Академия пифий. Голос Лишённой

Глава 1. Экзамен

В Ордене Отверженных утро начиналось до рассвета.

Колокол бил трижды. Первый удар поднимал старших воспитанниц. Второй младших. Третий предназначался всем остальным. Сегодня я проснулась раньше первого удара.

В комнате стоял холод. Он держался в каменных стенах, в полу, в узком стекле окна, в сложенной на стуле серой форме. За двадцать лет я успела привыкнуть к нему почти так же, как к молитвам перед едой и к словам Матери Настоятельницы: благодарность укрепляет дух.

Я поднялась, заправила постель, провела ладонью по покрывалу. Складка у края легла криво. Я поправила её, хотя никто бы не заметил.

Сегодня замечать должны были другое.

Итоговый экзамен завершал обучение в Ордене. После него воспитанниц распределяли по службам. Одних отправляли в архивы, других в храмовые канцелярии, третьих в дома пифий, где требовались образованные руки и тихие голоса. Лучшие могли получить место при Академии, если рекомендации Матери Настоятельницы оказывались достаточно сильными.

Я хотела попасть в архив. Не потому, что это было почётно. Почёт доставался тем, у кого было имя рода, дар и право носить белое.

Архив же давал другое: доступ к текстам, а я всегда умела читать следы.

Умела замечать исправления, разные чернила, чужую руку на полях, пробел там, где писец слишком старательно оставил чистое место. Это не считалось даром. В Ордене вообще следили, чтобы мы не путали прилежание с избранностью.

Лишённая могла быть умной.

Лишённая могла быть полезной.

Лишённая не должна была забывать, почему оказалась здесь.

Я умылась ледяной водой из кувшина и надела форму. Серая ткань легла жёстко, воротник царапнул шею. На груди не было знака рода. Только узкая медная застёжка Ордена: круг с пустым центром.

Когда-то я спросила у наставницы Марены, почему знак пустой. Она ответила: чтобы мы помнили место, которое боги оставили для служения. Мне тогда было одиннадцать и я ещё пыталась верить ответам взрослых.

Сейчас я застегнула форму, спрятала волосы под ленту и открыла тетрадь с выписками. На первой странице стояла формула, которую мы переписывали с детства: «Боги видят, пифии говорят, Империя исполняет».

В коридоре уже слышались шаги, двери открывались одна за другой. Было слышно как девочки шептались, кто-то повторял даты, кто-то вполголоса молился Солару, кто-то Видалии. Перед экзаменом даже самые спокойные становились набожнее. Страх полезен храмам, это я поняла рано.

Моя соседка по комнате, Ливия, сидела на кровати и пыталась завязать ленту на рукаве. Пальцы у неё дрожали.

— Ты всю ночь читала? - спросила она.

— Нет.

Ложь прозвучала спокойно, можно сказать достойно. В Ордене нас учили не лгать, но никто не запрещал отвечать так, чтобы человек сам выбрал удобный смысл.

Ливия посмотрела на мою тетрадь.

— Тебя точно возьмут в архив, - сказала она подняв на меня глаза.

— Сначала надо сдать.

— Ты всегда сдаёшь.

Я взяла стопку листов со стола и спрятала в кожаную папку.

— В Ордене любят напоминать, что прошлые заслуги не освобождают от сегодняшней проверки, - ответила я.

Ливия скривилась.

— Ты иногда говоришь как наставница.

— Это худшее, что ты говорила мне за все годы, - усмехнулась я.

Она тихо засмеялась, но смех быстро оборвался. За дверью прозвучал шаг старшей надзирательницы.

— Воспитанницы, в зал.

Мы вышли в коридор вместе с остальными. Серые платья, убранные волосы, одинаковые папки в руках. Если смотреть издалека, нас можно было принять за единое тело, разделённое на послушные фигуры. Орден любил одинаковость, в ней легче не заметить, где у человека болит.

Экзаменационный зал находился в старом крыле. Туда вели две лестницы и длинная галерея с узкими окнами. На стенах висели таблички с именами благодетелей Ордена. Некоторые имена принадлежали пифийским домам. Дом Первого Слова встречался чаще других. Моего рода среди табличек не было. Род Последних Верных не присылал пожертвований в обитель, куда отдал собственную дочь. Или присылал тайно, без имени. Не знаю, какой вариант хуже.

У дверей зала нас остановили. Наставница Марена проверила список. Она была сухой женщиной с пальцами писца и взглядом человека, который верит в порядок сильнее, чем в милосердие.

