Академия Отбросов

Глава 1

Мне было четырнадцать, когда я решил: вырасту — стану магом.

Решение пришло в самый обычный день. Я долбил стену в тесной норе, выковыривая из камня крошки огневика, когда туннельный мастер прошипел:

— Замерли. Ни звука.

Мы замерли.

В лавовых трубах водится всякое, а для таких жалких ползунов, как мы, смерть не выбирает ни места, ни времени.

Тьма стояла непроглядная. Мы давно привыкли работать на ощупь. Кузьме и Нестору выдали световые обереги, но в забое их не включали: белое магическое сияние перебивало слабый отблеск стен, по которому мы и находили огневик — рдянь, как называли этот элемент столичные маги. Этот тусклый свет был нашим единственным ориентиром. Первородная магия светилась сама по себе, и я едва различал Нестора внизу, на склоне. Он застыл, пригнувшись, и поднял руку.

Предупреждение.

Я стоял на коленях. Пот заливал глаза. В одной руке отбойный молоток, в другой стальной скребок. Бесполезные игрушки, если в трубе наткнешься на что-то живое. Да и драться тут негде: лаз был едва шире моих плеч.

По сбившемуся дыханию я понял, что Кузьма где-то надо мной, уже готов рвануть к выходу. Он всегда боялся первым.

— Что там, мастер? — не выдержал я.

— Заткнись, Свят. Слушаю.

Снизу донесся звук. Будто мокрую тряпку тянут по песку.

Слух у Нестора за годы в шахте притупился, но я понял сразу. Пальцы намертво вцепились в молоток. Я перестал дышать.

— Это хлюп.

— Угомонись, — отрезал он. — Мы слишком близко к поверхности. — Он глянул на браслет. — Полторы сотни. Хлюпы сюда не лезут.

Но я знал, что слышал.

— Нам надо уходить.

Звук повторился.

Ближе.

Громче.

И внизу вспыхнул тусклый оранжевый свет.

— Отходим! — рявкнул Нестор. — К поверхности!

Кузьма первым вывернулся и полез вверх. Мне было теснее, тяжелее, но я двинулся следом. Перчатки и роба спасали от камня, но я всё равно ударился головой. Даже через шлем почувствовал, как на лбу наливается шишка.

Я оглянулся.

Нестор карабкался изо всех сил. Свет уже догонял его.

— Быстрее! Оно у тебя за спиной!

Из глубины потянул жар.

Не тот, к которому я давно притерпелся. Другой. Живой. Яростный.

Он ударил так, что в глазах потемнело. Врезался в лёгкие, как кувалда. Ещё секунда — и тебя валит с ног. Ещё немного — и ты уже жаришься заживо.

Браслет вспыхнул синим. Защитные чары сработали. Воздух вокруг стал терпимым. Я смог вдохнуть. Смог думать.

И думал только об одном: выбраться.

Нестор закричал.

Его оберег не выдержал. По трубе потянуло дымом. Роба почернела и занялась.

Я обернулся — и увидел хлюпа.

Он заполнял весь туннель. Бесформенная клокочущая масса, полужидкая, полутвердая. Живая. Голодная. Внизу, в глубинах Пекла, такие твари носятся как мысль. Здесь, ближе к поверхности, они медленнее.

Но всё равно слишком быстры.

Сверху замерцал багровый свет неба.

Мы почти выбрались.

Я попытался крикнуть — вдохнул боль.

Дыхание хлюпа било ядом. Настолько сильным, что сработал второй оберег. Воздух снова стал пригодным.

Ненадолго.

Я нагнал Кузьму.

— Не стой. Дай пройти.

Но он застрял у выхода и завизжал:

— Не могу! Там стихиаль!

Я его ещё не видел, но поверил сразу. Такое не спутаешь.

Обычно, если наверху стихиаль, мы пережидали в трубе.

Но не сейчас.

Снизу поднимался хлюп.

Сверху ждал стихиаль.

Я успел увидеть его мельком.

Двуногий. Огромный. Плоть — железо и пламя. Земля дрожала под каждым шагом. Где-то вдали кричала бригада, разбегаясь кто куда. Стоило Кузьме высунуться ещё на ладонь — нас бы разорвали.

Нестор не успел.

Хлюп накрыл его и втянул в себя.

В одну секунду мастера не стало.

Кузьма сорвался. Выскочил наружу. Побежал.

И сразу — удар.

Рев. Пламя.

Стихиаль настиг его.

Я остался.

В трубе, раскалённой докрасна. С остатками воздуха. С хлюпом под ногами и тварью над головой.

Я швырнул скребок вниз.

Сталь вошла в хлюпа с шипением. Сразу раскалилась, поплыла.

Тварь продолжала подниматься.

Браслет начал мерцать. Воздушный оберег тоже.

Когда погаснет — я умру.

Я прошептал молитву Святому Стойкому, перехватил молоток и вылез наружу.

На поверхности было пусто. Все уже бежали к барже.

От Кузьмы остался только мешок, пробитый дымящимися когтями.

Стихиаль повернул ко мне голову.

Я стоял перед ним — жалкий, обгоревший, живой.

Он фыркнул огнем.

Я поднял молоток.

Заорал что-то бессмысленное.

И когда две тонны пламени двинулись на меня — побежал.

Он настиг почти сразу.

Даже не ударил. Просто шагнул. Земля дрогнула, меня сбило, и я покатился по камню. Содрал ладони, пополз, цепляясь за раскаленную корку.

Когти опустились.

И вдруг — вспышка.

Стихиаль дёрнулся. Из раны брызнули искры. Потекла магматическая кровь.

Я откатился в сторону. Несколько капель прожгли робу.

Вторая вспышка — зеленая.

Стихиаль взревел.

И тогда я увидел человека.

Он шел прямо на чудовище. Спокойно. Будто перед ним не стихиаль, а пьяный дебошир в подворотне.

В каждой руке — светящаяся палочка.

Стихиаль заревел, раскинул руки, пригнулся.

Человек даже не замедлил шаг.

— Ты недостоин бросать мне вызов, тварь. Прочь.

Молния разорвала воздух.

Стихиаля отбросило. Камни вспыхнули от его крови.

Он поднялся, посмотрел на человека — и отступил. Потом развернулся и захромал через лавовое поле.

— Где остальные? — спросил незнакомец.

Я не мог говорить. Только показал на туннель.

Он подошёл, заглянул внутрь.

— Все мертвы?

— Двое... — выдавил я. — Остальные ушли на баржу. Хлюп... выгнал нас.

Он кивнул.

— Досадно. Ценные работники.

Говорил он с акцентом, слегка подбирая слова. На нём была броня Серебровых.

Не стальная.

Магическая.

Он достал из кармана короткое устройство, направил в шахту.

Щелчок.

Внизу раздался визг. Потом всё стихло.

— Больше не побеспокоит.

Он поднял мешок Кузьмы. Проверил огневик. Одобрительно кивнул.

— Передай своему мастеру: тебя спас Гаврила Громов. И эту породу я забираю в счет платы.

Он ушёл.

Потом вернулись наши.

Кто-то орал про месть. Ловцы пошли по следу стихиаля. Мне перевязали ожоги. Сказали, легко отделался.

Я выжил.

Нестор и Кузьма — нет.

На Пекле такое случалось часто. Слишком часто.

Но в тот день я понял одну простую вещь.

Пока у тебя нет силы, твоя жизнь ничего не стоит.

И я поклялся: больше этого не будет.

Глава 2

Всю жизнь я слушал рассказы о других мирах.

О хороших местах.

О местах, которые не состоят из огня.

Те немногие чужаки, которых я встречал, всегда поражались одному и тому же: как здесь вообще можно жить? Для них Пекло было сущим адом. Небо — в вечной буре. Земля плавится и без конца меняет очертания. Горы вырастают там, где вчера была равнина. Реки лавы текут к нашим временным, вечно кипящим морям и взрываются паром, едва коснувшись воды. Как-то один торговец из Столицы Миров назвал Пекло «кошмарным чистилищем». Мы тогда долго смеялись.

Глупый купчина.

Чистилище — это место для убийц, предателей и клятвопреступников.

А это просто дом.

Дом, где земля жжёт ступни, воздух забит дымом, а с неба падает пепел. Здесь хватало одного извержения, чтобы баржа сгорела вместе с людьми; стихиали бродили рядом почти постоянно, а от лавового пса у меня с двенадцати лет остались шрамы. Но энциклопедии уверяли: существуют места, где с неба падает вода.

Лет сто назад один из наших прежних хозяев — по местным меркам почти добряк — купил полный комплект «Энциклопедии Эттимус», все двадцать томов. Книги должны были передавать с баржи на баржу, чтобы мы могли учиться.

В детстве я раздобыл большую их часть и читал всё, до чего мог дотянуться, от корки до корки. Бесчисленные королевства Семи Миров. Их историю. Законы. Обычаи. Всё подряд.

До конца, правда, добраться не удалось. Многие тома пропали. Бумага плохо уживается с огнём, а огня у нас всегда было в избытке.

Так что в ту пору я считал себя знатоком всего от «А» до середины «В», немного по «Е» и «Ж», потом с «Н» до «Р» — хотя из «П» выдрали здоровенный кусок, скорее всего на подтирку баржевому мастеру. От тома «Я» уцелела только верхняя половина: низ обуглило, потом залило водой. Но общий смысл я всё равно уловил.

Из этого чтения я вынес главное: есть миры лучше Пекла. Есть и хуже — просто по-другому. Но всякий раз, когда я заводил разговор о дальних землях с кем-нибудь из бригады, мне отвечали одно и то же: не для нас.

Наше дело — добывать огневик, собирать магию из выбросов и вырезать её из плоти Огненных тварей. Без нас, говорили старшие, Столица замёрзнет, а Великий Ворот остановится. Взамен Столица присылала еду и магию воды, воздуха и жизни — всё, без чего на Пекле нельзя протянуть и недели.

Так было.

Так будет всегда.

По крайней мере, так твердили старейшины.

Я уже тогда подозревал, что это всё — дерьмо трога и чистое враньё.

— Назови своё имя.

— Горнов.

— Полностью.

— Святогор Горнов. Друзья зовут меня Свят.

— Я прибыла в этот ужасный край не для того, чтобы с тобой дружить, мальчик.

Испытатель магии пробежала взглядом по списку молодёжи с нашей баржи, нашла мою фамилию и нахмурилась.

— Здесь сказано, что тебе пятнадцать?

— Так точно, госпожа испытатель. Исполнилось на прошлой неделе.

— Тогда ты уже слишком стар. Даже если бы у тебя оказался достаточный дар для академии, обучение надо было начинать много лет назад.

— Но шанс пройти испытание у меня всё равно есть, верно?

Она посмотрела на меня так, будто я был ещё одной грязной вещью, которую ей приходится терпеть в этом мире.

— Это будет пустая трата времени. Следующего ребёнка. А ты — вон.

Я сжал зубы. Этого было уже слишком.

— Это несправедливо.

— В мире много несправедливого. Прочь.

Но в комнате был ещё один человек, к которому можно было обратиться.

Я повернулся к баржевому мастеру Гавшину. Волшебница из Столицы, конечно, была важной особой, но это всё-таки была баржа Дементия Гавшина, и моя семья работала на его семью уже несколько поколений.

— Меня не проверяли, когда было положено, потому что тогдашний испытатель решил, будто наши баржи слишком далеко, чтобы до нас добираться. Скажите ей, баржевый мастер.

Приезд проверяющей был событием особым, и Гавшин сегодня ещё не пил. Он соображал достаточно ясно, чтобы вступиться.

— Мальчишка говорит правду, испытатель Югова. В прошлый раз, когда кто-то из ваших сюда наведывался, нашу бригаду отправили на дальний край Великого Парового Разлома собирать выбросы, а столичные не захотели отходить так далеко от Ворота. Прошли годы с тех пор, как у этой бригады было нормальное испытание.

Женщина из Столицы даже не попыталась скрыть раздражение. Она вообще казалась сделанной из холодного металла и дурного мнения обо всём вокруг.

— Решение предыдущего испытателя вполне объяснимо. Нас мало. Мы постоянно заняты. В академии желающих больше, чем мест. А вероятность найти подходящего кандидата среди рабов практически нулевая.

Гавшин дёрнулся.

— Мы не рабы.

— Ах да, конечно. Рабство в этом мире запрещено. Вы — кабальные слуги. — Она едва заметно усмехнулась. — Огромная разница.

Одни только побрякушки на ней, наверное, стоили больше, чем вся наша баржа вместе с людьми, снастями и трюмом. Но когда-то Гавшин, похоже, был гордым человеком, и какая-то часть этой гордости ещё теплилась.

— У каждого свои приказы, испытатель. Только мои исходят от семьи Серебровых. И именно они велели вам приехать сюда и проверить их работников на магический потенциал. Если вам так не хочется это делать, я обязательно укажу это в отчёте. А вы потом сами объясните барону, почему решили не выполнять свою работу.

Барона Сереброва я ни разу не видел, но отец не раз повторял: держись подальше от его семьи. Стражники барона ломали кости ворам и тем, кто подсел на огневик. Если хозяин был хотя бы вполовину так же жесток, злить его не стоило.

Похоже, испытательница Югова тоже не горела желанием.

Она помолчала, потом вздохнула.

— Хорошо. Продолжим.

Я едва удержался от ухмылки.

Удача.

При ней, конечно, я ничего не показал. Но весь последний год я тренировался сам. Мне даже удалось вытянуть немного магии из остатков огневика — достаточно, чтобы привязать её к предмету. Пока что я мог только заставить гвоздь чуть нагреваться сам по себе. Но для главного вывода этого хватало: магия мне доступна. Нужен был только учитель, который покажет, как делать всё по-настоящему.

Гавшин и испытательница сидели за столом. Я стоял напротив, в тесной комнате для разборов, и чувствовал, как решается вся моя жизнь. Хороший результат означал академию, свободу и шанс выкупить семью. Плохой — возвращение в темноту.

— Оба твоих родителя живы, господин Горнов?

— Да, госпожа испытательница.

— Братья, сёстры есть? Спрашиваю потому, что в крайне маловероятном случае, если ты покажешь высокий результат, их тоже придётся проверить. Дар нередко передаётся по крови.

— У меня трое.

— Читать и писать умеешь?

— Да.

Это её удивило. Она сделала пометку.

— Профессия?

— Ползун.

Она непонимающе посмотрела на Гавшина. Для человека из Столицы это слово ничего не значило.

— Самых худых мы пускаем в лавовые трубы искать россыпи огневика. Он ещё не дорос до полного роста. — Гавшин пожал плечами. — Запишите: шахтёр.

— Хорошо. — Она внесла ещё одну строчку. — Судимости были?

Сам вопрос меня задел. Мы, Горновы, слишком горды, чтобы воровать. Ну если не считать той пыли огневика, которую я иногда стряхивал в карман для опытов. Но это было ради великой цели, а не ради обогащения Серебровых.

— Никаких, госпожа.

— Его семья честная, работящая, никогда не жалуется и не доставляет хлопот, — вставил Гавшин.

Должно быть, он был должен моему отцу очень крупную услугу, чтобы так откровенно врать. Все Горновы обожали драться. Кулачные бои и борьба были нашим любимым развлечением, когда мы не валялись пьяными. А уж насчёт недовольства... единственная причина, по которой отец так и не поднял забастовку, заключалась в том, что он знал: стража Серебровых просто перебьёт нас всех до единого.

— Горновы — лучшая семья на моей барже, — закончил Гавшин.

— Физические недуги, умственные отклонения? Зависимости, дурной нрав, неблаговидные склонности?

— Никаких, госпожа испытательница.

Югова заполнила все графы, отложила перо и сняла с запястья массивный медный браслет. На ней было не меньше дюжины амулетов — разной формы, цвета и назначения. Браслет она протянула мне.

— Возьмитесь.

Я потянулся через стол и послушно взял его. Два её пальца остались на другом конце. Она слегка дёрнула браслет, будто проверяла, не выпущу ли.

— Сейчас я измерю твои врождённые способности. Не двигайся. Если начнёшь вертеться, можешь нарушить связь.

Она закрыла глаза.

Я даже не понял, что она начала колдовать, пока браслет не обжёг мне ладонь.

Мне понадобилось несколько ударов сердца, чтобы понять, что именно я чувствую.

Холод.

Настоящий холод.

Самого холода я прежде не знал. Только читал о нём. Лёд на Пекле был чем-то из книг. Почти сказкой.

Испытание закончилось удивительно быстро.

— Всё, господин Горнов.

Я сразу выпустил браслет и принялся растирать руки, пытаясь вернуть им тепло.

— Ну? Каков результат?

Она ничего не ответила. Просто написала рядом с моим именем: «ноль».

— Полагаю, это плохо? — спросил я, хотя по тому, как поморщился Гавшин, уже всё понял.

— Совершенно верно.

— Но я умею пользоваться магией.

— Практически любой способен как-нибудь пользоваться магией, — сухо ответила она. — Истинные Нули, невосприимчивые к ней, встречаются редко. Большинство разумных относится к нулевому кругу: чужие заклинания на них действуют, но собственного дара почти нет. Развивать его слишком трудно и дорого. Дальнейшие вложения нецелесообразны.

— И что это значит? — спросил я. Пальцы уже отогрелись, но холод продолжал ползти вверх по рукам.

Она подняла на меня глаза.

— Это значит, что ты никто, господин Горнов. Столица в тебе не нуждается. Возвращайся в свою нору. Следующий.

Глава 3

К вечеру пальцы уже не держали нож. Я весь день ползал по туннелям, а теперь сидел у поручней и выковыривал вулканических улиток из железных раковин.

