Академия Эст'ирн. Неженка

Глава 1

Розмари

Рыцарь в сияющих серебром доспехах опустился перед ней на одно колено прямо посреди бального зала. Музыка стихла, гости замерли, а он, не обращая внимания ни на кого, протянул прекрасной Изольде руку и сказал…

- Леди Розмари, вас ожидают к завтраку, - я со вздохом опустила книгу на колени.

Нэлли стояла в дверях, сложив руки на переднике, и смотрела на меня с той особенной укоризной, на которую способны только служанки, знающие тебя с пеленок.

- Еще одну страницу, - попросила я, умоляюще посмотрев на женщину. - Он как раз признается ей в любви.

- Он признается ей в любви уже третий раз за неделю, миледи. Я сама слышала, как вы читали это вслух.

- Потому что это лучшее место в книге! – с протяжным вздохом отозвалась я.

Нэлли покачала головой, но не ушла. Пришлось подниматься. Я аккуратно заложила страницу шелковой лентой и положила томик на подушку, чтобы вечером сразу же к нему вернуться. Изольда подождет. Изольда всегда дожидается своего рыцаря, это я знала точно.

Утро было удивительно солнечным для начала осени. Свет заливал мою комнату, играл на золотых нитях балдахина и путался в волосах, пока Нэлли заплетала их в косу. Я разглядывала себя в зеркале и в который раз думала, что мама права: румянец мне идет гораздо больше, чем пудра. Новое голубое платье тоже шло. Отец привез ткань из столицы, и портниха шила его целых две недели, пока я капризничала из-за кружева на рукавах.

Я всегда любила подобные неторопливые и теплые дни. Они пахли свежей выпечкой с кухни. И в них словно ничего не могло пойти не так.

- Ваш отец просил после завтрака зайти к нему в кабинет, - сказала Нэлли, закрепляя последнюю шпильку.

- Зачем? – удивилась я.

- Мне не докладывают, миледи.

Я пожала плечами. Отец редко вызывал меня к себе в кабинет. Обычно это означало, что он привез мне новый подарок, который не хотел вручать при всех. В прошлый раз он подарил мне жемчужное ожерелье просто так, без повода. «Потому что моя дочь заслуживает лучшего», - сказал он тогда и поцеловал меня в макушку.

За завтраком мама была непривычно тихой. Она почти не притронулась к еде и все время поглядывала на отца, а он делал вид, что очень занят бумагами, которые принес с собой даже на завтрак. Я рассказывала им про Изольду и ее рыцаря, но, кажется, меня никто не слушал.

- Роза, милая, - мама наконец накрыла мою руку своей. - Ты ведь знаешь, что мы тебя очень любим?

- Конечно, - улыбнулась я. - А что?

Мама не ответила. Только сжала мои пальцы чуть сильнее, чем обычно. И тогда мне впервые стало не по себе. Словно что-то должно было произойти.

В кабинете отца пахло кожей, чернилами и табаком. Огромный стол из темного дерева был завален бумагами, а над камином висел портрет деда, который смотрел на меня так же сурово, как и на всех остальных. В детстве я до ужаса его боялась. Сейчас же мне просто казалось, что он недоволен абсолютно всем на свете.

Отец стоял у окна, сцепив руки за спиной. Он не повернулся, когда я вошла.

- Садись, Розмари. – Я нахмурилась, ведь он назвал меня не «Роза» и не «моя девочка», а Розмари.

Я села в кресло напротив стола и расправила юбку. Под ложечкой неприятно засосало.

- Ты знаешь, что я состою в переписке с советником Его Величества, - начал он, все еще глядя в окно. - Наши семьи давно хотели укрепить связи. Положение при дворе сейчас… непростое. Нам нужны союзники.

- Я не очень понимаю, папа.

Он наконец обернулся. Лицо у него было усталое и какое-то чужое.

- Ты выйдешь замуж за сына советника. Помолвку объявят через неделю, свадьба будет в начале зимы.

Мне показалось, что я ослышалась. Я даже переспросила, глупо и растерянно, как маленькая:

- Что?

- Ты меня хорошо слышала, дочь.

- Но… я его даже не знаю. Я его ни разу не видела! – вспыхнула я, не понимая, как такое вообще может происходить.

- Увидишь на помолвке. Он достойный молодой человек из хорошей семьи. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

Слова отца эхом разносились по моим мыслям. Достойный молодой человек из хорошей семьи. Так говорят о лошади, которую собираются купить. Или продать... Я смотрела на невозмутимого отца и пыталась найти в его лице хоть что-то от того человека, который дарил мне жемчуг просто так, потому что я самая лучшая.

