Агония

Глава 1

На рубеже XIX и XX столетий мир переживал эпоху грандиозных потрясений, которые навсегда изменили ход истории. Этот период, насыщенный драматическими событиями, стал переломным не только для Российской империи, но и для всей человеческой цивилизации. На фоне надвигающихся глобальных катаклизмов — грядущей революции в России, Первой и Второй мировых войн, а также трагической гибели легендарного океанского лайнера «Титаник» — разворачивалась судьба главных героев нашего повествования.

В сердце Российской империи, в её древней столице — Москве — проживал выдающийся человек, талантливый врач и необыкновенно добрый по натуре Григорий Дум. Это был мужчина среднего роста, чьё открытое лицо украшали выразительные голубые глаза, излучающие спокойствие и мудрость. Его профессиональная деятельность вызывала искреннее уважение среди пациентов, а личные качества притягивали к нему людей. Судьба свела Григория с удивительной женщиной — Мартой Шмидт, девушкой германского происхождения. Марта обладала яркой, запоминающейся внешностью: пышные рыжие волосы отливали медью в лучах солнца, а глубокие карие глаза хранили в себе особую теплоту и нежность. Она стала не просто спутницей жизни Григория, но и его верной опорой, разделившей с ним все радости и испытания. Марта происходила из знатного германского рода. Её отец, Клаус фон Шмидт, был колоритной фигурой — крупный, дородный мужчина с пышными, закрученными усами, придававшими ему солидный и несколько грозный вид. Он обладал обширными связями в высших кругах, в том числе среди приближённых к «железному» канцлеру, что обеспечивало его семье значительное влияние и авторитет в обществе.

Отец Григория, Николай Дум, также принадлежал к уважаемому кругу — он служил помощником царского врача династии Романовых. Это был почтенный пожилой человек с благородной седой бородой и лысой головой, всегда безупречно одетый в дорогие костюмы, подчёркивавшие его статус. Николай лично знал российских императоров Николая I и Александра II, что говорило о его высоком положении при дворе.

Брак Григория и Марты изначально встретил сопротивление со стороны их семей. И Николай Дум, и Клаус фон Шмидт были категорически против этого союза — их разделяли национальные предрассудки, социальные условности и личные амбиции. Однако рождение сына Владислава стало поворотным моментом: родители Григория смирились с выбором сына и постепенно приняли Марту в свою семью. После появления внука на свет Николай Дум решил посвятить остаток своих дней воспитанию мальчика. Он с удовольствием проводил с ним время, передавая свои знания и жизненный опыт. Бабушка Владислава, Анастасия, была талантливой пианисткой. Почти каждый вечер в стенах особняка раздавались звуки бессмертных произведений Бетховена — Анастасия играла для семьи, создавая атмосферу утончённости и гармонии. В эти же часы она с любовью нянчилась с внуком, прививая ему чувство прекрасного. Родители Марты так и не смогли простить дочери, что она вышла замуж без их благословения. Этот семейный разлад тяготил Марту, но она нашла в себе силы адаптироваться к новой жизни. Приехав в Россию, она приняла православие и получила новое имя — Мария Константиновна. Этот шаг стал символом её полной интеграции в русскую культуру и семью мужа.

Супруги поселились в роскошном московском особняке, который Николай Дум подарил молодым. Это было величественное здание, принадлежавшее дворянскому роду Дум на протяжении нескольких поколений. Особняк насчитывал пятьдесят комнат различного назначения: просторная гостевая зала для приёма посетителей, уютная детская для Владислава, две просторные спальни для супругов, современная кухня, комфортабельная ванная комната, богатая домашняя библиотека с редкими книгами и множество других помещений, каждое из которых имело своё предназначение. Примечательно, что в доме не было ни дворецких, ни горничных, ни поваров — Григорий и Мария сознательно отказались от услуг прислуги. Они хотели вести хозяйство самостоятельно, считая, что это укрепит их семью и позволит сохранить атмосферу искренности и простоты. Их дом стал не просто роскошным жилищем, а настоящим семейным гнёздышком, где царили любовь, взаимопонимание и уважение.

Владислав, шестимесячный сын Григория и Марии, был необычным ребёнком. Его чёрные прямые волосы, мягкие и шелковистые на ощупь, аккуратно лежали вдоль круглой головки, а большие голубые глаза поражали своей глубиной — в сумерках они словно излучали едва заметное сияние, будто в них отражались далёкие звёзды. Малыш ещё не умел говорить, но его взгляд уже выражал живой интерес к окружающему миру.

Самой любимой игрушкой Владислава был деревянный крокодил, искусно вырезанный из старого дуба. Эта игрушка имела особую историю, связывающую несколько поколений семьи. Могучий дуб рос в саду усадьбы Николая Дум — он был посажен крошечным жёлудем в тот самый год, когда на свет появился сам Николай. Дерево росло вместе с ним: его ветви раскинулись вширь, когда Николай стал юношей, а кора покрылась глубокими трещинами в те годы, когда он обрёл мудрость и опыт. Но судьба распорядилась так, что однажды во время сильной грозы в дуб ударила молния. Вспыхнуло яркое пламя, охватившее могучий ствол. Слуги и домочадцы бросились тушить пожар — с трудом, но им удалось справиться с огнём. Однако дерево уже не могло восстановиться: обожжённый ствол, некогда горделиво возвышавшийся над садом, теперь лежал на земле, напоминая о грозной силе природы. Николай, с грустью взирая на погибшее дерево, решил дать ему вторую жизнь. Из уцелевшей древесины он собственноручно изготовил множество деревянных игрушек — изящных лошадок, корабликов, фигурок зверей. Самой большой и тщательно проработанной стала фигурка крокодила, которую он с любовью передал своему внуку. Владислав сразу полюбил эту игрушку — он с удовольствием тянул её в ручки, рассматривал детали резьбы и даже пытался грызть край хвоста, как это делают многие малыши.

Однажды тёплым солнечным утром Мария и Григорий решили прогуляться со своим маленьким сыном. Погода выдалась поистине чудесной: небо раскинулось над городом бескрайним голубым куполом, без единого облачка, яркое солнце щедро разливало своё тепло, а в воздухе витал аромат цветущих лип. Воробьи весело чирикали, перепрыгивая с ветки на ветку, и их звонкие трели дополняли идиллическую картину мирного дня. Супруги направились к Московскому парку — излюбленному месту отдыха горожан. Они неспешно шли по мощёной дорожке, Григорий катил перед собой коляску с Владиславом, а Мария шла рядом, время от времени наклоняясь, чтобы поправить одеяльце или улыбнуться сыну.

Но их безмятежная прогулка внезапно прервалась. Из-за поворота навстречу им выбежала пожилая женщина в ярком цветастом платке, расшитом причудливыми узорами. Это была гадалка, которую часто можно было встретить у входа в парк. Её тёмные глаза сверкали каким-то особенным огнём, а лицо, изборождённое глубокими морщинами, казалось одновременно и усталым, и полным таинственной силы.

— Хотите ли вы, молодые люди, узнать свою будущую судьбу? — хрипловатым голосом спросила она, останавливаясь перед парой и пристально глядя на младенца в коляске.

— Нет! — решительно возразили Григорий и Мария почти одновременно, ускоряя шаг.

— Да мне и гадать не надо. И так всё вижу, — крикнула она им вслед, не собираясь отступать.

— Да что ты там видишь? Только и можете людей дурить, — раздражённо ответил ей Григорий, крепче сжимая ручку коляски.

Но Мария вдруг остановилась. В её душе шевельнулось странное любопытство, смешанное с тревогой. Она мягко коснулась руки мужа и тихо сказала:

— Григорий, может, послушаем, что она скажет о судьбе нашего сына? Вдруг в этом есть какой-то смысл?

Григорий колебался всего мгновение, затем вздохнул и, повернувшись к гадалке, произнёс с ноткой скептицизма в голосе:

— Ну, давай говори. Что ты там видишь?

Гадалка подошла ближе, склонилась над коляской и долго всматривалась в лицо младенца. Затем, выпрямившись, заговорила низким, проникновенным голосом:

— Ваш сын будет добрым человеком, сердце которого будет открыто миру. Он найдёт спутницу своей жизни, которую будет любить всем сердцем, без остатка. Родится у них дитя — продолжение их любви. Но их союз прервётся смертью. Ровно через год после их венчания, в страшных муках, умрёт его жена… И…

— Так хватит! Довольно! — резко прервал её Григорий, побледнев.

— Подожди, Григорий, — тихо, но твёрдо сказала ему Мария, — так что дальше?

— Сами узнаете его судьбу! Хотя, навряд ли, — загадочно произнесла цыганка, покачав головой.

— Что это значит? — напряжённо спросил Григорий, чувствуя, как внутри него нарастает тревога.

— Сами узнаете, — повторила гадалка и, развернувшись, быстро пошла прочь, растворяясь в толпе прохожих.

Ошеломлённые, Григорий и Мария переглянулись. Не говоря ни слова, они поспешили домой, стараясь успокоить друг друга и малыша, который начал беспокойно ворочаться в коляске. Уже дома, уложив Владислава спать, Григорий рассказал о случившемся своему отцу. Николай выслушал историю внимательно, затем усмехнулся и спокойно произнёс:

— Это просто какой-то детский лепет. Не стоит беспокоиться из‑за слов какой‑то бродячей гадалки. Судьба человека — в его собственных руках, а не в предсказаниях.

Его слова немного успокоили молодых родителей, но в глубине души и у Григория, и у Марии осталось странное, тревожное чувство, которое никак не хотело исчезать.

Когда Владиславу исполнилось семь лет, начался новый этап в его жизни — он пошёл в школу. Учёба давалась мальчику легко: он быстро схватывал материал, с живым интересом изучал новые предметы и проявлял недюжинную любознательность. Учителя отмечали его усердие и пытливый ум, а одноклассники тянулись к нему за советом и помощью. После начальной школы Владислав поступил в престижную Московскую гимназию, где его таланты раскрылись ещё ярче. Он успевал по всем дисциплинам, особенно выделялся в естественных науках и латыни, что впоследствии определило его профессиональный выбор. В гимназии у Владислава появилось множество друзей — ребята ценили его за доброту, честность и умение поддержать в трудную минуту.

Среди этого дружного круга выделялась одна девочка — Маргарита. Она была не просто одноклассницей, а настоящей подругой, с которой Владислав проводил много времени: они вместе готовились к урокам, гуляли после занятий, обсуждали книги и делились мечтами о будущем. Между ними завязались очень крепкие и долгие отношения, полные взаимного уважения и нежной детской привязанности. Владислав искренне любил Маргариту — в его сердце она занимала особое место, и он дорожил каждой минутой, проведённой рядом с ней. Однако после окончания гимназии их пути разошлись. Владислав поступил в Московскую медико‑хирургическую академию, твёрдо решив посвятить себя медицине. Маргарита же выбрала другой путь — она поступила в Московский университет на юридический факультет, мечтая стать адвокатом и бороться за справедливость. Расставание далось обоим нелегко, но они сохранили тёплые воспоминания друг о друге и изредка переписывались, делясь успехами и новостями.

В академии Владислав делал поразительные успехи, чем безмерно гордились его родители, бабушка Анастасия и особенно дед Николай. Старый врач видел в внуке своё продолжение — будущего доктора, который сможет излечить самые тяжёлые болезни и помочь людям. Учителя академии отмечали исключительную аккуратность Владислава: его руки, казалось, обладали особым даром — они уверенно и точно выполняли самые сложные манипуляции, необходимые для хирургических операций. Обучение Владислава не ограничивалось только хирургией. Под чутким руководством деда Николая он постигал основы других медицинских специальностей: учился диагностировать и лечить внутренние болезни как терапевт, осваивал тонкости офтальмологии, изучал основы психиатрии. Николай передавал внуку не только профессиональные знания, но и свой богатый опыт, мудрость, накопленную за долгие годы врачебной практики. Он учил Владислава видеть не просто болезнь, а человека в целом, понимать его переживания и страхи.

Однажды родители Владислава приняли важное решение — отправиться в длительную поездку за границу, в Соединённые Штаты Америки. Это была научная командировка, связанная с изучением новейших медицинских технологий и методик. Перед отъездом они пришли попрощаться с сыном и Николаем. Дед Николай, провожая их, пожелал доброго пути и благословил на успешное путешествие. Владислав, едва сдерживая волнение, обнял родителей и тихо произнёс:

— Мам, пап, возвращайтесь скорее.

— Мы постараемся, сынок, — ласково ответила Мария, погладив его по голове.

Владислав улыбнулся, стараясь скрыть грусть, и с лёгкой насмешкой добавил:

— Когда вы приедете, я уже буду лучшим доктором в Москве!

— Мы очень сильно верим в это, — с гордостью ответил Григорий, положив руку на плечо сына.

Родители сели в карету и отправились в порт, где их ждал пароход, готовый к отплытию через Атлантику. Владислав и Николай долго стояли на крыльце, глядя вслед удаляющейся карете, пока она не скрылась за поворотом.

Прошёл месяц. Владислав с нетерпением ждал возвращения родителей, каждый день представляя, как они обнимут его, расскажут о своих приключениях и порадуются его успехам. Он тщательно готовился к их приезду: навёл порядок в своей комнате, выучил несколько новых медицинских терминов, чтобы похвастаться знаниями, и даже начал писать им длинное письмо с подробным отчётом о своих достижениях.

Настал долгожданный день. Владислав стоял у окна, вглядываясь в улицу, когда вдруг увидел фигуру старого человека в строгом чёрном костюме. Незнакомец уверенно направился к их дому и постучал в дверь. В тот же момент в холл вышел Николай и, открыв дверь, спросил:

— Вам кого?

— Вы Николай Дум? — хриплым голосом спросил старик, внимательно разглядывая хозяина дома.

— Да. Это я, — ответил Николай, чувствуя недоброе.

Старик тяжело вздохнул и произнёс:

— Ваш сын и его жена утонули при крушении парохода в Атлантическом океане. Они замёрзли в ледяной воде, пока ждали помощи. Мои искренние соболезнования.

Эти слова словно оглушили Владислава. Мир вокруг него будто потемнел, земля ушла из‑под ног. Он не мог поверить в услышанное — в голове не укладывалось, что его любящие родители больше никогда не вернутся домой, не обнимут его, не порадуются его успехам. Боль утраты пронзила сердце острой иглой, заставив его пошатнуться. Но Владислав собрал всю волю в кулак. В памяти всплыли слова отца: «Будь сильным, сын. Жизнь продолжается, и ты должен идти вперёд». Он решил во что бы то ни стало оправдать ожидания родителей, воплотить в жизнь их мечты о его будущем. С удвоенным рвением он погрузился в учёбу и работу, трудился день и ночь, забывая об отдыхе и сне. Вскоре Владислав стал городским врачом в Москве. Его профессионализм и чуткость быстро завоевали уважение пациентов и коллег. Он принимал больных, проводил операции, спасал жизни — и с каждым спасённым человеком чувствовал, что становится ближе к той цели, которую когда‑то ставили перед ним родители.