— Всё равно это была дурацкая затея, — сказала сестра.

Поддерживать она умела как никто.

— Ты всерьёз думал, что такой, как ты, когда-нибудь попадёт в Столицу? Ты, между прочим, родился на барже.

— Значит, если повезёт, я умру на барже стариком вроде деда, который всю жизнь горбатился на неблагодарных Серебровых, пока не сломал себе спину. А если не повезёт, меня зажарит в трубе или разорвёт стихиаль, пока я ещё молод и силён.

— Но маг? — Она фыркнула. — Из всех возможных вариантов ты правда выбрал именно это?

— Заткнись и чисти улиток.

— Серебровым принадлежит контракт нашей семьи, и из этого не вывернуться, — сказала Бряна. — Но ты умный, Свят. Ты умеешь читать. Считаешь лучше половины баржи. Поезжай в их город. Работай в доках. Может, пристроишься к какому-нибудь торговцу.

— То есть я бросаю семью, остаюсь на Пекле, продолжаю вкалывать — только уже на кого-то другого, — а вы тут гниёте дальше? Нет, спасибо.

Я был всего на год младше Бряны, но это ничуть не мешало ей командовать мной и раздавать советы так, будто главой семьи давно стала она.

— Ты мечтаешь стать магом, потому что начитался книжек, — сказала она. — Истории про магию, героев, турниры, на которые смотрят тысячи зрителей, про стадионы в парящих городах, про все эти чудеса... — Она выхватила из корзины улитку размером с мой кулак, вогнала нож в извивающееся тело и стала раскачивать лезвие, вырывая мясо из раковины. — Но всё это ерунда.

— Нет, не ерунда.

— Да, ерунда.

Улитка выскочила из раковины с влажным чавканьем.

— Послушай, Свят. Мы такие, какие есть. Стоит только начать воображать, будто ты лучше своего места, — и это обязательно кончается бедой. Помнишь двоюродного Данилу? Он тоже решил, что больше не может терпеть. Что должен выбраться со своей баржи любой ценой. И чем всё закончилось?

— Его поймали на краже ящика огневика и казнили. Это не одно и то же.

— Очень даже одно. Даниле всегда хотелось большего. Ему никогда не хватало того, что у него уже есть. Он разозлил охранников Гаврилы Громова, и те взяли его на заметку. А ты точно такой же. Тебе тоже никогда не будет достаточно.

Ответить было нечего.

Бряна попала в самую точку.

Да, мне хотелось большего.

И что с того?

Я молча продолжал ковырять улиток, зло втыкая нож в мягкую плоть и выбрасывая её из железных домиков. Мясо — в котёл. Пустые раковины — в ведро. Большую часть потом переплавят на руду, а самые красивые продадут торговцам. В других мирах, как я читал, люди покупают такие штуки как украшения. Для меня это до сих пор звучало дико.

— Я не пытаюсь быть жестокой, братишка, — сказала Бряна уже мягче. — Я просто прошу: не надейся зря. Будь реалистом. Как я.

— Насколько я помню, твой великий план на жизнь — дождаться следующего большого схода бригад, найти себе мужа, молиться, чтобы он оказался не совсем пропойцей, перебраться к нему на баржу получше и нарожать кучу детей.

— Именно. Реалистичный и достижимый план. И, между прочим, я достаточно хороша собой, чтобы, может быть, даже подцепить сына баржевого мастера.

— Высочайшие амбиции.

Десять барж нашей бригады стояли на ровной чёрной равнине. Земля здесь возникла совсем недавно; за несколько недель она остыла настолько, что люди уже могли выходить наружу на пару минут даже без защитной магии. Странно было так долго стоять на месте. Обычно мы не задерживались. Но в паре вёрст отсюда рос новый хребет, сочившийся серым дымом. Скоро, наверное, снова придётся сниматься: если рванёт, лучше быть подальше.

— Знаешь, почему я на самом деле хочу стать магом, Бряна?

— Ну давай. Просвети меня.

— Потому что нет ничего хуже, чем чувствовать себя беспомощным. Маги сильные. Они могут что-то изменить. Могут взять мир за горло и заставить его подчиниться. Никто не командует магами.

— Откуда ты знаешь? — Она вскинула брови. — За Вратами целый город, набитый магами. А ты за всю жизнь видел двоих. Один — надутый сноб, перед которым все лебезят в надежде, что он отправит их ребёнка в какую-нибудь дорогую академию. Второй — цепной пёс, который ломает колени должникам барона и сажает в долговую яму тех, кто не может расплатиться.

Она не видела, как Гаврила Громов играючи расправился со стихиалем.

— Их жизнь что-то значит.

— И наша тоже.

— Правда? — Я устало покачал головой. — Для нас — может быть. А для всех остальных мы никто. Мы поколениями делаем одно и то же, и никто даже не знает, кто мы такие. Если я завтра сгорю заживо, заметите это только вы. А когда умирает великий маг, о нём поют песни. О нём пишут книги.

— И что? — Бряна фыркнула. — Тебе нужно, чтобы про тебя написали в одной из тех умных книжек? «Когда-нибудь в разделе на букву Г появится Горнов — величайший маг Столицы и Семи Миров, дивны были деяния его». Тебе правда так важно, что подумает какой-то учёный в летающем замке? Мало того, что тебя любит семья?

Бряна не понимала. Или понимала слишком хорошо и потому боялась за меня. Но после слов Юговой я слышал в её заботе только приговор.

— Всё, улитки закончились. Лучше займись котлом, если хочешь, чтобы ужин был готов к возвращению папиной бригады.

— Ты просто сбегаешь, потому что не хочешь слышать правду, — сказала она мне вслед. — А правда в том, что магом тебе не стать.

Я встал и ушёл.

Можно любить свою семью и всё равно временами мечтать выбросить её за борт баржи.

Мы, Горновы, жили в одной каюте на главной палубе. Ничего особенного, но всё-таки лучше клеток внизу. У нас даже были окна. Термометр показывал девяносто градусов: без оберега здесь можно было свариться, с ним — всего лишь постоянно потеть. Но когда целую семью втискивают в две комнатушки и клочок палубы, о личном пространстве говорить не приходится. Поэтому для занятий магией я спускался вниз.

Моей тайной лабораторией служила кормовая кладовая для канатов.

Я пришёл туда злой и упрямый.

К чёрту испытательницу Югову. Дура. Назвала меня нулём с таким презрением, будто «обычный» — уже оскорбление. Но даже она не сказала, что магия для меня невозможна. Только что это трудно. Дорого. Не стоит усилий.

Это не одно и то же.

Свой мешочек с огневиком я прятал за серой деревянной балкой. Формально уже одно то, что он у меня был, считалось преступлением. Всё, что мы добывали, сначала принадлежало бригаде и шло на продажу; только потом прибыль делили между семьями. Очередная несправедливость, если учесть, что Горновы работали больше всех. Я уж точно вкалывал усерднее любого другого парня моего возраста — и к тому же половину того времени, что должен был тратить на сон, спускал на магические опыты. Остальные бездельники даже этого не делали.

Книг я прочёл немного, и ни одна не была учебником по колдовству. Всё, что я знал о магии, пришлось выковыривать из статей в «Энциклопедии Эттимус». Каждый из Семи Миров производит свой особый элемент, и каждый даёт свои эффекты. Элементы можно сочетать в разных формулах, создавать из них заклинания, привязывать к предметам — обычно металлическим, — чтобы хранить силу и использовать её позже. Значение имели и металлы-носители: они тоже меняли итог. А связывалось всё это волей мага — его способностью дотянуться мыслью до невидимых сил и заставить их слушаться.

Моя проблема была не только в недостатке знаний, образования и врождённого таланта.

У меня почти не было материалов.

Один огневик — и больше ничего.

Это был единственный магический элемент, до которого я мог добраться. И, судя по тому, что я читал и по тем жалким деньгам, которые за него платили торговцы, мой огневик был самого дрянного качества. Хороший лежал глубже. Или добывался прямо из сердца стихиаля.

На барже были ещё элементы воздуха, воды и жизни, но все они уже были связаны с устройствами. Я не рискнул бы тронуть ни подъёмник, ни водяной резервуар, ни защитные обереги: они принадлежали Серебровым и держали нас в живых.

Поэтому единственное, с чем я мог экспериментировать, — это материалы, к которым я пытался привязать огневик. Кусочки бронзы. Медь. Железо. Сталь. Однажды я даже набрался наглости и взял одну из маминых золотых серёжек — она хранила их в шкатулке и почти не носила. Вернул я её на место слегка перекошенной от жара. К счастью, мама надевает их так редко, что до сих пор ничего не заметила.

В тот вечер мне захотелось попробовать кое-что новое.

Я достал из кармана железную раковину улитки.

Я понятия не имел, насколько это вообще чистый металл. Никогда не работал в литейной. И уж тем более не знал, имеет ли значение то, что эта штука выросла внутри живого существа, а не была выкопана из земли. В энциклопедии об этом ничего не говорилось.

Но почему бы не проверить?

Как всегда перед работой с огневиком, я замотал шарфом рот и нос. Его пыль дарила эйфорию и быстро затягивала. Я видел, как зависимые теряли разум, пытались дышать огнём и лезли в лаву, будто в тёплую реку. Повторить их судьбу мне не хотелось.

Не зная ни правильных пропорций, ни правильного порядка действий, я сперва слегка присыпал раковину огневиком. Потом передумал — и засыпал её почти целиком.

После разговора с Юговой мне хотелось одного: либо доказать, что она ошиблась, либо сгореть, пытаясь.

Я уселся на бухту каната, взял раковину обеими руками и сосредоточился на элементе.

Этому я научился сам, через десятки неудач. У огневика было своё ощущение — едва уловимое, но отчётливое. Я столько часов провёл, выкапывая его в темноте, что начинал чувствовать его присутствие раньше, чем видел. Самые удачливые шахтёры после хорошей находки всегда говорили одно и то же: просто знал, что копать надо здесь. Я использовал это чувство так же. Цеплялся за него. Удерживал. И постепенно научился видеть частицы огневика у себя в голове — не глазами, а чем-то другим. А когда видел, мог слегка подталкивать. Иногда удавалось вдавить их в металл, и тогда они срастались с ним, наполняя предмет работающей магией.

До сих пор все мои заклинания сводились к одному.

Я умел нагревать предмет.

Правда, один раз так разогнал гвоздь, что он раскалился докрасна и оставил мне на ладони волдырь. Судя по цене материала, который мы добывали для Серебровых, настоящие маги могли вытягивать из огневика десятки разных эффектов. А я пока годился только на то, чтобы понемногу подогревать вещи — навык не самый полезный, когда живёшь на границе Огненного мира.

Я ощутил магию и осторожно толкнул её мыслью в раковину.

В ответ в моих ладонях вспыхнул свет — бледный, но достаточный, чтобы ненадолго озарить кладовую.

Получилось.

Раковина приняла огненную магию.

Получай, Югова. Я научусь. Доберусь до академии. И однажды вернусь за семьёй.

Оставалось только проверить, что именно у меня вышло.

Формула была простой: щедрая доза огневика, втиснутая в пятисантиметровую раковину вулканической улитки.

Настоящие маги, как я читал, умеют задавать заклинаниям условия срабатывания. Так включаются наши обереги, когда вокруг появляется яд или скачет температура. Мне до такого было как до неба. Я собирался сделать проще: приказать магии включиться и посмотреть, что произойдёт.

Урок с гвоздём и шрамом я усвоил, так что активировал раковину и сразу поставил её на пол перед собой.

Потом начал считать.

На первой секунде она засветилась.

На третьей сияла уже ярче кухонного очага — и при этом не прожигала доски под собой. Жар оставался внутри, наружу рвался только свет.

Я сделал фонарь.

Настоящий, полезный, чёрт побери, магический фонарь.

На пятой секунде раковина взорвалась.

Глава 4

— Где я?

— На койке, господин Горнов. В том закутке, который ваш баржевый мастер именует лазаретом. Когда местный коновал закончил штопать твои раны — препохабно, надо сказать, — я велел ему убраться.

Всё плыло. Меня мутило. Во рту стоял вкус крови и рвоты, голова раскалывалась так, будто её и правда раскололи.

— Что случилось?

— Вот это ты мне сейчас и объяснишь, — сказал он. — Чтобы я знал, какого наказания ты заслуживаешь.

Я приподнял голову ровно настолько, чтобы увидеть человека у изножья койки, — и тут же пожалел.

Гаврила Громов.

Маг-охранник Серебровых.

Я машинально вдохнул — и только тогда понял, что в груди у меня будто прорублена дыра.

— Лежи смирно, дурак, — бросил он. — А то швы разойдутся, и твой мясник зря старался.

Если Громов стоял у моей постели, дело было дрянь.

Громов разбирался с тем, с чем обычная стража уже не справлялась. За год по бригадам усвоили простое правило: если он взялся за дело, кто-то скоро отправится в лаву. Поговаривали, барон выписал его на Пекло как личного убийцу.

— Огневик я не крал, — прохрипел я. — Я не вор.

— Неужели ты думаешь, что из-за горсти тухлого элемента я потащился бы на самый край огненной задницы мира? — Он скривился. — Я здесь потому, что ты проделал полуметровую дыру в борту баржи Серебровых, идиот.

У Громова было лицо человека, который не умеет прощать. Острые черты. Чёрные волосы и борода, уже тронутые сединой. Смуглая кожа — как писали в энциклопедии, обычное дело для миров, где много солнца. Полная противоположность нам, бледным, потому что у нас над головой вечно только гарь и дым. На поясе у него висели два меча и не меньше четырёх жезлов. Любым из них он мог убить меня быстрее, чем я успел бы договорить.

— Кто-нибудь ещё пострадал?

— К счастью для тебя, нет. — Он сказал это так, будто сожалел. — Иначе ты бы отвечал ещё и за остаток их контрактов.

— Это был несчастный случай.

— Это был отличный пример того, почему дуракам не следует играть с магией. Я уже воссоздал твоё заклинание, так что не трать моё время на ложь. — Он прищурился. — Зачем ты пытался сделать оружие? Готовил мятеж? Собирался продавать его пиратам?

— Что? Нет! Конечно, нет!

— Ты превратил раковину какой-то твари в гранату. — Он кивнул в сторону. — Я заглянул в каюту твоей семьи и нашёл там целое ведро таких раковин. С чего бы простому ползуну массово изготавливать взрывную магию, если не ради какой-нибудь пакости?

— Я зачаровал только одну. Это просто остатки вулканических улиток. Мы их едим.

— Вы едите эту мерзость? — На этот раз в голосе мелькнула уже не злость, а брезгливое изумление.

— Они безвкусные. И жевать надо так долго, что челюсть отваливается. Но это всё-таки мясо. Спросите кого угодно на барже. Вам скажут то же самое. Я взял одну раковину для опыта, потому что она металлическая и была под рукой. Я не знал, что она взорвётся.

— Значит, ты и раньше занимался колдовством?

— Пару раз, — солгал я.

Если не считать сотни попыток.

— Тогда тебе повезло, что ты не убил ни себя, ни половину баржи. Новые сочетания испытывают только маги четвёртого круга и выше — под надзором. Куда более умные люди погибали, заигравшись с неизвестной формулой, и утаскивали за собой других.

— Клянусь, я не хотел никому навредить.

— Невежды почти никогда не хотят, — усмехнулся Громов. — Но благие намерения не спасли тебя от осколков и ударной волны. Без дорогого лечебного оберега ты бы уже остыл.

Мне и правда повезло.

Последнее, что я помнил, — раковина светилась всё ярче и ярче, а потом наступила чернота.

— Когда вы говорите «очень дорогой»...

— Я именно это и имею в виду. Очень дорогой. — Он посмотрел на меня с холодным удовольствием. — Тебе повезло, что твой баржевый мастер оказался настолько милосерден и не пожалел такой ценный ресурс ради такого, как ты. Теперь твоя семья расплатится за твою глупость.

Даже самые дешёвые наши обереги стоили безумных денег.

— Мне правда очень жаль.

— Я пришёл сюда по следу пиратов, — сказал он, будто не слышал. — На границе владений Серебровых орудует шайка: грабит бригады, режет людей, жжёт склады. Я решил, что этот взрыв — диверсия. Саботаж. Но, похоже, это всего лишь самоуверенный мальчишка, который решил поиграть с огнём. Меня наняли убивать пиратов. Я люблю убивать пиратов. А ты, хоть и законченный кретин, всё же не пират.

Он произнёс это с таким искренним разочарованием, что мне стало не по себе.

— Клянусь, я не пират, господин.

— Я уже допросил твоих соседей и осмотрел место взрыва. Твоё заклинание грубое, топорное, но, должен признать, изобретательное. — Он наклонил голову. — Ты правда не понимаешь, насколько непредсказуема магия? Есть причина, по которой мой род учится годами. Зачем ты вообще полез в это без наставника?

Я хотел соврать.

Но перед человеком, который внушал ужас одним присутствием и который когда-то показал мне, на что способен настоящий маг, я вдруг сказал правду:

— Я собираюсь однажды стать магом.

Громов посмотрел на меня так, будто я произнёс нечто лично для него оскорбительное.

— Но сейчас ты не маг. И никогда им не станешь. Баржевый мастер рассказал мне о твоём недавнем испытании. А твоя мать — о великом разочаровании. Когда я увидел дымящуюся дыру в канатной кладовой, я решил, что твой самоподрыв был попыткой самоубийства.

Наш народ почитал Святого Стойкого. Самоубийство для нас было почти святотатством.

— Зачем мне это?