- Нет, - сказала я. Слово вырвалось само. Отец приподнял бровь.

- Прошу прощения?

- Нет, - повторила я тверже и поднялась с кресла. Руки дрожали, и я сжала их в кулаки. - Я не выйду за человека, которого не знаю. Я выйду замуж только по любви.

- По любви, - медленно повторил отец, и в его голосе впервые прозвучала насмешка. - Это твои книжки тебя такому научили?

- Это вы меня такому научили! Вы с мамой. Вы всегда говорили, что я заслуживаю самого лучшего.

- Именно поэтому я и выбрал для тебя лучшую партию в империи.

- Вы выбрали лучшую партию для себя!

Я поняла, что сказала, только когда увидела, как изменилось его лицо. Но остановиться уже не могла. Все, что поднималось внутри с самого завтрака, выплеснулось наружу.

- Вам нужно место при дворе, а я просто… монета, которой за него платят! Я не вещь, папа! Я не выйду за него. Ни через неделю, ни зимой, никогда!

Звук пощечины оказался неожиданно громким.

Я даже не сразу поняла, что произошло. Просто голова вдруг мотнулась в сторону, щеку обожгло, а в ушах зазвенело. Я стояла, прижимая ладонь к лицу, и смотрела на отца. А он смотрел на свою руку так, будто она принадлежала кому-то другому. За девятнадцать лет он ни разу не поднял на меня руку. Ни разу даже не повысил голос по-настоящему.

- Розмари… - начал он хрипло. Но я уже выбежала из кабинета.

Глава 1 (2)

Я не плакала ни в коридоре, где мимо меня испуганно прошмыгнула горничная. И даже когда закрыла за собой дверь своей комнаты и повернула ключ. Я села на кровать, прямо на подушку с книгой об Изольде, и долго смотрела в одну точку. Щека горела. Нэлли, наверное, сказала бы, что нужно приложить что-нибудь холодное. Но Нэлли рядом не было, а звать ее мне совсем не хотелось.

- Роза, это я. Открой, пожалуйста, – тихо попросила мама, постучав в дверь. Она пришла ко мне ближе к вечеру.

Я открыла. Мама вошла, посмотрела на мою щеку, в ее глазах блеснули слезы. Она осторожно коснулась покрасневшей кожи кончиками пальцев.

- Он очень жалеет, - сказала она. - Правда. Он сам не свой с утра.

- Тогда пусть отменит помолвку, - грустно отозвалась я.

Мама вздохнула и усадила меня рядом с собой на кровать. Она гладила меня по волосам, как в детстве, когда мне снились кошмары, и я на мгновение почти поверила, что сейчас все снова станет хорошо.

- Знаешь, - тихо сказала она, - когда меня выдавали за твоего отца, я тоже его не знала. Видела один раз, на балу, издалека. Он показался мне таким суровым… Я проплакала всю ночь перед свадьбой.

Я подняла голову.

- И что?

- И я полюбила его, - мама улыбнулась той мягкой улыбкой, от которой у отца всегда разглаживались морщины на лбу. - Не сразу. Через год, может, через два. Но полюбила. И ни разу не пожалела. Любовь не всегда приходит первой, милая. Иногда она приходит потом.

Я смотрела на нее и понимала: она не поможет. Она искренне верит, что так будет лучше. Что у меня все сложится так же, как у нее. Что однажды я проснусь рядом с незнакомцем и вдруг пойму, что люблю его.

А я не хотела «потом». Я хотела, чтобы рыцарь опустился на одно колено посреди бального зала. Желала, чтобы у меня дрожали руки не от страха, а от счастья. И, самое важное, чтобы я выбрала сама.

- Хорошо, мама, - сказала я глухо.

Она поцеловала меня в лоб и ушла, тихо притворив за собой дверь. А я еще долго сидела в темноте и слушала, как в доме затихают шаги.

Об академии Эст'ирн мне когда-то рассказывал старый садовник. Я тогда была совсем маленькой и любила сидеть рядом с ним, пока он подрезал розы. Он говорил, что где-то далеко на севере, на хребте Драконьих гор, стоит крепость, куда не может войти ни один король. Туда принимают всякого, кто сможет дойти сам, будь он нищий или принц. И что ни одна сила в империи не может забрать оттуда студента против его воли.

- Даже император? - спрашивала я тогда. Ведь все в империи знали, что ему никто не смеет перечить.

- Даже император, маленькая госпожа, - смеялся садовник. - Горы старше любых императоров.

