром - пылью. И затхлостью.

Конечно, держал. Как я сейчас держу удар. К счастью, волк – точнее, волчица, - бесследно исчез вместе с моим братом. Исчезла. И больше не объявилась.

Осенне-ржавая волчица... Нелегко было такую отыскать. Моя мать когда-то прибыла в замок моего отца в компании белоснежной волчицы. И с ней же уехала семь лет спустя. С ней и со мной.

И с приданым. Брак был Новым. И завершился волей моей матери. Ее желанием.

- Папенька увлекался охотой. Волчицу он вырастил с рождения. И она его очень любила. И сбежала в лес после его смерти.

Тупая, забитая курица не обязана связывать пропажу юного наследника титула и какой-то там полудикой зверюги.

- Что ж, я определился с твоей судьбой. Твой отец хотел, чтобы ты получила образование. Так кто я такой, чтобы спорить с его последней, выраженной при жизни волей? Но, разумеется, наша семья слишком бедна, чтобы позволить себе напрасное мотовство и излишнюю роскошь. К счастью, корона – щедра. И позволяет сыновьям и дочерям из небогатых семей тоже получить образование. Причем, при полном пансионе.

Чего? Даже мне навскидку пришел в голову только удаленный монастырь. Куда меня запихнуть на черную работу – до конца моих дней. Потому что поступаю без вклада. И чему-то там, конечно, учат, да. Псалмы читать наизусть, например. И много и грязно трудиться. Даже чтение для простой монашки — излишне.

Ладно. Если что – брата я в Империи одного не оставлю. С собой заберу. На четыре года. А лучше – на шесть.

Даже монастырь — не так уж страшен. Я - не мачеха. И не Гелия.

- Ты отправишься уже спустя полчаса в Академию Рябиновой Долины. Собирай вещи. Тебе понадобится крепкая, добротная одежда. Надеюсь, она у тебя уже есть. Потому что наша семья не может себе позволить новых покупок для девиц и детей, не зарабатывающих себе на хлеб. Дармоеды должны ценить то, что получают милосердием главы семьи.

А ты папино имущество, конечно же, заработал в поте лица своего. Рук не покладал.

- И даже для моей сестрицы?

Я честно пытаюсь выяснить о Гелии хоть что-нибудь. Да и лучше задавать вопросы, чем представлять, куда я еду. И как далеко от брата.

В другую ведь сторону.

И это еще не самое паршивое. Далеко не самое. Тут столько всего смешалось, что бояться устанешь. Или сдохнешь от страха, или волей-неволей осмелеешь.

Этот завистливый урод ведь до последнего колебался. Не знал, что именно мне устроить. И, наверняка, варианты у него тоже были разные.

Академия Рябиновой Долины - действительно бесплатна. Какому конченому идиоту придет в тупую башку платить за обучение в приграничном заведении, где убыль студентов больше половины? По естественным причинам. И это не отчисление.

Красивое название окраинная Рябиновая Долина получила вовсе не за яркий оттенок рябин, что и в самом деле там растут в изобилии. Рябины и чеснок там востребованы всегда.

И тем, и другим там увешано всё. Все дома земледельцев, бани, сараи и заборы.

И насыщенный цвет осенних рябиновых листьев поразительно схож с совсем другим.

Я не до конца учла размеры лютой ненависти этого завистливого крыса. Застарелой, как грязь в заброшенном хлеву.

Как же он всю жизнь ненавидел папу! Графа, красавца, эстета и интеллектуала. Блестящего придворного. Успешного дуэлянта и дамского любимца.

Жаль, в последний раз отцу крупно не повезло.

У знатной девушки, дочери столичного аристократа, балованной светской красавицы и студентки столичной Академии Факультета Живописи в Рябиновой Долине на выживание нет ни единого шанса.

Везет, что я не такая!

- Твоя сводная сестра присоединится к тебе в Академии Рябиновой Долины, - усмехнулся наш новый опекун. – Точнее, ты к ней присоединишься. Если очень постараешься, то даже, может, догонишь. Она ведь тоже должна закончить образование, не так ли?

Гелия уже в пути! Пока я тут трачу время на...

Хуже, чем оказаться в Рябиновой Долине – оказаться там вместе с сестрой. Что я там вспоминала о выживании знатной красавицы-художницы? Ну так это всё о Гелии!

Моя сестра – хрупкая, красивая, талантливая, романтичная, безупречная во всём. Как вы думаете, как я к ней отношусь?