— Вышел бы изящный жест протеста: тебе отказали в магии, а ты решил доказать обратное. И доказал — с громом. — Он коротко хохотнул. — У меня на родине такую смерть сочли бы поэтичной.

Смех у него был неприятный почти физически.

Поняв, что я не разделяю веселья, он снова стал серьёзен.

— Но раз ты выжил, мой долг — наказать тебя от имени нанимателя.

Я промолчал.

— Эта баржа — собственность барона Сереброва, вверенная баржевому мастеру Гавшину. Он, несомненно, ещё сам тебя накажет — за нарушение порядка и за угрозу его людям. Но ущерб собственности барона уже оценён. За дыру в борту к контракту твоей семьи прибавлено ещё пять лет. На спасение твоей жалкой жизни ушёл целый лечебный оберег — это ещё пять. Итого десять лет труда одного человека. Ты сам или кто-то из твоих родных отработает этот долг. Иначе понесёте последствия. Всё понял?

Я мрачно кивнул.

Даже если бы я разнёс половину кормы, инженеры Серебровых починили бы баржу за пару дней. Настоящая цена была не в работе, а в материалах: почти всё, чем мы пользовались, тащили сюда из других миров. Пекло не производило ничего, кроме руды, огневика и печали.

— Желаете оспорить расчёт, господин Горнов?

— Это поможет?

— Нет.

Я так и думал.

Просто за право жить здесь — за еду, которую я съел, за магию, которую на меня потратили, чтобы я не сдох в детстве, — я и без того должен был вкалывать примерно до тридцати. Теперь — до сорока. А шахтёр на Пекле редко доживал до такого возраста, если только раньше не калечился и не сгорал. Да, родные могли передать мне свои рабочие часы, но тогда свобода отодвигалась уже у них. Так было всегда: чем больше мы старались вылезти из долговой ямы, тем глубже нас туда заталкивали. Мой дед умер, так и не расплатившись по долгам собственного отца.

И на миг мне показалось, что, может, Бряна была права. Может, мы и правда прокляты. Что бы ни делали, всё равно окажемся там же — в жаре, в долгах, в грязи.

Но меня так просто не сломать.

А терять, как выяснилось, уже нечего.

— Тогда у меня к вам просьба, господин Громов. Позвольте мне отработать эти годы не в шахте, а у вас на службе. Я могу быть полезен в охоте на пиратов.

Он посмотрел на меня так, будто после удара по голове у меня вытек не только рассудок, но и остатки здравого смысла.

— Тебе мозг отбило. Ты слишком молод, чтобы служить в охране.

— Может, не в охране. Но проводником — могу. Вы не из этого мира. Здесь опасно.

— Да, я заметил.

— Я знаю Пекло. Знаю торговлю огневиком. Знаю, как живут бригады. Я могу вам помочь.

Он разгадал мой расчёт сразу.

— Барон уже дал мне солдат и следопытов. Я явился сюда, чтобы судить тебя, а не награждать. — На его губах мелькнула тень усмешки. — А ты, конечно, решил, что, если будешь таскаться за грозным Гаврилой Громовым, он между делом научит тебя магии.

Он даже не пытался скрыть презрения.

— Так это не работает. Учеников могут брать только магистры десятого круга. Мой магистр такого права мне не давал, а техники школы скреплены клятвой. Нарушать её я не стану.

— Если вы не магистр... — осторожно спросил я, — тогда какой у вас круг?

Его явно раздражало, что я продолжаю задавать вопросы.

— Восьмой.

Если маг восьмого круга походя отбрасывает стихиаля, как я видел своими глазами, то я даже представить не мог, что способен сделать десятый.

— Это ведь уже близко.

— Нет, — отрезал он. — И не обольщайся: я служу барону, потому что дал клятву, а не потому, что нуждаюсь в помощнике. — Он поднял руку; одно из колец слабо светилось зелёным. — Я родом из пустынной страны, но здесь трачу магию только на то, чтобы не свариться заживо. Мне не нужна твоя помощь. И учить тебя я не стану.

Глава 5

Год спустя наш караван барж медленно полз над чёрной поверхностью. Трюмы ломились от огневика, и под таким грузом мы едва набирали двадцать километров в час.

Пепловая буря неслась куда быстрее.

Баржевый мастер Гавшин высунулся из дверей рубки и крикнул:

— Есть место для посадки?

Несколько человек уже ждали у борта, зная, что он спросит именно это. Я перегнулся через перила, но ещё до того, как всмотрелся, понял по дымящимся оранжевым трещинам: земля внизу слишком мягкая. С виду надёжная, она врала. Чёрные плиты плавали на поверхности кипящей смерти. Стоило нашей барже сесть на такую — и камень бы перевернулся, нас потащило бы вниз, и сотни людей сгорели бы за считаные минуты. Даже зачарованное серое дерево не может долго терпеть такой жар.

Мы ответили хором:

— Нет!

— Проклятье. — Гавшин исчез в рубке, видимо надеясь выжать из нашего древнего плавучего дома ещё хоть каплю скорости. — Найди мне место для посадки, Горнов!

Обращался он не ко мне.

Он звал моего отца. Буян Горнов стоял на носу, прижав к глазам магический дальнозор. Карт у мира, который каждый день меняет очертания, не существовало, но отец читал Пекло по цвету трещин, дыму и дрожи камня.

Мой старший брат Ратибор стоял у перил между мной и отцом.

— Остальным баржам придётся искать свои места, — сказал он.

Это было очень в духе Ратибора — думать о других, когда над нами уже нависла собственная смерть. Хотя, если честно, на одной из тех барж была девушка, на которой он собирался жениться, и брат по ней совсем голову потерял.

— Мы им сейчас ничем не поможем, — отрезал отец. — Каждая баржа сама за себя. Их мастера не дураки. Знают, что делают… Погоди…

Он подкрутил колёсики дальнозора. Пепловая буря опасна даже для баржи на земле. Если она накроет нас в воздухе, в пятнадцати метрах над камнем, ветер будет мотать корпус, пока мы не разобьёмся и не сгорим.

— Есть!

— Нашёл? — крикнул Гавшин.

— Пятнадцать градусов на левый борт. Четыре километра вперёд. Ровная площадка — сто метров в длину, пятьдесят в ширину!

— Понял! Пятнадцать градусов на левый борт!

Я обернулся посмотреть на бурю.

Она уже сожрала полнеба.

Цвет у неё был опасно белый — значит, пепел сегодня раскалён особенно сильно. Внутри крутились огненные смерчи размером с нашу баржу, а по краям без конца хлестали молнии.

— Этого едва хватит, чтобы сесть. Мы и так будем свисать с краёв, — сказал Ратибор. — Если ты ошибся…

— Твой старик не ошибается. — Отец даже не повернул головы. — Беги в каюту. Скажи матери и остальным, чтобы надевали защитные костюмы: маски, капюшоны, все обереги. Потом передай Тверде и остальным — пусть помогают с посадочными шестами. И возвращайся. Ты мне нужен.

— Да, пап.

Ратибор сорвался с места.

Я дождался, пока мой более добросердечный брат скроется из виду, и спросил:

— Всё так плохо?

— Да. Очень плохо. — Отец уже всё просчитал. — Это единственная твёрдая земля, до которой мы успеваем добраться раньше, чем буря нас накроет. Но место дрянное. Думаю, островок держится около тысячи градусов, значит, силикаты там плотные, но, когда мы навалим на него весь свой вес, могут пробить струи газа.

Нет ничего лучше, чем фонтан лавы, бьющий в борта твоего дома.

— Хочешь, я включу шар и пущу воду?

Вообще-то это должен был решать Гавшин, но в настоящей беде все смотрели на Буяна Горнова. Гавшин принимал решения медленнее, чем надвигалась буря.

— Да. Сделай. Лишний вес нас замедлит, но, если посадка выйдет грубой, вода понадобится для пожаров. — Он бросил мне связку ключей. — Я пойду ещё раз вразумлю Гавшина. И, сын…

Я уже начал спускаться по лестнице.

— Да, пап?

— Не играй с огромным дорогим магическим водяным шаром.

Один раз продырявил баржу магией — и тебе этого не забудут никогда.

— Тому несчастному случаю уже больше года.

— Но тебя всё равно к этому тянет.

Он меня знал слишком хорошо.

И знал ещё кое-что: я не бросил магию и продолжал учиться тайком.

Но спорить было некогда. Я соскользнул по лестнице вниз и, едва ботинки коснулись пола нижней палубы, побежал к резервуару.

Главный грузовой отсек был набит огневиком: пылью, хлопьями, самородками — даже хорошими. Экспедиция выдалась одной из лучших на памяти бригады. Премия могла откусить несколько лет от наших контрактов. Мы уже шли сдавать добычу Серебровым, когда на горизонте выросла буря.

Пепловые бури быстры.

Наши баржи — нет.

Нам предлагали сбросить часть груза и облегчиться, но от одной мысли об этом всех перекосило. Мы слишком дорого заплатили за огневик. Поэтому выбрали обычный путь бригадника: рискнуть и надеяться, что Пекло не добьёт.

Некоторые баржи всё-таки сбрасывали добычу и уходили вперёд. Другие уже сели на затвердевшие участки и пропали в пепле. Мы попытались сохранить и груз, и жизнь — и опоздали.

Теперь стало ясно: поздно.

Либо садиться.

Либо умирать.

Я добрался до водяного резервуара на двадцать тысяч литров. Индикатор показывал почти пусто: на дне плескалось около тысячи литров. В дороге мы не возили больше — вода слишком тяжёлая. Но при жёсткой посадке понадобится всё, что удастся создать.

Люк был заперт, но у меня были ключи отца. Узнай бригада, что Буян доверил второй по силе артефакт на барже сыну-недомагу, люди бы взбесились. Они помнили мою улиточную бомбу. Но отец доверял мне — этого хватало.

На поверхности воды плавала лазурная сфера размером с мою голову.

Это заклинание делали с расчётом на последнего дурака: мне нужно было только дважды коснуться сферы двумя пальцами. Я так и сделал. Шар засветился мягким голубым светом, и из него закапала вода.

Мало.

Я коснулся снова.

Свет усилился. Вода пошла быстрее.

Ещё два касания — и резервуар заработал на полную мощность. Уровень воды пополз вверх на глазах. Я поспешно захлопнул люк и закрутил колесо, запечатывая прокладку, пока драгоценная жидкость не начала выплёскиваться наружу.

О Водном мире я почти ничего не знал. Наш элемент назывался огневиком; водный, по моей логике, должен был зваться синевой. Мне вообще трудно было представить мир, который не горит. Но без привозной магии воды, воздуха и жизни человеческая плоть на Пекле долго не держалась.

Убедившись, что резервуар в порядке, я рванул к лестнице.

За те минуты, что я провёл внизу, буря почти догнала нас.

Белая стена нависала уже совсем близко. Горячие хлопья носились в воздухе. Я натянул очки и поднял капюшон: по опыту знал, что такой пепел жжётся, как раскалённые иглы, и спекается на коже.

Все здоровые мужчины либо сидели на нижней палубе, готовя посадочные шесты, либо наверху натягивали тросы, чтобы сразу закрепить баржу на камне. Обычно командовал бы отец, но я нашёл его этажом выше, в рубке, где он спорил с Дементием Гавшиным.

— Никак, Буян. Никто бы не смог вести такую штуку в этой буре.

Отец опустил дальнозор.

— Я знаю, что видел. Это была баржа. Только не такая, как наши. Узкая, чёрная, как сам камень под ней. Когда мы изменили курс, она тоже изменила. Держалась у нас на хвосте, пока пепел её не сожрал.

Звучало это безумно.

Но Буян Горнов не был человеком, который что-то выдумывает. В нашей семье этим страдал только я.

— Пираты? — спросил я.

— Думаю, да, — сказал отец. — И если так, то они либо сумасшедшие, либо чертовски хороши, раз рискнули болтаться в воздухе в такую бурю.

Пираты были одной из причин, по которой мы ходили караванами. Вместе — сила. Одна баржа — добыча. Десять — уже проблема. Только сейчас мы были растянуты на несколько вёрст: кто-то уже сел, кто-то ещё шёл, кто-то пропал в пепле.

— Если это правда, может, это даже «Пекло», — пробормотал один из палубных.

— Это сказка, — рявкнул Гавшин. — Нам сейчас только суеверий не хватало. Чтобы вообще преследовать нас в такой буре, любой барже пришлось бы идти налегке и иметь подъёмную магию куда лучше нашей.

Я не удержался:

— Наш подъёмник уже сто лет был старьём, когда Серебровы его купили. А если у пиратов на борту есть настоящий маг, который умеет выжимать из таких штук всё…

— Мнение ползуна сейчас никому не нужно, Свят.

Я прикусил язык так сильно, что почувствовал вкус крови.

После этой экспедиции меня должны были повысить. В основном потому, что я вырос и уже не пролезал в узкие трубы, но всё же повышение есть повышение. Однако я промолчал. Гавшин оставался баржевым мастером, а у него и без меня забот хватало.

Отец умел продавить Гавшина, потому что обычно был прав. Будь у него характер помягче, главным на барже давно сделали бы его.

— Послушай, Дементий. Если я ошибся — значит, ошибся, и мы зря откроем оружейную. Но если я прав…

Гавшин вздохнул.

— Ладно. Будем надеяться, что ты ошибаешься. — Он подошёл к своему креслу, схватил стоявшую рядом глиняную бутылку и сделал длинный глоток — для храбрости. — Открой оружейную. Поставь наблюдателем своего Ратибора — глаз у него острый, он ловец. Но ты мне нужен для посадки. Если разобьёмся и сгорим, пираты уже не понадобятся. — Потом он обвёл взглядом всех в рубке и рявкнул: — И чтоб ни одна собака не трепалась про этих воображаемых пиратов! А то люди начнут думать не о посадке, а о том, как их сейчас прирежут. Всем ясно?

— В безопасности мы будем недолго, если они высадятся сразу после посадки, — мрачно сказал отец. — Видимость в буре дрянь. Ратибору понадобится помощь.

Гавшин сдал ещё немного.

— Хорошо. Возьми с ним ещё двух ловцов. Но больше людей я пока выделить не могу. Если что-то увидят — поднимут тревогу. Тогда и будем отбиваться.

— Мудрое решение, баржевый мастер, — сказал отец так ровно, что никто, кроме меня, не заметил бы, что он на самом деле думает.

Он вышел из рубки, и я пошёл следом. Снаружи ветер уже выл в полную силу, пепел хлестал в лицо.

— Гавшин слабеет, — процедил отец сквозь зубы. — Хватка уже не та. Он умеет думать только об одной беде за раз. А беды, как назло, никогда не стоят в очереди.

— Я включил водяной шар. Резервуар набирается.

— Молодец.

Я протянул ему ключи, но отец покачал головой.

— Оставь. Иди сам открой оружейную. А потом останешься с Ратибором на наблюдении. Понял?

— Я?

Для меня это была почти честь.

— Ты надёжнее большинства этих бездельников. — Он натянул маску, потому что пепел уже начинал жечь кожу. — Только не облажайся и не позорь имя Горновых.

— Не подведу.

Отец рассчитывал на меня. И я не собирался его подводить.

— Ты правда думаешь, что это может быть «Пекло»?

Отец помедлил.

— Я знаю только то, что видел странное судно там, где ему делать нечего. Но, если честно, сомневаюсь, что «Пекло» существует. Великий пиратский корабль с могучим магом, который охотится на шахтёров? По мне, это сказка, чтобы пугать бригады и не давать им уходить далеко от торговых путей. Подумай сам: если есть такая банда, что никого не оставляет в живых, откуда тогда вообще известно имя их баржи?

У нашей старой посудины не было имени — только номер: 519. Но, услышав отца, я всё равно подумал: а не успокаивает ли он просто нас обоих?

— Логично, — сказал я.

— Всё равно это могут быть обычные бандиты. Просто слишком жадные, чтобы жить долго. Если кто-то увидел, как низко мы сидим под грузом, и решил, что нас можно взять врасплох, пока мы отделены от остальных, — значит, жадность сделала его глупым. Буря, скорее всего, сама с ними разберётся. А если нет, пара пуль быстро их образумит. Всё, беги.

Я побежал к оружейной, но тревога не отпускала.

Год назад, когда Гаврила Громов допрашивал меня после взрыва, он обронил, что его прислали на Пекло потому, что здесь объявилась особенно опасная пиратская банда. Какими должны быть пираты, чтобы ради охоты на них понадобился маг-убийца из другого мира?

Эта мысль засела в голове так крепко, что по пути к оружейной я сделал крюк.

После взрыва я перенёс тайную лабораторию в маленькую подсобку. За снятой доской лежали несколько удачных самоделок. Если пираты полезут на баржу, они пригодятся. Если Гавшин найдёт их раньше, меня вышвырнут из бригады и отправят отрабатывать долг на самую грязную работу.

Так что свои магические штуки я прятал особенно тщательно. Использовать их можно было только в крайнем случае — когда отсутствие этих штук грозило бедой большей, чем та, что ждала меня, если меня с ними поймают.

Ратибор уже был в оружейной с Ильёй Говановым и Харитоном Килроем. Оба — мышцы, шрамы и то наплевательское отношение к смерти, которому я завидовал. Металлические пластины на кожаной броне давали им хотя бы слабую надежду пережить когти стихиаля.

Мой старший брат был самым молодым и самым неопытным ловцом в бригаде, но Горновы славились тем, что были до невозможности толковыми и до безобразия храбрыми, так что кто-то из нас всё равно должен был оказаться здесь.

— Ключи принёс? — спросил Ратибор.