Я давно забыла эти истории. А сегодня, сидя в темноте с горящей щекой, вспомнила их так ясно, будто слышала вчера. Место, где меня никто не сможет заставить выйти замуж. Где никто не продаст меня за влияние при дворе.

Я поднялась так резко, что книга соскользнула с подушки и упала на пол. Решение пришло неожиданно, и не было ни единого сомнения. Если бы я начала думать, то, наверное, испугалась бы. Поэтому я просто не думала ни о чем.

Дорожный сундук был слишком большим и тяжелым. Шкатулку с украшениями тоже нельзя было брать целиком, мне бы ее и до ворот не донести. Я высыпала на кровать кольца, серьги, браслеты и долго смотрела на них, пытаясь понять, что из этого дороже. Отец всегда сам выбирал мне подарки, и я никогда не интересовалась ценой. Глупо. Теперь бы пригодилось.

В итоге я взяла кошель с золотыми монетами, которые мне давали на ярмарку, и пару сережек с драгоценными камнями, подаренные мамой на совершеннолетие. Посмотрела на жемчужное ожерелье, уже было потянулась к нему, но резко убрала руку. Не могу. Нет, не так. Я не хочу. Мне не нужно то «самое лучшее», что приготовил для меня отец.

С одеждой оказалось сложнее. Все мои платья были либо слишком нарядными, либо зашнуровывались на спине, а звать Нэлли я не собиралась. В глубине гардероба нашлось старое дорожное платье темно-синего цвета, в котором я ездила к тетке прошлой весной. Простое, с пуговицами спереди. Я влезла в него, путаясь в рукавах, и накинула сверху серый шерстяной плащ.

Взглянула на расставленную по порядку обувь. Мои туфли совершенно не годились для дороги, но других у меня не было. Я выбрала пару на самом низком каблуке и решила, что как-нибудь справлюсь.

Напоследок я подняла с пола книгу. Изольда так и не дождалась своего признания, рыцарь все еще стоял на одном колене посреди зала. Здравый смысл подсказывал, что книга в дороге мне не нужна. Но я сунула ее в узелок, между запасной сорочкой и гребнем. Пусть хоть у кого-то из нас будет счастливый конец.

В доме стояла тишина. Все давно легли спать. Я шла по коридору, прижимаясь к стене и замирая при каждом скрипе половиц. Мне казалось, что сердце стучит так громко, что его слышат даже в конюшне. Мимо отцовского кабинета я проскользнула, затаив дыхание. Под дверью еще горел свет.

На секунду я остановилась. Можно было постучать. Можно было зайти и сказать… что? Что я прощаю его? Что согласна? Щека заныла, напоминая о произошедшем утром, и я, крепче сжав кулаки, пошла дальше.

Кухня встретила меня запахом остывшего хлеба и тихим потрескиванием углей. Черный ход был заперт на засов, тяжелый и тугой. Я тянула его двумя руками, ломая ногти, пока он с противным скрежетом не поддался. В тишине этот звук показался оглушительным. Я замерла, прислушиваясь, но дом все так же молчал.

Дверь отворилась, и в лицо ударил холодный ночной воздух. Я шагнула за порог.

Задний двор с огородиком, за ним калитка в каменной ограде. Я сотни раз бегала здесь в детстве, но ночью все показалось таким чужим и незнакомым. Где-то залаяла собака, и я, подхватив юбки, быстрее побежала к калитке. Туфли скользили по мокрой от росы траве. Один раз я чуть не упала, взмахнула руками, но удержалась. Калитка с тихим скрипом отворилась, за ней начиналась дорога.

Только оказавшись по ту сторону ограды, я остановилась, чтобы перевести дух. Обернулась. Дом казался таким темным и тихим. Только в одном окне, в кабинете отца, все еще горел свет.

Он не знал. Да никто в этом доме не знал, что на самом деле сейчас происходило. Завтра утром Нэлли постучит в мою дверь, чтобы позвать к завтраку, и никто ей не ответит. К горлу подкатил ком, и я сердито вытерла глаза рукавом. Нет, нет, не сейчас. Плакать я буду потом, когда доберусь.

Я повернулась к дороге и сделала первый шаг, потом второй, а на третьем остановилась. Дорога уходила в темноту и разветвлялась у огромного старого валуна. Налево она уходила к городу. Направо, к лесу. Прямо же была река, на которую мы иногда выбирались на пикник. А на север… Где вообще был север?