Спустя несколько лет Владислав решил расширить свои горизонты и отправился в Австрию для обмена опытом с зарубежными коллегами. Он поселился в старинном особняке, который принадлежал покойному отцу его матери — Клаусу фон Шмидту. Здание производило довольно мрачное впечатление: оно было выкрашено в чёрный цвет как снаружи, так и внутри. Тяжёлые шторы, тёмная мебель и приглушённый свет создавали атмосферу, напоминавшую о минувших эпохах. Владислав невольно задумался о вкусах своего деда: видимо, Клаус фон Шмидт не особо заботился о создании уютной обстановки или же его представления о красоте просто отличались от общепринятых. Тем не менее, этот дом стал для Владислава временным пристанищем, где он продолжал совершенствовать своё мастерство, изучать новые методики и готовиться к новым свершениям на врачебном поприще.

Пребывание Владислава Дум в Австрии оказалось чрезвычайно плодотворным. Его талант в хирургии быстро привлёк внимание коллег в местной больнице — опытные врачи с восхищением наблюдали за его работой, отмечая удивительную точность движений, глубокое понимание анатомии и способность принимать верные решения в самых сложных ситуациях. Операции, которые проводил Владислав, отличались безупречной техникой и неизменно приводили к успешным результатам. Некоторые из более консервативных врачей, впрочем, не могли скрыть своей зависти к молодому иностранцу. Они шептались за его спиной, недоумевая, как этот русский доктор, едва переступивший порог тридцатилетия, демонстрирует столь высокий уровень мастерства. Но Владислав не обращал внимания на эти завистливые взгляды — он был полностью поглощён работой, постоянно совершенствовал свои навыки и с благодарностью перенимал опыт австрийских коллег.

В больнице у него появился настоящий друг — Джон Фридман. Это был высокий чернокожий мужчина с выразительными чертами лица и пышной копной кучерявых волос. Джон родился в Африке, в одной из британских колоний, и получил медицинское образование в Лондоне, прежде чем переехать в Австрию. Его путь к профессии врача был непростым: ему пришлось преодолеть множество предрассудков и препятствий, связанных с цветом кожи, но упорство и талант помогли ему добиться признания. Джон поражал Владислава своим оптимизмом, широтой взглядов и необычным чувством юмора. Они часто проводили вместе вечера после дежурств, обсуждая медицинские случаи, делясь наблюдениями и споря о новейших методах лечения. Их дружба была искренней и глубокой — два человека из разных миров, объединённые общей профессией и стремлением помогать людям.

Однако эта дружба оказалась недолгой. Спустя три месяца после приезда Владислава Джон получил предложение о работе в Берлине — в одной из ведущих клиник Германии. Несмотря на грусть расставания, оба врача понимали, что это важный шаг в карьере Джона. Они обменялись адресами и клятвенно пообещали поддерживать связь, хотя оба подозревали, что жизнь может разнести их по разным уголкам Европы.

Однажды, возвращаясь после долгого дежурства, Владислав решил пройтись пешком по окраинам Вены, чтобы проветрить голову и насладиться вечерней прохладой. Узкие улочки старого города, вымощенные булыжником, вели его всё дальше от центра, мимо небольших домов с цветными ставнями и уютных кафе, из которых доносились ароматы свежеиспечённого хлеба и кофе. На одной из тихих улиц он заметил мальчика лет двенадцати, который шёл, опустив голову и волоча за собой потрёпанный ранец. Владислав сразу узнал его — это был Адольф, сын одного из его пациентов.

— Здравствуй, Адольф, — дружелюбно окликнул он мальчика.

— Здравствуйте, мистер Дум, — тихо ответил тот, слегка вздрогнув от неожиданности.

— Куда идёшь? — спросил Владислав с искренним любопытством.

— Домой иду, — ответил мальчик с явной неохотой, избегая взгляда врача.

— Ясно, — задумчиво произнёс Влад, поравнявшись с ним. — Давай я тебя провожу, если ты не против?

Адольф пожал плечами, но не возразил, и они пошли рядом. По дороге мальчик понемногу разговорился — рассказал о школьных уроках, о том, как ему не нравится математика, о своём любимом учителе истории, который интересно рассказывал о древних цивилизациях. Владислав внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы и время от времени улыбался, стараясь создать непринуждённую атмосферу. Разговор продолжался до самого дома Адольфа — небольшого, но аккуратного здания на окраине города. У калитки мальчик остановился и вежливо произнёс:

— До свидания, мистер Дум.

— До свидания, Адольф. Будь здоров и учись хорошо, — тепло ответил Владислав, потрепав мальчика по плечу.

Владислав хорошо знал семью Адольфа. Он неоднократно приходил в их дом, чтобы осмотреть отца мальчика — австрийского таможенного чиновника. Тот страдал от хронического заболевания печени, которое обострялось из‑за злоупотребления алкоголем. Но визиты Владислава были связаны не только с лечением: он не мог не замечать, как отец обращается с сыном. Господин Шмидт (так звали отца Адольфа) считал телесные наказания необходимой частью воспитания. За малейшую провинность — разбитую чашку, опоздание из школы, плохую отметку — мальчик получал пощёчины или удары ремнём. Мать Адольфа, Клара, была тихой, забитой женщиной, которая не смела перечить мужу. Она лишь тайком утешала сына, мазала его ссадины целебной мазью и шептала слова утешения.

Дум искренне жалел мальчика. Он видел в нём живого, умного ребёнка, который заслуживал любви и понимания, а не жестокости. Однако, наблюдая за Адольфом, Владислав не мог избавиться от тревожного предчувствия: что‑то в характере мальчика настораживало его. В глазах подростка порой вспыхивали странные огоньки — смесь обиды, злобы и жажды мести.

— «Возможно, это просто реакция на жестокое обращение, — размышлял Владислав. — Но времена сейчас очень напряжённые. Мир стоит на пороге больших потрясений, и такие травмированные души могут стать горючим материалом для будущих бед».

За время, проведённое в Австрии, Владислав не только заслужил уважение коллег и приобрёл ценный опыт в хирургии, но и значительно расширил свои познания в других областях медицины. Он посещал лекции ведущих профессоров, участвовал в научных дискуссиях, изучал новейшие исследования и методики. Его рабочий день часто начинался на рассвете и заканчивался поздним вечером — он жадно впитывал знания, понимая, что каждый новый факт, каждая освоенная техника приближают его к главной цели: стать врачом, способным помочь как можно большему числу людей.

В 1890 году Владислав Дум вернулся на родину, в Россию. Поезд медленно подкатил к перрону московского вокзала, издав протяжный гудок, и остановился. Владислав спустился по ступенькам вагона на платформу, вдыхая знакомый с детства воздух родного города. Вокруг царила суета: носильщики таскали чемоданы, пассажиры обнимались после долгой разлуки, извозчики громко зазывали клиентов.

И вдруг сердце Владислава замерло. В двух шагах справа от него, словно сошедшая со страниц воспоминаний, стояла та самая девушка — Маргарита. Время будто остановилось: её каштановые волосы были аккуратно уложены, в глазах светилась знакомая улыбка, а на щеках играл лёгкий румянец. Она тоже узнала его — на мгновение замерла, а затем её лицо озарилось радостью. Их встреча стала началом нового этапа в жизни Владислава. В том же 1890 году они с Маргаритой поженились — скромная, но трогательная церемония прошла в небольшой церкви неподалёку от дома Николая Дум. Свадьба была тихой, семейной: присутствовали только самые близкие. Владислав смотрел на свою невесту с трепетом и благодарностью — судьба подарила ему второй шанс на счастье.

Через год в семье произошло радостное событие: родилась дочь, которую назвали Эмили. Владислав был на седьмом небе от счастья — держа малышку на руках, он дал себе клятву быть для неё самым лучшим отцом, каким не успел стать для него собственный отец.

Вскоре супруги приняли решение переехать в Англию. Владислав давно мечтал о новой жизни в другой стране, где можно было бы начать всё с чистого листа. На заработанные своим трудом немалые деньги он приобрёл живописное поместье неподалёку от Лондона. Участок земли, на котором располагалось имение, поражал своими размерами — он был значительно больше футбольного поля, с густым садом, ухоженными лужайками и небольшим прудом, в котором плавали лебеди. Владислав и Маргарита решили вести хозяйство так же, как когда‑то его родители: без прислуги, своими силами. Они вместе ухаживали за садом, готовили еду, убирали дом и воспитывали Эмили. Эти простые, но важные занятия сближали их ещё сильнее, напоминая о том, что истинное счастье кроется не в роскоши, а в любви и взаимопонимании.

Тем временем в России происходили события, которые не могли не затронуть Владислава. Его дед, Николай Дум, всё чаще вспоминал зловещее предсказание гадалки, сделанное много лет назад. Большая часть пророчества, к ужасу старика, оказалась правдой: трагическая гибель родителей Владислава, его успехи в медицине, встреча с Маргаритой… Николай, хоть и был человеком рациональным, не мог отделаться от тревожного чувства. Он не верил в гадания, но факты говорили сами за себя.

Здоровье Николая пошатнулось. Стресс, возраст и тяжёлые воспоминания подорвали его силы. Он скончался от инфаркта за несколько месяцев до рождения правнучки. Его жена, Анастасия, не смогла пережить утрату — через год после смерти мужа она ушла из жизни от рака головного мозга. Из всей большой семьи Дум у Владислава остались лишь жена и дочь. За день до смерти Николай отправил внуку письмо. Дрожащей рукой он вывел строки, полные тревоги:

— «Внучок, будь осторожен и береги Маргариту. Чувствую я, что что‑то неладное случится. Твой дедушка, Николай».

Владислав получил это письмо уже после похорон. Прочитав его, он тяжело вздохнул. Ему показалось, что дед перед смертью был не в себе — страх и предчувствия затуманили его разум. Он сложил письмо и убрал его в ящик стола, решив, что это просто старческая тревога, не стоящая внимания. Но судьба готовила ему страшное испытание.

Однажды зимним днём Владислав решил отвести маленькую Эмили на плановый осмотр к врачу. Маргарита осталась дома — она собиралась приготовить семейный обед, который так любил её муж. Владислав с дочерью уехали рано утром, а вернулись только под вечер. Дом встретил его гробовой тишиной. Снег за окном мягко падал, укрывая землю белым покрывалом, но в душе Владислава уже нарастало недоброе предчувствие. Он бережно положил маленькую Эмили в её кроватку в детской комнате, укутал одеялом и на мгновение задержался, глядя на мирное личико дочери. Затем, с тяжёлым сердцем, направился в спальню. Дверь скрипнула, когда он её открыл. То, что он увидел, навсегда врезалось в его память. На полу лежало окровавленное тело Маргариты. Между её телом и открытым окном стоял мужчина — лысый, с густой бородой, сжимавший в руке окровавленный нож. Он обернулся, встретился взглядом с Владиславом и, зловеще улыбнувшись, прыгнул в окно с первого этажа.

Владислав застыл на мгновение, а затем упал на колени рядом с телом жены. Слеза скатилась по его щеке, оставив мокрую дорожку на коже. В сердце разливалась невыносимая боль — скорбь и отчаяние заполнили всё его существо. Но эти чувства длились недолго. В следующий миг их вытеснила волна ярости, гнева и жажды мести. В нём пробудился зверь, который долго спал, запертый за семью замками, — теперь он вырвался на свободу, требуя расплаты.

Собрав волю в кулак, Владислав принял решение. Он отнёс Эмили к соседке, миссис Фловерман. Эта женщина была известна своей добротой — она всегда помогала окружающим, не жалея сил и времени, и никогда не брала денег за свою помощь. Миссис Фловерман с готовностью согласилась присмотреть за малышкой:

— Конечно, дорогой, — мягко сказала она, принимая Эмили на руки. — Не волнуйся, я позабочусь о ней, как о родной. Иди, делай то, что должен.

Владислав кивнул, с благодарностью сжав её руку. Затем он вышел из дома и направился прямиком в полицейский участок. В его глазах горел огонь решимости — он найдёт убийцу и отомстит за смерть любимой жены, чего бы это ни стоило.

Вскоре убийцу Маргариты нашли — им оказался Уильям Грег, человек с тёмным прошлым. Когда‑то он был одним из влиятельных бандитов в Америке, а позже, пытаясь замести следы, устроился работать в банк. Однако полиция была вынуждена его отпустить: улик оказалось слишком мало, чтобы предъявить официальное обвинение. Формально Уильям оставался на свободе, но Владислав знал правду — этот человек отнял у него самое дорогое.

Одержимый жаждой мести, Владислав начал следить за Грегом. Он изучал его привычки, маршруты, места, где тот появлялся чаще всего. И вот однажды Уильям решил пройтись по Уолл‑стрит — оживлённой улице, полной банков и офисов. Но вскоре ему наскучила толпа, и он свернул в один из тёмных переулков, редко посещаемых людьми. Этот переулок был идеальным местом для засады. Влажные стены домов, покрытые мхом и граффити, глушили звуки, а мусорные баки и старые ящики создавали множество укрытий. Именно здесь, в тени заброшенного склада, Владислав ждал своего часа. Как только Уильям углубился в переулок, из темноты выскользнула фигура в чёрном плаще. Прежде чем Грег успел отреагировать, Владислав нанёс мощный удар деревянной дубиной по затылку. Уильям рухнул на землю, потеряв сознание.

Когда он пришёл в себя, то обнаружил, что находится в огромном помещении с железными стенами, полом и потолком. Вокруг царила кромешная тьма, лишь слабый луч света пробивался сквозь щель в двери. Это был старый заброшенный ангар за городом — место, куда никто не заглядывал годами. Уильям попытался пошевелиться, но понял, что крепко привязан к железному операционному столу. Он был полностью раздет, его тело покрывала липкая испарина, а страх сковывал каждую мышцу. Повернув голову влево, он различил в тени фигуру Владислава. Тот стоял у металлического столика, на котором аккуратно были разложены хирургические инструменты: скальпели, зажимы, пилы и ножи разных размеров — всё, что нужно для сложной операции.

— Эй! Сэр! Что вы хотите со мной сделать? — прокричал Уильям, дёргаясь в путах и пытаясь освободиться. Его голос дрожал от ужаса.

— Ты знаешь, — спокойно, почти равнодушно ответил ему Дум. Его голос звучал холодно и бесстрастно, как у судьи, выносящего приговор.

— Откуда мне знать? Я даже вас не видел! Отпустите меня! Я вас не знаю! Я никому не расскажу! — кричал Уильям, что есть мочи, его глаза расширились от страха.

Владислав медленно подошёл к столу, взял нужный нож и включил яркий свет над операционным столом. Лучи лампы ослепили Уильяма, и в этот момент он наконец увидел лицо своего мучителя.

— Вот теперь ты меня и видишь, и знаешь, — произнёс Владислав. — Теперь ты испытаешь те мучения, которые испытала моя жена.

— Прошу, пощадите! — умолял Уильям, его голос сорвался на хрип.

— А ты пощадил мою жену? Конечно же, нет! Клянусь, ты испытаешь адские муки. Я буду резать тебя маленькими кусочками и очень медленно. И помни: я — «Кровавый Доктор», — сказал он злобно, и в его глазах вспыхнул нечеловеческий огонь.

— Может, договоримся? Сколько ты хочешь денег? Сколько тебе нужно, чтобы ты отпустил меня? Скажи. В долгу не останусь, — затараторил Уильям, хватаясь за последнюю надежду.