Мне всегда казалось глупым, что лучшее оружие на барже хранится под замком, но таковы были правила Серебровых, а мы, разумеется, должны были считать себя счастливыми под их мудрой властью. Я подошёл к большому металлическому сундуку и отпер висячий замок.

Ратибор откинул тяжёлую крышку.

— Ну что, парни. Пора защищать нашу баржу.

Внутри лежали четыре винтовки.

Сталь, латунь, дерево, зачарованное от воспламенения. На каждой — клеймо семьи Серебровых и инвентарный номер. Такое оружие было редкостью и стоило безумных денег. Его делали гномы в Столице, Серебровы ввозили его через Ворота, а потом сдавали нам в аренду. Мы добывали им огневик, продавали им огневик, а они ещё и брали с нас деньги за патроны, которыми мы должны были защищать их же собственность. Отличный семейный бизнес.

Ратибор раздал три винтовки. Четвёртая осталась в сундуке: её прежний хозяин месяц назад провалился в лаву и теперь ковылял на деревянном протезе.

Я кивнул на последнюю винтовку:

— Папа сказал, я могу остаться и помогать. Может, тогда и мне дадите?

— Это не игрушка, — сказал Килрой. — Даже тем, кто умеет, с ней нелегко.

— Ратибор показывал мне, как она работает.

— Показывал, — подтвердил брат и глянул на остальных. — Свят самонадеянный, спору нет. Но драться умеет.

Килрой посмотрел на Гованова. Оба пожали плечами. В худшем случае у них будет ещё одна пара глаз.

Ратибор взял последнюю винтовку и протянул мне, но, когда я потянулся, отвёл руку.

— Что я тебе говорил?

— Не направлять на то, чего не хочешь убить. Не класть палец на спуск, пока не решил убивать.

— И?

— Э… — Я напряг память. Килрой тем временем передёрнул затвор, проверяя, пусто ли внутри. — Никогда не думать, что она не заряжена.

— Сойдёт. — Ратибор наконец отдал мне винтовку.

Я взял её обеими руками.

— Тяжёлая.

— Это не просто сталь, мальчик, — прорычал Гованов. — Это вес ответственности. Случайно подстрелишь кого-нибудь из нас — сам тебя за борт выкину. Потеряешь винтовку — Серебровы повесят на нас ещё год. Сколько там патронов, Ратибор?

Брат покопался в сундуке.

— Одна коробка. Двадцать штук.

Я удивлённо моргнул.

Вощёные бумажные гильзы были дорогими, но я думал, их у нас всё-таки больше.

— Это всё? По пять выстрелов на человека?

— А кто сказал, что новичку положено пять? — хмыкнул Килрой.

Справедливо.

Ловцы хотя бы умели стрелять.

— Серебровы выдали нам всего пару сотен патронов перед выходом, — объяснил Ратибор. — Мы уже давно в пути, пополнения не было, а на последней стоянке пришлось отстреливаться от целой стаи лавовых псов.

— Вот что бывает, когда Гавшин находит жирное место и не хочет сниматься с него вовремя, — буркнул Гованов.

Потом хмыкнул:

— Хорошо, что трюм сейчас забит под завязку. Останься мы там ещё на день, нам пришлось бы отбиваться от стихиалей камнями.

— Вот твоё. — Ратибор вложил мне в ладонь две гильзы. — Так что не промахнись.

Я ни разу в жизни не стрелял из настоящего оружия. Даже на учениях мне не доверяли заряжённую винтовку. Но Ратибор кое-что мне показывал, а я слушал внимательно — потому что механика оружия казалась мне почти такой же увлекательной, как магия. Все знали: против настоящего колдуна ружьё — слабый аргумент. Но всё же оно было полезнее, чем громкие слова.

— Постараюсь.

— Держи патроны под одеждой, пока не понадобится заряжать, — предупредил Килрой. — Бумага вспыхнет, если на неё сядет горячий пепел. И ствол держи вниз. Будешь таскать вверх — пепел набьётся внутрь и сплавится. При выстреле ствол разорвёт к чёртовой матери.

Полезная наука.

Ещё одно ружьё хранил Гавшин — личное оружие и знак власти баржевого мастера.

Кроме ружей у нас были кирки, лопаты и сотни озлобленных людей, которые с большим удовольствием опустили бы всё это на голову пирату. Наша задача была проще: смотреть в оба и вовремя поднять тревогу, если всё-таки придётся стрелять.

Мы натянули дополнительную защитную одежду, застегнулись до последней пряжки, проверили друг у друга швы и крепления, убедились, что всё герметично и мешки с водой полны.

А потом вышли обратно — в бурю.

Глава 6

Пепел летел быстро.

Серые хлопья, попадая на кожу, шипели и оставляли после себя тлеющие точки. Видимость упала метров до десяти — дальше всё тонуло в бешено крутящейся взвеси. Термометр на зачарованном браслете показывал сто пятьдесят градусов.

И это был только край бури.

Дальше будет хуже.

Мы снижались к площадке, которую высмотрел отец. Ветер швырял многотонный корпус, словно тот ничего не весил. Где-то в рубке отец удерживал баржу на невидимой подушке подъёмной магии; стоило устройству сбиться хоть на миг — и мы камнем ушли бы вниз.

Спасибо столичным заклинателям. Хоть в чём-то они знали своё дело.

Ратибор поставил меня смотреть левый борт. По пути я проверял защёлки на дверях: сорви хоть одну — и раскалённый воздух ворвётся внутрь. Пока мы, четверо дураков, жарились снаружи, остальная бригада готовила посадочные шесты. Внутри было около ста градусов, но обереги превращали это почти в роскошь.

Посадка требовала выставить тяжёлые опоры, выровнять на них корпус, отключить воздушную магию и молиться, чтобы камень выдержал. Остальные стояли у насосов, готовые тушить пожар.

Снижение замедлилось.

Потом раздался глухой удар, от которого вздрогнула вся баржа.

Первый направляющий шест коснулся скалы.

Снизу сразу взметнулся столб огня, но лава не хлынула.

Это было хорошо.

Огонь обычно просто проходил мимо. Лава — цеплялась и не отпускала.

Я смахнул пепел с очков перчаткой и посмотрел на воронье гнездо — маленькую смотровую площадку над рубкой. Сейчас на узком насесте, вцепившись в железные прутья так, будто собирался выдрать их с корнем, висел Ратибор.

Мой брат был храбрец.

Ветер пытался сорвать Ратибора вниз, но брат держался за железные прутья и вглядывался в пепел. Годы с отбойным молотком дали ему хватку, которой не мог разжать даже ветер под сотню километров в час.

Молния ударила так близко, что у меня волосы на руках встали дыбом.

Я не знал, защищают ли обереги от молнии так же, как от жара. Проверить было любопытно — но лучше не на Ратиборе.

— Слезай оттуда, придурок! — заорал я.

Он вряд ли мог меня расслышать, но, к счастью, в этот раз здравый смысл всё-таки победил. Когда синее свечение ещё раз прошило воздух, брат торопливо полез вниз, не испытывая судьбу дальше.

Глухие удары раздались снова — это опускались остальные опоры. По бортам взметались огненные вспышки, жар бил волнами: шесты натыкались на газовые карманы, но серое дерево пока держало. Я продолжал двигаться по палубе, всё время оглядываясь.

Получалось всё хуже.

Пепел сгущался. Термометр показывал сто семьдесят снаружи; внутри костюма оберег пока удерживал терпимый жар. Но магия расходовалась быстро, а сменить дозорных никто не спешил.

Ветер дул с такой силой, что мне пришлось наклониться вперёд, просто чтобы идти. Наконец я плюнул на гордость и вцепился в поручень. Через минуту даже этого оказалось мало, и я развернул страховочный трос, пристегнув его к стальной перекладине.

Баржа дёрнулась.

Воздушную магию отключили.

Глухое, тяжёлое: фуум.

По бортам взметнулись брызги лавы. К счастью, ни одна не долетела до палубы — по крайней мере там, где стоял я. Что творилось дальше, я сказать не мог: видимость упала уже метров до пяти.

Я снова посмотрел на термометр.

Сто девяносто.

Без заклинаний человек в такой жаре продержался бы недолго. Даже с оберегом я всё время пил через трубку, спрятанную в маске, восполняя воду, которую терял с потом. Если бы не кожаный костюм, пепел давно бы уже выгрыз мне кожу. Наверное, со стороны я сейчас выглядел как маленький стихиаль — весь в угольках, с бугристой, дымящейся поверхностью.

Я продолжал смотреть. Горновы могли быть кем угодно, только не лодырями, и семья рассчитывала на меня.

И всё же с каждой минутой одна мысль звучала всё громче:

Это идиотизм.

Мне надо убираться отсюда.

Я просто сжигаю хорошую магию впустую. Никакие пираты не могли дотянуть до нас в такую бурю. А если и могли, то наверняка уже разбились где-то в пепле, и мы никогда об этом не узнаем. А даже если не разбились — я всё равно вижу только на пару метров, и толку от меня как от дозорного почти никакого.

Где-то внутри баржи ударил пожарный колокол. Родные сейчас тушили огонь, а я торчал снаружи, почти ничего не видя. Мне хотелось бросить пост и бежать к ним.

Термометр показывал уже больше двухсот градусов.

Насколько больше — я не знал. Шкала кончалась на двухстах.

Внутри баржи, должно быть, было лучше.

Но я остался на посту.

Потому что так было велено.

А ещё потому, что, если уйти именно сейчас, потом никогда себе этого не простишь.

Прошло ещё несколько минут.

И тогда чёрная пиратская баржа вынырнула из клубящегося серого пепла прямо над нами.

Глава 7

Пиратская баржа стремительно приближалась.

Они, должно быть, рехнулись, если решили взять нас на абордаж в такой ветер. Нам ещё повезёт, если они просто протаранят нас, а не размажут о скалы вместе с собой.

Я рванул к рубке и едва не растянулся на палубе, когда забытая страховка натянулась до предела. Чертыхнувшись, кое-как отстегнул карабин непослушными пальцами в перчатках и побежал дальше.

Я добежал до рубки, заколотил в стекло и показал сигнал опасности. Из-за ветра слов никто бы не услышал, но дальше команда разобралась сама.

Гавшин среагировал сразу: сорвал с цепи кувалду и ударил по металлической трубе тревоги. Глухой ритм ушёл вниз, по всему корпусу.

В этот барабан били только в двух случаях: при чудовищах или при пиратах.

Все свободные от насосов и шлангов должны были хватать оружие и занимать узкие проходы. Пиратов мы встречали достаточно часто, чтобы знать порядок.

Я развернулся обратно, в ревущий ветер, и бросился туда, где видел пиратскую баржу. Когда добежал, она уже почти поравнялась с нами. Моё предупреждение давало нам от силы минуту, может, две. Хотелось верить, что этого хватит.

На чужой палубе метались тени.

В толстых перчатках я кое-как открыл патронник, достал одну из двух гильз и загнал её внутрь. Затвор закрылся с сухим щелчком, как учил Ратибор.

Где-то сбоку рявкнул выстрел — видно, один из других ловцов тоже заметил пиратов. Одна из теней дёрнулась и рухнула.

Я никогда прежде не бывал в настоящем бою, но в ту минуту в голове не осталось места ни для раздумий, ни для страха как такового. Они пришли за моим домом. За моей семьёй. За мной. Этого хватало.

Я вскинул винтовку к плечу, взвёл курок большим пальцем и попытался совместить прицельные планки, как учил Ратибор.

И тут понял, что оружие так облеплено пеплом, что я вообще не вижу прицела.

Опустил винтовку и принялся яростно смахивать горячую серую дрянь.

Пираты тем временем начали перебрасывать что-то через борт. Я понял, что это, только когда рядом со мной на палубу бухнулся абордажный крюк. Верёвка натянулась, металл вцепился в наши перила.

Теперь стреляли и в нас. Пули выбивали щепки из стены, а я всё ещё возился с прицелом, вместо того чтобы сделать единственно разумное — бежать.

Наконец очистив прицел, я снова поднял винтовку, нашёл взглядом мушку на конце ствола и навёл её на смутный силуэт — мне показалось, это пират, раскачивающийся на абордажном канате. Совместил планку с прорезью, положил палец на спуск —

и выстрелил раньше, чем собирался.

Толстая перчатка была такой неуклюжей, что я даже не почувствовал, как нажал.

Винтовка ударила в плечо, приклад с размаху саданул по щеке.

Каким-то чудом пират, в которого я целился, перевалился через борт и рухнул вниз, на раскалённый камень.

Это был первый человек, которого я убил.

Но в ту секунду я так изумился тому, что вообще попал, что сам факт чужой смерти до меня даже не дошёл.

Пиратская баржа подходила вплотную. Я рванул заклинивший от жара затвор так, что едва не выломал его из петель.

Рядом вырос один из ловцов — весь в пепле и тлеющих искрах, я даже не понял, кто именно. Он хлопнул меня по плечу и толкнул к рубке.

Умно.

Останься я здесь ещё на секунду — меня бы просто пристрелили, пока я возился с затвором.

Ловец выстрелил. Ещё одна тень на пиратской палубе рухнула.

Я укрылся за лебёдкой, выковырял из патронника обгоревшую гильзу и загнал второй, последний патрон. Одна искра могла взорвать бумажную оболочку у меня в пальцах.

Другой ловец тем временем начал отступать ко мне, и тут его швырнуло в сторону, к стене. Он сполз вниз, размазывая по дереву кровавый след, и рухнул ничком.

Пират, который его подстрелил, вскинул кулак, празднуя победу.

Я выстрелил ему в грудь.

Не вспоминал никаких уроков Ратибора. Вообще ни о чём не думал. Просто сделал.

Я схватил раненого ловца за лямки и потащил к люку. Судя по весу, это был Гованов. Он ещё отталкивался ногами, помогая мне сквозь пепел.

Я дотащил его до угла у люка. Тот, конечно, был задраен — как и полагалось во время абордажа, — и я забарабанил по нему кулаками. Но когда бьют тревогу, никто не откроет только потому, что снаружи кто-то ломится. Тогда я перешёл на ритм, которым ползуны перестукивались в туннелях.

Кто-то по ту сторону, видно, узнал сигнал, потому что запорное колесо закрутилось.

У люка Гованов хлопнул ладонью по нагрудному подсумку. Я нашёл там три гильзы и спрятал их под одежду. Когда закончил, пальцы на моей куртке разжались — он либо потерял сознание, либо умер.

Люк открылся, и чей-то замаскированный силуэт тут же втащил Гованова внутрь.

— Его подстрелили! — заорал я, хотя прекрасно понимал, что из-за ветра меня вряд ли кто услышит.

Гованов и его спаситель исчезли внизу. На секунду мне захотелось нырнуть следом. Но меня поставили здесь не для того, чтобы прятаться.

Я захлопнул люк и снова побежал в бой.

Когда я выскочил из-за угла с перезаряженной винтовкой, пиратская баржа уже зависла в нескольких метрах от нас — и на пару метров выше. Пираты прыгали через пролёт прямо к нам на палубу.

Если уж не сейчас показывать свою магию, то когда?

Но времени рыться в карманах не было — один из пиратов уже летел на меня.

Тот, кто приземлился ближе всех, был под два метра ростом и такой ширины, что в люк ему пришлось бы протискиваться боком. Лицо скрывали маска и буря, но и без того было ясно: здоровенный орк. В отличие от нас, у которых почти всё оружие сначала было инструментом и только потом средством убивать, этот явился на дело по-настоящему вооружённым. В одной руке — зловеще изогнутый меч, в другой — топор с крюком на обухе. Такие штуки не предназначены ни для шахты, ни для баржи.

Забрало его шлема повернулось ко мне.

Он меня увидел.

И сразу пошёл в атаку.

У меня не было даже секунды, чтобы прицелиться. Всё, что я успел, — взвести курок и выстрелить от бедра.

Пуля ударила орка в бок, взметнув пыль и пепел. Удар развернул его, но только на миг. В следующую секунду он уже снова мчался на меня.

Перезарядиться я не успевал.

Я попятился. Едва успел юркнуть за лебёдку, как орк оказался рядом. Я пригнулся — меч вонзился в дерево ровно там, где только что была моя голова, перерубив страховочные тросы. Топор просвистел следом и вошёл в палубу. Я отшатнулся, поскользнулся на горячем пепле и грохнулся на задницу.

Пнул его ногой в руку, пока он выдёргивал топор, — всё равно что пытаться сдвинуть скалу.

Оставалось только отползать назад и смотреть, как он заносит топор, чтобы развалить меня пополам.

И тут его шлем дёрнулся назад.

Когда голова повернулась, в маске уже чернела свежая дыра.

Орк споткнулся, выплюнул зубы, а я ухватился за рычаг лебёдки и со всей силы дёрнул. Балка крутанулась, ударила потерявшего равновесие пирата и вышвырнула его за перила — на верную смерть.

Я обернулся посмотреть, кто меня спас.

Судя по круглой фигуре, это мог быть только баржевый мастер Гавшин.

Он стоял в пепле, вытянув дрожащую руку с тем самым символическим пистолетом начальника.

Выходит, символический пистолет всё-таки умел убивать.

Но времени на благодарность не было.

Пираты уже наводнили палубу — тёмные, угрожающие фигуры в серой мгле. Они рубили в люки, пытались выбить запоры, старались добраться до огневика и до беззащитных людей внизу. Гавшин отчаянно махал мне, подзывая к себе, явно собираясь запереться в рубке.

Но это был мой дом.

Пираты рубили люки, за которыми прятались мои родные. Я поднялся на дрожащих ногах и пошёл не к рубке, а к вражеской барже.