Да я горло в клочья порву любому, кто ее обидит! Р-р-р!

Глава 3

Глава третья.

С платьями всё просто. Времени у меня было мало. Поэтому тряпье для тренировок было объявлено моей обычной одеждой - наряду с повседневными платьями вовремя спроваженной из замка служанки. Всё прочее назвалось платьями сестры. А вы как думали? Конечно, она мне их сама отдала, чтобы я переложила наряды на зиму – лавандой. От голодной моли. А то она еще в сундуках заведется. Моль, а не сестра, конечно.

Опекун с его скаредностью такую бережливость мог бы и одобрить... будь он вообще способен одобрять хоть что-то в папиной семье.

Или в любой другой... но их он хоть не ненавидел много лет.

Ну, не компаньонкины же бесформенные тряпки мне с собой тащить, в самом деле.

Забавно, что переодеть меня еще мачеха грозилась. Когда считала, что опеку надо мной отдадут ей. Ну, потому что это ведь «по-человечески» и «логично». Я же дочь разведенной женщины. Вдобавок, «вышвырнутая ею на улицу».

Я бы этой дуре объяснила, имеют ли какое-то отношение логика и человечность к императорским законам, но зачем? Всё равно она и сама понимает эти качества по-своему.

Зато на карету под охраной опекун мне расщедрился. Ну, содержать толпу здоровенных дуболомов у него ведь денег хватает. Как и поставить крепкие решетки еще и на окна экипажа. То когда же он успел?

И... Гелию везут так же?

Интересно, на постоялых дворах капитану стражи тоже положено окна решетками на ночь забирать? А повезут их со мной вместе – на сиденье напротив? Не в седлах же. Ни меня, ни решетки.

Они не поместятся. А девица верхом – это же ужас-ужас! А уж если еще и в одном седле с посторонним мужчиной...

Или спать мне придется, сидя в карете?

Ладно, спасибо, не в крестьянской телеге без верха. И не пешком в кандалах. Всё могло быть. Жаловаться-то мне некому.

Моя жизнь всё еще не стоит и медяка. Дешевле шпилек. У меня же не нашлось бывшего жениха с влиятельной семьей — для заступничества.

И мачеху, кстати, заковали. А меня просто не опасается никто. Только приставленная опекуном хмурая крепкая тетка небрежно меня обыскала — перед самой каретой.

Спасибо, хоть не стражники. А то ухмылялись они так понимающе.

Оружия, конечно, не нашли.

Не этой тупой кувалде что-то у меня выискивать. Тем более, основное я таскаю вовсе не в ножнах. И уж точно не в потайных карманах. И отобрать его невозможно.

Конечно, зелья бывают всякие. Но два Императора назад их запретили. Даже для женщин. Потому что от них можно умереть. Или что еще хуже – выжить, но утратить способность к зачатию.

То ли служанка, то ли охранница уселась напротив. Вместо так и не прихваченных решеток.

Хмурится голодным волком.

Еще бы! Если я слиняю по пути, шкуру спустят с нее. Со стражи тоже, конечно, но уж с бабы – в первую очередь. А то я любимого и любящего дядюшку не знаю.

Знать бы еще, чем я успела ее лично обидеть? Красоты во мне всё еще особой нет. Я старалась. Молодостью? Так у нас разница всего лет в пятнадцать. Или и это – много?

Она явно боится, что я создам лишние проблемы. А мне нужно создать разве что быструю и торную дорогу. Пока мою сестру в Рябиновой Долине попросту не сожрали. И в прямом, и в переносном смысле.

При выезде на окраину столицы наивно прошу завернуть в ближайшую лавку подержанных книг. Даже адрес услужливо называю.

Мне ведь эта лавочка реально нравится.

- Не велено! – отрезала охранница.

- Но мне же учебники нужны, - хлопаю длинными ресницами еще чаще. Их укорачивать я не стала. Выщипанные за врожденный дефект уже не сойдут. – Для учебы. Мне же с собой их не отдали.

Их видимо, тоже планируется продать. Как и учебники Гелии.

- Не понадобятся, - в черных бусинках-глазках ясно читается: дожить даже до первой лекции мне не светит. И туда и дорога.

- Думаете, там выдадут бесплатно?

- Выдадут. Там всё выдадут, что потребуется, - буркнула она. Всё же не решилась прямо брякнуть обреченной пленнице, что той не жить.