— Ультима.

— Здесь, - ответили я, сделав шаг вперед.

Она задержала взгляд на моём лице.

— Сегодня без самоуверенности.

— Да, наставница.

— Твоё знание должно служить, а не возвышать тебя.

Я опустила глаза.

— Да, наставница.

Эта фраза была удобной. Её можно было говорить почти в любой ситуации. Если наставница была довольна, она слышала смирение. Если нет, слышала хотя бы послушание.

Двери открылись и мы прошли в экзаменационный зал. Он был высоким, с тёмными балками под потолком и длинными столами у стен. В центре стояла кафедра для отвечающей. Перед ней располагался стол комиссии. На столе лежали книги, восковые таблички, сосуд с чёрными чернилами и серебряная чаша с водой. Чашу использовали на экзаменах по священным текстам: не для видений, разумеется. Лишённым не полагались видения. Вода символизировала чистоту памяти.

За столом сидели трое: наставница Марена, старший архивист Ордена, брат Октавиан, с вечными пятнами чернил на манжетах и Мать Настоятельница.

Мать Настоятельница редко приходила на обычные экзамены. Невысокая, в тёмном облачении, с серебряной нитью у ворота, она смотрела на нас спокойно. Рядом с её креслом сидела чёрная кошка. Она обвила хвостом лапы и смотрела прямо на кафедру. Всего у Матери Настоятельницы было три кошки. Они появлялись там, где им не полагалось быть: в библиотеке, в трапезной, на закрытой лестнице, у дверей архива. Никто их не прогонял. Даже наставница Марена делала вид, что не видит шерсть на свитках.

Ливия толкнула меня локтем, едва заметно.

— Опять её зверьё, - прошептала она.

Я не ответила.

Ливия отвечала первой. Ей достался вопрос о храмовых должностях в провинциях. Она запнулась на различии между младшим хранителем свитков и служителем печати, но выбралась. Когда она вернулась на место, лицо у неё было белым.

Вторая воспитанница отвечала о налоговых книгах при храмах. Третья о праве наследования имущества Лишённых после распределения. Потом вызвали меня.

— Ультима из Ордена Отверженных, - произнесла наставница Марена.

Из Ордена, без рода, без отцовского имени, без крови.

Так нас называли на экзаменах. Принадлежность к обители заменяла всё остальное.

Я встала за кафедру. Доска под ладонями была гладкой от чужих пальцев. На ней остались тонкие царапины. Кто-то в прошлые годы, ожидая вопроса, провёл ногтем по краю и сорвал дерево. Я нашла эту борозду большим пальцем и удержалась за неё.

Брат Октавиан развернул список вопросов.

— Священная история. Первый Договор. Девять Узлов.

Это я могла отвечать даже ночью, даже после наказания, даже с больной головой. Первый Договор лежал в основании всего, чему нас учили. Боги Великие и Мудрые заключили его с первыми пифиями в первый год от Создания Мира. Через пифий боги говорили с людьми. Через пророчества сохранялось равновесие Морибундии. Через служение каждый занимал место, назначенное высшей волей.

Так звучала официальная версия. Я выучила её раньше, чем научилась ненавидеть.

— Назовите третий Узел, - сказал брат Октавиан.

Я подняла взгляд.

— Третий Узел касается детей, отвергнутых родом при первом крике.

Наставница Марена чуть заметно кивнула.

Я продолжила:

— Чадо, отвергнутое родителями в момент своего первого крика и воспитанное в обители Богов Великих и Мудрых, при раскрытии дара перед восхождением полной луны должно быть возвращено в родную обитель с почестями, ибо такова воля богов.

Я знала это наизусть. Все знали. Это объясняло, почему дети без дара должны были жить за стенами, носить серое и благодарить за возможность служить.

Брат Октавиан макнул перо в чернила.

— Толкование?

Я открыла рот и не смогла сразу произнести ни слова. Вода в серебряной чаше дрогнула. Сначала я решила, что это от движения воздуха. В старом крыле часто тянуло из щелей. Потом дрожь пошла по поверхности снова. Кругами. Мелкими, частыми, словно под чашей билось сердце. Я моргнула. Буквы на листе перед братом Октавианом поплыли. Чёрные линии вытянулись, наложились друг на друга. В словах появились разрывы.

Я вцепилась пальцами в край кафедры.

— Ультима? - голос наставницы Марены стал жёстче. - Толкование.