Я стояла посреди ночной дороги в туфлях на каблуке, с узелком, в котором лежали гребень, сорочка и книга о любви, и впервые понимала, что не имею ни малейшего понятия, куда мне идти. Вот же…!

Я подняла голову к небу и посмотрела на звезды. В книгах герои всегда находили дорогу по звездам. Изольда бы точно знала, какая из них указывает на север. А я не знала. Но сдаваться не собиралась! Я гордо подняла подбородок, поудобнее перехватила узелок и решительно свернула направо. Там, по крайней мере, были горы. Где-то там они точно должны были быть. Наверное.

А далеко позади, в доме, который я покидала, наконец погас свет.

Глава 2

На рассвете я встретила старика с телегой, полной овощей. Он хмуро осмотрел меня из-под своих косматых бровей. Похоже, его удивил мой внешний вид.

- Далеко ты на таких каблуках не уйдешь, деточка, - покачал старик головой. – Куда путь-то держишь? Может, подвезти?

- На север, - поджав губы, проговорила я. Мужчина удивленно поднял брови.

- Так он в другой стороне, - хмыкнул он, указав рукой куда-то себе за спину. – А впереди лес да болото.

- Спасибо, - с легким поклоном отозвалась я, чем еще больше удивила старика.

Новая информация совсем не радовала. Я потратила долгие часы впустую, теперь нужно было разворачиваться и идти обратно, мимо того самого валуна. Хорошо, что о моем позоре никто не знал, кроме самой меня. Побег начался совсем не так, как я планировала, но сдаваться я не собиралась.

К полудню ноги начали ныть, а к вечеру я поняла, какой большой ошибкой были эти туфли. Каждый шаг давался с болью. И это при том, насколько я любила танцевать на балах. Каблуки проваливались между дорожных камней, отчего я подворачивала ноги, тонкая подошва позволяла ощутить все прелести проселочной дороги. На пятках уже появились мокрые мозоли, к которым неприятно липли чулки. Но я продолжала идти. Остановиться означало, что я сдалась и пора возвращаться. А возвращаться мне было категорически нельзя.

Первую ночь вне дома я провела у старого раскидистого дуба на краю поляны. Это место показалось мне безопасным и теплым, но после полуночи пошел проливной дождь. Листья совершенно не спасали от крупных капель. Я сидела, прижав колени к груди и закутавшись в мокрый плащ. Где-то в темноте слышалось жуткое «У-у-ух» совы. Будь я дома, Нэлли бы уже принесла мне горячего молока с медом. Там у меня была теплая и сухая кровать, подушки и одеяло на гусином пуху.

А еще дома меня собирались продать за укрепление позиций при дворе.

Я шмыгнула носом, вытерла его мокрым рукавом. Хотелось расплакаться от своей непростой судьбы, но это бы точно мне не помогло. Я отогнала грустные мысли подальше, решив, что вдоволь наплачусь, когда доберусь до Академии. Проступившие слезы смыло дождевой водой, а я прислонилась спиной к дереву и попыталась подремать.

Проснулась я насквозь продрогшей, с затекшей шеей и полными воды туфлями. Тогда я впервые задумалась о возвращении. Солнце только поднималось от горизонта, туман стелился мягким покрывалом по земле, а где-то вдалеке виднелась крыша нашего поместья. Всего полдня пути… И я бы могла принять горячую ванну, переодеться в сухое платье и полакомиться ароматным обедом. Мама бы плакала и обнимала меня, а отец порадовался возвращению блудной дочери. Возможно, они бы даже передумали отдавать меня замуж.

А может, и нет. В голове раздался звук пощечины. Вспомнила удивленный взгляд отца на собственную руку, как мама гладила меня по голове, оправдывая свое решение. Они не поймут меня. Им не знакомы те чувства, о которых мечтает мое сердце. Я поднялась, отряхнула платье и пошла на север.

В небольшой городок под названием Вильмор я добралась спустя три дня пути. Денег, которые я взяла с собой, оказалось до ужаса мало. Комната на постоялом дворе стоила две золотые монеты за ночь, а горячий ужин и того дороже. Пришлось идти к ювелиру, чья лавка была на соседней улице. Высокий и худощавый хозяин покрутил мамины серьги в пальцах, поцокал языком и назвал цену.

- Это смешно, - сказала я, вздернув подбородок. - Эти камни стоят в пять раз дороже!

- Может, и стоят, - пожал плечами ювелир, кладя серьги обратно на прилавок. - В столице. А здесь, дамочка, никто не спросит, откуда у девицы в грязном плаще такие серьги. Если вы, конечно, понимаете, о чем я.