— Деньги, деньги, деньги… Думаешь, всё в этом мире меряется деньгами? Нет. И пойми: когда я буду тебя убивать, ты будешь завидовать тем, кто умер быстрой смертью, — холодно ответил Владислав. Его лицо исказила гримаса ненависти.

— Слушай, Дум, меня заставили это сделать! Тебе нужен не я! — в отчаянии выкрикнул Уильям.

— Кто просил? Говори! — Владислав наклонился ближе, его глаза сверкнули.

— Я не знаю! — закричал Уильям. — Я лишь то, что его все зовут Гром!

Владислав замер на мгновение, обдумывая услышанное. Затем холодно произнёс:

— Что ж? Этого мне достаточно. Я отпускаю тебя.

— Что? Правда? Ты меня отпускаешь? — с облегчением выдохнул Грег, в его голосе прозвучала надежда.

— Конечно. На тот свет, — отрезал Владислав.

Закончив этот короткий диалог, доктор подошёл ближе. Его движения были точными, выверенными, словно он готовился к сложной операции. Он взял руку Уильяма и начал медленно срезать ногти, затем, методично и безжалостно, принялся отделять пальцы — по одному, наслаждаясь криками боли жертвы. Та же участь постигла и вторую руку, а затем — ноги. Уильям визжал, молил о пощаде, но его крики лишь разжигали ярость Владислава. Следом доктор отрезал ему нос, уши, веки, губы, язык, вырвал зубы ножом, срезая дёсны. Каждый разрез сопровождался душераздирающими воплями, которые эхом разносились по пустому ангару.

Рядом со столом лежал топор. Владислав взял его и начал методично рубить Уильяму руки и ноги — по частям, не спеша, смакуя каждый удар. Мучаясь от жуткой боли, Уильям визжал, как свинья, которую режут, его тело содрогалось в конвульсиях, а глаза закатывались от агонии. Закончив с конечностями, Владислав разрубил на части его тело, но голову оставил напоследок. Он стоял над изувеченным телом, тяжело дыша, его руки дрожали от напряжения, а лицо было забрызгано кровью. Прежде чем нанести последний удар, доктор наклонился к уху Уильяма и прошептал:

— Гори в аду!

Он взмахнул топором, и голова Уильяма Грега покатилась по железному полу ангара. Владислав выпрямился, посмотрел на дело своих рук и глубоко вздохнул. Месть свершилась, но облегчения не пришло — лишь пустота и осознание того, что он переступил черту, за которой уже не было возврата.

На следующее утро у здания полиции произошло событие, всколыхнувшее весь город. Возле главных дверей, прямо на ступенях, обнаружили большой окровавленный мешок. Прохожие, заметившие жуткую находку, тут же оповестили стражей порядка. Когда мешок вскрыли, внутри оказалось изувеченное тело Уильяма Грега — его конечности были отделены от туловища, а на теле виднелись следы многочисленных порезов. Рядом лежала записка, написанная чётким, уверенным почерком. Детектив Мёрфи, вызванный на место происшествия, прочёл вслух:

— «Я нашёл того, кто убивает всех невинных людей. Он испытал адские муки и ответил за все свои гадкие деяния. Кровавый Доктор».

Эти слова повисли в воздухе, словно зловещее предупреждение. Мёрфи ощутил, как по спине пробежал холодок — дело обещало быть не просто сложным, а по-настоящему мрачным. Ему поручили расследование, но с самого начала стало ясно: найти убийцу будет непросто.

Результаты экспертизы лишь добавили загадок. Судмедэксперты единогласно заключили: человека резал не какой‑то случайный преступник, а тот, кто искусно владел ножом. Разрезы были точными, методичными, характерными для человека с хирургической подготовкой. Подозрения неизбежно пали на Владислава Дум — у него имелся явный мотив для убийства Грега, да и репутация талантливого хирурга играла против него. Однако прямых доказательств не было: Владислав предусмотрительно создал себе алиби, подтверждённое несколькими свидетелями.

Детектив Мёрфи оказался одержим этим делом. Он изучал каждую деталь, проверял любые зацепки, допрашивал возможных свидетелей, но всё безрезультатно. Убийца словно растворился в воздухе. Отчаявшись, Мёрфи решил устроить засаду в районе стройки — там, по его предположениям, мог скрываться «Кровавый Доктор». Но судьба распорядилась иначе: во время облавы произошёл несчастный случай. Одна из конструкций на стройке обрушилась, и детектив получил тяжёлую травму позвоночника. Последствия оказались необратимыми — он больше не мог ходить и был вынужден оставить службу.

Тем временем Владислав, несмотря на успешное сокрытие следов преступления, не находил себе места. Первое убийство, совершённое им в порыве мести, запустило в его душе необратимые изменения. Вскоре после расправы над Грегом он начал слышать голос — тихий, шипящий шёпот, раздававшийся прямо у него в голове. Поначалу Владислав пытался убедить себя, что это последствия стресса или переутомления, но голос становился всё отчётливее, настойчивее.

— «Это безумие, — думал он, сжимая виски руками. — Я схожу с ума».

Но с каждым днём отрицать реальность становилось всё сложнее. Голос не исчезал — напротив, он усиливался, обретал форму, наполнялся смыслом. Владислав осознал, что где‑то глубоко в его душе зародилась иная сущность, порождённая в день первого убийства. Этот тёмный двойник, казалось, жил собственной жизнью, подпитываясь ненавистью и жаждой крови. Владислав дал ему имя — Бэстиан. Постепенно общение с альтер эго стало частью его повседневности. Владислав разговаривал с Бэстианом, пытаясь удержать его под контролем, не дать тёмной стороне взять верх. Со стороны могло показаться, что он просто бормочет что‑то себе под нос или спорит сам с собой, но Владислав знал правду — это был не монолог, а диалог. Бэстиан шептал одно и то же, снова и снова, особенно когда речь заходила о каком‑нибудь негодяе или преступнике:

— Убей их! Убей их всех!

Этот приказ звучал в голове Владислава, как набат, заглушая голос разума. Он пытался сопротивляться, убеждая себя, что не станет монстром, но чем дальше, тем слабее становилась его воля. Бэстиан рос, крепчал, требовал выхода, и Владислав понимал: рано или поздно он может потерять контроль. Тень прошлого, месть, голос в голове — всё это превращало его жизнь в бесконечную борьбу. Он больше не был просто врачом, отцом, вдовцом. Он стал «Кровавым Доктором», и эта роль, однажды принятая, уже не отпускала его.

Каждую ночь Владислав Дум покидал свой дом и отправлялся на улицы Лондона. В темноте он превращался в неуловимого мстителя — «Кровавого Доктора». Он выслеживал маньяков и убийц, которые попадались ему на пути, и безжалостно расправлялся с ними.

Нельзя сказать, что Англия того времени была охвачена волной преступности. Однако в последние годы ситуация начала меняться: в страну постепенно перебиралась американская мафия. Для неё Соединённые Штаты стали слишком тесными — преступные группировки искали новые территории для расширения своего влияния. Лондон с его разветвлённой сетью портов и растущим населением казался идеальным местом для ведения тёмных дел.

Чтобы создать себе надёжное алиби, Владислав разработал хитроумную схему. Он работал в местной больнице, и это стало его прикрытием. Как только наступала ночь, он заходил в здание, направлялся в свой кабинет — и тут же покидал больницу через потайной выход, который остался ещё от предыдущего хирурга. Никто из коллег не знал об этом тайном проходе — Владислав случайно обнаружил его во время ремонта в кабинете. После расправы над очередной жертвой «Кровавый Доктор» возвращался в больницу необычным способом: он забирался на крышу соседнего здания, а оттуда — через окно прямо в своё отделение. Затем спокойно выходил через главный вход, создавая видимость, что всё это время находился на работе. Дежурные медсестры и врачи подтверждали его присутствие — так у Владислава всегда было безупречное алиби.

Полиция пыталась отследить таинственного мстителя, который оставлял у участка окровавленные мешки с телами преступников. Но Владислав был на шаг впереди. Зная, что за ним могут следить, он проявлял необычайную смекалку. Поднимаясь на крыши близлежащих домов, он сбрасывал мешки прямо во двор полицейского участка — так, чтобы их сразу заметили.

Свидетелей его преступлений было немало, но они упорно лгали следователям, утверждая, что не разглядели лица убийцы. Причины такого поведения были разными:

Страх. Многие просто боялись подтвердить, что видели именно Владислава — они не знали, кто он на самом деле, но догадывались, что имеют дело с кем‑то опасным.Совесть и благодарность. Другие же сознательно покрывали его. Среди них были бывшие пациенты Владислава, их родители или близкие родственники. Они верили, что доктор делает правое дело — очищает город от преступников, которые годами терроризировали мирных жителей.Слова Уильяма Грега не прошли для Владислава бесследно. Он разыскал того самого «Грома» — человека, чьё имя всплыло в последнем признании Грега. Но и тот утверждал, что его заставили участвовать в преступлении. Более того, он рассказал, что аналогичная ситуация была и с другими участниками заговора против Маргариты. Постепенно Владислав начал понимать: его жена, возможно, знала что‑то опасное — какую‑то тайну, из‑за которой её и убили.

Свою двойную жизнь Владислав тщательно скрывал даже от дочери Эмили. Девочка искренне верила, что её отец — самый добрый и хороший человек на свете. Она гордилась им, рассказывала подругам, какой он замечательный врач. Владислав любил дочь всем сердцем и делал всё, чтобы она никогда не узнала правду о его ночных похождениях.

Миссис Фловерман, которая когда‑то присматривала за Эмили после смерти Маргариты, вскоре стала домохозяйкой в доме Дум. Владислав, поглощённый своими делами, не справлялся с домашними обязанностями, и помощь доброй женщины оказалась как нельзя кстати. Она с радостью взялась за ведение хозяйства, создавала уют и заботилась о маленькой Эмили, став для неё почти второй бабушкой.

Со временем Владислав разработал собственную философскую теорию, в которой разделил всех людей на три категории:

Овцы — слабые люди, живущие в страхе. Они стараются не привлекать внимания, избегают конфликтов и часто становятся жертвами обстоятельств.Волки — те, кто пользуется слабостью других. Преступники, насильники, маньяки — все, кто живёт за счёт боли и страданий окружающих.Овчарки — люди, противостоящие волкам. Те, кто готов бороться с несправедливостью, защищать слабых и восстанавливать порядок там, где его нет.Именно к последней категории Владислав причислял себя. Он убедил себя, что, убивая маньяков и убийц, выполняет роль «овчарки» — очищает мир от зла. Но полиция, разумеется, видела ситуацию иначе. Для них он был опасным преступником, который сам решал, кому жить, а кому умереть.

За годы своей двойной жизни Владислав приобрёл множество навыков:

освоил несколько видов боевых искусств — от английского бокса до восточных техник;углубился в психологию, научился читать людей по мимике и жестам;изучил неврологию, что помогало ему лучше понимать мотивы преступников;вопреки всему, нашёл время для искусства — научился виртуозно играть на фортепиано.Несмотря на свою тёмную сторону, Владислав оставался успешным врачом. Его репутация в больнице была безупречной, пациенты доверяли ему, а коллеги уважали. Финансовые трудности его не беспокоили — он жил как настоящий дворянин, в роскоши, которую мог себе позволить ради дочери. Каждый вечер, укладывая Эмили спать и слушая, как она шепчет: «Папа, ты самый лучший», — Владислав испытывал смешанные чувства. В такие моменты он особенно остро осознавал, насколько далеко зашёл. Но голос Бэстиана в его голове всё ещё звучал, напоминая: «Убей их! Убей их всех!» И Владислав знал, что эта борьба внутри него только начинается.

Глава 2

В одном из живописных городов Англии, расположенном всего в нескольких часах езды от шумного Лондона, раскинулось величественное поместье семьи Брут. В нём проживала супружеская пара — Карл и Элин Брут, чья история любви была столь же необычной, сколь и вызывающей в глазах высшего общества.

Карл Брут принадлежал к древнему роду, чьё происхождение уходило корнями в далёкое прошлое. Начавшись с простых охотников, живших в глухих лесах Англии, его предки постепенно возвышались: становились землевладельцами, затем рыцарями, а спустя несколько столетий — уважаемыми лордами. К XIX веку семья Брут обладала не только знатным титулом, но и значительным состоянием. Карл унаследовал не только поместье и земли, но и обширные связи в аристократических кругах, которые позволяли ему влиять на политику и экономику региона.

Элин, в отличие от своего мужа, происходила из самых простых слоёв общества. До замужества она работала горничной в одном из престижных отелей на юге Англии. Скромная, но необычайно обаятельная, она выделялась среди других служанок своей аккуратностью, доброжелательностью и внутренней грацией. Именно там, в стенах роскошного отеля, Карл впервые увидел её — она несла поднос с чаем, слегка улыбнулась гостю и тут же скрылась за дверью. Этот мимолётный взгляд перевернул его жизнь.

Несмотря на все уговоры отца, который прочил сыну брак с дочерью другого влиятельного лорда — союзом, укрепляющим положение семьи, — Карл принял решение, изменившее его судьбу. Он объявил о своём намерении жениться на Элин. Это вызвало бурю негодования в семье: отец пытался отговорить его, угрожал лишением наследства, но Карл остался непреклонен. В конце концов, скрепя сердце, старший Брут смирился, хотя и не скрывал своего разочарования.

Поместье, в котором поселились Карл и Элин, было поистине величественным — таким, каким и подобало быть резиденции лордов. Оно представляло собой трёхэтажное здание в стиле позднего георгианства: строгие линии фасада, высокие окна, украшенные лепниной, и массивные колонны у главного входа. Внутри поместья насчитывалось около сорока комнат — гостиные, спальни, библиотеки, кабинеты, комнаты для гостей и слуг. Особенно впечатляли размеры кухни и главной гостиной. Кухня была оборудована по последнему слову техники: огромные печи, медная посуда, подвешенная на крюках, просторные столы для разделки мяса и овощей. Здесь кипела жизнь с раннего утра до позднего вечера — повара готовили изысканные блюда, слуги сновали туда‑сюда, а ароматы свежей выпечки наполняли воздух. Главная гостиная служила местом для приёмов и семейных вечеров. Высокие потолки, украшенные позолотой, тяжёлые бархатные шторы, массивный камин с мраморной отделкой и портреты предков на стенах создавали атмосферу благородной старины. В центре комнаты стоял большой овальный стол, за которым могли разместиться до двадцати гостей, а вдоль стен располагались антикварные шкафы с фарфором и серебряными сервизами.

Поместье окружала ухоженная территория. Сразу за парадным входом раскинулся небольшой луг, покрытый изумрудной травой и усеянный полевыми цветами. За лугом начинался дубовый лес — густой, тенистый, с тропинками, по которым любили гулять хозяева и их гости. Сам особняк был огорожен высоким железным забором с острыми наконечниками — не столько для защиты от воров (в этих краях их почти не водилось), сколько для поддержания традиции и придания дому внушительного вида. Вдоль забора росли аккуратно подстриженные кусты самшита, а главные ворота украшали фамильные гербы рода Брут.