Я знала толкование. Дети, в которых дар не проявился, передаются Ордену ради очищения, воспитания и служения. При позднем раскрытии дара род обязан принять их обратно как отмеченных богами. Порядок установлен Договором и не подлежит сомнению. Я знала каждое слово. И каждое слово стало чужим.

Холод поднялся от пола к коленям. Потом к животу. Потом к горлу. В зале всё осталось прежним: стол комиссии, серые платья, балка с трещиной под потолком, чёрная кошка у кресла Матери Настоятельницы. Только звуки начали уходить. Сначала шёпот. Потом скрип пера. Потом дыхание.

Наступила тишина.

Я услышала собственный голос.

— Это не тот текст.

Наставница Марена выпрямилась.

— Что вы сказали?

Я хотела замолчать. Правда. Хотела. Двадцать лет в Ордене учили меня главному: если не знаешь, что происходит, стой прямо и не привлекай лишнего внимания. Но слова уже поднялись к горлу. Не горячие. Ледяные. От них сводило челюсть.

— Третий Узел был изменён.

Ливия где-то за моей спиной резко вдохнула. Брат Октавиан поставил кляксу на лист.

— Ультима, - сказала наставница Марена. - Вы на экзамене. Следите за речью.

Я посмотрела на серебряную чашу. В воде отражалось не моё лицо.

Сначала мне показалось, что там темнота. Потом я увидела каменный порог. Детскую ладонь на белой ткани. Женщину, склонившуюся над колыбелью. Мужскую руку с печатью. Круглый знак, который быстро закрыли пальцами. Пустой центр. Тонкая белая нить под красной.

Я не понимала, что вижу. Но знала: это было моим первым криком, моим первым молчанием и моим первым изгнанием.

Голос пошёл сам.

— В первый год от Создания Мира слово было изменено. Молчание назвали пустотой, и детей у порога отдали чужим стенам.

Кто-то вскрикнул.

Мать Настоятельница не шевельнулась.

Чёрная кошка поднялась и бесшумно запрыгнула на стол комиссии. Наставница Марена отшатнулась, но не прикоснулась к животному.

Я продолжала говорить.

— Старый венец падёт не от меча. Его склонит кровь, соединённая ложью. Юная кровь трона станет дверью, если слово останется подделанным.

Перед глазами вспыхнул золотой венец. Потом мужское лицо, смутное, усталое, с тенью у глаз. Я не знала его, но поняла, кто это. Император Югустус VII. Его имя не прозвучало в зале, но оно стояло за каждым словом, как печать на приговоре.

Меня затошнило. Я хотела опустить голову, зажать рот ладонью, остановить этот голос. Тело не слушалось.

— Лишённая вернётся в дом, где её имя вычеркнули. Верные хранили не верность. Они хранили подлог.

Вода в чаше стала чёрной.

И вдруг стало слышно как скамья скрипнула и кто-то заплакал. Наставница Марена требовала тишины. Брат Октавиан шептал молитву Восаре. Ливия звала меня по имени, но так тихо, будто боялась, что имя тоже может оказаться опасным.

Я стояла за кафедрой и не могла разжать пальцы. В горле саднило. На языке был вкус железа. Когда я провела большим пальцем по нижней губе, на коже осталась кровь.

Наставница Марена первой пришла в себя по-настоящему.

— Это недопустимо, - сказала она. — Ложное пророчество в стенах Ордена, нарушение экзаменационного порядка, оскорбление Первого Договора...

— Достаточно, - произнесла Мать Настоятельница.

Она не повысила голос, а зал всё равно замолчал.

Чёрная кошка сидела на экзаменационном листе брата Октавиана. Её лапа закрывала строку с моим именем.

Мать Настоятельница поднялась. Вблизи она казалась старше, чем обычно. Или я раньше не смотрела как следует. На её лице не было испуга. Только усталость. Она обошла стол комиссии и остановилась перед кафедрой.

— Ультима, - сказала она.

Я попыталась ответить, но не смогла.

Мать Настоятельница посмотрела на кровь у меня на губе. Потом на чашу с потемневшей водой. Потом на кошку, которая всё ещё держала лапу на моём имени.

— Пойдёмте со мной.

Наставница Марена резко повернулась к ней.

— Мать, девочка должна быть изолирована до проверки. Мы не можем...

— Я сказала, пойдёмте со мной.

Второй раз её голос был таким же тихим. Наставница Марена закрыла рот. Я отпустила кафедру. Пальцы болели, будто я держалась за камень. Ноги слушались плохо. Когда я сделала первый шаг, Ливия поднялась с места.