И до меня дошло. Лицо заалело от стыда, словно меня ударили сразу по обеим щекам. Он решил, что я воровка! Первым порывом было развернуться и гордо уйти, вот только… гордостью не заплатить за ночлег.

- Вдвое больше, - сказала я, сжимая пальцами край прилавка, чтобы скрыть дрожь в руках. - И ни монетой меньше. Или я пойду в соседнюю лавку, видела ее вывеску через улицу.

Никакого соседа через улицу я не видела. Но ювелир, кажется, тоже не был в этом уверен. Мы торговались еще долго, и в конце концов я вышла из лавки с тяжелым кошелем и чувством, словно меня все-таки обокрали. Пусть и чуть меньше, чем могли бы.

На часть денег я купила грубые дорожные ботинки. Они натирали не меньше туфлей, но хотя бы каблук больше не проваливался в землю. Свои туфли я оставила на пороге лавки, решив, что они могут кому-нибудь пригодиться.

Хозяйка постоялого двора, пышная женщина с добрыми глазами, налила мне похлебки и спросила, как меня зовут.

- Роз… - начала я и осеклась. Можно было сразу представиться Розмари, дочерью герцога Дэйнир, девушкой, которую, возможно, уже ищут по всем дорогам.

- Мари, - назвалась я. - Меня зовут Мари.

Имя показалось чужим и непривычным, как новые ботинки. Но хозяйка просто кивнула и подлила мне еще похлебки. А я сидела над тарелкой и думала, что Розы больше не было. По крайней мере, пока.

Следующие дни слились в один. Пыльная дорога и дешевые трактиры, где на меня косились подвыпившие мужчины. Еще была попутная телега, на которой мне разрешили проехать добрую часть пути всего за одну медную монету. Ночевка в стогу сена была настоящим испытанием, после которого я еще неделю вытряхивала солому из волос. Дождь сменялся солнцем, солнце снова дождем, и в такие дни мне особенно хотелось повернуть домой.

Однажды на дороге мне встретился отряд всадников в черно-синих плащах, и я, не раздумывая, нырнула в придорожную канаву. Лежала там, уткнувшись лицом в мокрую траву, пока стук копыт не затих. Цвета наемников были не из нашего герцогства, отец никогда не носил синий, но я еще долго не могла заставить себя подняться. Ведь меня вполне могли искать…

На девятый день мои стертые в кровь ноги совершенно отказывались слушаться. Я присела у колодца в маленькой деревеньке, чтобы перемотать ногу лоскутом ткани, оторванным от нижней юбки. Мимо проходила молодая женщина с прелестной девочкой на руках. Они чему-то смеялись, малышка обнимала мать за шею. В этот момент мне вдруг стало так горько и одиноко, что захотелось завыть волком.

Я была совершенно одна в своем путешествии. Дома меня ждали и любили, а там, впереди, была лишь неизвестность. В памяти возникли теплые объятия матери, но я лишь мотнула головой, отгоняя воспоминания. Если я вернусь, то это будет навсегда. Второго побега родители точно не допустят.

Горы появились на двенадцатый день. Сначала я приняла их за белые облака, плывущие далеко над самым горизонтом. И только когда облака так и не сдвинулись с места, я поняла, что это был снег на вершинах Драконьих гор.

Я стояла посреди дороги и смотрела на них, а внутри разливалось теплое и щекочущее облегчение. Они существовали. Значит, старый садовник не врал мне. Где-то там, на самом высоком хребте, стояла академия, в которую не посмел бы войти ни один король.

Дороги в предгорьях стали уже и круче. Деревни попадались все реже, а потом и вовсе пропали. Тропа петляла между скал, поросших мхом и низким кривым кустарником, и ветер здесь был другим – холодным, пронизывающим до самых костей и пахнущим снегом. Мой плащ, казавшийся дома теплым, продувался насквозь.

На третий день подъема я поскользнулась на мокром камне и неудачно упала прямо на колени в лужу грязи. Ладони ободрала до крови, юбка порвалась, а узелок отлетел в сторону и раскрылся. Гребень, сорочка и книга про Изольду рассыпались по тропе.

Я сидела в грязи, смотрела на свои руки и думала, что сейчас все-таки заплачу. По-настоящему, в голос, как в детстве. Потому что я до ужаса устала и у меня болело все, что вообще может болеть. А еще я понятия не имела, сколько предстояло идти, а еда закончилась вчера в обед. Но потом я услышала стук копыт.