Рядом с поместьем располагался фруктовый сад, где росли яблони, груши и вишни. Весной он наполнялся ароматом цветов, а осенью дарил богатый урожай. Неподалёку находился небольшой фонтан с мраморной статуей нимфы — вода струилась из её кувшина, создавая успокаивающий шум. Рядом с фонтаном стояла скамейка, где Элин любила проводить утренние часы с книгой. Особое очарование месту придавал пруд с четырьмя белоснежными лебедями. Они грациозно скользили по водной глади, иногда подплывая к берегу в надежде получить угощение. Карл лично следил за тем, чтобы птицы были сыты и здоровы, — он считал их символом семейного благополучия.

Хозяйство в поместье велось с безупречной точностью, и в этом была заслуга преданной команды слуг:

Дворецкий — пожилой мужчина с седыми висками и степенной осанкой. Он служил семье Брутов уже тридцать лет, ещё со времён деда Карла. Его уважали и хозяева, и остальные слуги: он знал все тонкости управления домом, умел организовать работу так, чтобы всё шло как по маслу, и никогда не подводил семью.Пожилая горничная — женщина лет шестидесяти, которая тоже служила здесь не один десяток лет. Она помнила ещё родителей Карла и относилась к нынешним хозяевам с почти материнской заботой. Её руки знали, как отстирать любое пятно, как навести порядок в самых захламлённых комнатах и как приготовить травяной чай от головной боли.Молодая горничная — девушка лет двадцати, недавно поступившая на службу. Она была проворна, весела и немного наивна. Элин взяла её под своё крыло, обучая тонкостям работы в большом доме, и девушка старалась изо всех сил оправдать доверие.Два повара — один опытный, средних лет, с отточенными движениями и безупречным вкусом, а второй — невероятно полный мужчина, которого Карл в шутку называл «свиньёй». Несмотря на пренебрежительное прозвище, хозяин ценил его за талант: его пироги и жаркое славились на всю округу. Толстяк, в свою очередь, не обижался на прозвище — он понимал, что это лишь проявление своеобразного юмора барина.Спустя пять лет супружеской жизни в семье Брутов произошло долгожданное событие — у Карла и Элин родился сын. Мальчика назвали Ричардом (в семейном кругу его звали Ричи). Он появился на свет за три года до рождения Эмили — дочери доктора Владислава Дума.

Карл и Элин были людьми суеверными, и рождение наследника они решили отметить не только семейным торжеством, но и визитом к местной гадалке — женщине, о которой в округе ходили самые разные слухи. Одни говорили, что она действительно видит будущее, другие считали её ловкой обманщицей. Но в тот момент Карл и Элин были готовы поверить во что угодно, лишь бы узнать судьбу своего ребёнка. Они отправились к гадалке вместе, взяв с собой младенца. Дом прорицательницы стоял на окраине города — небольшой, обветшалый, с резными ставнями и множеством сухих трав, развешанных у входа. Когда они вошли, женщина уже ждала их. Она даже не взглянула на младенца, завернутого в шёлковое одеяло, а сразу заговорила глухим, хриплым голосом:

— Вижу я, кем он будет, но не к чему хорошему это приведёт. Он будет убивать женщин и встретит равного себе. Сойдутся они в бою и погибнут вместе в один день.

Элин побледнела, её руки задрожали, а Карл, сжимая кулаки, спросил:

— Что нам сделать, чтобы этого не случилось?

— Ничего. Ему не уйти от судьбы, — твёрдо ответила гадалка. — Я уже нагадала одним родителям семнадцать лет назад. Только они не дослушали. Их ребёнок противостоит вашему сыну.

Карл, охваченный тревогой, попытался выведать у женщины имя того человека, чтобы найти его и, возможно, предотвратить грядущую трагедию. Но гадалка была непреклонна — она лишь покачала головой и промолвила:

— Судьба не терпит вмешательства. То, что предначертано, сбудется.

С тяжёлым сердцем Карл и Элин вернулись в своё поместье. По дороге они почти не разговаривали — каждый погрузился в свои мысли. Но уже дома между супругами вспыхнул спор. Карл решил, что единственный способ изменить предсказанное — воспитать сына строго, закалить его характер, научить дисциплине и ответственности. Он считал, что жёсткость и суровые правила помогут Ричи избежать тёмной участи. Элин, напротив, была убеждена, что ребёнка нужно окружить любовью и заботой. Она боялась, что излишняя строгость лишь ожесточит душу мальчика и подтолкнёт его к тому, чего они так страшились. Этот спор перерос в серьёзную ссору. Каждый из родителей начал воспитывать Ричи по‑своему: Карл требовал от него беспрекословного послушания, наказывал за малейшую провинность и заставлял выполнять тяжёлые физические упражнения. Элин же старалась смягчить эти меры — утешала сына после наказаний, дарила ему книги и игрушки, учила доброте и состраданию.

Годы шли, а конфликт между родителями не утихал. Ричи рос в атмосфере постоянной напряжённости. Он чувствовал, что стал разменной монетой в борьбе двух мировоззрений, и это глубоко ранило его детскую душу. Отец относился к нему с холодной строгостью. Каждое утро начиналось с пробежки, затем следовали уроки фехтования, стрельбы и верховой езды. Карл требовал от сына совершенства во всём, а за малейшие промахи следовали наказания — от лишения сладкого до порки розгами. Мать, напротив, старалась компенсировать жестокость отца. Она читала Ричи сказки, учила его играть на фортепиано, рассказывала о красоте мира. Но её влияние было ограничено — Карл не одобрял «излишней нежности» и часто вмешивался, прерывая их тёплые моменты.

Из‑за этого Ричи становился всё более замкнутым и тихим. Он редко улыбался, предпочитал уединение играм с другими детьми. Соседи и дети лордов, приезжавшие в гости, быстро заметили его уязвимость и начали издеваться над ним. Они обзывали его «маменькиным сынком», «неженкой» и «трусом», задирали его на прогулках и даже подбрасывали записки с оскорблениями в его комнату. Особенно тяжело Ричи приходилось за столом. Во время завтрака, обеда или ужина Карл не упускал возможности унизить сына перед семьёй и гостями. Он высмеивал его манеры, критиковал его успехи в учёбе, сравнивал с другими мальчиками, которые, по его мнению, были «настоящими мужчинами».

— Посмотри на себя, — говорил он, глядя на Ричи ледяным взглядом. — Ты даже вилку держишь неправильно. Что из тебя вырастет?

Элин пыталась заступиться за сына, но её слова лишь разжигали гнев Карла.

— Не защищай его! — кричал он. — Он должен научиться отвечать за свои слабости!

Когда в поместье собирались гости, Карл не упускал случая выставить сына на посмешище. Он заставлял Ричи демонстрировать свои умения — например, декламировать стихи или играть на фортепиано — а затем резко критиковал его, подчёркивая недостатки.

— Видите, господа? — говорил он с горькой усмешкой. — Вот мой наследник. Пока что‑то не выйдет.

Ричи краснел, его руки дрожали, а в глазах стояли слёзы. Он ненавидел отца за эту жестокость, но в то же время подсознательно стремился заслужить его одобрение. Мать он любил всем сердцем — она была его единственным убежищем в этом мире, где он чувствовал себя чужим и ненужным.

В 1901 году Ричард Брут поступил в престижную Ашфордскую школу — заведение, куда принимали лишь детей аристократов и состоятельных горожан. Обучение здесь считалось залогом блестящего будущего: строгие преподаватели, обширная программа и традиции, уходящие корнями в XVIII век.

Ричи быстро проявил себя как прилежный ученик. Он усердно занимался, часами просиживал в библиотеке, запоминая исторические даты, разбирая латинские тексты и решая математические задачи. Его оценки были неизменно высокими, а учителя не скупились на похвалу: преподаватель истории отмечал его блестящую память и умение анализировать события; учитель латыни хвалил за безупречное произношение и понимание сложных грамматических конструкций; математик восхищался логикой мышления Ричи и его способностью находить нестандартные решения. Однако Карл Брут, узнав об успехах сына, лишь хмурился и отмахивался:

— Оценки — это пустое, — говорил он. — Настоящий мужчина должен уметь не только зубрить книги, но и держать меч в руке, вести за собой людей, принимать решения в бою.

Несмотря на академические успехи, Ричи по‑прежнему оставался одиноким. У него не было друзей среди сверстников — другие мальчики сторонились его из‑за репутации «маменькиного сынка» и жёсткого воспитания отца. Они видели, что Карл Брут часто приезжал в школу, чтобы устроить сыну выволочку прямо на глазах у всех, и это лишь укрепляло их презрение. Единственными людьми, кто искренне гордился Ричи, были преподаватели. Некоторые из них, видя его замкнутость и ранимость, старались поддержать мальчика:

мистер Харгривз, учитель истории, приглашал его на дополнительные занятия, где рассказывал увлекательные истории о великих полководцах и правителях;мисс Лоусон, преподавательница литературы, давала ему книги, которые не входили в программу, чтобы расширить его кругозор;доктор Морган, наставник по естественным наукам, хвалил его за любознательность и поощрял задавать вопросыВ школе Ричи встретил свою первую любовь — Веронику, девочку с большими карими глазами и тёмными волосами, заплетёнными в косу. Её родители были родом из России — отец служил дипломатом, а мать преподавала музыку. Вероника отличалась от других девочек своей искренностью и добротой. Она не смеялась над Ричи, не поддразнивала его, а, напротив, поддерживала и вдохновляла. Они были одного возраста и быстро нашли общий язык. Ричи впервые почувствовал, что может быть собой — не «сыном лорда Брута», а просто Ричи, который любит читать, мечтает о путешествиях и боится разочаровать отца. Вероника разделяла его интересы: они вместе гуляли по школьным аллеям, обсуждали книги, делились мечтами.

Их отношения развивались медленно, но искренне. Ричи дарил Веронике полевые цветы, которые собирал во время прогулок, а она показывала ему русские стихи, которые учила с матерью. Они держались за руки, смущённо улыбались друг другу и верили, что их чувства — навсегда.

Но счастье оказалось недолгим. Однажды Ричи случайно увидел Веронику в саду школы — она стояла в объятиях другого парня, старшеклассника с самоуверенной улыбкой, и целовалась с ним. Ричи замер, словно поражённый молнией. В груди что‑то оборвалось, мир вокруг потерял краски. Вероника заметила его и тут же отстранилась от парня. Она подошла к Ричи и, глядя ему в глаза, сказала:

— Всё кончено, Ричи. Мы больше не пара.

— Почему? — прошептал он, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли.

— Ты мне надоел. Ты мне больше не нравишься. Ты жалкий трус, — бросила она холодно.

Эти слова ударили сильнее любой пощёчины. Ричи не мог понять, как та, кто ещё вчера клялся ему в любви, сегодня говорит такие жестокие вещи. Он развернулся и побежал прочь, не разбирая дороги.

Дома Ричи заперся в своей комнате и, упав на кровать, зарыдал в голос. Боль была такой острой, что казалось, будто сердце вот‑вот разорвётся. Он вспоминал все моменты, проведённые с Вероникой, — её улыбку, смех, тёплые слова — и не мог поверить, что это закончилось так.

Вдруг дверь открылась — Карл Брут вошёл в комнату, воспользовавшись запасным ключом. Увидев плачущего сына, он скривился от раздражения:

— Боже мой! Что это за свинья тут ноет? Соберись, хлюпик, и объясни, что случилось!

— Она меня бросила, — всхлипывая, ответил Ричи.

— Что? Мой сын — будущий лорд — ноет из‑за какой‑то девчонки? Подбери сопли, сопляк, и иди учить уроки!

— Хорошо, отец, — тихо произнёс Ричи, пытаясь взять себя в руки.

У Ричи осталась лишь чёрно‑белая фотография Вероники — маленький снимок, на котором она улыбалась, стоя у школьного забора. Он хранил его в ящике стола, иногда доставал и смотрел, вспоминая счастливые моменты. Однажды Карл нашёл эту фотографию. Он вошёл в комнату Ричи без стука, схватил снимок и, глядя сыну в глаза, медленно разорвал его на части. Затем бросил обрывки в камин, где уже горел огонь.

— Забудь её, крысёныш! Из‑за неё ты слаб духом! — кричал он.

— Зачем ты это сделал? — прошептал Ричи, чувствуя, как к горлу подступает комок.

— Я хочу, чтобы мой сын вырос не каким‑то сопляком и трусом! Я хочу, чтобы ты стал настоящим мужчиной! И если тебе это не нравится, можешь быть свободен. Дверь на улицу ты знаешь где.

— Прости, папа. Прости, — повторил Ричи, опустив голову.

— Вот так‑то, крысёныш, — удовлетворённо произнёс Карл и вышел из комнаты.

Успокоившись, Ричард сел за уроки. Он методично решал задачи, выписывал конспекты, стараясь заглушить боль внутри. К вечеру он закончил с заданиями и спустился к ужину.

Со временем Ричи начал привыкать к тому, что отец постоянно его унижает, что его чувства не имеют значения, а внимание достаётся лишь тогда, когда он соответствует каким‑то жёстким стандартам. Он научился скрывать свои эмоции, прятать слёзы, улыбаться, когда на душе скребут кошки. Но в глубине души он всё ещё оставался тем же мальчиком, который верил в любовь и доброту. И где‑то глубоко внутри него зрело что‑то новое — обида, злость, желание доказать, что он чего‑то стоит. Но пока он лишь молча делал уроки, смотрел в окно на угасающий день и думал о том, что, возможно, однажды всё изменится…

Несколько лет Ричи Брут продержался в Ашфордской школе — несколько лет попыток вписаться в мир, который его отвергал. Он по‑прежнему учился на отлично, но его социальная изоляция только усиливалась. Одноклассники по‑прежнему сторонились его, а те, кто раньше просто игнорировал, теперь начали открыто насмехаться — особенно после истории с Вероникой.

Всё произошло в тёплый апрельский день, когда последние остатки зимы окончательно уступили место весне. Ричи, набравшись смелости, подошёл к Веронике во дворе школы. Она стояла рядом с тем самым старшеклассником — высоким, самоуверенным Артуром Хейвордом, который уже тогда слыл задирой и любителем показать своё превосходство.

Ричи не заметил, как Артур начал подначивать Веронику, строя гримасы за спиной у Ричи. Он подошёл к девушке и тихо, но твёрдо произнёс:

— Вероника, я хочу поговорить с тобой. Давай попробуем начать сначала?

Вероника лишь пожала плечами и бросила:

— Ричи, оставь меня в покое. Мы уже всё обсудили.

Артур, до этого молча наблюдавший за происходящим, не выдержал. Он громко рассмеялся прямо в лицо Ричи — издевательски, вызывающе, так, что у Ричи кровь закипела в жилах.

— О, посмотрите‑ка, — протянул он. — Наш маленький лорд всё ещё надеется, что его кто‑то полюбит? Ты же жалкий, Брут. Даже твоя собственная мать тебя жалеет, а не любит.

Эти слова, особенно упоминание матери, ударили по самому больному. Ричи почувствовал, как внутри что‑то надломилось. Вспышки гнева, копившиеся годами унижений от отца, насмешек сверстников и предательства Вероники, вырвались наружу.