— Ультима…

Я посмотрела на неё. Её лицо было испуганным. Ещё утром она думала, что меня возьмут в архив. Теперь смотрела так, словно я стояла по другую сторону стены, которую никто из нас раньше не видел.

Я хотела сказать ей, что ничего не понимаю. Но Мать Настоятельница уже шла к двери, и чёрная кошка спрыгнула со стола, легко, без звука. Она прошла мимо меня первой, задев хвостом край моей формы.

У дверей я оглянулась. Серебряная чаша стояла на столе. Вода в ней снова была прозрачной. Только на дне лежала тонкая тёмная нить.

До этого дня я думала, что Орден был местом, куда меня однажды отдали.

Когда дверь экзаменационного зала закрылась за моей спиной, я впервые поняла: меня могли вернуть оттуда только потому, что кто-то снова решил, как использовать моё имя.

Глава 2. Кабинет Матери Настоятельницы

Коридор за дверью экзаменационного зала был пуст. Обычно после итоговых экзаменов в старом крыле всегда кто-то ходил: младшие воспитанницы с поручениями, служительницы с корзинами белья, наставницы, которые делали вид, что случайно оказались рядом и совсем не пытались услышать, кто провалился. В Ордене слухи распространялись быстрее молитв, хотя молитвы у нас читали шесть раз в день. Но сейчас галерея молчала.

Шаги Матери Настоятельницы ложились на каменный пол ровно. Я несколько раз пыталась вдохнуть глубже, но горло саднило после пророчества. На губе снова выступила кровь. Я слизнула её и почувствовала железо.

Чёрная кошка шла впереди. Она ни разу не оглянулась, будто точно знала, куда нас ведут. Её хвост был поднят, лапы касались камня без звука. Я смотрела на неё больше, чем на Матерь Настоятельницу, так было легче. Животное не задавало вопросов, не смотрело с ужасом и не произносило слово «ложное».

За спиной открылась дверь.

— Мать Настоятельница, - голос наставницы Марены хлестнул по коридору.

Мать Настоятельница нехотя остановилась и повернулась на голос. Наставница Марена вышла из зала. Лицо у неё стало почти серым, только пятна на скулах выдавали злость.

— Девочку нужно отвести в малую келью до прибытия проверяющих. Она произнесла пророчество без свидетелей, без допуска, без ритуала. В присутствии воспитанниц. Это нарушение устава.

Я стояла между ними и впервые за много лет не знала, что должна сделать с руками. Сложить перед собой? Опустить? Спрятать кровь на пальце? Любое движение казалось признанием вины.

— Свидетели были, - спокойно сказала Мать Настоятельница, лишь слегка прищурив глаза.

— Не установленные Советом, - напирала наставница.

— Достаточные для Ордена, - ни один мускул не дрогнул на лице Матери Настоятельницы.

Наставница Марена поджала губы.

— Орден не имеет права признавать пророчество, - менее уверено продолжила Марена.

— Орден имеет право сохранить воспитанницу живой до тех пор, пока за ней не придут те, кто считает, что имеет больше прав.

Слова прозвучали спокойно, буднично, что не делало их менее страшными.

Наставница Марена тоже услышала больше, чем ожидала. Её взгляд скользнул ко мне. Раньше она смотрела так, будто видела слишком старательную воспитанницу, которую полезно время от времени осаживать. Теперь в её глазах появился расчёт.

— Мать, Вы считаете, что за ней придут?

— Я считаю, что вы должны вернуться в зал и завершить экзамен.

— После такого?

— Особенно после такого. Остальные воспитанницы не виноваты в том, что сегодня боги выбрали неудобное время для разговора.

Наставница Марена побледнела.

— Мать…

— Марена.

Одного имени хватило. Наставница опустила голову, признавая свое поражение.

Я поняла, что всё ещё держу папку с экзаменационными листами. Пальцы вцепились в кожу так сильно, что на ладони остались следы швов.

— Идёмте, Ультима, - сказала Мать Настоятельница.

Чёрная кошка уже ждала у поворота. Мы шли через старое крыло к западной лестнице. Я знала этот путь. В кабинет Матери Настоятельницы редко вызывали по хорошим причинам. За двадцать лет я была там четыре раза. В семь лет, когда отказалась читать благодарственную молитву в день основания Ордена. В двенадцать, когда подралась с воспитанницей из южного крыла за то, что она назвала меня выброшенной. В шестнадцать, когда меня поймали в библиотеке после отбоя. В девятнадцать, когда я получила допуск к закрытым полкам для подготовки к архивной службе.