Глава 2 (2)

Всадник неспешно выехал из-за поворота. Под ним был крупный гнедой конь. Силуэт мужчины скрывал темный дорожный плащ, но капюшон был откинут на плечи. Я успела заметить короткие каштановые волосы и широкие плечи, а потом он остановил коня прямо надо мной и посмотрел сверху вниз.

Хмурые брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию, будто он был недоволен всем этим миром. А еще он был до неприличия красивым. Резкие черты лица, прямой нос и внимательный взгляд серых глаз. Он осмотрел меня, медленно переходя от грязной юбки к разбитым ладоням, а затем к книге, лежащей обложкой вверх в ближайшей луже.

- Заблудилась? - спросил он. Голос у него оказался низкий, с легкой хрипотцой. Он смотрел прямо мне в лицо, рассматривая.

- Нет, - я поднялась, стараясь не морщиться от боли в коленях, и выпрямила спину. Мама всегда говорила, что леди узнают по осанке. Даже если леди по уши в грязи. - Я иду в Эст'ирн.

Он моргнул. А потом заливисто рассмеялся.

Смех у него был совсем не таким, как я ожидала. Он был теплым и искренним, какой бывает у добрых и открытых людей. Улыбка разом стерла с него всю суровость, и на секунду он показался мне почти мальчишкой. Я даже растерялась. А потом поняла, что смеются надо мной, и вспыхнула.

- Что смешного? – буркнула я.

- В Эст'ирн, - повторил он, все еще улыбаясь. Он спешился, подобрал из лужи мою книгу и, прищурившись, прочитал название на обложке. - «Рыцарь и Изольда». Серьезно?

- Отдайте! – я выхватила книгу у него из рук. Она была промокшей насквозь, а страницы слипшимися. Похоже, в этот раз Изольда не дождется своего признания.

- Послушай, - сказал всадник, и улыбка исчезла с его лица так же быстро, как появилась. Теперь он снова смотрел хмуро. - Не знаю, от чего ты бежишь, и знать не хочу. Но в Эст'ирн не ходят с книжками про рыцарей. Туда ползут, срывая ногти о камни. Перевал впереди убивает каждый год по десятку крепких мужиков, а ты… - он снова окинул меня взглядом, от растрепанной косы до порванного подола. - Ты же неженка. Тебе там нечего делать. Возвращайся домой, пока не замерзла где-нибудь под скалой.

Неженка. Слово ударило сильнее, чем отцовская ладонь. Может быть, потому что это была правда. Я и была неженкой. Изнеженной, избалованной дочкой герцога, которая до этой осени ни разу в жизни не шнуровала сама себе платье. Но этот хмурый незнакомец об этом знать не мог.

- Благодарю за совет, - сказала я самым ледяным тоном, на какой была способна. Тем самым, которым мама разговаривала с надоедливыми гостями. - Но я в нем не нуждаюсь.

Я подняла с земли гребень и сорочку, завязала узелок и, повернувшись к всаднику спиной, пошла вверх по тропе. Колени отдавали болью с каждым шагом, ладони саднило, а в ботинке хлюпала грязная вода. Но я шла ровно, с прямой спиной и гордо поднятым подбородком.

За спиной долго было тихо. А потом раздался стук копыт, и всадник проехал мимо меня шагом. Не взглянул и не сказал ни слова. Только чуть придержал коня, поравнявшись со мной, и я на мгновение почувствовала на себе его взгляд. А потом он пустил коня рысью и скрылся за поворотом.

Я дошла до следующего поворота, убедилась, что его нигде не видно, села на камень и разревелась.

Постоялый двор я увидела, когда уже начинало темнеть. Низкий, приземистый домик был сложен из серого камня, казалось, он врос прямо в скалу. Над дверью висел фонарь, а из трубы валил дым. Оттуда пахло жареным мясом так, что у меня закружилась голова.

Внутри оказалось тепло, но при этом шумно и тесно. За длинными столами сидели наемники и охотники, а еще торговцы, чьи обозы я заметила на улице. Кто-то смеялся, кто-то стучал кружкой по столу, требуя еще эля. Я протиснулась к стойке, стараясь ни на кого не смотреть, и попросила у хозяина комнату и ужин.

- Комнату дам, - кивнул тот, оценивающе глянув на мои ободранные руки. - Последняя. Повезло тебе, девица. Завтра на перевал?

- Да, - кивнула я, ожидая очередную порцию насмешек.

- Ну-ну, - только и сказал он, протягивая мне миску с похлебкой.