С готовым оружием в руках я достал из кармана железную раковину улитки. Метать я умел хорошо — мы все умели, иначе как бы отпугивали мелких стихиалей? — но ветер был таким, что пришлось подобраться почти вплотную, чтобы не промазать. К счастью, пепел скрывал меня не хуже плаща: я подошёл метра на три, прежде чем меня заметили.

На вражеской палубе стояла высокая, тощая фигура. Плащ бился на плечах, как знамя. И, что страннее всего, на этом пирате не было ни маски, ни очков. Значит, его прикрывала магия такой силы, что раскалённый пепел просто не лип к коже.

Когда он увидел меня, у него на губах появилась жестокая, почти весёлая улыбка.

Будто его забавляло, что я вообще пытаюсь сопротивляться.

Он опирался на посох из корявого дерева. Длинные белые волосы рвал ветер. По заострённым ушам и неестественной худобе я понял: эльф.

Живого эльфа я прежде не видел.

И уж точно не думал, что увижу его на Пекле.

Неважно, откуда он тут взялся. Через несколько секунд в аду должно было стать на одного эльфа меньше.

Я сосредоточился на раковине и активировал в железе огневик.

Потом изо всех сил швырнул её против ветра.

Первый ракушник покатился между ног пиратов, разгораясь, как фонарь. Я успел вытащить и активировать второй, но бросить его уже не успел.

В следующую секунду меня ослепила синяя вспышка — и мир рванулся назад.

Я летел по палубе, скользя по пеплу, и успел подумать только одно: как быстро.

Лишь потом понял, что эльф успел вскинуть посох и ударил магией в перила передо мной. Железные прутья скрутило, они задымились.

Мой первый ракушник ещё не взорвался.

А потом взорвался.

Взрыв разметал пиратов и куски пиратов во все стороны. Вокруг эльфа вспыхнули искры — осколки железной раковины ударялись о невидимый щит.

И тут я вспомнил, что вторую гранату тоже уже активировал.

Она всё ещё была у меня в руке и светилась тёплым оранжевым.

Я швырнул её прочь.

Поскольку лежал на спине, бросок получился жалкий — скорее вверх, чем вперёд, да ещё и против ветра.

Слишком близко.

Я вскочил и побежал — и от магии эльфа, и от собственной.

Обернулся как раз в тот миг, когда второй ракушник рванул над чёрной пиратской баржей, осыпав её градом железных осколков. Несколько пиратов повалились. Вокруг эльфа снова мигнули вспышки — его заклинания гасили удары.

Второй взрыв перебил часть абордажных канатов. Чёрную баржу качнуло, нескольких пиратов сорвало вниз. На один короткий миг мне показалось, что мы отбились.

Эльф устоял. Он опустил посох и улыбнулся мне сквозь пепел.

В борту «Пекла» раскрылись орудийные порты.

Первый залп разорвал верхнюю палубу пятьсот девятнадцатой. Доски, железо и людей швырнуло в воздух. Я увидел отца у рубки — он кричал, показывая всем вниз, — а потом второй удар расколол корпус между нами.

Вода из резервуара хлынула в огонь. Баржу заволокло паром. Кто-то вцепился мне в ворот и потащил прочь; кажется, Гавшин. Я пытался вернуться за родными, но палуба ушла из-под ног.

Очнулся я уже после бури, на чужой барже. Ратибор, Бряна и Твердя уцелели вместе с несколькими десятками наших. Отец и мать — нет. Пятьсот девятнадцатая превратилась в горящий остов, а «Пекло» исчезло так же внезапно, как появилось.

От пиратов остались тела, оружие и одинаковые амулеты с незнакомым клеймом. Я забрал один.

В тот день закончилось моё детство. Остались три вещи: семья, магия и счёт, который однажды предстояло предъявить эльфу с белыми волосами.

Глава 8

Три года спустя я снова сидел перед испытателем магии.

— Назовите своё имя.

— Горнов. Святогор Горнов.

Испытателю магии пришлось пролистать немало страниц в журнале, прежде чем он нашёл мою запись. Я и без того знал, что там написано.

— Горнов? Бывший с баржи номер пятьсот девятнадцать?

— Да. Это я.

— Здесь сказано, что вы уже проходили испытание в пятнадцать лет.

— Верно, господин.

Мы сидели в комнате гильдии торговцев в Серебряном Утёсе. Я — по одну сторону стола, испытатель — по другую. Между нами горели свечи, лежали его бумаги и журнал. Прошлая проверяющая из Столицы, Югова, была надменной, холодной женщиной, словно сделанной из льда и презрения. По сравнению с ней маг-испытатель Пиворотин выглядел добрым дедом. Но я всё равно пришёл сюда не за милостью. И не за жалостью. Своё место я собирался взять сам.

— Значит, сейчас вам почти девятнадцать, — сказал он.

— Да, господин.

— Когда мой коллега проверял вас в прошлый раз, вам определили нулевой круг. Всё верно?

— Всё верно.

Он рассеянно почесал седые клочья волос над ушами. Вся остальная голова была гладко лысой.

— Тогда зачем вы здесь? На Пекле нет официального магического обучения. У вас не было возможности повысить круг.

— Я учился сам.

Он хмыкнул.

— Конечно-конечно.

— Что вас смешит? Я говорю серьёзно.

— Самоучка редко сохраняет оба глаза и все пальцы, — сказал он. — Обычно дело кончается самоподрывом, проклятием или лишней конечностью. Не тратьте моё время.

— Магия — дело серьёзное, — перебил я и положил на стол кошелёк. — Поэтому я готов серьёзно заплатить за ваше время.

Он посмотрел на кошелёк с недоверием.

— Подкупить испытателя магии вы не можете, сынок. Если кто-то из нас отправит в Столицу бездарного болвана, обман вскроется сразу. Нас опозорят и выгонят.

— Это не взятка. Всего лишь знак уважения за то, что вы нашли время на внеплановое испытание. Мне нужны только честные результаты, испытатель.

Пиворотин, заинтригованный уже тем, что не дворяне прислали к нему кандидата, а кандидат пришёл сам, поднял кошелёк и развязал его.

— Это не монеты.

— Сто семьдесят граммов чистого огневика из сердца стихиаля. В книгах Серебровых он не учтён. Можете делать с ним что угодно.

— Щедро. Очень щедро. — Испытатели магии были практикующими магами, а практикующим магам постоянно требовались элементы для работы, так что он быстро затянул кошелёк и убрал в карман. — Что ж, пожалуй, я найду время для внепланового испытания.

Он приготовил карандаш и раскрыл журнал.

— Оба ваших родителя живы, господин Горнов?

— Нет.

— О. — Он перечеркнул старую запись. — Мои соболезнования.

— Они погибли, когда пираты разбили нашу баржу в пепловой буре.

Он задержал на мне взгляд чуть дольше, чем раньше, потом кивнул и продолжил:

— Братья или сёстры есть?

— Трое живых.

Он сверился со старой записью и оставил число без изменений.

— Пекло — мир, не знающий пощады, испытатель.

— Судя по тому, что я здесь видел, это правда. — Он сделал новую пометку. — Вы всё ещё умеете читать и писать?

— Читать здесь особенно нечего, но глупее я с прошлого приезда испытателя не стал.

— Справедливо. Обычно мы не проверяем дважды. Род занятий?

— Ловец. До прошлого года был ползуном, потом меня перевели.

— Охота на стихиалей? Опасное ремесло. — Ещё одна пометка. — Судимости были?

— Были.

Теперь он по-настоящему поднял на меня глаза.

— И какие же?

— Незаконное занятие магией. Создание угрозы для бригады магическими экспериментами. Уничтожение собственности Серебровых. Охота на землях Серебровых без разрешения. Участие в уличных драках. Несколько раз, если честно. Нарушение общественного порядка. — Я задумался. — Бродяжничество.

Ему пришлось писать мелко и сокращать: места на странице явно не хватало.

— Похоже, вы тот ещё разбойник, господин Горнов.

Для столичного жителя я, наверное, так и выглядел. Я хотел соврать, но Серебровы вели записи с такой любовью к подробностям, что забыть что-либо им не позволяла сама их природа.

— Не особенно, господин. По местным меркам я вполне цивилизован.

— Говорят, земля огня рождает огненные нравы.

— Кто говорит?

Пиворотин слегка откинулся на спинку стула.

— Если подумать, я не уверен, что назову вам какого-нибудь конкретного философа. Но в Столице это считается общеизвестной истиной о вашем народе. Хотя выходцев с Пекла у нас там, надо признать, немного... Есть ли у вас физические недуги, умственные расстройства или зависимости?

— Со мной всё в порядке, испытатель. Непригодный к охоте ловец долго не живёт. — Я помолчал. — А вы не спросите про характер или, кажется, про «неблаговидные наклонности»?

— Вы это помните?

Я кивнул.

Он рассмеялся.

— После вашего списка преступлений я побоялся спрашивать — у меня уже почти не осталось места в журнале. Но если есть что-то, что, по-вашему, академии должны о вас знать, говорите.

— Запишите, что я не из тех, кто сдаётся.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Странная просьба. Но достойная.

И начал писать.

— Да будет в записях значиться, что господин Горнов не из тех, кто сдаётся. Вот. Теперь это навсегда останется в наших священных архивах.

— Благодарю.

Он снял с запястья амулет. В отличие от медного браслета Юговой, этот был белым, с замысловатой резьбой.

— Раз вы помните процедуру, я...

— Подождите.

— Что ещё?

Ладони вспотели. Я сжёг горы огневика, прочёл всё, до чего смог дотянуться, и отдал этой мечте тысячи часов. Сейчас один кусок кости должен был сказать, изменилось ли во мне хоть что-нибудь.

— Мне просто нужно собраться. Вот и всё.

— Хорошо. — Пиворотин отложил амулет на журнал. — Моё время дорого, но такое количество качественного элемента покупает изрядную долю терпения. Да и передышка мне не помешает. Я с утра сижу в этой жаре и только тем и занимаюсь, что разочаровываю детей и их надеющихся родителей.

Я посмотрел на белый амулет.

— Это не металл.

— Нет. Слоновая кость.

— Что такое слоновая кость?

— Органическое вещество, вроде кости или зуба. Этот амулет вырезан из бивня кита-судьбы с Мира Воды. Но дело ведь не в зоологии?

Я выдохнул.

— Вы сами из Столицы, испытатель?

— Да. Родился и вырос там.

Я так и думал. Лицо у него было красное от жары, и он весь блестел от пота. Жители Столицы всегда чувствовали себя на Пекле ужасно, даже в самых терпимых местах, и постоянно тратили магию, чтобы не свариться.

— Тогда вам не понять, каково это — всю жизнь мечтать быть откуда-то ещё.

Он кивнул не сразу.

— Хотя я бывал в шести мирах из семи, Столица всё равно остаётся для меня домом. Самым любимым.

— Она правда такая великая, как о ней говорят?

— Огромная. Златогорье парит над городом, дворцы соединены золотыми мостами. А Коллегиум — сердце академий, исследований и живого искусства. Там чудо считается обыденностью.

Я читал обо всём этом в энциклопедии.

— А башня Примополуса? Я мечтал увидеть самое высокое здание миров.

— Уже не увидите. Она рухнула пятьдесят лет назад и раздавила целые кварталы. Но Столица пережила и это. Там живут миллионы.

Число было таким огромным, что я не мог его по-настоящему представить. Я вырос в тесноте пары сотен человек — и этого уже хватало, чтобы временами сходить с ума.

— И как они там помещаются?

— С трудом. Наверху живут богачи и дуэлянты, ниже — бедняки и преступники, а под ними лежат руины древней империи. Столица растёт не только вширь, но и вверх, и вниз. В подземных уровнях есть кварталы, куда не ходит даже стража. Здесь говорят на сотнях языков, но почти все знают торговую речь.

— На ней мы и говорим.

— Да. По крайней мере, на её испорченной версии. Ваших людей привезли сюда из Столицы несколько веков назад, но я всё равно понимаю вас без труда.

Это было кстати. Общаться со столичными жителями было важной частью моего плана, а времени учить новый язык у меня не было.

— А в центре вращается Великий Ворот. Каждый день он открывает путь в новый мир. За неделю можно попасть почти куда угодно.

— Ну, однажды всё-таки изменилось, — заметил я.

— О потерянном мире у нас не любят говорить, — ответил он тише. — На седьмой день те врата остаются запертыми. Но Ворот всё равно продолжает вращаться.

— Я всегда хотел там оказаться.

Пиворотин грустно улыбнулся.

— Тогда вам, пожалуй, разумнее всего попытаться попасть в услужение к каким-нибудь дворянам и возить их огневик на рынки Столицы. Потому что, боюсь, огорчу вас, сынок: шансы набрать балл, достаточный для академии, особенно в вашем возрасте, ничтожны.

— Я знаю свои шансы.

— В вашем возрасте академия заинтересуется только прирождённой тройкой или кем-то ещё сильнее. Даже молодым двойкам часто отказывают. А прошлая проверка уже показала, что вы ноль.

— А если она ошиблась?

— Разница между тройкой и нулём, господин Горнов, — это как перепутать дракона с поросёнком.

Резьба на слоновой кости вдруг напомнила мне кое о чём. Раз уж я поймал столичного мага и усадил его перед собой, стоило воспользоваться случаем.

— Посмотрите на это.

Я достал из кармана амулет — железный браслет, зачарованный на защиту от огня, — и протянул ему.

— Узнаёте клеймо мастера?

Он взял браслет двумя пальцами.

— Уже по ощущению ясно, что работа глубокая. Ах да... тот, кто это делал, был очень искусен. Простое, быстрое, но надёжное зачарование. — Он поднёс браслет ближе к свече, щурясь на гравировку. — Это эльфийское письмо. Я его не читаю. Не знал, что на Пекле водятся эльфы.

— Я встречал только одного, — сказал я правду. — Вы знаете, кто это сделал?

— Нет. Но по почерку заклинания я бы сказал, что мастер учился в Академии Уинлин.

— Это что-то значит?

— Это одна из самых престижных школ Коллегиума. Туда берут только самых сильных. Из сотни перспективных кандидатов, которых я находил за карьеру, Уинлин выбирала одного, от силы двух. Если браслет сделал кто-то из их выпускников, он стоит очень дорого.

Я когда-то снял этот браслет с мёртвого пирата. И у других убитых на нашей барже головорезов амулеты несли то же клеймо. Я запомнил слова испытателя на будущее.

Для мести.

— Полезно знать.

Он вернул мне браслет, снова поднял амулет из слоновой кости и протянул его через стол.

— Продолжим?

Но мне нужно было спросить ещё об одном.

— Я читал, что упорством можно со временем преодолеть недостаток врождённых способностей. Вы считаете, это правда?

— Думаю, это правда почти для всего, чему человек способен посвятить жизнь, — ответил он. — Но есть причина, по которой в городе, полном орков-исполинов и природных великанов, не встретишь гнома — чемпиона гладиаторских арен.

— Может ли жалкий нулевой круг пробиться в магистры? — спросил я. — Да или нет?

Он задумался по-настоящему.

— Теоретически — да. Но это будет так же редко, как слепой художник в числе лучших живописцев мира. Между вообразимым и возможным лежит огромная пропасть.

— Этого достаточно. — Я взялся за амулет. — Я готов.

Заклинание было простым. Проверка — быстрой. Слоновая кость стала у меня в руке такой ледяной, какой, наверное, и бывает настоящий лёд.

Пиворотин уставился на амулет так, словно тот показал ему нечто совершенно невозможное.

— Ну... хм.

Решив, что на этом всё, я отдёрнул руку и сжал пальцы, пытаясь вернуть им тепло.

— Что значит «хм»?

Но он уже не слушал. Быстро что-то дописал в журнале.

Запись была вверх ногами.

Я всё равно прочитал.

Первый круг.

И засмеялся.

Я знал.

— Это... крайне необычно, — выдохнул Пиворотин. — Возможно, мой предшественник всё же ошибся.

— Не думаю. — Я не собирался позволять какой-то удобной отговорке украсть у меня тысячи часов труда. Югова была жестокой, но не некомпетентной. Это была моя победа. Я сам её вырвал. — Я же сказал вам: я самоучка. Вот настолько я стал лучше с прошлого раза.

— Хм, — повторил он, всё ещё ошеломлённый. — Такое и впрямь бывает крайне редко.

— Так же редко, как слепой художник или глухой музыкант?

— Примерно. — Он развёл руками почти виновато. — Но, увы, как бы впечатляюще это ни было, особенно достигнутое самостоятельно...

— Используя только один элемент, — добавил я.

— Именно. Но, к сожалению, первого круга всё равно недостаточно, чтобы заинтересовать академии Столицы. Мне очень жаль.

Я всё ещё ухмылялся.

— Не беспокойтесь, испытатель.

— Впрочем, я с радостью замолвлю за вас словечко перед вашими дворянами. Уверен, Серебровы будут рады получить человека хотя бы первого круга, который уже связан с ними контрактом. Вероятно, вам предложат должность получше, позволят быстрее расплатиться с долгами, и это уж точно будет безопаснее, чем гоняться за Огненными стихиалями.

Мне было не нужно его сочувствие. Испытание доказало главное: годы работы не пропали, и мой план действительно работал.

— Благодарю, но я бы предпочёл, чтобы вы ничего не говорили Серебровым.

— Я могу пока воздержаться, если вы так хотите, но полный отчёт всё равно обязан будет лечь им на стол, когда я закончу объезд. Честь не позволяет мне скрывать положительный результат так же, как и лгать об отрицательном.

— Я и не прошу вас об ином. Но ваш отчёт ведь не будет готов прямо сейчас?