Последний раз был самым странным. Мать Настоятельница тогда долго смотрела на мою просьбу, потом поставила подпись. Единственное она сказала, что некоторые книги требуют больше мудрости, чем ума.

На лестнице стало холоднее, из узкого окна тянуло сыростью. За стеклом серел двор Ордена. Младшие воспитанницы пересекали его парами, головы опущены, руки спрятаны в рукава. Обычное утро продолжалось. Кто-то нёс воду. Кто-то шёл на урок письма. Кто-то, вероятно, завидовал старшим, которые сегодня сдавали итоговый экзамен и могли покинуть Орден.

Я почти усмехнулась. Покинуть Орден. Я столько лет хотела этого. Мечтала о дне, когда за мной закроются ворота и я буду принадлежать хотя бы своей службе, своему месту, своим знаниям. В мечтах уход выглядел сухо и достойно. Приказ о распределении. Узел с вещами. Последний взгляд на стены. Может быть, зависть в глазах тех, кто оставался. В моих мечтах не было пророчества, крови на губе и Матери Настоятельницы.

— Я сказала правду? - вопрос вырвался раньше и выглядел неуклюже.

Мать Настоятельница не остановилась.

— А вы сами как думаете?

Всю жизнь я ненавидела ответы вопросом на вопрос. В Ордене это считалось воспитанием мысли. Хотя я считаю это ничем иным, как удобным способом ничего не сказать.

— Я думаю, что не знаю, что сказала. Для комиссии разница не будет иметь значения.

— Для комиссии значение будет иметь только то, кто успеет первым назвать случившееся, - сказала Мать Настоятельница.

Мы свернули в боковую галерею. На стене висели старые списки настоятельниц. Женские имена, годы служения, короткие формулы добродетели. «Укрепила дисциплину». «Расширила библиотеку». «Приняла сто сорок семь детей в год голода». «Сохранила обитель во время северной смуты».

Возле имени нынешней Матери Настоятельницы места для записи ещё не было.

— А как назовёте это вы? - спросила я.

Она остановилась перед дверью своего кабинета.

— Поздним даром.

Я ждала продолжения. Его не было.

— У Лишённых не бывает дара.

Мать Настоятельница посмотрела на меня.

— Эту фразу вы сегодня уже опровергли, - ответила она и вошла в кабинет.

Мне захотелось сказать, что я ничего не опровергала. Что у меня даже руки до сих пор дрожат. Что я не просила воду в чаше темнеть и не просила голос говорить за меня. Но если произнести это вслух, прозвучало бы жалко. Я и так слишком долго жила среди людей, которые принимали чужую слабость за разрешение распоряжаться судьбой.

Её кабинет пах бумагой, сухими травами и тёплым воском. Здесь всегда было теплее, чем в остальных помещениях Ордена. Неуютно, но тепло. У дальней стены стоял высокий шкаф с закрытыми створками. У окна письменный стол, широкий, тёмный, заваленный книгами и бумагами. На стене висела карта Морибундии. Восточная граница, где горы Килота упирались в край материка, была отмечена тонкой красной линией.

Я успела заметить её, прежде чем увидела кошек. Их было три. Чёрная, которая шла с нами, вспрыгнула на подоконник. Рыжая лежала прямо на раскрытой книге учёта. Серая сидела на стопке документов, придавив лапой сургучную ленту. Все три посмотрели на меня с одинаковым спокойствием.

— Садитесь, - сказала Мать Настоятельница.

Я села на стул перед столом. Серая кошка переступила с бумаги на бумагу. Сургучная лента хрустнула под лапой. Я увидела верхний лист. Там стояло моё имя. Ультима. Ниже оставалось пустое место для родовой принадлежности. Мать Настоятельница заметила мой взгляд.

— Документы подготовили заранее? - спросила я.

Голос получился хриплым.

— Часть документов в Ордене всегда готовят заранее.

— Для тех, у кого внезапно проснётся дар?

— Для тех, кого могут забрать.

Я сжала папку на коленях.

— Вы знали?

Мать Настоятельница прошла к столу. Рыжая кошка даже не сдвинулась с книги. Настоятельница осторожно подняла несколько листов рядом с ней, будто не хотела потревожить животное.

— Я знала, что вы нашли фолиант в закрытой секции.