Не помня себя, он бросился на Артура. Первый удар пришёлся в лицо — не сильный, но точный, разбив губу. Затем Ричи толкнул его — резко, со всей силой накопившейся обиды. Артур, не ожидавший такой реакции от всегда спокойного Ричи, потерял равновесие и отлетел назад, прямо на дорогу, где проходила граница школьного двора. Падение вышло ужасным. Артур ударился головой о большой булыжник, который лежал у края дороги — видимо, остался после недавних работ по благоустройству территории. Раздался глухой стук, и старшеклассник замер, раскинув руки. На мгновение во дворе повисла мёртвая тишина, а затем раздался крик кого‑то из учеников.

Учителя, выбежавшие на шум, увидели следующую картину: Ричи стоял над Артуром, бледный, с трясущимися руками, а вокруг собралась толпа перепуганных школьников. Артура немедленно отправили в лазарет, а Ричи — к директору.

На следующий день состоялось серьёзное разбирательство. В кабинете директора собрались: директор школы мистер Уитмен; учительский совет; родители Артура Хейворда — влиятельные люди в городе; Карл и Элин Брут.

Родители Артура были в ярости. Мистер Хейворд, крупный промышленник, требовал немедленного исключения Ричи и даже грозился подать в суд. Учителя, хоть и признавали, что Ричи всегда был прилежным учеником, не могли оправдать его поступок.

Карл Брут, вопреки ожиданиям, не стал защищать сына. Напротив, он осуждающе качал головой и повторял:

— Это непростительно. Мой сын должен уметь контролировать свои эмоции, а не бросаться на людей, как дикарь.

Только Элин встала на защиту Ричи:

— Вы не понимаете! — горячо говорила она. — Мой сын не жестокий. Он сделал это случайно, в порыве гнева. И знаете, почему он так вспылил? Потому что годами терпел унижения — и здесь, в школе, и дома! — она бросила осуждающий взгляд на мужа.

Карл побагровел, но промолчал.

В итоге совет школы принял решение об исключении Ричи Брута. Формально — «за нанесение телесных повреждений однокласснику и создание опасной ситуации». Фактически — чтобы избежать скандала и давления со стороны семьи Хейвордов. Артур, к счастью, отделался сотрясением мозга и шишкой на затылке. Через неделю он уже вернулся в школу, причём теперь пользовался ещё большим уважением среди сверстников — как жертва «сумасшедшего Брута».

Когда Ричи вернулся домой, атмосфера в поместье стала ещё более напряжённой. Карл, хоть и не одобрял насилия, был разочарован:

— Ты опозорил наш род, — холодно произнёс он. — Теперь все будут говорить, что сын лорда Брута — неуравновешенный хулиган.

Элин, напротив, старалась поддержать сына:

— Ричи, милый, — говорила она, обнимая его. — Я понимаю, что ты не хотел причинить ему серьёзный вред. Но ты должен научиться справляться с гневом. Давай я найму тебе репетитора, и ты продолжишь учиться дома?

Карл, поразмыслив, согласился с этим решением. Он понимал, что в другой школе ситуация может повториться — а репутация семьи и так пострадала. Поэтому было решено, что Ричи будет обучаться дома под присмотром частных преподавателей.

Когда Ричарду Бруту исполнилось восемнадцать лет, Карл Брут решил устроить сыну своеобразный обряд посвящения во взрослую жизнь. В день рождения он торжественно вручил Ричи старинное охотничье ружьё — изящное, с гравировкой на стволе и отполированным прикладом. Оружие принадлежало ещё деду Карла и передавалось в семье из поколения в поколение как символ мужской силы и ответственности.

— Теперь ты взрослый, — произнёс Карл, протягивая подарок. — Пора научиться обращаться с оружием, как подобает настоящему мужчине.

Ричард принял ружьё с противоречивыми чувствами. С одной стороны, он был рад — наконец‑то отец признал его взрослым, наконец‑то он получил что‑то значимое из семейных реликвий. С другой — его охватила тревога. Он помнил, как отец бил его за малейшие промахи, как унижал перед гостями, как уничтожил фотографию Вероники. И теперь это оружие в его руках казалось не подарком, а очередным испытанием.

На следующий день Карл предложил отправиться на охоту в лес, окружавший их поместье. Они отправились вдвоём, оставив Элин дома — Карл считал, что «мужские дела не для женских ушей». Они углубились в густую лесную чащу, где высокие сосны заслоняли небо, а под ногами шуршали опавшие иголки и листья. Карл заранее подготовил место для тренировки: расставил деревянные мишени на разных расстояниях — от ближних, в десяти шагах, до дальних, почти на границе видимости.

— Ну что, — сказал Карл, передавая ружьё Ричарду. — Покажи, чему ты научился. Стреляй в ближнюю мишень.

Ричард взял ружьё, прицелился. Мишень была простой — деревянный круг с нарисованными концентрическими кругами. Он поднял оружие, положил палец на курок… и замер. Что‑то внутри него сопротивлялось. Он никогда раньше не стрелял по‑настоящему, и сама мысль о том, чтобы нажать на курок, вызывала странное чувство жалости — будто он собирался причинить вред живому существу, а не куску дерева.

— Жми на курок, сопляк! — рявкнул Карл, теряя терпение. — Или ты так и останешься жалким трусом? — Не дави на меня! — неожиданно резко ответил Ричард. Впервые он осмелился перечить отцу. — Или что? Выстрелишь в меня? — издевательски усмехнулся Карл. — У тебя кишка тонка! Ты даже в обычную мишень не можешь попасть! Ты ничтожество, как и всегда! — Замолчи! — закричал Ричард, и в этот момент что‑то в нём надломилось.

Он резко развернул ружьё в сторону отца и нажал на курок. Выстрел прогремел оглушительно, эхом разнёсся по лесу. Карл отшатнулся, схватился за грудь, сделал два неверных шага и рухнул на землю лицом вверх. В его глазах застыло выражение крайнего удивления — он явно не ожидал, что сын на такое решится.

Ричард стоял, тяжело дыша, сжимая в руках ружьё. В его глазах больше не было страха — только гнев и ненависть, копившиеся годами. Он наконец‑то сделал то, что хотел сделать давно — освободился от тирании отца. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что поблизости никого нет, Ричард оттащил тело к ближайшему пруду, скрытому в чаще леса. Он сбросил отца в воду, наблюдая, как тело медленно погружается в тёмную глубину. Затем тщательно стёр свои отпечатки с ружья, оставив только следы Карла, и направился обратно к поместью.

Элин уже собралась встречать у ворот своего мужа и сына. Она стояла на крыльце, нервно сжимая платок, и всматривалась в дорогу, ведущую к лесу. Когда она увидела лишь одного встревоженного Ричарда, её сердце сжалось от дурного предчувствия.

— Мама! — крикнул Ричард, подходя ближе. Его голос дрожал, но не от страха, а от притворства. — Папа застрелился!

— Что? Как это случилось? — воскликнула Элин, бледнея.

— Он просто взял ружьё и направил себе в голову, — уверенно соврал Ричард. — Я пытался его остановить, но было уже поздно…

— О, Боже! — Элин закрыла лицо руками. — Быстрей иди домой!

Она тут же позвонила в полицию, вызвав местного констебля и врача. Те прибыли через час. Осмотрев место происшествия (точнее, то место, где Ричард оставил ружьё), они пришли к выводу, что это действительно самоубийство: на ружье были только отпечатки Карла; рядом нашли следы двух пар ног, но один набор следов явно принадлежал Карлу; ружьё лежало так, будто его выронили после выстрела; не было никаких признаков борьбы. Дело быстро закрыли, списав всё на «депрессию лорда Брута, вызванную семейными проблемами».

Элин погрузилась в глубокую скорбь. Она целыми днями плакала, не могла есть и спать. Ричард старался быть рядом, утешать её, изображая глубокую печаль. В глубине души он испытывал облегчение, но понимал, что должен играть роль убитого горем сына.

Похороны Карла прошли с размахом — как и подобало лорду. В поместье собралось множество людей: родственники из других графств, друзья, деловые партнёры, соседи, слуги. Все соболезновали утрате Элин и говорили одно и то же:

— Нужно жить дальше.

— Живите для вашего сына, леди Брут.

— Ричард — ваше будущее, берегите его.

К вечеру гости разошлись. В огромном поместье остались только Элин и Ричард. Атмосфера стала ещё более гнетущей — теперь здесь не было даже слуг, чьё присутствие хоть как‑то оживляло дом. Она решила уволить всех, кто работал в их особняке — дворецкого, горничных и поваров. Люди, служившие семье Брутов десятилетиями, собирали свои вещи и уходили, бросая на Ричарда странные взгляды — кто‑то с осуждением, кто‑то с жалостью, а кто‑то — с пониманием. Теперь Ричард и Элин остались одни в огромном поместье. Впервые за много лет в доме стало тихо — не раздавались окрики Карла, не слышались шаги слуг. Элин постепенно приходила в себя, а Ричард, чувствуя себя свободным от отцовского гнёта, начал строить планы на будущее.

Уложив Ричарда спать, Элин Брут не могла избавиться от мучившей её мысли. Она долго сидела у камина в гостиной, глядя на угасающие угли, и перебирала в памяти события последних недель. Что‑то в официальной версии самоубийства Карла не давало ей покоя. Она хорошо знала мужа — его характер, привычки, отношение к жизни. Карл Брут был человеком жёстким, порой жестоким, но он никогда не проявлял признаков депрессии или отчаяния. Он строил планы на будущее, обсуждал с управляющим расширение поместья, собирался отправить Ричарда в Оксфорд… Нет, Карл не мог просто взять и застрелиться. Постепенно в сознании Элин начала вырисовываться жуткая мысль. Карл пошёл в лес вместе с сыном. Ричард вернулся один. Ружьё было найдено рядом с телом, но что, если… Она резко оборвала себя: «Нет, это невозможно. Мой сын не мог убить отца». Но сомнение уже поселилось в душе, пустило корни и разрасталось с каждым днём.

Прошло два месяца. Элин рыдала каждую ночь, пряча лицо в подушку, чтобы сын не услышал. Она тосковала по мужу, хотя их отношения никогда не были безоблачными. Но теперь, когда его не стало, она вспоминала и хорошие моменты: как Карл смеялся, рассказывая истории из молодости, как гордился успехами Ричарда в школе, как заботился о ней во время болезни…

Ричард пытался успокоить мать. Он приносил ей чай с мятой, обнимал, говорил, что теперь они будут жить лучше, что он позаботится о ней. Но Элин чувствовала: что‑то не так. Взгляд сына иногда становился холодным, отстранённым, а улыбка — неестественно широкой. Однажды вечером Ричард решился. Он пришёл к матери в гостиную, где она сидела, уставившись в одну точку, и сказал:

— Мама, я должен тебе кое‑что сказать. То, что произошло в лесу… это не было самоубийством.

Элин подняла на него глаза, и в них появился ужас — будто она уже знала правду, но боялась её услышать.

— Что ты имеешь в виду, Ричи? — прошептала она.

— Я убил его, — спокойно произнёс Ричард. — Отец кричал на меня, унижал, как всегда. Он сказал, что я ничтожество, что у меня кишка тонка даже в мишень попасть… И тогда я выстрелил.

— Зачем? Зачем ты это сделал, Ричи? — спросила она с тревогой, чувствуя, как сердце сжимается от боли.

— Он же кричал и бил тебя и меня. Он заслужил это, — ответил Ричард, глядя ей прямо в глаза.

— Он же твой отец, Ричи! Как ты мог?

— Я сделал это ради нас, — твёрдо сказал он.

По щекам Элин потекли слёзы — но это были слёзы не горя, а страха. Перед ней сидел не её сын, а кто‑то чужой, с холодным взглядом и пугающей решимостью. Она поднялась с кресла. Её руки дрожали, но в голове созрел план. Незаметно она взяла со стола столовый нож — тяжёлый, с серебряной рукояткой — и спрятала его за спиной. Подойдя к сыну, она обняла его, как делала это в детстве, когда он приходил к ней с разбитыми коленками или обидами на одноклассников.

— Ричи, мой мальчик, — тихо сказала она, прижимаясь к нему. — Прости меня…

Но Ричард почувствовал неладное. Резким движением он перехватил руку матери, выхватил нож и отшвырнул его в сторону. Оттолкнув Элин, он сделал шаг вперёд, глядя на неё с яростью.

— Ты тоже хотела меня убить? — прошипел он. — Как отец?

— Ричи, пожалуйста… — прошептала Элин, отступая к стене.

В этот момент Ричард произнёс нечто совершенно неожиданное:

— Знаешь, мама… Я вдруг понял, что испытываю к тебе… иные чувства. Не просто любовь сына. Я хочу быть с тобой, рядом, всегда. Ты должна быть моей.

Элин побледнела. В его глазах читалось что‑то дикое, неукротимое — смесь одержимости и безумия. Она попыталась обойти его, чтобы добраться до двери, но Ричард схватил её за руку с такой силой, что на коже остались синяки.

— Отпусти меня, Ричи! — вскрикнула Элин, пытаясь вырваться. — Что ты делаешь?

— Я делаю то, что должен, — хрипло произнёс Ричард. Его дыхание участилось, а взгляд стал ещё более безумным. — Ты всегда была добра ко мне, мама. Ты единственная, кто меня понимал. Теперь ты будешь только моей. Навсегда.

Он потащил её к дивану, не обращая внимания на её сопротивление. Элин кричала, умоляла, пыталась ударить его, но Ричард был сильнее. Он придавил её своим телом, зажав рот рукой, чтобы заглушить крики. В его движениях не было страсти — только холодная, расчётливая жестокость, словно он совершал некий ритуал, а не акт близости. Ричард содрал низ одеяния матери и грубо вошёл в неё. Элин чувствовала, как её сердце разрывается от ужаса и отчаяния. Это был не её сын — перед ней был чужой, страшный человек, в котором не осталось ничего человеческого. Она закрыла глаза, стараясь отключиться от происходящего, но боль и унижение были слишком реальными. По лицу Ричи она видела, что он наслаждался этим. Когда всё закончилось, Ричард отстранился. Он смотрел на мать сверху вниз, тяжело дыша, с выражением странного удовлетворения на лице. Элин лежала, свернувшись калачиком, её платье было порвано, по щекам текли слёзы. Она больше не кричала — у неё не осталось сил даже на это.

— Я сделал это ради тебя, мама, — повторил Ричард, его голос звучал почти нежно. — Теперь ты понимаешь, что я тебя люблю? По‑настоящему.

— Ты… ты чудовище, — прошептала Элин, с трудом поднимаясь на ноги. Её голос дрожал, но в нём появилась новая твёрдость. — Ты… просто чудовище, которое я произвела на свет!

— Ну что ж? Раз я чудовище, тогда…

— Тогда что? — дрожащим голосом спросила она.

— Тогда я сделаю то, что может сделать чудовище, — сказал Ричи с широкой улыбкой на лице, которая теперь казалась маской безумия.

Он схватил нож, который всё ещё лежал на полу, и одним быстрым движением вонзил его в грудь матери. Элин издала короткий вздох и упала, не успев даже закричать.

Ричард отнёс тело матери вглубь леса и закопал под старым дубом — там, где они с отцом когда‑то устраивали пикники. Он тщательно замаскировал место захоронения, разбросал листья и ветки, а затем вернулся домой, будто ничего не произошло.