Я огляделась в поисках свободного места и замерла. В самом дальнем углу, у камина, сидел он. Тот самый хмурый всадник. Плащ он бросил на скамью рядом, перед ним стояла кружка. Он смотрел в огонь так, будто тот тоже его чем-то оскорбил. А потом, словно почувствовав мой взгляд, он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Глава 3

Рик

За поворотом я придержал коня и зачем-то обернулся. Незнакомку отсюда видно не было, только серые скалы да кривые сосны, вцепившиеся корнями в камень. Конь недовольно фыркнул, мотнул головой, и я послушно тронул его дальше, мысленно обозвав себя идиотом.

Девчонка оскорбилась, хотя в чем я, собственно, не прав? Она сидела в грязи посреди горной тропы в платье, которое стоило больше, чем вся ее обувь, с ободранными ладонями и книжкой про рыцарей. Такие не доходят до Эст'ирна. Они разворачиваются на первом же перевале, плачут, проклиная горы, и возвращаются к маменьке и дому, где их ждут перины и горячий обед. И правильно делают. Каждую весну, когда сходит снег, на тропах находят тела тех, кто не развернулся.

Я видел, как дрожали ее губы, как блестели глаза, но она не заплакала, поднялась, выпрямила спину так, будто стояла не в луже, а в бальном зале, и посмотрела на меня сверху вниз. Это при том, что я гораздо выше нее. Признаться, такого со мной давно не случалось.

А еще у нее были невозможные глаза. Ярко-зеленые, как молодая листва после дождя, и злые, как у разбуженной кошки. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и тут же нахмурился. Не мое это дело. Пусть идет куда хочет, хоть в Эст'ирн, хоть обратно. У меня своих забот хватало. Например, моя прекрасная семья.

В столице я пробыл почти месяц, и это был самый длинный месяц за последние годы. Отец вызвал меня письмом, коротким и сухим, как и все, что он когда-либо делал: «Твой брат обручается. Твое присутствие обязательно». Не «мы будем рады тебя видеть» и даже не «приезжай, если сможешь». Обязательно. Будто я все еще был мальчишкой, которого можно отчитать за порванный камзол.

Я мог бы не ехать. Академия не отпускает преподавателей посреди осени, и ректор с радостью подписал бы мне отказ. Но Жан все-таки был моим единственным братом. И где-то очень глубоко, там, куда я старался не заглядывать, мне хотелось, чтобы хоть раз в жизни отец посмотрел на нас обоих одинаково.

Дом встретил меня так же, как и всегда, холодными мраморными полами, слугами, которые не поднимали глаз, и запахом воска от бесчисленных свечей. Отец принял меня в кабинете, даже не потрудившись подняться из-за стола. Седины у него прибавилось, а взгляд остался прежним, тяжелым и оценивающим, словно он прикидывал, сколько я стою и не продешевил ли он, когда позволил мне уйти.

- Ты похудел, - сказал он вместо приветствия.

- А ты постарел, - ответил я, и на этом обмен любезностями закончился.

Жан, напротив, мне обрадовался. Он всегда был эмоциональным, этого у него не отнять. Обнял, хлопнул по плечу, потащил показывать новых лошадей. Он говорил без умолку о дворе, об императоре, о том, что ему пообещали место в совете, когда отец отойдет от дел. Я слушал, кивал и думал, что брат совсем не изменился.

Красивый, легкий, обаятельный и уверенный, что весь мир создан исключительно для его удобства. Впрочем, так оно и было. Мир, по крайней мере наш, действительно был создан для Жана. Он был идеальным наследником, гордостью семьи и смог стать правой рукой отца. Все то, что должен был получить я, если бы в шестнадцать лет не ушел в горы. Вот только дед готовил меня к этому с самого детства. Он учил держать меч, читать небо над перевалами и слушать ту слабую искру дара, которую отец считал бесполезной. Дед верил, что мое место в Эст'ирне, так же, как когда-то было его. Отец этого так и не простил ни ему, ни мне.

- Она красавица, - сообщил мне Жан в первый же вечер, развалившись в кресле с бокалом вина. - Говорят, первая красавица на всем юге. Дочь герцога Дэйнир, представляешь? Отец полгода вел переписку, чтобы ее семья согласилась.

- И как она тебе? - спросил я, поддерживая разговор.

- Понятия не имею, - легко пожал плечами брат. - Видел только портрет. Хочешь взглянуть?

Он полез во внутренний карман за миниатюрой, но я покачал головой.

- Не мне на ней жениться.

- И то верно, - рассмеялся Жан. - Тебе вообще ни на ком не жениться, монах ты горный.