Воздух в груди стал тяжёлым.

— Я ничего не выносила.

— Вы вынесли три листа с выписками и вернули книгу на неправильную полку.

Я молчала. Глупо было отрицать очевидное. Ещё глупее было спрашивать, почему меня не наказали. Но именно этот вопрос и бился в голове, как птица о стекло. Мать Настоятельница села за стол.

— Вы думали, что обманули библиотечный замок?

— Я думала, что была осторожна.

— Были. Для воспитанницы Ордена очень осторожны.

— Но недостаточно.

— Достаточно, чтобы понять, какие полки вам нужны.

Рыжая кошка потянулась и перевернулась на бок. Под её спиной показалась строка в книге. Я прочитала вверх ногами только часть: «дети, возвращённые после позднего…». Кошка снова закрыла строку хвостом.

— Почему вы позволили мне читать? - спросила я.

— Потому что вы уже задавали правильные вопросы.

— В Ордене за это не хвалят.

— Вас сейчас тоже не хвалят.

— Тогда что происходит?

Мать Настоятельница взяла чистый лист, обмакнула перо в чернила и начала писать. Ровно, быстро, без пауз.

— Вас возвращают в род.

Комната стала тесной. Я слышала, как в очаге треснул маленький уголёк. Как серая кошка задела когтем край бумаги. Как за окном кто-то позвал служительницу по имени.

— Нет, - сказала я.

Мать Настоятельница не подняла головы.

— Вы не поняли, это не просьба, Ультима.

— Я не принадлежу им.

Перо остановилось.

— По законам Империи принадлежите.

— Они отказались от меня.

— До проявления дара.

— Какая удобная разница.

Видимо я сказала это слишком цинично, потому что серая кошка подняла голову. Мать Настоятельница тоже.

Я поняла, что сказала больше, чем позволила бы себе вчера. Вчера у меня ещё была понятная жизнь. Серая форма. Экзамен. Надежда на архив. Сегодня у меня появился дар, и вместе с ним все решили, что могут говорить о моём возвращении так, будто речь о потерянной книге из храмового шкафа.

— Простите, - сказала я.

— За что?

Я не нашла ответа. Мать Настоятельница дописала строку и посыпала чернила песком.

— Род Последних Верных будет уведомлён немедленно. Академия тоже.

Слова ударили сильнее, чем я ожидала. Род Последних Верных. Я знала это имя всю жизнь. Оно стояло в моей личной книге поступления. Его произносили редко, сухо, с осторожностью. Так говорят о богатых благодетелях, которые могут услышать сквозь стены. В детстве я представляла себе их дом. Потом запретила себе. Воображение слишком охотно давало то, чего не собиралась давать жизнь.

— Они придут? - спросила я.

— За вами пришлют.

— Кто?

— Скорее всего, представитель рода. Возможно, кто-то из Дома Первого Слова. После сегодняшнего пророчества ими заинтересуется Совет.

Я тихо рассмеялась. Смех вышел некрасивым, скорее он походил на начинающуюся истерику.

— Двадцать лет они мной не интересовались.

— Теперь у вас есть то, что им нужно.

Мать Настоятельница произнесла это без мягкости. И без жестокости. Как факт, который давно лежал на столе и только теперь я увидела его рядом со своим именем.

— Дар, - сказала я.

— Голос.

— Но я не умею им пользоваться.

— Девочка, поверь мне, их это не остановит.

Чёрная кошка спрыгнула с подоконника и подошла ко мне. Она села у моих ног и положила хвост на край моего ботинка. Я почему-то не решилась отодвинуться.

— То, что произошло на экзамене, - продолжила говорить Мать Настоятельница, - нельзя будет спрятать внутри Ордена. Слишком много свидетелей. Слишком опасные слова.

— Я говорила об императоре? Верно?

— Да.

— Я видела его?

— Вы назвали угрозу венцу. Этого хватит.

— Но я не называла имени.

— Иногда отсутствие имени пугает сильнее.

Я вспомнила лицо в воде. Усталые глаза. Золотой венец. Кровь, соединённая ложью. Юная кровь трона. Я не знала, откуда взялись эти слова. Не знала, почему они вышли из меня так, будто давно ждали.

— Меня обвинят в ложном пророчестве?

— Попытаются.

— А вы?

Мать Настоятельница сложила готовое письмо и запечатала его тёмным сургучом. На её печати был круг с пустым центром.

— Я засвидетельствую, что видела проявление дара.

— Вы верите, что это был дар?