На следующий день он сообщил полиции, что его мать бесследно пропала и не возвращалась. Он разыгрывал отчаяние: показывал её комнату, рассказывал, что она любила гулять по лесу, что, возможно, заблудилась. Полицейские обыскали окрестности, опросили соседей, но ничего не нашли.

Два года дело оставалось открытым, но постепенно интерес к нему угас. В конце концов расследование закрыли за отсутствием улик. Ричард Брут, теперь уже полный хозяин поместья, получил огромное наследство.

То, что он сделал со своими родителями, оказалось лишь началом. Ричард почувствовал вкус крови — и это опьянило его. Он сделал вывод: женщины — единственные слабые и беззащитные создания, а слабым и беззащитным в жестоком мире места нет. Он начал убивать. Действовал методично, выбирая жертв среди одиноких женщин, приезжих актрис, горничных, покинувших поместье. Иногда он работал чисто, оставляя минимум следов, но порой эмоции брали верх — и тогда на месте преступления оставались кровавые улики. Однако Ричард ни разу не попадал в поле зрения полиции.

Вскоре в Лондоне начали шептаться о таинственном убийце, который охотится на женщин. Газеты окрестили его «Казановой» — из‑за того, что он оставлял на телах жертв метку: первую букву своего прозвища, выцарапанную на коже или вырезанную на одежде.

Ричард чувствовал себя так, будто переродился — как гусеница, превратившаяся в бабочку. Он больше не был забитым мальчиком, которого унижал отец. Теперь он был хозяином своей судьбы, свободным от морали, от жалости, от страха. Как и Дум, Ричард выдвинул свою теорию разделения общества. Он делил людей на две категории:

Слабые — те, кто живёт по правилам, боится нарушить закон, ищет защиты у других. Женщины, по его мнению, принадлежали именно к этой категории.Сильные — те, кто берёт то, что хочет, кто не боится переступить черту, кто диктует правила. К этой группе Ричард, разумеется, относил себя.Он больше не скрывался. Напротив, он наслаждался своей новой ролью. Каждый раз, оставляя метку «К», он словно бросал вызов миру: «Я здесь. Я существую. И я сильнее вас всех».

В поместье Брутов теперь царила тишина. Слуги, оставшиеся после увольнения, старались не попадаться лорду на глаза. По вечерам Ричард сидел у камина, перебирая старые фотографии семьи, и улыбался — той самой пугающей улыбкой, которая когда‑то так напугала его мать.

Со временем методы Казановы становились всё более изощрёнными. Он не всегда убивал сразу. Иногда он оставлял девушек в живых — но лишь для того, чтобы продлить их страдания. В глубине поместья, под массивными каменными сводами, располагались огромные подвалы — некогда там хранили вино, запасы продовольствия и старые вещи, но теперь это место превратилось в камеру пыток.

Подвалы были устроены так хитроумно, что ни один звук не мог проникнуть наружу. Толстые стены, двойные двери с войлочной прокладкой, глубокие ниши, вырубленные в скале, — всё это заглушало стоны и крики несчастных жертв. Ричард лично проверил звукоизоляцию: однажды он запер в одной из камер слугу, приказав ему кричать во весь голос, а сам поднялся в гостиную. Ни единого звука не донеслось снизу. Тогда он удовлетворённо кивнул — место подходило идеально.

Туда он и сводил тех девушек, которые вызывали в нём особый интерес. Чаще всего это были горничные, актрисы, приезжие гувернантки — те, чьё исчезновение не сразу бросалось в глаза. Он выбирал тех, кто чем‑то его привлекал: улыбкой, походкой, манерой говорить. Но привлекательность для Ричарда означала не нежность и красоту, а возможность властвовать, унижать, ломать волю. Он держал их в подвалах неделями. Кормил скудно, обращался с ними с холодной жестокостью, а когда ему хотелось — спускался вниз и делал с ними то, что считал нужным. В его действиях не было страсти — только расчётливая, методичная жестокость. Он наслаждался страхом в их глазах, дрожью в голосе, попытками умолять о пощаде. Для него это было доказательством собственной силы, подтверждением его теории о разделении мира на сильных и слабых. Иногда он заставлял их называть его «господином», «хозяином», «единственным», пока они плакали и просили отпустить их. Он записывал их крики на фонограф — не для того, чтобы слушать потом, а просто чтобы зафиксировать момент их слабости. Эти записи он хранил в отдельном ящике стола, рядом с письмами матери, которые так и не отправил. Если жертва начинала сопротивляться слишком упорно или вызывала у него раздражение, он заканчивал её мучения быстро и безжалостно. Но чаще он растягивал игру: то проявлял мнимую доброту, обещая свободу, то вновь обрушивал на неё гнев и насилие. Он хотел, чтобы они сломались не только телом, но и душой — чтобы в конце концов сами просили о смерти. Те, кто всё же пытался бежать, не имели ни единого шанса. Подвалы были устроены как лабиринт: узкие коридоры, тупики, замаскированные двери. Даже если девушке удавалось вырваться из камеры, она терялась в темноте, задыхалась от страха и в итоге возвращалась к тому месту, откуда начала. Ричард знал каждый уголок этого подземелья. Он следил за ними из тени, улыбался, когда они метались в панике, и выходил только тогда, когда они окончательно выбивались из сил.

Слухи о пропажах девушек постепенно расползались по окрестностям, но никто не связывал их с лордом Брутом. Он был богат, влиятелен, уважаем в обществе. На светских приёмах он держался безупречно: улыбался дамам, обсуждал погоду и политику с джентльменами, жертвовал деньги на благотворительность. Никто не догадывался, что за фасадом респектабельности скрывается чудовище, которое каждую ночь спускается в свои подвалы, чтобы утолить жажду власти и жестокости.

А Ричард, поднимаясь из подземелья, поправлял манжеты рубашки, отряхивал пыль с брюк и шёл в гостиную пить чай. Он смотрел на портреты предков, висевшие на стенах, и думал: «Они гордились бы мной. Я превзошёл их всех. Я — новый вид. Я — сильный». И, улыбнувшись этой мысли, он наливал себе ещё чашку чая, слушая, как где‑то далеко, глубоко под землёй, кто‑то снова начинает кричать.

Глава 3

Прошло два месяца с последних событий. За годы Эмили превратилась в поразительно красивую и умную девушку — её обаяние притягивало множество молодых людей, но ни один из них не вызывал в ней ответных чувств. К тому же ни один не казался достойным в глазах её отца. Как и у многих девушек её возраста, у Эмили была мечта — но она разительно отличалась от привычных фантазий о замужестве и семейном уюте. Она грезила о карьере детектива: хотела стоять на страже правосудия, раскрывать преступления и наказывать виновных. К её радости, отец не стал противиться — напротив, он поддержал дочь и отдал её на обучение своему давнему другу, уже заслужившему репутацию опытного комиссара полиции, — Александру Вайдэлу. Тот взялся за обучение Эмили со всей серьёзностью: он передавал ей знания и опыт так же скрупулёзно, как когда‑то передавали ему самому. Два года напряжённой учёбы — и Эмили с блеском завершила подготовку, получив высшую квалификацию полицейского. Дум, её отец, испытывал законную гордость: он представлял, как бы радовалась и гордилась его дочь её мать, если бы была жива. По просьбе Эмили Александр Вайдэл помог ей устроиться в один из столичных полицейских участков — тот самый, где расследовали дела самых опасных преступников эпохи: неуловимого Казановы и зловещего Кровавого Доктора.

В участке Эмили сразу столкнулась с предубеждением: она была единственной женщиной среди полицейских, и коллеги не скрывали скепсиса. Шепотки за спиной, насмешливые взгляды, снисходительные замечания — всё это лишь подстёгивало её доказать, на что она действительно способна.

— Ну что, мисс Детектив, опять будете нам рассказывать, как надо ловить преступников? — усмехнулся сержант Морган, лениво перелистывая бумаги.

— Я здесь не для лекций, а для работы, — холодно ответила Эмили, не поднимая глаз от документов.

— Да ладно тебе, девочка, — вмешался инспектор Грейвс. — Эти дела не для нежных дам. Казанова и Кровавый Доктор — не уличные карманники. Они убивают без жалости, и те, кто пытается их поймать, обычно заканчивают плохо.

— Именно поэтому их нужно остановить, — твёрдо сказала Эмили. — И я готова взяться за это дело.

Когда Эмили обратилась к Вайдэлу с просьбой доверить ей расследование, тот поначалу категорически отказался.

— Ты не понимаешь, о чём просишь, — строго сказал он, хмуро глядя на неё поверх очков. — Эти двое — не просто убийцы. Они — хищник и палач. Казанова выбирает молодых женщин, а Кровавый Доктор охотится на тех, кто сам когда‑то лишал жизни. Их методы… Они не оставляют следов. Те, кто подбирался слишком близко, исчезали.

— Но кто‑то же должен их остановить, — настаивала Эмили. — Если не я, то кто?

— Ты слишком молода. Слишком неопытна. Это самоубийство.

— Я готова рискнуть. Я изучила досье. У меня есть идеи.

Вайдэл долго молчал, глядя в окно. Он видел в Эмили не просто ученицу — он видел ту же одержимость справедливостью, что когда‑то привела его в полицию. Наконец, тяжело вздохнув, он кивнул:

— Хорошо. Но ты будешь докладывать мне лично каждый день. И если я скажу остановиться — ты остановишься. Поняла?

— Поняла, — улыбнулась Эмили.

Эти двое преступников давно будоражили умы сыщиков: ещё никому не удавалось поймать их, а те, кому удавалось найти хоть какую‑то зацепку, погибали от рук одного из них. Но Эмили не испытывала страха — для неё они были всего лишь людьми, нарушившими закон, и ничем не отличались от других преступников. Изучая материалы дел, Эмили быстро уловила разницу в методах убийц. Казанова выбирал молодых женщин — все жертвы были примерно одного возраста, и мотив оставался загадкой. Единственное, что их объединяло, — молодость и красота. А вот Кровавый Доктор действовал иначе: его жертвами становились маньяки и убийцы, словно он мстил им за их преступления. В документах подробно описывалась чудовищная жестокость обоих: особенно ужасали методы Доктора — он использовал свои познания в хирургии, превращая каждое убийство в изощрённую пытку. Определить круг подозреваемых по делу Кровавого Доктора оказалось относительно просто: эксперты единогласно утверждали, что убийца — человек с медицинским образованием, вероятно, хирург. Но с делом Казановы всё было сложнее: мотив оставался неясен, а связь между жертвами ограничивалась их полом и возрастом. Более того, в деле фигурировали и другие погибшие — случайные свидетели: бездомные, бродячие дети, случайные прохожие. Видимо, они случайно стали очевидцами преступлений и были устранены как ненужные свидетели. Кровавый Доктор всё больше напоминал некоего мстителя — человека, взявшего на себя роль судьи. Большинство его жертв были влиятельными людьми, замешанными в нелегальном бизнесе: контрабандисты, торговцы оружием, организаторы подпольных игорных домов. Его действия казались целенаправленными, почти ритуальными. В то же время Казанова действовал хаотичнее, но его выбор жертв был пугающе избирателен — только молодые женщины, словно он следовал какому‑то извращённому кодексу. Прочитав досье, Эмили почувствовала, как по спине пробежал холодок. Методы Доктора были настолько жестоки, что даже видавшие виды полицейские предпочитали не вдаваться в подробности. Пролистав всего три страницы с описанием последнего преступления, она поняла, что больше не может — её замутило, руки задрожали. Она отложила папку и глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя.

В этот момент в кабинет вошёл её отец.

— Эмили, пора ужинать, — мягко сказал он. — Ты сидишь здесь с самого утра.

Она удивлённо подняла глаза — она и не заметила, как пролетело время. Полдень давно сменился вечером, а она всё ещё была погружена в жуткие детали этих преступлений.

— Уже вечер? — прошептала она, потирая виски. — Я даже не заметила…

Дум подошёл ближе и положил руку ей на плечо. Взгляд невольно упал на разложенные на столе бумаги — пожелтевшие страницы досье, фотографии с мест преступлений, схемы и заметки, испещрённые аккуратным почерком Эмили. В воздухе витал едва уловимый запах формалина и чернил — запах, который он слишком хорошо знал.

— Что это? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но в груди что‑то неприятно сжалось.

Эмили подняла глаза от бумаг. В свете керосиновой лампы её лицо казалось бледным, почти призрачным.

— Это досье двух преступников, — ответила она, аккуратно складывая листы в папку. — Решила хоть с чего‑то начать. Хочу разобраться в этих делах.

— Ясно, — Владислав на мгновение замер, борясь с желанием схватить бумаги и спрятать их подальше. Но вместо этого он лишь кивнул. — Пошли, миссис Фловерман приготовила ужин.

В столовой пахло тёплым хлебом и специями. Миссис Фловерман, как всегда, превзошла себя: на столе дымился йоркширский пудинг — традиционное английское блюдо, которое, по словам пожилой домоправительницы, должна уметь готовить каждая уважающая себя хозяйка. Она рассказывала, что научилась этому рецепту ещё у своей матери, в далёком Йоркшире, где такие пудинги подавали к каждому воскресному обеду.

Все уселись за стол. Эмили рассеянно покрутила в руках вилку, её взгляд то и дело возвращался к двери кабинета, за которой остались лежать папки с делами. Владислав заметил это и внутренне содрогнулся.

— Над чем работаешь, Эмили? — спросил он как можно непринуждённее, отрезая кусок пудинга.

— Взяла дела о двух убийцах, которые, по мнению многих, терроризируют Лондон, — ответила девушка, поднимая глаза на отца.

— И кто же это? — Владислав почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок, но постарался сохранить невозмутимый вид.

— Одного прозвали Казановой, — убийца женщин, — начала Эмили. — Он выбирает жертв по какому‑то странному принципу, но пока никто не смог понять, по какому именно.

Владислав едва заметно выдохнул. На мгновение ему показалось, что самое страшное позади. Но дочь продолжила:

— А второго — Кровавый Доктор, — её голос прозвучал отчётливо, словно удар колокола. — Его так назвали потому, что этот убийца — специалист по хирургии. Как ты, пап.

Владислав резко поднял голову. Вилка в его руке дрогнула, чуть не уронив кусок пудинга на скатерть. Он заставил себя улыбнуться — натянуто, неестественно.

— Да что ты! — произнёс он, пытаясь придать голосу лёгкость, но смех получился фальшивым, дребезжащим. — Но кто может быть таким же специалистом, как я?

— Вот поэтому, пап, я и хочу тебя спросить, — Эмили наклонилась вперёд, её глаза блестели в свете лампы. — У тебя не было знакомых хирургов или, может быть, учеников? Кто‑то, кто мог бы обладать такими навыками?

— Нет, — Владислав резко поставил стакан с водой, и жидкость чуть не выплеснулась через край. Он почувствовал, как внутри всё сжимается от тревоги. — У меня никогда не было учеников, которые были бы лучшими в этом деле. А что касается знакомых хирургов… Они все мертвы. Или ты думаешь, что это я?

Он попытался усмехнуться, но шутка вышла горькой.