Я не стал его разубеждать. Пусть думает, что хочет. А через неделю, за два дня до объявления помолвки, пришло письмо от герцога.

Я как раз спускался к завтраку, когда услышал, как в кабинете отца что-то с грохотом упало. Потом раздался его голос, тихий и страшный, каким он никогда не кричал, а только говорил. Я знал этот голос с детства. Им же отец сообщил мне, что у него больше нет старшего сына.

Когда я вошел, на полу лежала опрокинутая чернильница, а по ковру медленно расползалось темное пятно. Жан стоял у окна, бледный, с поджатыми губами. Отец сидел за столом и смотрел на письмо так, будто планировал сжечь его взглядом.

- Что случилось? - спросил я.

- Невеста твоего брата, - процедил отец, - изволила сбежать.

- Как сбежать? – переспросил я, не сразу поняв сказанное.

- Ногами, надо полагать, - отец швырнул письмо на стол. – Ночью через черный ход. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. Герцог приносит глубочайшие извинения и заверяет, что дочь будет найдена в кратчайшие сроки. Глубочайшие извинения! Половина двора уже знает о помолвке. Через два дня мы должны были объявить обо всем официально.

- Она просто испугалась. Девица, что с нее взять. Посидит у какой-нибудь тетки в поместье, поплачет и вернется. – Жан попытался успокоить и отца, и себя.

- А может, ей просто не хотелось за тебя замуж, - сказал я раньше, чем успел подумать.

В кабинете стало очень тихо. Жан обернулся и посмотрел на меня так, словно я его ударил. А отец медленно поднял голову.

- Тебе смешно? - спросил он.

- Нет, - честно ответил я. - Мне ее жаль.

- Жаль, - повторил отец. - Тебе, значит, жаль девицу, которая опозорила две семьи. Что ж, неудивительно. Ты у нас тоже умеешь сбегать, когда тебе что-то не по нраву. Видимо, это теперь модно среди молодежи.

Я промолчал. Спорить с отцом было так же бесполезно, как спорить со скалой. Лишь устанешь, разобьешь кулаки, а бездушный камень этого даже не заметит. Отец еще долго говорил о чести семьи, о советнике, о том, как герцог будет теперь заглаживать вину, и о том, что девушку все равно найдут, вернут и выдадут замуж, потому что слово дано. Жан молча стоял у окна. А я думал о незнакомке, которая ночью, в одиночку, вышла через черный ход в никуда. Глупо и безрассудно. Но при этом еще и очень смело.

- Она не могла уйти далеко, - сказал наконец Жан. - Ты же знаешь эти места, Рик. Если она направится в горы…

- То умрет на первом же перевале, - отрезал я. Тогда я в это искренне верил. - Изнеженная герцогская дочка до Эст'ирна не дойдет. Даже если очень захочет.

Уехал я на следующий же день, не дожидаясь, пока отец придумает, как обвинить в побеге невесты лично меня. Жан проводил меня до ворот. Он уже оправился, снова улыбался и говорил, что это даже к лучшему, теперь будет что рассказать внукам. Я обнял его на прощание, вскочил в седло и впервые за месяц вдохнул полной грудью. Впереди были две недели дороги в суровых горах и академия. Единственное место, где меня ценили не за фамилию, а за то, что я умею.

И вот теперь, на последнем отрезке пути, мне встретилась эта девчонка.

Постоялый двор у перевала держал старый Борн, бывший наемник с перебитым носом и золотым сердцем, которое он старательно скрывал за ворчанием. Он кивнул мне от стойки и без вопросов поставил на стол кружку темного эля и миску жаркого. Я сел в свой угол у камина, вытянул ноги к огню и наконец-то позволил себе расслабиться. Завтра к вечеру я уже буду в академии, как раз к началу занятий. Меня ждут ленивые первокурсники и вечное нытье магистров. Я почти соскучился.

В зале было людно. Торговцы шумно обсуждали товары, пара охотников играла в кости, а за длинным столом у стены гуляла компания наемников. Человек пять, крепкие и уже порядком набравшиеся. Они горланили песню про вдову мельника, сбиваясь на каждом куплете, и Борн то и дело бросал на них мрачные взгляды.

Я смотрел в огонь и думал о том, дошла ли та девушка или свернула обратно. А может быть, она сидит сейчас где-нибудь под скалой, мокрая и замерзшая, и плачет над своей книжкой. Мысль оказалась неприятной, и я сделал большой глоток эля, чтобы ее прогнать. Не помогло. А потом дверь открылась, и в зал вместе с порывом холодного ветра вошла она.