— Верю.

Пока я могла думать, что это припадок, болезнь, ошибка, наказание, у случившегося оставался выход. Болезнь лечат. Ошибку исправляют. За припадок наказывают, потом возвращают к обычной жизни. Но Дар. Дар не исправляют. Даром начинают владеть другие.

— Вы сказали, я не первая, - произнесла я.

Мать Настоятельница посмотрела на меня поверх печати.

— Когда?

— В зале. Нет. Не в зале. Сейчас. Вы сказали поздний дар так, будто знаете другие случаи.

Она медлила. Впервые за всё утро.

— За всю историю Ордена были воспитанники, у которых дар проявлялся после детства.

— И их всех возвращали?

— Некоторых да, но не всех.

—А остальных?

— Их судьбы записаны в книгах, к которым у вас пока нет доступа.

— Пока?

Я сама услышала надежду в этом слове и возненавидела её. Мать Настоятельница не ответила прямо.

— Вы должны понять одно. После сегодняшнего дня у вас будет много людей, которые захотят объяснить вам вашу силу. Род. Академия. Совет. Возможно, императорская сторона. Каждый даст своё название тому, что с вами произошло.

Серая кошка спрыгнула со стола. Документы под ней разъехались. Один лист упал на пол у моих ног. Я нагнулась поднять его, но замерла. На листе была копия старой записи. Не новая. Почерк неровный, буквы старого образца. Строка в середине была подчёркнута. «Молчание дара не есть пустота, но глубина». Я прочитала её дважды. Потом подняла взгляд. Мать Настоятельница не потянулась за листом. Я медленно положила лист на стол. Пальцы похолодели.

— Официальный текст звучит иначе, - неуверенно проговорила я.

— Да.

— Значит, он был изменён?

— Сегодня вы уже сказали это перед половиной выпускного потока.

— Я не понимала что говорю.

—Теперь придется понять.

Рыжая кошка поднялась с книги учёта и потянулась. Под ней открылась ещё одна строка: «возвращены: 3; переведены: 11; сведений нет: 6». Я успела прочитать цифры, прежде чем кошка легла обратно. Сведений нет. В Ордене так писали об умерших? О беглых? О тех, кого забрали без права записи?

— Почему вы показываете мне это сейчас? - спросила я.

— Потому что через несколько часов вы уже не сможете задать ни один вопрос.

— Кто?

— Те, кому нужны будут ваши ответы.

Я смотрела на неё и всё яснее понимала: она не была удивлена. Осторожна, да. Устала. Напряжена. Но не удивлена.

— Вы ждали этого. И решили, что это буду я?

— Я решила, что если вы найдёте дверь, я не стану держать её закрытой.

Злость пришла быстро. Горячая, почти чистая.

— Как великодушно с вашей стороны.

Чёрная кошка ударила хвостом по моему ботинку. Мать Настоятельница приняла мой тон спокойно.

— Нет. Великодушие тут ни при чём.

— Тогда что?

— Только расчёт.

Я замолчала. Такого ответа я не ждала. Она могла сказать: долг, вера, милость, надежда, воля богов. Взрослые любили высокие слова. Они делали любой поступок выше человеческой грязи, в которой он родился.

— Вы использовали меня.

— Ещё нет, - Мать Настоятельница улыбнулась впервые за все это утро.

— Но собирались.

— Ультима, я дала вам доступ к знаниям, которые могли помочь, если дар проснётся.

— Если?

— Никогда нельзя быть уверенным в том что это произойдет. Я не могла знать, удастся ли это.

— Но надеялись.

— Да.

Я встала так резко, что стул скрипнул по камню.

— Тогда вы ничем не лучше остальных.

— Возможно.

Этот ответ выбил мою злость из равновесия. Она осталась, но потеряла направление. Мать Настоятельница поднялась следом. Теперь между нами стоял стол, заваленный бумагами, кошками и моим будущим.

— Я не прошу вас доверять мне, Ультима. Доверие сейчас было бы глупостью.

— Тогда чего вы хотите?

— Чтобы вы выжили, особенно в первые дни.

Я села обратно. Ноги вдруг стали слабыми.

— Первые дни? Что будет дальше?

— Вас заберут из Ордена. Сначала в родовой дом. Потом, скорее всего, в Академию. Официально с почестями. По сути под наблюдением.

— Почему не сразу в Академию?

— Ваш род слишком высок, чтобы его обойти.

— Род, который отказался от меня.