Еще выкину тогда что-нибудь по дороге! И не только с собой. Вдруг не уследят? Даже загнанные крысы способны на многое. И даже прижатый к стволу дерева заяц может зазевавшемуся волку брюхо вспороть острыми когтями задней лапы. Далеко не каждый заяц и уж точно не каждому волку, но... о таких случаях слышали. Даже о таких.

И тогда – прощай, драгоценная шкурка. Дядя не пощадит никого.

- Там, наверное, красиво, - мечтательно вздыхаю я. – Название такое романтичное – Академия Рябиновой Долины!

Тетка всё же дернулась – нервы сдали.

Ладно. Если выдастся случай – ее даже можно в живых оставить. Вдруг не настолько гнилая?

- Вы тоже там со мной останетесь?

- Нет! – отрезала она. – Сразу домой свернем. Как только сдадим...

Ага. Как вещь.

А мой новый дом теперь там. Как и Гелии.

Но новость – отличная. Сразу за воротами моего нового учебного заведения я от дядиной стражи и избавлюсь.

Ближе к ночи мимо первого придорожного трактира мы проехали, даже не замедлив ход. И чем мой бдительный конвой не устроил «Пьяный хоббит»? Хоббитов там точно нет – их уже лет сотню с гаком никто не видел. Остались за Темной Завесой.

И не факт, что остались хоббитами.

Зато «Трезвый Тролль» чем-то всех зацепил. То ли захотелось узреть лично такую диковинку, то ли привлекла хмурая зеленая морда на грубо намалеванной вывеске. Милый обаяшка, что уж тут скажешь? Уж точно симпатичнее моей охранницы. Про прочих дуболомов и вовсе умолчу.

Заночевали мы на постоялом дворе в «Тролле». Стражи стеной встали у дверей и под окнами - по три штуки. Не смертельно. Но даже в случае удачи, как я объясню их смерть? И где спрячу столько трупов, да еще и сразу? Да и рассредоточились они далековато друг от друга. В два разных места одновременно не попасть. Даже мне.

Нам с охранницей досталась средних размеров комната с двумя узкими кроватями. Одинаковыми. У нас в папином замке такие обычно служанкам выделялись. Тоже на двоих.

Дядя на такое им расщедрится вряд ли. Это папа был добр. Ко всем.

Ну, почти.

На сей раз эта громила пялится не просто волком, а еще и настороженным. Чего-то ждет. А чего именно – понимаю прекрасно. Что балованная дворяночка возмутится. И так забавно заверещит.

Конечно, я вроде как считаюсь уже не балованной. Но эта злобная тетка могла и не поверить.

Вдруг для нее дворянки всё равно все зажрались? Даже затюканные жертвы злобных мачех.

И потом – одно дело прислуживать мачехе и брату с сестрой, и совсем другое – оказаться наравне с реальной прислугой. Да еще и хамоватой.

И даже у неизбалованной дочери графа была в отцовском замке личная комната. Только своя, а не на двоих с неприятной даже внешне простолюдинкой-охранницей.

- Хорошо бы помыться, - улыбаюсь я.

- За это доплачивать, а денег не выдано, - ожидаемо отрезала мегера. Уже откровенно ухмыляясь. Наконец-то подарили шанс поставить на место наглую дворянку! – Есть принесут сюда.

Принесли. Тощий, прыщавый паренек. Мне – остывшую кашу и ломоть черного хлеба. Охраннице – та же каша, но с мясом.

Мне – холодную воду. На мой чуткий нос – неприятно пахнувшую.

Стражнице – разбавленное вино. Пусть и дешевое.

Судя по истощенному слуге, его тут и самого кормят не лучше меня. А может, и поят. Но мне с того не легче.

- Вам не полагается, - уже откровенно ухмыльнулась дядина дуболомка. – Для вас – деньги только на самую дешевую еду. Вы же не работаете и свой хлеб не отрабатываете.

- Я обязательно напишу дяде и опекуну и уточню этот вопрос, - предупредила я.

Кашу я люблю. Я вообще в еде непривередливая. Эта тетка скривилась бы от отвращения, узнав, что мне приходилось в жизни едать.

Но сейчас я – вредная и злая. Чем дальше от опекуна – тем буду вреднее и злее. Особенно с учетом, что от меня уже слишком далеко книги, и всё еще далековато – Гелия.