Пиворотин промокнул лоб платком.

— Мне ещё объезжать бригады по краю. Боюсь, придётся страдать в этом проклятом пекле как минимум ещё несколько месяцев.

— Превосходно. Не ваши страдания. Время.

Он моргнул.

— Признаться, я вас не понимаю. Большинство на вашем месте ушли бы отсюда раздавленными. А вы выглядите так, словно только что выиграли в кости целое состояние. Вы странно довольны для человека, которого постигло такое разочарование, господин Горнов.

— Это не разочарование, испытатель. Совсем не разочарование.

Я поднялся из-за стола.

— А теперь, если позволите, этому слепцу пора собирать краски.

Глава 9

Серебряный Утёс стоял там, где Пекло соприкасалось со Связкой. Старые чары удерживали здесь твёрдый камень, пригодный для дыхания воздух и озеро, которое не выкипало.

На торговле огневиком Серебровы разбогатели настолько, что ввозили жизненную магию и даже вырастили у озера маленький лес.

Первое увиденное дерево заставило меня простоять на месте целый час.

Живое. Выше меня. Зелёное.

Из Утёса можно было пройти через Великий Ворот в Столицу, а оттуда — в любой другой мир, не тратя недели на опасный путь по Пеклу.

Но проход к Столице открывался здесь только в Огнедень, раз в семь дней. Следующий должен был открыться завтра, и сегодня город затих перед торговым безумием.

Склады ломились от огневика. Завтра его повезут в Столицу, а обратно потянут зерно, воду, мясо, обереги и всё остальное, без чего Пекло пожирало людей ещё быстрее.

В Утёсе жило в сотню раз больше людей, чем на нашей барже. И всё же, говорили, Столица проглотила бы весь город как один захудалый квартал.

Если всё пойдёт по плану, скоро я увижу это сам.

Дома были сложены из чёрного камня, улицы забиты дымом, а местные кашляли так привычно, что уже не замечали этого.

Мне нужна была таверна между пристанью, где стояли баржи, и складским районом. Уже одно её расположение ясно говорило, кто там собирается. Когда я вошёл в общий зал, на меня покосилась куча угрюмых рабочих, баржевиков и шахтёров. Те немногие, кто меня узнал, кивнули, и все тут же вернулись к выпивке и трубкам. Их груз уже был сдан и оформлен, самая тяжёлая часть работы осталась позади. Теперь можно было пить, курить и ждать, сколько торговцы выручат за их труд.

Те, кого я искал, сидели за столом в дальнем углу.

Одного я знал давно: Улыбчивый Елисей, выгнанный со своей баржи шахтёр, жил сомнительными поручениями и ещё более сомнительными знакомствами.

— Привет, Елисей. — Я кивнул на человека рядом с ним. — А ты, должно быть, торговец.

— Борис, — представился тот.

Лицо круглое, брюхо мягкое, сам молодой — примерно моего возраста. Видно было, что на такой работе он ещё новичок.

— Садись, Свят, — сказал Улыбчивый Елисей.

Прозвище своё он получил за два передних золотых зуба, которыми очень любил сверкать.

— Ну как, тебя сделали магом?

Значит, и до этого уже дошли слухи. Неудивительно. Елисей, похоже, следил за всем, что творилось в Серебряном Утёсе, лишь бы сунуть нос туда, где можно что-нибудь поиметь. Не знаю, как этому жулику удавалось столько лет избегать внимания охраны. Видимо, платил кому надо и вовремя.

— Нормально всё прошло, — сказал я и сел.

— Так ты теперь маг?

Если бы.

— Нет. В магии я гожусь разве что сортиры Серебровых чистить.

— У барона есть магический сортир? — оживился Борис.

— А почему бы и нет?

— Быть ловцом хуже, — сказал Борис. — Я и то не понимаю, как можно по своей воле искать тварей, которые хотят тебя сожрать.

Я не возражал против того, чтобы в Утёсе меня считали слегка безумным. В этом даже была польза. Кто полезет к человеку, который по собственной воле охотится на Огненных стихиалей?

— Ружьё помогает, — сказал я. — И без оберегов на пустоши никто не ходит. Но главное оружие ловца — его голова.

— Тогда моё уважение, ловец. — Борис, покончив с вежливостью, сразу перешёл к делу: — Ну так что? Деньги принёс?

— Полегче, Борис. — Елисей оскалился золотыми зубами. — Горновы известны тем, что держат слово. Свят не стал бы нас гонять зря, не прихватив плату. Так ведь, Свят?

— Конечно, принёс. Спасибо, что устроил встречу, Елисей.

Я достал три маленькие монеты и положил их на стол. Они пролежали ровно столько, чтобы Борис успел широко раскрыть глаза, а потом Елисей моментально сгрёб их и спрятал. И правильно сделал: монеты были столичные, а значит, стоили куда больше нашей жалкой контрактной валюты Серебровых. За вещи и дешевле людей резали. Причём в местах куда приличнее этой таверны.

— Наслаждайтесь.

— О, уж мы насладимся, — пообещал Елисей. — Ладно, к делу.

— Да. — Борис откашлялся, будто заранее репетировал эти слова и хотел, чтобы они прозвучали солидно. — За этим зданием, в переулке, стоит синий крашеный ящик. Внутри будет повязка. Наденешь её завтра — она обозначает, что ты торговый помощник, допущенный к переходу через врата. Будь у доски помощников за двадцать минут до рассвета. У двух моих людей внезапно поднимется жар, и они окажутся слишком больны, чтобы таскать груз. Я попрошу замену в последний момент. Ты поднимешь руку — тебя выберут. Потом просто пойдёшь за мной и будешь делать ровно то, что я скажу. Понял?

— Понял.

— Вопросы? — спросил Елисей.

— Есть. — Я посмотрел на Бориса. — Ты сам был в Столице?

— Был дважды. Завтра пойду в третий раз. На рынке там столько народов, что никто не заметит ещё одного оборванца.

— Что мне нужно знать, чтобы не выделяться? — спросил я.

— Толпы, десятки языков, люди, гномы, ящеры, гоблины. Иногда даже эльфы. Просто держись за мной и не глазей по сторонам.

При слове «эльфы» я, видимо, нахмурился слишком заметно.

— Свят эльфов не жалует, — предупредил Елисей. — У него с ними личные счёты.

— И приготовься к холоду и солнцу. Свет там настоящий, без дыма, а местный воздух пробирает до костей.

— Полезно, — сказал я. — Охранники Серебровых идут с вами на рынок?

— Несколько охранников идут всегда. На рынке есть городская стража с магами, а люди Серебровых следят, чтобы никто из наших не сбежал.

— Для меня это как раз проблема.

Елисей развёл руками с почти искренним сожалением.

— Чтобы подключить к такому делу охранника, особенно после появления Громова, понадобилось бы куда больше монет. Их страх перед этим беспощадным ублюдком сейчас сильнее их обычной жадности.

После гибели нашей баржи Громов так и не поймал пиратов. Зато всем, до кого мог дотянуться, он успел внушить настоящий ужас.

— Если охрана поймает тебя на попытке бегства, — продолжил Елисей, — тебе накинут годы на контракт. А если поймают, я тебя не знаю. Усек? Ты был просто каким-то работягой, которого этот юный торговец взял в помощники тем утром. Если скажешь иное, я всё отрицаю. Но если на той стороне ты сумеешь раствориться в городе, Серебровы тебя уже не найдут. Зато все дополнительные годы повесят на твоих братьев и сестру. Плюс то, что ты и без того должен.

— Да, — сказал я. — Я знаю.

На этот раз Елисей не улыбался.

— Скажу честно, Свят. Зная, какая у твоих Горновых репутация, я даже удивился, когда услышал, что ты затеял такое.

Клеймо беглеца означало для Ратибора, Бряны и Тверди десятилетия дополнительного труда. Чтобы сбросить ярмо на родных, нужно быть настоящей сволочью.

— Это часть моего плана, Елисей.

Глава 10

— То есть ты хочешь, чтобы я помог тебе инсценировать собственную смерть? — Дементий Гавшин посмотрел на меня так, будто я окончательно рехнулся. — Ты в своём уме? Огневиком надышался, мозги расплавились?

После гибели пятьсот девятнадцатой Гавшину больше не доверяли баржу. Теперь он осматривал чужие суда в Серебряном Утёсе, отрабатывая остаток контракта.

— С головой у меня всё в порядке, Дементий. Я знаю, что делаю. У меня есть план.

— В этот план входит то, что Ратибор утопит тебя в лаве, когда узнает, что ты решил сбежать и повесить расплату на семью?

Ратибор теперь считался главой нашей ветви семьи. Честный, работящий, богобоязненный. У него хватало забот: младшие братья, жена, маленькая дочь. Узнав о побеге, он сперва попытался бы меня отговорить, а потом выбил бы дурь кулаками.

— Ратибору знать нельзя. Он слишком честный.

— Ага. Значит, он слишком честный, чтобы врать за тебя, и потому ты пришёл ко мне? — Гавшин покосился на меня. — И как мне это понимать, Свят?

— Противоположность честности — не бесчестие. Противоположность честности — прагматизм.

Гавшин вернулся к железным обручам посадочной опоры. Он сильно исхудал, двигался медленно, но трещины и следы перегрева замечал по-прежнему сразу.

— Ратибор тебя убьёт. А Бряна — дважды.

Бряну выдали на другую баржу, но после смерти родителей она забрала к себе младшего Твердю. Смена фамилии ничего не меняла: Серебровы всё равно повесили бы на неё мои годы.

— Это уж точно.

— Она скажет, что ты эгоист.

Скорее всего, именно так и скажет.

И будет не права.

— Я не ради себя бегу, Дементий. Я ради них. Мы никогда не расплатимся — сколько бы ни работали. Ты это знаешь. Я это знаю. И в глубине души они тоже это знают, просто слишком упрямы и горды, чтобы признать.

— У Горновых слишком много упрямой гордости? — Он фыркнул. — Вот уж новость века.

— Я серьёзно. Если я получу в Столице настоящее обучение и стану настоящим магом...

Гавшин только хмыкнул, но я продолжил:

— …тогда заработаю столько, что выкуплю все их контракты разом. Один год работы настоящего мага стоит больше, чем века охоты на стихиалей. Я освобожу всю семью. Я иду в Столицу не затем, чтобы сбежать с Пекла. Я иду туда, чтобы вернуться достаточно сильным и победить это место.

— Нельзя победить Пекло, мальчик. — В голосе Гавшина зазвучала старая усталость. — Оно есть то, что есть, и всегда таким будет. Душная, поганая, дерьмовая яма, где ты вкалываешь до самых костей, где тебе всё равно всадят нож в спину, как ни старайся, и где ты терпишь это изо дня в день, пока наконец не сдохнешь.

После встречи с «Пеклом» он почти бросил пить. Наверное, снова и снова думал, мог ли спасти баржу. Я думал о том же — только о своей магии.

— Смирись, Свят. Найди баржу, женись, заведи детей. В Утёсе хватает девушек, которым нравится угрюмый ловец со всеми зубами.

— И чтобы мои дети проклинали меня за то, что я оставил родных в кабале? Нет уж. — Я шагнул ближе. — Моя семья всегда прикрывала тебе спину, Дементий. Ты был мне почти как дядя. Если не ради меня — сделай это ради моего отца.

Он покосился на меня.

— О, вот это уже низко. И очень по-твоему. Давить на семью, чтобы добиться своего. Ты правда думаешь, Буян Горнов хотел бы, чтобы его самый умный сын бросил родных и погнался за мечтой о магической славе?

— Да. Думаю. — Я выдержал его взгляд. — Как ты считаешь, кто после того, как меня поймали в первый раз, продолжал тайком подсовывать мне огневик для практики? Кто подсказывал лучшие места на барже, где можно колдовать и не привлекать внимания?

Я не стал добавлять, что после печально известного взрыва в канатной кладовой отец ещё и любезно указывал мне места, где, если я снова разнесу себя в клочья, сопутствующий ущерб будет минимальным.

— Вся жизнь шахтёра огневика держится на риске и награде. С чего бы магии быть исключением?

Гавшин перестал работать и уставился на меня. Глаза у него блестели.

— Буян был моим лучшим другом. И ещё он был хитрым ублюдком, который умел вытянуть из людей то, что ему нужно. — Он криво усмехнулся. — Похоже, эту черту ты унаследовал.

Пришло время сказать всё до конца. Он заслуживал хотя бы этого.

— Есть и ещё одна причина, почему мне нужно уйти.

— Догадываюсь какая.

— Да, наверняка. — Я достал железный браслет, снятый с одного из пиратов, взобравшихся на нашу баржу в тот день. — Когда-нибудь я найду этих ублюдков.

Гавшин прекрасно знал, что это за браслет. У всех мёртвых с «Пекла» были амулеты с одним и тем же клеймом.

— Ты хочешь мести.

— Конечно хочу. Как и ты.

— Громов годами ищет этого эльфа — и ничего. «Пекло» грабит баржи у всех четырёх фортов и исчезает. Ты думаешь, что сумеешь там, где не сумел маг восьмого круга?

— Не знаю. — Я сжал браслет. — Но я обязан попытаться.

— Это я уважаю, — сказал он и мрачно кивнул.

Мы оба потеряли близких и дом. Но Гавшин потерял ещё и дело всей жизни: собственной баржи ему больше не доверят.

— И как ты собираешься его искать?

— Здесь я их не найду. Сначала мне нужны знания, деньги и свобода. Потом вернусь, выкуплю семью и начну охоту.

— Ну что ж, Свят. — Он поднял свой инструмент и тяжело выпрямился. — Раз уж ты вбил себе в голову эту безумную выходку, тогда иди за мной.

Я не был уверен, окончательно ли он согласился, но пошёл следом. Гавшин привёл меня к маленькой хибаре, приткнувшейся в тени приземлённой баржи.

— Мне нужен человек с хорошей репутацией, который подтвердит мою смерть. Если я погибну на поручении Серебровых, мои годы сотрут из книг. На Ратибора, Бряну и Твердю не повесят ни долг, ни штраф за побег.

Я думал, это сарай для инструментов, но, когда он открыл дверь, внутри оказалась койка.

Здесь жил Дементий Гавшин.

— Да, вот моя берлога. — Он обвёл рукой тесную, унылую комнатушку, где почти ничего не было, кроме грязной одежды и пустых жестянок. — Как пали великие, да? Когда ты хочешь исчезнуть? И когда нужно будет подтвердить твою смерть?

— Исчезнуть я могу сегодня ночью. Мёртвым лучше стать завтра днём.

— Причина смерти напрашивается сама собой. Крупный стихиаль — такой, что может проглотить человека целиком, — возле Утёса редкость, но случается. Я скажу охранникам, что заметил следы одной такой твари недалеко от барж и, встретив знакомого ловца, попросил его проверить. Раз это мой участок, просьба будет считаться официальным поручением от имени Серебровых. Увы, храбрый молодой Святогор Горнов, всегда готовый послужить интересам барона, назад не вернулся.

— Сойдёт. — Я быстро прокрутил это в голове. — Завтра утром, в Огнедень, можно отправить кого-нибудь за последнюю баржу, к лавовому полю. Там найдут мою винтовку, часть одежды — наполовину обгоревшей, конечно, — и один из казённых оберегов. Достаточно, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Ни один ловец не бросил бы такие вещи по своей воле.

— Хорошо. Очень трагично. И совсем не подозрительно. — Он криво усмехнулся. — Уверен, что хочешь это сделать? После такого назад дороги не будет.

— Уверен больше, чем в чём-либо в своей жизни.

— Тогда ладно.

Гавшин с усталым кряхтением наклонился, вытащил из-под койки маленькую шкатулку и протянул мне.

— Хочу, чтобы это было у тебя. Может, пригодится в дороге. Я слышал, Столица — это не одно только солнце и доброта.

Я взял шкатулку и открыл.

Внутри лежал однозарядный пистолет из стали, латуни и дерева. На накладке был выгравирован номер: 519.

— Это твой баржевый пистолет. Я не могу его взять.

— Можешь. — Он пожал плечами. — Мне он всё равно больше не нужен. Он и раньше-то был в основном символом. Нашей баржи больше нет. Официально этот пистолет погиб вместе с ней. Так что, если тебя поймают с ним, я скажу охранникам, что ты, должно быть, стащил его в тот день, когда всё горело.

Он усмехнулся собственной шутке, но почти сразу снова сделался серьёзен.

— Я даю тебе его по одной причине. Если однажды ты всё-таки найдёшь этого проклятого эльфа, вот так ты расплатишься со мной за услугу, которую я оказываю тебе сейчас. За ложь, которой я прикрою твой побег. Когда убьёшь его — убей из моего пистолета.

Глава 11

Официальный девиз Пекла был высечен в чёрном камне над воротами крепости Серебровых.

Сорняки. Не цветы.

Охранники увидели на мне повязку торгового помощника и пропустили без вопросов. В Огнедень через эти ворота проходили тысячи рабочих и купцов: слишком много людей для настоящей проверки.

К тому времени я уже должен был считаться пропавшим с ночи, но ещё не мёртвым официально. Для Серебровых между этими двумя состояниями всегда лежало несколько часов бумажной работы.

Я брёл с предрассветной толпой и выглядел как любой работяга торговой компании. Наша одежда была толстой и защитной, а те, кому приходилось ходить в Столицу, несли пальто, шапки и перчатки — всё, что следовало натянуть перед выходом на холод.

Рюкзак и рабочую одежду я купил у тех же Серебровых.

В рюкзаке лежали пистолет Гавшина, пояс с кобурой и девять патронов. Там же я спрятал свои зачарованные вещи. Без привычной тяжести защитных браслетов руки казались голыми.