— Род, который теперь будет делать вид, что ждал вашего возвращения.

Я закрыла глаза. На миг передо мной возник дом, которого я никогда не видела. Светлые стены. Портреты. Люди с моим лицом, только без моей жизни. Женщина, которая должна была быть матерью. Мужчина, который, возможно, промолчал. Братья и сёстры, для которых я была либо позором, либо пустым местом в родовой книге.

— Теперь они вспомнят, что у вас есть род, - сказала Мать Настоятельница.

Я открыла глаза.

— А если я откажусь возвращаться?

— Вас никто не спросит.

— Я могу сказать, что не хочу?

— Можете и это запишут как потрясение после проявления дара.

Я усмехнулась. Мать Настоятельница взяла второй лист. Этот был плотнее, с уже готовой печатью Ордена.

— Вам нужно собрать вещи.

Я посмотрела на неё. Вот и всё. Двадцать лет жизни уместились в эту фразу. Собрать вещи. Как будто речь о переводе в другую комнату. Как будто стены, в которых тебя учили быть благодарной за отказ, можно оставить за полчаса. Как будто уход не требует разрешения от той части тебя, которая выросла внутри этих стен и знала только их.

— Когда?

— Сейчас. До полудня вас переведут в гостевое крыло. Оттуда заберут, когда прибудут люди рода.

— До полудня?

— Слухи уже пошли. Мне нужно убрать вас из общего крыла.

— Для чего? Чтобы защитить?

— Чтобы ограничить доступ.

Я взяла папку с коленей. Только теперь заметила, что на углу осталась полоска крови от моего пальца.

— Ливия…Её накажут?

— За что?

— За то, что была рядом.

Мать Настоятельница чуть устало посмотрела на меня.

— У нас хватает жестокости, Ультима. Не приписывайте лишнюю, пока её не совершили.

Я хотела ответить резко, но промолчала. Серая кошка подошла к краю стола и толкнула лапой маленький свёрток. Он покатился ко мне. Тонкая кожаная лента, завязанная вокруг сложенного листа.

— Что это?

— Ваши выписки.

Я не взяла свёрток.

— Вы хранили их?

— Да.

— Зачем отдаёте?

— Скоро вам понадобится помнить, что вы нашли это сами.

Я всё же взяла свёрток. Кожа была тёплой. Странно тёплой для вещи, лежавшей на столе. Я спрятала свёрток во внутренний карман формы. Чёрная кошка встала у двери. Рыжая снова легла на книгу учёта. Серая уселась на письмо с моей родовой принадлежностью, будто именно она решала, когда документ можно будет отправить. Мать Настоятельница взяла колокольчик со стола и позвонила один раз.

Вошла служительница в тёмном платье.

— Проведите Ультиму в её комнату. Никого к ней не пускать. Через час переведёте в гостевое крыло.

Служительница поклонилась. Я поднялась. У двери обернулась.

— Мать Настоятельница.

— Да?

Я хотела спросить, кто такой Силенс. Имя стояло во мне после пророчества, хотя я никогда не учила его в храмовых списках. Девять богов были названы во всех молитвах. Солар, Видалия, Марея, Камина, Восара, Мемора, Морта, Лимена, Вердас. Девять. Всегда девять.

Но в прологе моего дара, в той тишине, которая не была пустотой, прозвучало другое имя. Я почти произнесла его. Потом увидела, как три кошки одновременно посмотрели на меня.

— Почему кошки всегда сидят на ваших бумагах? - спросила я вместо этого.

Мать Настоятельница опустила взгляд на серую кошку, занявшую письмо к роду Последних Верных.

— Потому что они лучше людей понимают, какие бумаги опасны.

Служительница открыла дверь. Я вышла в коридор. Он по-прежнему был пуст. Только теперь пустота не казалась тишиной. В ней уже ползли шаги, голоса, будущие письма, решения чужих людей, которым хватит одной строки, чтобы забрать меня из единственного места, где я научилась выживать.

За дверью кабинета тихо звякнул колокольчик. Наверное, Мать Настоятельница вызывала писца. Или отправляла письмо. Или ставила ещё одну печать на моей жизни. Я пошла за служительницей к общему крылу и держала спину прямо. В Ордене нас учили этому с детства.

Если тебя ведут на наказание, держи спину прямо. Если тебя хвалят, держи спину прямо. Если тебя возвращают тем, кто отказался от тебя при первом крике, тоже держи спину прямо.

Иначе кто-нибудь решит, что ты просишь жалости.