И если уступить сейчас – меня будут проверять на прочность дальше. Всё хуже и хуже. Например, решат, что кормить меня и вовсе не обязательно – так доеду, не умру же. Всего-то три недели.

Или можно давать кусок хлеба в день. Хватит, чтобы выжила. А дальше всё равно жить не будет. Зачем еду-то переводить?

Ну, сдадим вампирам прямо в обмороке – на корм и так сойдет. А смердящую от грязи точно никому и жаль не станет.

Скормят поскорее и еще обрадуются, что избавились. Только напоследок поморщатся брезгливо. Дескать, до чего себя запустила. А еще - девушка.

- Пишите-пишите. Как раз успеете к своим похоронам, - уже злобно шипит тетка.

Она все-таки осеклась. Но, сообразив, что отступать некуда, еще злее добавила:

- Если еще будет, что хоронить.

- Вы хотите меня убить?! – взволнованно всплескиваю я руками. Мозолистыми.

Их бы лучше пока не показывать... ну и пусть! Дядя уже слишком далеко. Назад не повезут.

- Да охота руки марать. Там, на месте, с благородными сами же благородные пусть и разбираются. Или еще кто.

Как, интересно, я должна была отреагировать? Очевидно, удариться в слезы.

Может, еще и пощады просить? Умолять заступиться?

И что бы мне это дало? Попытку разжалобить охранницу? И даже такое – бесполезно. Эта обозленная тварь ничего не решает.

- Так или иначе, а сейчас я пока еще жива. И если у вас нет приказа убить меня по пути, я ведь еще успею сообщить дяде, что вы проели и пропили деньги на дорогу.

Она бешеной стрелой вылетела из комнаты, что-то в коридоре резко вякнула охране. Там сразу оборвалась сальная шутка — на полумате.

Интересно, чем таким я могла их вдохновить на подобные фантазии, а? В моем-то нынешнем облике? Дядя не только сам от баб бегает, но и от охраны полного целибата требует, что ли?

Еду мне принесли заново. Подогретую кашу с горячими шкварками и куском говядины. И даже яблоко. Свежее.

И разбавленное вино в кубке. Пусть и из дешевой меди.

А то пить в таких местах воду балованной девчонке не стоит. Могли налить не кипяченой, а из реки. Как всем, кто жмотится на вино.

Мне-то плевать. А вот в какой ад превратился бы путь для хрупкой девчонки с обычным желудком... При том, что карету ради нее никто не стал бы в пути останавливать. Много часов подряд.

Вот это поизмывалась бы злобная тетка над охраняемой! Вот повеселилась бы. Даже если потом самой пришлось бы морщиться от вони всю дорогу.

А уж в каком виде я оказалась бы спустя три недели...

Учитывая, что мыться мне не положено.

Кстати, охране тоже выдали разбавленного вина. А воду из кубка выплеснули в окно.

Презрительно бросив:

- Да у нас из реки ее так не пьют. Если в сортир срочно не надо.

Значит, я угадала. Тут река не слишком чистая.

А судя по роже тетки – она это знала. Вот как явно бесится. В очередной раз. Не получилось меня подставить, вот незадача-то.

И как представлю, что вот такая же потерявшая берега дрянь сейчас рядом с Гелией!

Дальше началось веселье. Не успела отпить и полкубка, как вино прибежали заменить на более приличное и подороже. Интересно, предыдущее теперь выхлебают вояки или подавальщик? Он голодает и давно. И в этот-то раз за окно ничего не отправилось.

Хотя могут и какому-нибудь следующему посетителю сбагрить – выдав за только что налитое. Чего на слуг-то переводить ценный продукт? Сколько именно я там отхлебнула – уже неважно. Ни на что не повлияет.

Зато я могу нормально поужинать. И даже с аппетитом. Голодать я могу и умею, но вообще-то аппетит у меня отменный.

Вторым сюрпризом явились двое дюжих слуг... нет, не меня вязать или держать, а с бадьей. И еще двое – с полными ведрами. И пар так и валит.

Горячая вода!

И мыло! Да, жидкое, дешевое, но даже пахнет какой-то местной пряной травой.

Что ж, я угадала. Даже если дядя и велел обращаться со мной похуже, вряд ли собирался оказать моей охраннице больше чести. И особых расходов. Ее тоже полагалось держать в черном теле. И уж точно не кормить лучше меня.

Существенная разница между нами совсем в другом: ей позволено жить дальше.