— Конечно, нет, пап, — Эмили улыбнулась, но в её взгляде мелькнуло что‑то ещё — не то сомнение, не то настороженность.

Владислав откинулся на спинку стула, чувствуя, как под рубашкой выступает холодный пот. Он знал, что дочь умна — слишком умна. И если она начнёт копать глубже…

Эмили действительно считала отца добрым и хорошим человеком. Несмотря на трагическую гибель матери, она помнила его заботу, теплоту, поддержку. Но она не знала самого страшного его секрета — той тьмы, что таилась в глубине его души, той второй сущности, которую он так старательно прятал.

Миссис Фловерман поставила на стол чайник с мятным чаем. Её добродушное лицо ничего не выражало, но Владислав поймал на себе её короткий, внимательный взгляд. Она тоже что‑то подозревала? Или ему просто мерещится?

— Приятного аппетита, — пробормотал он, беря чашку. Руки чуть дрожали.

Эмили кивнула, но её мысли были далеко — там, среди страниц досье, фотографий жертв и улик. Она ещё не понимала, насколько близко подобралась к разгадке. И насколько опасной может стать эта правда — не только для неё, но и для того, кого она всегда считала самым близким человеком.

После ужина Эмили не нашла покоя. Мысли о делах Казановы и Кровавого Доктора не отпускали её, словно липкий туман, окутавший сознание. Она решила действовать — первым шагом должно было стать изучение тел жертв в городском морге. Девушка направилась прямиком к комиссару Вайдэлу. Тот сидел за своим массивным дубовым столом, заваленным бумагами, и перебирал какие‑то документы. При виде Эмили его брови удивлённо приподнялись.

— Александр, мне нужно разрешение на осмотр тел жертв, — без предисловий начала она. — Тех, что погибли от рук Кровавого Доктора и Казановы.

Вайдэл тяжело вздохнул и отложил перо.

— Эмили, я не могу этого позволить, — твёрдо произнёс он. — Ты только начала службу, а эти дела… Они не для неокрепших нервов. Там такое, что и бывалые детективы бледнеют.

— Я готова, — Эмили выпрямилась, глядя ему прямо в глаза. — Я прошла ваше обучение не для того, чтобы отступать перед трудностями. Я должна увидеть всё своими глазами.

— Это опасно, — настаивал комиссар. — Эти убийцы хитры и жестоки. Если они узнают, что ты копаешься в их делах…

— Никто не узнает, — уверенно ответила девушка. — Я буду предельно осторожна. Но я не отступлю.

Вайдэл долго смотрел на неё, словно оценивая решимость. Наконец, он тяжело вздохнул и поставил подпись на бланке разрешения.

— Хорошо, — произнёс он. — Но будь предельно осторожна. И если почувствуешь, что это слишком… Немедленно прекращай. Обещаешь?

— Обещаю, — кивнула Эмили, забирая документ.

Подвальное помещение морга встретило Эмили промозглым холодом и тошнотворным запахом формалина, смешанным с металлическим привкусом крови. Лампы накаливания едва разгоняли тьму, отбрасывая длинные дрожащие тени на каменные стены. Она попросила показать тела жертв Кровавого Доктора. Когда каталку выкатили из холодильной камеры и сняли простыню, у Эмили перехватило дыхание. Перед ней лежали не тела, а их фрагменты: отсечённые конечности, вскрытые грудные клетки, аккуратно извлечённые внутренние органы, разложенные рядом в анатомическом порядке. Желудок свело судорогой, к горлу подступила тошнота. Эмили сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не выдать слабость.

— Впечатляет, не правда ли? — раздался за спиной хриплый голос судмедэксперта, мистера Харгривса. Он подошёл бесшумно, словно призрак.

— Что… что с ними произошло? — прошептала Эмили, стараясь не смотреть на изувеченные останки.

— О, это почерк нашего «Доктора», — Харгривс склонился над одним из фрагментов, указывая пинцетом на ровный разрез. — Обратите внимание: все разрезы сделаны с хирургической точностью. Никаких рваных краёв, идеальные линии. И самое главное — жертва была жива, когда он начал.

— Жива? — Эмили почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Да, — кивнул эксперт. — Следы борьбы, микротравмы от попыток вырваться. Он мучил их часами, методично, наслаждаясь каждым мгновением. И только когда жертва окончательно ослабевала от боли и потери крови, он наносил последний удар.

Следующими были жертвы Казановы. В отличие от аккуратных увечий Кровавого Доктора, здесь царила иная картина — дикая, звериная жестокость. На руках и ногах женщин виднелись глубокие синяки — следы от верёвок, которыми были связаны конечности. На телах — многочисленные ссадины, гематомы, следы ударов. Каждая жертва была задушена голыми руками — на шее отчётливо проступали отпечатки пальцев. Но самым жутким была метка. На левой лопатке каждой девушки красовалась выжженная буква «К» — словно клеймо.

— Он помечает их, — пояснил Харгривс. — Как охотник свою добычу. И заметьте: среди жертв нет ни одной с криминальным прошлым. Он выбирает их по какому‑то своему, одному ему известному принципу.

— А другие жертвы? — спросила Эмили, вспоминая данные следствия.

— О да, — кивнул эксперт. — Бомжи, бродяги, случайные прохожие. Их убивали быстро, без церемоний. Видимо, они видели что‑то, чего не должны были видеть.

Эмили покинула морг с тяжёлым сердцем, но с новой решимостью. Она вернулась в участок и разложила на столе карту Лондона, отмечая места преступлений красными булавками. Сначала она отметила убийства, совершённые Кровавым Доктором. Точки на карте сложились в чёткий узор: все они находились в радиусе одной мили от больницы, где работал её отец.

— Слишком близко, — прошептала Эмили. — Слишком подозрительно.

Она составила список всех домов и квартир в этом районе, отметив тех, кто мог иметь доступ к больнице или медицинским знаниям. Список получился внушительным, но это была первая реальная зацепка. По дороге домой она невольно бросила взгляд на здание больницы, где работал отец. Окна его кабинета на третьем этаже светились в сумерках. Владислав Дум ещё не знал, что его дочь стоит на пороге открытия, которое может изменить всё — и, возможно, разрушить то немногое, что у них осталось.

Когда она вернулась, то сразу ощутила непривычную атмосферу — в воздухе витал тонкий аромат лаванды и воска от свежезажжённых свечей. Миссис Фловерман, обычно невозмутимая и деловитая, сегодня выглядела взволнованной. Она стояла у камина, нервно поправляя кружевную салфетку на столике.

— Мисс Эмили, — поспешно заговорила домоправительница, едва девушка переступила порог. — У меня для вас новость! Завтра состоится благотворительный бал, организованный мистером Айзеком Ричардсоном, и вы с вашим отцом приглашены.

Эмили почувствовала, как внутри разливается радостное тепло. Бал! Возможность надеть красивое платье, потанцевать, отвлечься от мрачных мыслей о расследованиях… Она улыбнулась, предвкушая момент, когда поделится этой новостью с отцом.

Владислав Дум знал о бале давно. Айзек Ричардсон, богатейший человек Англии и его давний знакомый, лично пригласил его несколько дней назад. Но он решил сохранить это в тайне — хотел сделать сюрприз дочери. Когда Эмили вошла в кабинет отца, её лицо светилось от радости. Владислав поднял глаза от бумаг и невольно улыбнулся — так она была похожа в этот момент на Маргариту, свою мать.

— Пап, нас с тобой пригласили на благотворительный бал! — воскликнула Эмили, едва сдерживая восторг.

— Я знаю, доченька, — мягко ответил Владислав, откладывая перо. — И у меня для тебя кое‑что есть.

Он поднялся из‑за стола и подошёл к своему кожаному портфелю, который стоял у кресла. Эмили с любопытством наблюдала за ним. Обычно в портфеле лежали медицинские документы, рецепты или препараты — но сейчас отец что‑то осторожно доставал оттуда, стараясь не повредить. Владислав развернул шёлковую бумагу, и перед Эмили предстало платье. Оно вспыхнуло в свете лампы, словно маленькое пламя, — ярко‑алого цвета, из лучшего английского шёлка, с изящной вышивкой по лифу и струящейся юбкой. Девушка замерла, не в силах вымолвить ни слова. Она осторожно коснулась ткани — та была мягкой, почти живой на ощупь.

— Примерь, Эмили, — тихо сказал Владислав, протягивая платье.

— Хорошо, пап, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Эмили поднялась в свою комнату и надела платье. Когда она встала перед зеркалом, то едва узнала себя. Алый цвет подчёркивал её бледную кожу и тёмные глаза, а крой платья делал фигуру ещё более стройной. Но вместе с восхищением пришло и странное чувство — неловкость. Это платье стоило целое состояние. Она знала, что доходы отца, несмотря на его дворянское происхождение, в последнее время сократились до минимума. Медицинские консультации приносили всё меньше, а расходы на содержание дома оставались прежними. Спустившись вниз, Эмили встала перед отцом. Он окинул её взглядом, и в его глазах мелькнуло что‑то, похожее на гордость и грусть одновременно.

— Папа, — осторожно начала Эмили, — откуда у тебя деньги на такое дорогое платье?

Владислав на мгновение замер. Его пальцы слегка дрогнули, но он быстро взял себя в руки и улыбнулся — тепло, но как‑то слишком старательно.

— Просто немного накопил для тебя, — ответил он. — Ты заслуживаешь самого лучшего.

Эмили хотела было возразить, напомнить, что они не могут позволить себе такие траты, но увидела выражение его лица — искреннюю радость и желание порадовать её — и промолчала.

— Спасибо, папа, — тихо сказала она, обнимая его. — Оно чудесное.

— Ты в нём прекрасна, — произнёс Владислав, слегка погладив её по плечу. — Как и всегда.

Но когда Эмили отошла к окну, чтобы ещё раз полюбоваться платьем в свете заходящего солнца, он на мгновение прикрыл глаза. В его голове промелькнула мысль:

— «Сколько ещё я смогу скрывать от неё правду? Сколько ещё смогу делать вид, что всё хорошо?»

Миссис Фловерман, наблюдавшая за этой сценой из соседней комнаты, тяжело вздохнула. Она давно замечала, что доктор Дум стал чаще задерживаться допоздна, а его руки иногда дрожали после возвращения домой. И теперь, глядя на сияющую Эмили и натянутую улыбку её отца, она почувствовала, как в груди зарождается тревога. Бал обещал быть великолепным. Но за блеском и роскошью таилась тень — тень тайны, которая могла разрушить всё, что было дорого Эмили.

В это время комиссар полиции отчитывался мэру. Кабинет мэра Айзергина располагался на верхнем этаже ратуши — в просторном помещении с высокими потолками и тяжёлыми бархатными шторами, которые почти не пропускали дневной свет. В воздухе витал запах старого дерева, чернил и едва уловимый аромат дорогого сигарного табака. На стенах висели портреты предыдущих градоначальников — их строгие лица, казалось, осуждающе взирали на посетителей. Александр Вайдэл стоял у массивного дубового стола, чувствуя, как напряжение в комнате сгущается, словно грозовая туча. Мэр Айзергин, грузный мужчина с седыми бакенбардами и пронзительным взглядом, нервно барабанил пальцами по столешнице. Перед ним лежали свежие газеты — на первых полосах кричащие заголовки о новых жертвах Кровавого Доктора и Казановы. Вайдэл сделал глубокий вдох, стараясь сохранить самообладание. Он знал, что разговор будет непростым.

— Мистер мэр, я уверяю вас, что мы их поймаем, — произнёс комиссар твёрдо, но сдержанно. — Мы усилили патрули, расширили сеть информаторов и тщательно анализируем каждую зацепку.

Айзергин резко откинулся на спинку кресла, его лицо побагровело от гнева. Он схватил одну из газет и швырнул её на стол так, что чернильница подпрыгнула.

— Я сомневаюсь, комиссар, — прошипел он, тыча пальцем в заголовок. — Вы одного из них почти двадцать лет не можете поймать! Двадцать лет, Вайдэл! И вы уверяете меня, что всё под контролем?

Его голос звучал резко, с металлическим оттенком, от которого по спине комиссара пробежал неприятный холодок.

— Извините, сэр, — Вайдэл сжал кулаки за спиной, стараясь не выдать волнения. — Но мы и вправду стараемся. Мои люди работают круглосуточно, мы проверяем все возможные версии…

— «Стараетесь»? — мэр резко встал, нависая над столом. Его тень упала на лицо комиссара, словно зловещее предзнаменование. — Это звучит как оправдание, Вайдэл. Лондон задыхается от страха. Люди боятся выходить на улицы после заката. Жёны и матери не спят ночами, ожидая, что их мужья и сыновья не вернутся домой. А вы говорите «стараемся»?

Он сделал шаг вперёд, и Вайдэл невольно отступил. В глазах мэра читалась не просто злость — в них была паника, смешанная с отчаянием.

— Так уж постарайтесь, комиссар, — голос Айзергина понизился до угрожающего шёпота. — А если нет, то вы потеряете свою работу. И не только её. Репутация полиции Лондона и моя собственная висят на волоске. Если в ближайшие недели эти чудовища не будут за решёткой, я найду того, кто сможет выполнить эту задачу.

В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов на стене. Вайдэл почувствовал, как капли пота стекают по виску. Он понимал, что ставки выше, чем когда‑либо.

— Как скажете, сэр, — произнёс он ровным голосом, стараясь, чтобы в нём не прозвучало ни тени вызова.

Комиссар коротко кивнул, развернулся и направился к двери. Ручка поддалась не сразу — пальцы дрожали, и ему пришлось сделать усилие, чтобы повернуть её. Выйдя в коридор, он с облегчением вдохнул прохладный воздух. За спиной громко хлопнула дверь кабинета — словно финальный аккорд в этом напряжённом разговоре. Вайдэл провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Он знал: теперь у него нет права на ошибку. Время работало против него, а два неуловимых убийцы продолжали свою кровавую игру.

После тяжёлого разговора с мэр Айзергин покинул здание мэрии с тяжёлым сердцем. Его шаги гулко отдавались в мраморном холле, а в груди клокотала смесь гнева и тревоги. Он накинул тяжёлое пальто с меховым воротником и вышел на улицу, где уже ждала его чёрная карета с гербом города на дверце.

— К Лондонскому Тауэру, — коротко бросил он кучеру, забираясь внутрь.

Карета тронулась, мерно покачиваясь на булыжной мостовой. Айзергин смотрел в окно, но не видел ни оживлённых улиц, ни спешащих прохожих — перед глазами стояли газетные заголовки, фотографии изувеченных тел, лица испуганных горожан. Он понимал: если убийства не прекратятся, его карьера, а может, и жизнь окажутся под угрозой. У стен Тауэра карета остановилась. Не успел мэр выйти, как двое высоких мужчин в тёмных плащах бесшумно появились по бокам. Один из них учтиво, но твёрдо произнёс:

— Прошу вас, сэр, нам придётся надеть на вас мешок. Таковы правила.