Казённую винтовку и один оберег я оставил там, где их должны были найти люди Гавшина. Номер оружия сверят с книгами, а Гавшин подтвердит: ловца Святогора Горнова сожрал стихиаль.

Пока чиновники поставят напротив моего контракта штамп «Погиб. Контракт аннулирован», я уже буду ломиться в столичные академии.

Эта часть плана, если честно, была пока туманной.

О Столице я знал слишком мало. Значит, буду разбираться на ходу.

Внешний двор крепости со всех сторон зажимали высокие стены. Впереди, на хребте, возвышался замок Серебровых. С его башен нашей благородной семье, должно быть, особенно удобно было смотреть на остальных сверху вниз. По стенам ходили сытые, крепкие охранники — люди, чья работа состояла в том, чтобы вовремя подавить очередную забастовку.

Потом мы свернули за угол, и я впервые в жизни увидел врата Пекла.

Я ахнул.

Стоявший рядом пожилой работник услышал это и усмехнулся.

— Новенький, что ли?

— Да. Меня только взяли.

— Я в первый раз так же стоял с открытым ртом. Врата — это да. Такое не забывается.

Он не ошибался.

Арка из чёрного камня поднималась почти на пятнадцать метров и была вдвое шире. Ни швов, ни кладки: её явно не построили.

Её вырастили.

По легенде, первый Серебров вызвал столб лавы, согнул его в арку, заставил затвердеть и связал с магическим разрезом между мирами. Переход держался веками.

Я видел лавовые фонтаны, способные переломить баржу. Какая сила нужна, чтобы подчинить такой выброс и превратить его в дверь между мирами?

Для человека, который едва-едва научился делать несколько собственных заклинаний, это зрелище было почти священным.

— Если повезёт, им понадобятся лишние руки, и тебя возьмут в рабочую бригаду, — продолжал старик. — Пройдёшь на ту сторону. Но если выбирать будут между мной и тобой, то преимущество у старшего. А мне лишние деньги нужны. Извини, парень. Так уж заведено.

Я ничего не ответил.

Монеты, которые я отдал Елисею и Борису, весили больше его старшинства.

До рассвета оставался почти час, но двор уже забили купцы. Перед аркой стояли воздушные телеги, фургоны и тяжело нагруженные повозки.

У торговых домов были свои грузчики. Одиночки обходились ручной тележкой и парой ящиков — либо только начинали, либо уже успели всё потерять.

У доски помощников кипела нервная толпа. Грамотные сами выискивали работу; остальные платили тем, кто читал объявления вслух. Я тоже мог бы на этом заработать, но в день побега не хотел привлекать внимание.

Когда к доске подошёл торговец Борис, он быстро огляделся, заметил меня и крикнул:

— Компании Фендрала нужны две крепкие спины! Двадцать контрактов за полный день!

Вверх взметнулось несколько рук, моя в том числе. Борис ткнул пальцем в меня и в того самого пожилого рабочего, стоявшего рядом.

— Вы двое. Подойдёте.

Отлично.

Хорошо, что Борис выбрал старика, уже принявшего меня за новичка. Теперь никто не стал бы шуметь из-за незнакомца, пролезшего без очереди.

Я подхватил рюкзак и поспешил за Борисом. Он держался так, будто знать меня не знает.

— Значит так, — сказал он, когда мы отошли. — Господин Фендрал ставит вас на один из фургонов. Кто-нибудь из вас умеет править трогами?

— Я умею, торговец, — тут же ответил старик.

И, к счастью, это оказался не я. На баржах для вьючных животных места не было, и работать с ними мне никогда не доводилось.

— Хорошо. На той стороне вы разгрузите наш огневик, когда найдётся покупатель. Потом загрузите партию инструментов для обратной перевозки и отвезёте всё на склад Фендрала на Уолчер-стрит. Всё понятно?

— Да, торговец, — ответили мы одновременно.

Борис подвёл нас к большой шестиколёсной повозке, в которую были впряжены два трога. Приземистые, жабоподобные твари выделяли слизь, покрывавшую их толстую кожу и помогавшую удерживать нужную температуру. Они были не родом с Пекла, но относились к тем немногим животным, которые могли тут выжить. По моему скромному опыту, троги были вонючими, злобными и чрезвычайно полезными.

— Проверьте крепления. Если хоть на одном ящике Фендрала появится царапина, вычту из платы. — Борис подождал, пока мой напарник займётся упряжью, поймал мой взгляд и нервно подмигнул, словно мы с ним были героями великого заговора. Я почтительно кивнул в ответ. Всё, что мне от него требовалось, — провести меня через врата и потом не болтать лишнего.

Компания Фендрала, судя по всему, была средней руки: перед нами в очереди стояли десятки других телег и повозок.

— Ну что ж, выходит, сегодня мы с тобой вместе, — сказал старик. — Я Савелий. А тебя как звать, парень?

Первое пришедшее в голову имя выскочило само:

— Фома.

— Повезло тебе, Фома. В первый же день у доски — и сразу работа.

Я отвечал скупо и считал охранников. Если меня поймают, накинут полвека долга, бросят в яму или убьют на месте. Нарушение контракта считалось воровством — кражей времени у Серебровых.

— Ты захочешь посмотреть на это, — сказал Савелий. — Второго такого зрелища не бывает.

С рассветом врата проснулись.

На Пекле солнце редко удаётся увидеть по-настоящему — небо почти всегда забито дымом. О его существовании ты чаще догадываешься, чем видишь. Но когда первый свет перевалил через стены замка и коснулся основания арки, что-то изменилось.

Я ещё ничего не видел.

Но чувствовал.

В воздухе начало нарастать напряжение — от него у меня волосы на затылке встали дыбом. Ощущение было похоже на то, что приходит перед связыванием огневика с металлом, только сильнее во много раз.

— Ты это чувствуешь? — спросил я.

— Что именно?

— Ничего.

Наверное, так ощущался мой первый круг: прежде я бы не распознал магию врат, а теперь чувствовал перед собой бездну силы.

Савелий указал в правый нижний край арки.

— Видишь? Пока что сквозь них видно только поле Серебровых. Но на углу уже появляется другой мир.

И правда.

Внутри арки ещё лежала тёмная земля нашего двора, но по краю уже начала двигаться светлая линия. За ней проступал кусок иного мира.

Столица.

Было похоже на занавес, который отдёргивают в сторону. Наш мир медленно отступал, а другой открывался всё шире. Чем больше поля Серебровых исчезало, тем ярче становилась та сторона. Мне пришлось щуриться. Пекло было чёрно-красным миром. Столица сияла белым и золотистым.

Кто-то уже стоял там, по другую сторону.

На той стороне стоял человек в расшитом мундире. Увидев Пекло, он выкрикнул заученное приветствие и протрубил в изогнутый рог. Магически усиленный звук прокатился над двором.

— Кто это? — спросил я.

— Столичный смотритель, — ответил Савелий. — Наверное, его работа — первым глядеть сквозь соединение Великого Ворота каждое утро. Пока он не даст знак, никому нельзя переходить.

Из Энциклопедии Эттимус я помнил историю о том, как когда-то давно пришлось навсегда запечатать седьмые врата.

— Он проверяет, не ждёт ли на той стороне какое-нибудь ужасное зло, чтобы прорваться в Столицу.

— Это часто бывает? — поинтересовался Савелий.

— Только однажды. Очень давно.

— А. — Он помолчал, потом добавил: — В любом случае, говорят, что смотритель, хоть и выглядит идиотом в своём мундире с этими золотыми шнурками, всегда оказывается очень опасным магом. Так что лучше его не злить. Если он скажет «прыгай», ты прыгаешь. Мой дед рассказывал: один торговец как-то нагрубил смотрителю, и тот превратил его в змею. Щёлк — и всё.

Когда проход стал достаточно широким, первые купцы пошли через врата.

Я знал, что именно это сейчас и случится.

И всё равно у меня отвисла челюсть.

— Великий Ворот вращается весь день, — продолжал Савелий. — К полудню врата откроются полностью, потом проём снова начнёт сужаться и к закату исчезнет до следующего Огнедня. Сотни раз видел, а всё равно смотрю.

Заскрипели верёвки, захрюкали троги. Для них никакого чуда не существовало. Они проделывали это всю свою жизнь. Это была просто работа. Воздушные телеги начали медленно подниматься — их хозяева включали магию. Они везли тонны огневика, но теперь их можно было толкать одной рукой.

Всё больше купцов проходило сквозь расширяющийся проход.

Потом врата стали достаточно широкими, чтобы в них скользнула первая повозка.

Стоя рядом с нашим фургоном, я прятал руки, чтобы никто не заметил, как они дрожат.

Очередь начала двигаться.

Глава 12

Навстречу уже шли купцы.

Первая телега проехала под жёлтым флагом. Люди возле неё почти не отличались от нас, только одеты были в блестящий шёлк и яркие плащи. В кузове лежали овощи. Названий я не знал ни у одного.

Я проводил телегу взглядом, но тут из врат вышли гномы.

Низкие, широкие, с такими бородами, что сразу хотелось выяснить, как они едят. Один махнул знакомому торговцу и закричал что-то приветственное. Другой, не прекращая разговора, похлопал по боку упряжное животное.

Я уставился на него.

У нас в энциклопедии была картинка с похожей тварью, плохо пропечатанная. Бряна говорила, что это единорог. Ратибор настаивал на носороге. Потом они спорили, чем одно отличается от другого, хотя оба знали о них ровно столько же, сколько я.

Животные оказались приземистыми, толстоногими, под стать хозяевам. Наверное, всё-таки носороги.

Савелий вытянул шею, разглядывая их повозку.

— Пиво.

У доски найма тоже заметили бочки. Кто-то одобрительно крикнул гномам, и те помахали в ответ. К вечеру пиво разойдётся по местным тавернам. Вряд ли хоть одна бочка вернётся обратно.

Через врата возвращались и наши торговцы, прожившие в Столице месяц. Они здоровались, спрашивали новости, тут же начинали о чём-то договариваться. Между повозками пробирались чиновники со священниками. Одни останавливали других, сверяли бумаги, отводили в сторону, пропускали дальше. Я не понимал, зачем нужно столько людей, чтобы помочь остальным пройти по прямой.

Чужеземцы устраивались тут же, во дворе, или спрашивали дорогу к складам. Возле них уже собирались работники. Наниматься к незнакомому купцу было рискованно, зато платили такие монетой.

Двор наполнялся быстро. Новые запахи перебивали дым. Я пытался рассмотреть всё сразу и почти ничего не успевал.

Мимо прошёл отряд искателей приключений. Вооружённые, довольные собой, они оглядывали крепость с таким видом, словно подумывали её купить. Или завоевать — смотря что окажется дешевле.

Я несколько раз водил таких к руинам. Обратно сопровождать не приходилось ни один отряд.

Наша очередь продвинулась. До арки оставалось несколько повозок.

Теперь сквозь неё было видно рынок. Люди, навесы, ещё люди — так далеко, насколько хватало взгляда. А выше синело небо.

Я читал, что оно синее. Но всё равно стоял и смотрел.

Белое облако медленно проходило над рынком.

— Повозку остановить.

Я резко обернулся.

Рядом стоял охранник. Рука лежала на оружии, но сам он смотрел без особого интереса.

— Простите?

— Что «простите»? Останови, говорю. Место оставьте.

Савелий натянул поводья.

Я успел подумать о Елисее. Сколько он мог получить, если сообщил о беглеце? Больше трёх монет или ему хватило бы удовольствия продать одно дело дважды?

Но охранник уже смотрел мимо меня.

— Кого пропускаем? — спросил Савелий.

— Посла. Освободите проезд.

Один из трогов зашипел. Тяжёлый фургон только начал катиться, и тварь явно не желала снова его останавливать. Савелий шлёпнул её верёвкой по голове и придержал упряжь.

— Дипломатическая миссия, — пояснил охранник. — Дела Серебровых. Торговля подождёт.

Посольство подошло сбоку.

Несколько молодых людей в цветах нашей благородной семьи. Впереди шёл крупный красавец и рассказывал приятелям об эльфийках. Судя по рассказу, стоило ему появиться, как все эльфийки в округе забывали о приличиях.

Я знал об эльфах немного. О женщинах тоже. Но даже мне было понятно, что половину он сочинил, а другую половину услышал от такого же рассказчика.

Друзья смеялись.

Я опустил голову и занялся ремнём на рюкзаке.

Сами дворяне нас не замечали. Зато телохранители осматривали очередь внимательно. Одного их взгляда хватило, чтобы я перестал дёргать пряжку и оставил руки в покое.

Возле фургона появился Борис.

Он шёл выяснить, почему встали, и при виде охраны побледнел. Встретился со мной глазами.

Я едва заметно качнул головой.

Не подходи.

Он понял. Прошёл дальше, разглядывая груз, словно только за этим и явился.

Посольство миновало нас.

— Это наш посол? — спросил Савелий.

Охранник проводил молодых людей взглядом.

— Даромир. Средний сын барона. Посол — должность, так что поосторожнее.

— Понял.

— Каждый месяц в Столице важные дела.

Сказал он это таким голосом, что Савелий усмехнулся.

— Девки, выпивка. Без посла не разберутся.

Охранник коротко рассмеялся.

— Трогай уже.

Савелий понукнул животных. Фургон дёрнулся, и я забрался в кузов, устроившись у борта.

Рядом стояли бочки с очищенным огневиком. Я знал, сколько нужно работать, чтобы наполнить хотя бы одну. Где-то под землёй люди всё ещё скребли камень, сдавали добычу, считали до смены оберега. Мы везли результат их работы, а Фендралу предстояло продать его.

Если продаст удачно, бригада получит премию. Кому-нибудь спишут часть срока. Несколько месяцев, может, год — смотря сколько там людей и долгов.

— Важное дело делаем, — сказал я.

Савелий оглянулся.

— Как скажешь, Фома. Пальто надевай.

От врат уже тянуло холодом.

Я достал одежду, придерживая содержимое рюкзака. Только пистолета на глазах у стражи мне не хватало.

Пальто было плотным. Пока я натягивал его и застёгивал, успел вспотеть. Савелий напялил свитер, не выпуская поводьев надолго.

Впереди через врата проходили последние телохранители Даромира.

Потом настала наша очередь.

Троги шагнули на светлые камни. Следом пошли передние колёса.

Я смотрел на границу миров. Сейчас через неё пройдёт борт, потом мои колени, потом я весь.

На миг всё побелело.

Холод ударил так, что я втянул голову в плечи.

— Твою мать!

Савелий засмеялся.

— Вот и приехали.

Я захлопнул ворот пальто. Воздух лез в рукава, под одежду, покалывал лицо. От первого глубокого вдоха заломило зубы.

— Так всегда?

— Говорят, привыкаешь. Те, кто остаётся, уже и не жалуются. Я столько не пробовал.

Я повернулся.

За нами всё ещё было Пекло. Тёмный двор крепости, дым, очередь повозок. Люди проходили следом, будто между мирами не лежало ничего, кроме порога.

Я поднял взгляд.

С этой стороны арка была другой.

Серый камень покрывала резьба. Я успел различить несколько фигур, потом увидел, что всё сооружение держат на плечах двое крылатых людей. Мужчина и женщина, каждый высотой метров тридцать. Каменные волосы поднимались над их головами языками пламени.

Я запрокинул голову ещё сильнее.

Над статуями стоял Великий Ворот.

— Это…

Савелий посмотрел на меня.

— Да. Большая штука.

Я даже не сразу понял, где он заканчивается. Металлические фермы уходили вверх, пересекались, прятались за трубами и снова появлялись. На высоте, куда мне страшно было смотреть, двигались люди. Крошечные. Чтобы заметить их, приходилось сперва найти перила и только потом различать фигурки возле них.

И всё это поворачивалось.

Медленно, почти незаметно, но я видел, как одна перекладина смещается относительно другой.

Я знал устройство по описанию. В основании находилась Связка, разрез между мирами. За семь дней Ворот совершал полный оборот, по очереди совмещая проход с вратами других миров.

На странице это занимало несколько абзацев.

Я попробовал охватить взглядом сооружение целиком, наклонился назад — и увидел острова.

Они висели в небе.

Снизу торчал камень, выше стояли дома, башни, дворцы. Один такой остров вместил бы сотню наших барж. Между ними тянулись мосты, некоторые спускались к земле длинными спиралями.

Я вцепился в борт.

На мгновение показалось, что падаю вверх. Зажмурился, открыл глаза и заставил себя посмотреть на ближайшую бочку.

— Дыши, Фома, — сказал Савелий. — Мне тебя ещё разгружать не хватало.

Я вдохнул. Холод снова резанул зубы.

Там наверху жили люди. Ходили по мостам, открывали окна над пустотой. Кто-то поднял в воздух целый остров и удерживал его вместе с домами.

Я спрятал руки под полы пальто.

Первый круг. Четыре года работы. Несколько самоделок в рюкзаке.

С чем я собирался прийти к этим людям?

Фургон качнулся, и я крепче ухватился за борт. Посмотрел назад. Пекло было ещё видно между повозками.

Там оставались Ратибор, Бряна и Твердя. Назад мне пока нельзя.

Я вполголоса произнёс молитву Святому Стойкому и больше не поднимал головы.

Торговая площадь лежала на огромном диске у основания Ворота. Между рядами двигались тысячи людей. Я пытался хотя бы прикинуть число и бросил. Навесы скрывали часть толпы, за ними открывались новые проходы, новые прилавки.

Сегодня здесь продавали наш огневик. Завтра придут купцы Мира Воды, потом других миров. Ворот будет двигаться, люди — разгружать товары, а Столица останется на месте и возьмёт своё с каждого.