Мылась я спокойно. Ну да, охранница в процессе ввалилась без предупреждения. И крепкий, но уже раздавшийся в боках сержант заглянул в комнату из-за ее плеча и одобрительно присвистнул, оценив открывшееся зрелище. Прежде чем она закрыла дверь. Потому как не слишком-то торопилась. Зачем?

А я не сообразила хотя бы прикрыться. Или не сочла нужным. Чего тут стесняться? Я же больше не в бесформенном платье. И даже серый крем с лица уже смыла.

Наоборот – выпрямилась и смерила подглядчика презрительным взглядом. Хилого человеческого самца. Всего-то навсего.

Да еще и чужого холуя.

Прости, папа. Твое воспитание в экстремальных условиях с меня сползает как-то слишком быстро. Чересчур.

А это опасно. Мы всё еще не на месте.

А я уже расслабилась.

И, может, рановато.

- Следовало запереть дверь, - попеняла я служанкоохраннице по возвращении. По-прежнему – во весь рост и не прикрываясь. А что? Она – баба. А я рядом с ней – красавица. Снова. – Но тут нет крючка.

- Потому что запирать положено только снаружи, - рявкнула она. Чтобы я уж точно не сомневалась, случайно ли распахнулась дверь?

Настолько не верит, что я выживу? А кто бы верил? Я еще и сам-то не конца...

Но сейчас мегера еще ни кентавра пьяного не понимает, что со мной делать дальше.

- Вы... – продолжила она.

- Опешила и оскорблена, - величественно подсказала я. – Вашей неловкостью. Как вы могли забыть, что я принимала ванну?

- Могли бы и... - Надо же – заткнулась.

И так понятно, что не могла.

- Теперь сержанту не повезет, - обреченно вздыхаю я. – Я же не посмею скрыть такое от дяди...

- Вы за такое сами отправитесь в монастырь! - рявкнула баба. Уже не волком, а разъяренной медведицей.

Не настолько она махровая дура, чтобы не понимать: ей тоже не поздоровится. И если и меньше, чем мне, то ненамного.

- В монастырь – вместо смерти в Рябиновой Долине? – жестко уточняю я. Надоело ломать дешевую комедию. Папа бы оценил, но его здесь нет. – А, пожалуй, мне это подойдет. Люблю благочестивые псалмы, - протягиваю руку за полотенцем.

И наглая тетка рефлекторно мне его подает.

- Хорошая девочка, - одобрительно киваю. - В следующий раз подавай сразу, когда говоришь с аристократкой.

Опоминается, но уже поздно.

- Вместе в монастырь поедем, - сладко протягиваю я. – Привычной компанией. А слишком наглый сержант – на каторгу. На пару лет. Он выйдет быстро. А вот мы не сдохнем еще лет тридцать. Целых тридцать лет жизни... – мечтательно протягиваю я.

- Чего ты хочешь?

Похоже, она благочестивые псалмы не любит. Какая потеря для удаленных храмов с суровым, воспитывающим уставом!

- Денег, - равнодушно озвучила я. – Я до сих пор без учебников.

- Они там правда не нужны... – раздраженно бормочет тетка. – Там если только оружие...

- Ничего, найду, куда потратить. Оружие куплю. Взамен того, что временно заберу у вас.

Назвала сумму я спокойно. И так же спокойно прослушала ответный чужой скулеж:

- У меня столько нет!

- Ничего страшного. Скинетесь с сержантом. У него есть. Сама видела, как он золотом перед трактирными девками тряс. А им столько не надо. Они тут дешевые.

Потому что тоже есть хотят. А хозяева здесь злые, как целая банда трезвых троллей, это уже ясно.

Не прошло и часа, как деньги были уже у меня. И довеском – недорогой, но вполне приличный кинжал. Ну, очень уж мне понравилось сержантово оружие. Прямо в руку удобно легло.

И, кажется, теперь уже охранница не в восторге спать со мной в одной комнате.

И правильно. Спать я умею очень чутко.

Привычка - такое дело.

Только бы кошмары не явились. А то вместе с инстинктами... возможно. Всякое возможно.

А если эта дура нападет, я же могу не успеть проснуться. И что тогда мне делать с трупом охранницы, а?

- Что вы такое? – вдруг прошептала она.

- Аристократка. Высшего света, - отвечаю предельно честно. Просто не всё. – Разве вы не знаете?