Чем дальше мы отъезжали от Огненных врат, тем сильнее я мёрз. Местные шли в лёгкой одежде. Некоторые с открытой шеей. Я смотрел на них и подтягивал ворот до самых ушей.

Заодно считал охранников.

Наших узнавал сразу. Ещё утром они казались мне хорошо одетыми, а здесь на куртках выступили пыль и старые пятна. Рядом со столичной стражей они выглядели людьми после долгой дороги.

Столичные носили синие мундиры. У одних были ружья, у других клинки и дубинки. Встречались и жезлы.

Они разговаривали с торговцами, иногда улыбались, помогали расступиться перед повозкой. Выглядели куда приятнее людей Серебровых.

Проверять, как они отнесутся к беглому должнику, я не собирался.

Сейчас нужно было работать и смотреть.

Ловец, который бросается к твари, не разобравшись, куда отступать, недолго остаётся ловцом. Рынок я пока не знал. Где выходы, где стража, куда ведут проходы — всё предстояло выяснить.

Фендрал будет торговаться. Потом понадобится разгрузить огневик. Времени хватит.

Мы спустились по пандусу. Борис помахал нам из-за чужой телеги.

— Следующий ряд! Господин Фендрал взял место там!

Савелий направил трогов в указанный проход.

Здесь торговали элементами.

Я заметил синие жидкости в прозрачных сосудах. Рядом стояли ёмкости, наполненные туманом. Дальше — порошки: зелёный, бурый, чёрный под стеклянным колпаком.

Никогда мне ещё не хотелось так сильно сойти с повозки.

Можно было бы только спросить название. Посмотреть, как отмеряют, во что пересыпают. Я пытался почувствовать магию, но вокруг происходило слишком много всего, и сосредоточиться не удавалось.

Торговая речь звучала отовсюду. Одних я понимал без труда, других — через слово, хотя слова вроде бы были знакомые. Голоса накладывались друг на друга. Скоро в ушах загудело, как после выстрела.

Наши фургоны встали примерно посередине между Огненными вратами и краем диска.

Фендрал уже был на месте. Маленький, подвижный, он успевал и распоряжаться работниками, и заговаривать с прохожими. Один человек лишь замедлил шаг возле товара — Фендрал тут же оказался рядом и начал объяснять, почему такой огневик больше нигде не найти.

Мне велели привязать трогов.

Я помог освободить упряжь. Животные немедленно легли, не проявляя никакого желания гулять по Столице. Пока я возился с привязью, один уже задремал.

Работы пока больше не было.

Савелий устроился ждать, а я выбрал место, откуда видел конец ряда. Там стояли охранники Серебровых. Смотрели на прохожих, на наш товар, на нас. Стоило кому-нибудь из работников отойти слишком далеко, его окликали.

До соседнего прохода было недалеко. Оттуда можно свернуть ещё раз и затеряться.

Очень хотелось попробовать.

Я сел.

Мимо ходили маги.

Сначала я узнавал их по количеству украшений: кольца, цепочки, броши, заколки. Потом начал замечать, какие из этих вещей зачарованы. На одежде у многих были вышиты знаки, обычно на груди или рукаве. Наверное, эмблемы школ.

Я выбирал взглядом одного, потом другого, придумывал, как обратиться.

«Простите, вы преподаёте?»

Нет.

«Я учился сам. Могу показать…»

Что я мог показать прямо здесь? Фендрал завопит, едва работник начнёт отнимать время у покупателя. Заговаривать с ними полагалось ему.

Я остался сидеть и наблюдать.

Маги торговались по-разному. Кто-то долго изучал товар, кто-то называл количество и ждал, пока отвешивают. Одни позволяли Фендралу говорить, другие обрывали на полуслове. Я смотрел, как они держат руки, чего касаются, покупая элемент.

Потом заметил ещё кое-что.

Закончив с покупками, многие уходили в одну сторону.

Я проследил за несколькими. Все сворачивали к одному и тому же выходу с рынка. Пиворотин говорил, что академии сосредоточены в Коллегиуме. Возможно, дорога вела туда.

Другого направления у меня не было.

Оставалось дождаться, когда охрана отвлечётся.

Я посмотрел на лежащих трогов. Если отвязать одного и как следует вспугнуть, в проходе начнётся суматоха.

Рядом шли люди. Кто-то нёс хрупкие сосуды, кто-то тащил тележку, не видя ничего перед собой. Трог мог затоптать их прежде, чем я добегу до конца ряда.

Я оставил привязь в покое.

Позже отвлечение нашлось само.

Кто-то попытался убить посла Серебровых.

Глава 13

К вечеру Фендрал продал совсем немного. Мы с Савелием несколько раз переносили товар, потом опять садились ждать. Я не ел с утра. От голода и холода хотелось злиться на всех, но уходить было по-прежнему некуда: охранники стояли в конце ряда.

Я смотрел на магов.

Так и заметил белые волосы.

Эльфийка остановилась у прилавка напротив нашего. Ростом почти с меня, тонкая, прямая. Сначала я увидел её в профиль: ровный нос, заострённое ухо, прядь, убранная за него. Потом она повернула голову, и я поймал себя на том, что разглядываю её слишком пристально.

Второй эльф в моей жизни. Эта была красивее первого.

Ничего общего с ним, кроме волос и ушей. Она не стреляла в нашу баржу, не смотрела, как мы горим. Я всё это понимал и всё равно ждал, когда она уйдёт.

Савелий заметил мой взгляд.

— Хороша, да?

Я промолчал.

— На Пекле таких нет.

— Одного встречал.

Он не расслышал или решил, что я сказал что-то другое.

— Только ты на вид не смотри. Она, может, старше твоей прапрабабки. Они ведь вечно живут.

В энциклопедии было написано иначе. Но объяснять Савелию разницу между вечностью и четырьмя сотнями лет я не стал. Для нас и то и другое было одинаково недостижимо.

На одежде эльфийки был вышит знак. Письмо я узнал, прочитать не мог.

Зато она могла.

Я тронул браслет под курткой.

Пиворотин определил школу, но клеймо так и осталось клеймом. Здесь же передо мной стоял человек, для которого эти завитки были обычными буквами.

— Подойду к ней.

Савелий повернулся ко мне всем корпусом.

— Ты?

— Спрошу кое-что.

— Фома, она не для тебя.

— Я не знакомиться.

— А зачем тогда?

— Вопрос у меня.

Он посмотрел на эльфийку, потом снова на меня.

— Точно с головой не всё в порядке.

— Я быстро.

Фендрал торговался с несколькими низкорослыми покупателями. Наверное, гномами, хотя рядом с ним они казались ещё мельче тех, кого я видел у врат. Он так увлёкся, что даже не повернулся, когда я отошёл.

Я пересёк проход, пропустив человека с корзиной.

Эльфийка смотрела на товар. Я ещё не успел заговорить, а она уже обернулась.

— Что тебе нужно, житель Жарких Земель?

Я остановился.

Так нас называли? Или она хотела меня задеть? По лицу ничего не поймёшь.

Я склонил голову, как полагалось перед Серебровыми.

— Простите. Хотел спросить…

— Огневик я купила. Другой мне не нужен.

Она уже собиралась отвернуться.

— Я не продаю.

Я достал браслет и показал клеймо.

— Здесь написано по-эльфийски. Можете прочитать?

Она посмотрела сперва на железо, потом на меня.

— Там, откуда я приехал, спросить не у кого, — добавил я. — Пожалуйста.

Я не знал, правда ли в Утёсе никто не читает по-эльфийски. Возможно, в замке хватало грамотных людей. Только к ним меня с браслетом не пустили бы.

Эльфийка протянула руку.

— Дай.

Я положил амулет ей на ладонь.

Она повернула его, провела пальцем по внутренней стороне. Пальцы были длинные, тонкие; железный обруч в них казался грубой самоделкой.

— Защита крепкая. Делали в спешке.

— Таких было много.

— Это заметно.

Она ещё раз осмотрела браслет.

— В Уинлин за подобную небрежность заставили бы переделывать.

Я придвинулся чуть ближе.

— Вы тоже считаете, что это работа Уинлин?

— Я знаю формулу собственной школы.

Второе подтверждение. Теперь уже от выпускницы.

Она поднесла клеймо к глазам. Пальцы перестали двигаться.

— Откуда у тебя это?

— Мне нужно узнать имя мастера.

Эльфийка посмотрела на меня так, что я выпрямился.

— Ты решил надо мной посмеяться?

— Нет.

— Кто тебя послал?

— Никто. Я не знаю, что там написано. Потому и спросил.

Она ещё мгновение смотрела мне в лицо, затем протянула браслет обратно.

— Здесь нет имени мастера. Это место.

Я взял амулет.

— Какое?

— Лучше бы тебе спрашивать о другом.

— Мне нужно знать.

Она убрала руку, словно ей хотелось поскорее перестать касаться железа.

— Аархобад.

Я повторил слово про себя.

Повезло, что оно начиналось на первую букву алфавита. Тот том у нас сохранился почти целиком.

— Потерянный Мир? Его эльфийское название?

— Да.

Она произнесла это тихо, но с таким отвращением, что я снова посмотрел на клеймо.

— Зачем ставить его на браслет?

— Это тебе следовало бы спросить у того, кто его изготовил.

— Если бы я мог…

— Доброго дня, житель Жарких Земель.

Она ушла, не дожидаясь ответа.

Я стоял посреди прохода с браслетом в руке. Кто-то задел меня плечом, велел не мешать. Я отошёл к прилавку.

Аархобад.

Эльф ставил на защитные амулеты своих людей название мира, врата в который заперли навсегда. Выпускница его школы увидела надпись и решила, что я издеваюсь.

Я убрал браслет. Разобраться бы сначала хотя бы с тем, что уже узнал.

— Фома!

Я продолжал смотреть вслед эльфийке.

— Фома, ты оглох? Чего покупателей распугиваешь?

Пришлось вспомнить, как меня зовут.

Фендрал стоял возле повозки, уперев руки в бока. Я поспешил обратно.

— Простите, господин.

— Две бочки. По двадцать три килограмма. Отнесёшь покупателям, покажут куда.

— Сейчас.

Я посмотрел на гномов. Их место было дальше по рынку, за пределами нашего ряда. Там я окажусь подальше от людей Серебровых.

Доставить товар. Поставить бочки. Уйти.

— Сейчас принесу, господа.

Один из гномов кивнул, уже отворачиваясь.

— Пошевеливайся, — бросил Фендрал.

Я подошёл к бочке.

— И все при деле! — вдруг сказал он совсем другим голосом. — Не стоять. Сын барона идёт.

Даромир появился в проходе вместе с приятелями. Охрана двигалась рядом, заставляя людей сторониться.

Я задержался у груза, наблюдая за ними. Человек, чья семья распоряжалась нашей жизнью, выглядел довольным и немного скучающим. Вражды к нам на его лице не было. Сомневаюсь, что он вообще замечал работников.

Эльфийка ещё не успела уйти далеко. Поравнявшись с ней, Даромир приподнял шляпу и улыбнулся.

Она посмотрела на него.

Я даже порадовался: мне достался взгляд помягче.

Даромира это не задело. Он вернулся к приятелям и продолжил рассказ:

— …остальных уже грифоны утащили, а последний сел прямо над моим уступом. Я внизу сижу, а он нюхает. Чует меня, сволочь…

По крайней мере, про грифонов он рассказывал убедительнее, чем про эльфиек.

Я наклонился, подхватил бочку.

В этот момент ударило.

Меня бросило на камни. Бочка вырвалась из рук, крышка отлетела, и по мостовой рассыпался огневик.

Я попытался поднять голову, но рядом пронеслось что-то тяжёлое. Пришлось снова прижаться к земле.

Скрип, треск, крики. Через проход перевернулся прилавок. Люди падали, некоторые тут же вскакивали, другие оставались лежать. На одежде и руках вспыхивали защитные чары.

Над разбитыми столами взвились цветные порошки. Их подхватило, закрутило вокруг пустого места в проходе. Клочья ткани, щепки, осколки сосудов пошли следом.

В середине вихря загорелось зелёное.

Я ещё не понимал, что это за заклинание, но уже отползал.

Троги заквакали, рванули привязь. Один поднялся на задние лапы и снова тяжело упал.

Из зелёного света вытянулся отросток. Длинный, дрожащий, он опустился на обломки прилавка.

Дерево начало расползаться.

Я повернулся к месту, где оставил рюкзак. Он лежал возле повозки. Дополнзти до него удалось не сразу: голова кружилась, одна рука после падения слушалась плохо.

Я распахнул рюкзак, нашёл цепочку ползуна и надел на шею.

Оберег очищал воздух. В трубах не раз спасал мне жизнь.

Но сейчас зелёное щупальце коснулось железной детали, и та потекла вместе с деревом.

— Едкое проклятие! — закричали рядом. — Назад!

Люди побежали.

Я подтянул рюкзак к себе и встал на колено, пропуская мимо чужие ноги. Вихрь расширялся. Из него тянулись новые отростки, ложились на камни и оставляли борозды.

Несколько магов остались перед ним.

Кто-то поднял жезл, кто-то держал перед собой обе руки. Я видел, как меняется воздух между ними и зелёным светом, но не понимал, что они делают. Даже приблизительно.

Даромир лежал на земле. Вокруг тела переливалась защита. Двое телохранителей взяли его под руки и потащили назад.

Он не шевелился.

Один из его приятелей остался ближе к вихрю. Щупальце прошло по нему, и я отвернулся раньше, чем он перестал кричать.

В меня врезались сбоку.

Двое гномов пытались протиснуться между мной и повозкой. Один ударил плечом в бедро, другой толкнул следом. Я опять упал, успев выставить руку. Они даже не оглянулись.

Возле трогов возился Савелий.

Животные дёргались, затягивая узлы. Он лез к верёвкам, отскакивал от лап, снова наклонялся. Я хотел крикнуть, чтобы бросил их. Савелий видел, что творится вокруг, и всё равно не уходил.

Я поднял рюкзак на плечо.

Охрана больше не смотрела на работников. Фендрала не было видно. Проход к выходу забили бегущие люди.

Вот и возможность.

Я сделал несколько шагов вместе с толпой.

У края соседнего ряда увидел белые волосы.

Эльфийку придавило воздушной телегой. Та лежала на боку, врезавшись в разбитый прилавок. Между досками и бортом была зажата женщина.

Она упёрлась ладонями в телегу, попробовала оттолкнуть. Ничего не вышло.

По камням к ней ползло зелёное щупальце.

Я остановился так резко, что меня толкнули в спину.

Впереди был выход. Можно было уйти прямо сейчас. Смешаться с людьми, свернуть к Коллегиуму. Она даже не увидит, что я её заметил.

Я выругался и повернул обратно.

Навстречу бежали, закрывая лица. Приходилось протискиваться боком, отталкивать чьи-то руки. Ветер тянул к вихрю обрывки одежды. Я пригнулся и пошёл быстрее.

Цепочка на шее ожила.

Воздух уже был ядовитым. Оберег пока справлялся: я мог дышать. От зелёного щупальца он меня не спасёт.

Над головой промелькнул огонь. Крылатый змей врезался в вихрь и рассыпался искрами. Один из магов что-то крикнул другому. Ответа я не расслышал.

— Помогите!

Эльфийка увидела меня.

Я обогнул конец щупальца и подскочил к телеге. На железном борту были ручки. Взялся за них, прикинул, куда тянуть.

Без подъёмной магии телега лежала мёртвым грузом. Эльфийку держал боковой край, прижав к остаткам прилавка. Её защита ещё мерцала, но вывернуться она не могла.

— Как приподниму — вылезай.

— Быстрее!

Я потянул.

Борт не сдвинулся.

Я переставил ноги ближе, присел и потянул снова, уже всем телом. Железные ручки врезались в пальцы. Телега скрипнула.

Край поднялся на несколько сантиметров.

— Давай!

Она повернулась на бок, дёрнула застрявшую ногу. Я держал, чувствуя, как постепенно разжимаются пальцы.

— Ещё!

Больше я поднять не мог.

Эльфийка вывернулась, отползла, и я выпустил ручки. Телега с грохотом упала на камни.

Зелёный отросток был совсем рядом.

— Уходим!

Я потянул её за рукав, но она уже поднималась сама.

Вытащила из складок платья жезл.

Я отступил. Она направила его на щупальце.

Вокруг зелёного конца сгустился бледный туман. Щупальце замерло. Сморщилось, осело в грязную слизь, а та почти сразу высохла и рассыпалась. Вихрь подхватил остатки.

Эльфийка шагнула к другим магам.

— Ты куда?

Она обернулась.

— Беги, житель Жарких Земель!

Спорить я не стал.

Прижал рюкзак к спине и бросился за остальными. Протиснулся между перевёрнутой тележкой и прилавком, перепрыгнул через рассыпанный товар. К выходу уже шли стражники, расталкивая бегущих.

— Стоять!

Меня схватили за рукав.

Синий мундир. Городская стража.

— Свидетелей проверяем. Куда…

За его плечом появились люди Серебровых.

Я полез свободной рукой за огневиком. Стражник крепче сжал ткань, потянул меня к себе.

Объяснять, кому я служу и почему бегу от своего фургона, было нельзя.

Я швырнул ему в лицо щепоть и поджёг коротким усилием.

Пламя вспыхнуло между нами.

Стражник вскрикнул, вскинул руку к глазам. На вороте мигнул амулет, огонь сразу погас. Я успел увидеть подпаленную бровь.

Его пальцы ослабли.

Я выдернул рукав и побежал.