Айзергин сжал кулаки, но кивнул — он знал, что спорить бесполезно. Грубая мешковина опустилась на голову, погрузив мир во тьму. Его подхватили под локти и повели куда‑то, затем усадили в другую карету. Колёса застучали по мостовой, но маршрут был незнаком — повороты, остановки, снова движение. Мэр потерял счёт времени. Наконец карета остановилась. Его вывели наружу, помогли подняться по ступеням, провели через несколько коридоров. Затем мешок сняли. Айзергин оказался в роскошной гостиной, отделанной тёмным деревом и бархатом. В камине потрескивал огонь, отбрасывая зловещие блики на портреты в золочёных рамах. За массивным письменным столом сидел мужчина лет шестидесяти — Рудольф Шнайдер, глава лондонского преступного мира, человек, благодаря которому Айзергин когда‑то получил кресло мэра. Шнайдер был одет безукоризненно: чёрный костюм, белоснежная рубашка, на пальце — тяжёлое кольцо с чёрным камнем. Его лицо, испещрённое шрамами, хранило выражение холодной расчётливости.

— Присаживайтесь, мистер Айзергин, — указал он на кресло напротив. — Вижу, вы обеспокоены.

Мэр опустился в кресло, стараясь унять дрожь в руках.

— Мистер Шнайдер, сэр, дело плохо, — начал он. — Полиция его не нашла. Он словно призрак: стоит нам загнать его в угол — он исчезает из виду!

Шнайдер усмехнулся, постукивая пальцами по столешнице.

— Одно я знаю точно, — произнёс он низким, хриплым голосом. — Он никакой не призрак, а всего лишь человек, который, походу, затаил на нас злобу.

— Не знаю, кто он, — продолжил мэр, — но вы должны обеспечить мне защиту!

— Защиту? — Шнайдер откинулся на спинку кресла, изучая собеседника ледяным взглядом. — Хм, а разве мэру нужна защита от самого Дона? У вас и без меня достаточно тех, кто может о вас позаботиться.

— Да, конечно, безусловно, — поспешно согласился Айзергин. — Но народ подумает, что я как‑то связан с вашими людьми и прочими преступниками.

— А вы разве не преступник, мистер Айзергин? — голос Шнайдера стал жёстче. — Если поглядеть в ваше прошлое, то вы такой же преступный деятель, как и я. Так что не вам говорить о преступлениях.

Мэр почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.

— Вы меня, конечно, извините, многоуважаемый Дон, — произнёс он с трудом, — но я не хочу обсуждать моё прошлое.

— Да вы меня тоже извините, что я припомнил, откуда я вас вытащил, — Шнайдер слегка наклонился вперёд. — Есть предположения, кем может быть наш мститель?

— Два варианта, — вздохнул мэр. — Но, правда, безнадёжные.

— И почему же?

— Один мёртв уже двадцать лет, а другой просто не способен на убийство. Хотя я склоняюсь к первому — считаю, что он выжил.

— Он не мог выжить, — отрезал Шнайдер. — Ты же сам видел, как горел вместе с театром.

— А что, если это не так? — тихо спросил Айзергин.

— Не будем об этом, — Дон махнул рукой. — Кто второй?

— Самый лучший хирург Англии, вы его знаете.

— Да, ты прав, — Шнайдер задумчиво покрутил кольцо на пальце. — Он не способен на убийство.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Пламя в камине вспыхнуло ярче, отбрасывая причудливые тени на стены. Мэр почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Что ж, — наконец произнёс Шнайдер, — на сегодня достаточно. Мои люди отвезут вас на благотворительный бал. И по вашему запросу — предоставят охрану.

Он хлопнул в ладоши. В дверях тут же появились двое телохранителей.

— Позаботьтесь о нашем уважаемом мэре, — приказал Дон.

Айзергин поднялся, чувствуя себя опустошённым. Он поклонился и направился к выходу, но у самой двери Шнайдер окликнул его:

— И помните, мистер Айзергин: в этой игре нет победителей, есть только те, кто ещё не проиграл. Удачи вам на балу.

Мэр вышел, сопровождаемый телохранителями. Карета уже ждала у подъезда. Он сел внутрь, и экипаж тронулся, унося его прочь от особняка, от мрачных разговоров и от человека, который когда‑то дал ему власть — а теперь напоминал, какой ценой она была получена.

А тем временем отец и дочь пришли на благотворительный бал. Эмили вошла в бальный зал и на мгновение замерла, ослеплённая блеском сотен свечей, отражавшихся в зеркалах и хрустальных люстрах. Воздух был напоен ароматами дорогих духов, воска и цветов — роз, лилий и орхидей, расставленных в высоких вазах вдоль стен. Девушка слегка засмущалась — она никогда прежде не бывала на подобных мероприятиях. Шёлк её алого платья приятно струился по коже, но в то же время казался непривычно тяжёлым и сковывающим. Владислав, заметив её замешательство, мягко коснулся плеча дочери.

— Пройдись по залу, — шепнул он. — Познакомься с кем‑нибудь. Возможно, ты найдёшь здесь нового друга… или даже вторую половинку.

Эмили кивнула, стараясь скрыть волнение, и направилась вглубь зала. Владислав же остался у колонны, наблюдая за дочерью с лёгкой улыбкой, пока к нему не приблизилась высокая фигура в безупречном смокинге.

— Надо же, это же сам Владислав Дум — лучший хирург во всей Англии, — произнёс Ричард Брут, протягивая руку.

— Ричард Брут, рад вас видеть, — Владислав ответил на рукопожатие, отметив про себя холодный блеск в глазах собеседника.

— Взаимно, сэр. Вы однажды оперировали моего отца, — напомнил Брут.

— Я помню, — голос Влада чуть смягчился. — И мне искренне жаль, что он умер. Примите мои соболезнования, милорд.

— Спасибо, — Ричард слегка склонил голову. — Вы тоже примите мои соболезнования. Я слышал, что случилось с вашей женой. Это ужасно.

Владислав на мгновение сжал челюсти, но быстро взял себя в руки.

— Благодарю, — произнёс он ровным тоном. — Однако я благодарен тому, кто убил убийцу моей жены.

— Да уж, — Брут чуть прищурился. — Я о нём слышал. Его, кажется, зовут Кровавый Доктор?

— Да, — Владислав кивнул. — И я восхищаюсь его мастерством.

Ричард слегка приподнял бровь.

— Это каким же мастерством? — уточнил он.

— Преступник очень хорошо обращается с хирургическими инструментами, — пояснил Влад. — Его разрезы идеальны. Видно, что человек знает анатомию.

— Откуда вы знаете, каким оружием он пользовался? — в голосе Брута прозвучало неподдельное любопытство.

— Полиция однажды попросила меня взглянуть на тела как эксперта, — признался Владислав. — Я консультировал их недолго. Потом нашли замену, но, должен заметить, тот специалист не столь умелый, как я.

— Понятно, — Ричард задумчиво провёл пальцем по краю бокала с шампанским. — А я вот ещё слышал, что в Англии есть убийца женщин. Что вы можете о нём рассказать?

— Вам правда интересно? — Владислав слегка наклонил голову.

— Ну да, — Брут пожал плечами. — Хочется знать, что думают другие люди о таких вещах.

Владислав окинул взглядом зал — сверкающие люстры, танцующие пары, шум разговоров. Где‑то среди этого блеска могла скрываться угроза, о которой он пока не догадывался.

— Лично я думаю, что у него расстройство личности, — наконец произнёс он. — Возможно, он считает, что в нашем мире нет места таким «слабым», как женщины. Или же это что‑то личное — месть, одержимость, травма прошлого. В общем, псих, жаждущий внимания. А как вы думаете?

— Не поверите, но я думаю точно так же, — с едва уловимым оттенком гнева ответил Ричард и поспешил сменить тему. — Я слышал, что вы родом из России. Это правда?

— Да, всё верно, милорд, — Владислав сделал глоток вина, стараясь не выдать внутреннего напряжения.

— Почему вы уехали из России? — продолжил расспрашивать Брут.

— На моей родине не очень спокойная обстановка, — Владислав говорил уверенно, но взгляд его на мгновение скользнул в сторону, где танцевала Эмили. — Намечается что‑то вроде революции.

— Почему вы так уверены? — Ричард подался вперёд, словно пытаясь уловить малейшую деталь в интонации собеседника.

— Потому что я знаю об этом, — Владислав понизил голос. — Ко мне приходил один человек с предложением свергнуть нынешнюю власть, дабы создать демократическое государство.

— Вы, как я понимаю, не согласились?

— Верно, я отказал ему, — Владислав поставил бокал на столик. — Он говорил, что сделает всё для народа. И знаете, что я думаю?

— Что? — Ричард внимательно следил за выражением лица собеседника.

— Почти ничего не изменится, — Владислав усмехнулся, но улыбка вышла горькой. — Да, он свергнет императора. Да, он даст свободу народу. Но власть всё равно останется. Кто‑то будет править, и у этой свободы будут свои ограничения. Поменяются только игроки, а вот план игры останется прежним.

— Что ж, ясно, — Ричард сделал паузу, изучающе глядя на Влада. — Но причина, по которой вы покинули Россию, не в этом. Вы боитесь за свою дочь, что это коснётся её.

Владислав замер на мгновение, затем медленно кивнул.

— Верно. Если бы её в это втянули, с ней случилось бы то же, что и с декабристами.

— Вы и о них тоже знаете?

— Мне мой дедушка рассказывал о них, — Владислав чуть расслабился, вспоминая прошлое. — Он был помощником царского врача, а император делился с ним историями из своей жизни.

В этот момент оркестр заиграл новый вальс, и зал наполнился шуршанием платьев и стуком каблуков. Эмили, заметившая, что отец занят разговором, улыбнулась какой‑то молодой паре и сделала шаг в их сторону. Владислав проводил её взглядом, и на мгновение в его глазах мелькнуло что‑то тревожное — словно он предчувствовал, что этот вечер принесёт новые испытания. Ричард Брут проследил за его взглядом, затем снова повернулся к Владу и едва заметно улыбнулся.

— Похоже, ваша дочь прекрасно вписывается в общество, — заметил он. — У неё большое будущее.

Владислав кивнул, но в груди его нарастало странное беспокойство. Их разговор Владислава и Ричарда Брута прервался появлением Эмили в сопровождении новой подруги. Девушка лучезарно улыбалась, но, встретившись взглядом с Ричардом, вдруг замерла на мгновение — щёки её слегка порозовели, а пальцы невольно сжали край платья. Ричард, до этого державшийся с присущей аристократу невозмутимостью, тоже словно потерял самообладание: его поза стала чуть более напряжённой, а в глазах мелькнуло что‑то, напоминающее смущение. Владислав, наблюдавший за этой сценой, едва заметно улыбнулся. Он сразу понял, что между молодыми людьми вспыхнуло то самое чувство, которое невозможно подделать или скрыть. Их взгляды, короткие паузы в разговоре, едва заметные улыбки — всё это выдавало зарождающуюся симпатию. Ричард Брут и в самом деле ощутил, как внутри него разливается непривычное тепло. Эмили, в своём алом платье, с лёгким румянцем на щеках, казалась ему воплощением чего‑то чистого и светлого — словно луч солнца, пробившийся сквозь туман лондонских улиц. А Эмили, в свою очередь, поймала себя на мысли, что Ричард выглядит не просто как светский денди, а как человек с глубокой, непростой душой, скрытой за безупречными манерами. Их новая знакомая, Елизавета, казалось, ничего не замечала — или, точнее, не желала замечать. Она беззаботно оглядывала зал, поправляла локоны и улыбалась проходящим мимо кавалерам, словно происходящее между Эмили и Ричардом её совершенно не касалось. Владислав тактично отошёл в сторону, оставив молодых людей наедине, и подошёл к Елизавете. Та обернулась, слегка удивлённо, но тут же расплылась в приветливой улыбке.

— Елизавета Хартвелл, к вашим услугам, — представилась она, слегка приседая в реверансе.

— Владислав Дум, — кивнул он, изучая девушку взглядом опытного врача. В её поведении читалась наивная непосредственность, не испорченная светскими условностями.

Несколько мгновений они просто стояли и смотрели друг на друга. В зале гремела музыка, пары кружились в вальсе, сверкали бриллианты и шёлк, но для них двоих время будто замерло. Владислав пытался понять, что за человек перед ним, а Елизавета, похоже, терялась под его внимательным взглядом.

Тем временем Ричард, набравшись смелости, предложил Эмили потанцевать. Она кивнула, стараясь скрыть волнение, и вложила свою руку в его ладонь.

— Вы прелестны, Эмили, — тихо произнёс Ричард, когда они закружились в ритме вальса. Его голос звучал непривычно робко, почти неуверенно.

— Спасибо, — улыбнулась она. — И вы тоже… выглядите очень достойно.

Сначала они танцевали молча, избегая смотреть друг другу в глаза, но постепенно неловкость отступала. Через минуту оба уже свободно улыбались, обменивались короткими фразами, смеялись над какими‑то незначительными замечаниями. Ричард рассказывал о своих путешествиях по Европе, а Эмили делилась впечатлениями от недавно прочитанной книги.

Владислав наблюдал за ними с тёплой, но в то же время тревожной улыбкой. Сердце отца радовалось: он видел, что дочь счастлива, что рядом с ней достойный молодой человек. Но в глубине души нарастало беспокойство. Где‑то в тёмных уголках его сознания, за гранью рационального, зазвучал голос — холодный, безжалостный, знакомый до боли. Голос Бэстиана.

— «Убей её, — шептал он. — Убей, пока не поздно. Иначе она узнает. Узнает всё. И тогда конец тебе. Конец всему».

Владислав сжал кулаки, пытаясь отогнать эти мысли. Он знал, что это не его собственные желания, а отголоски той тьмы, что поселилась в нём после гибели Маргариты. Но чем сильнее он сопротивлялся, тем настойчивее становился голос. Он звучал всё чётче, всё громче, будто пытаясь прорваться сквозь барьеры его воли.

— «Она слишком близка к разгадке. Она уже что‑то подозревает. Убей, пока не стало слишком поздно».

Владислав глубоко вдохнул, стараясь сосредоточиться на музыке, на лицах гостей, на улыбке дочери. Он должен был оставаться здесь и сейчас, в этом зале, рядом с Эмили, а не в той тьме, что грозила поглотить его. Но голос не умолкал.

Эмили и Ричард продолжали кружиться в вальсе, и с каждым поворотом неловкость первых минут таяла, словно туман под утренним солнцем. Музыка струилась вокруг них — величественные аккорды Штрауса наполняли зал, подхватывали пары и несли их в танце. В свете хрустальных люстр глаза Эмили искрились, а алое платье вспыхивало, как уголёк в ночи.

— Кто подбирал вам платье, Эмили? — спросил Ричард, слегка наклоняясь к ней. Его голос звучал мягко, почти интимно, перекрывая гул зала.

— Мой отец, — улыбнулась она. — А что? Что‑то не так?

— Нет, всё прекрасно, — Ричард на мгновение замялся, но затем добавил с искренней теплотой: — Но больше всего прекрасно ваше лицо. Без всякого платья оно было бы столь же восхитительно.

Эмили почувствовала, как щёки заливает румянец.

— Спасибо за комплимент, милорд, — тихо ответила она.

— Да бросьте, — Ричард чуть улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что‑то озорное. — Какой я вам милорд? Для вас я просто Ричи.

— Как скажете, Ричи, — Эмили рассмеялась, и этот смех прозвучал легко и свободно. — Тогда для вас я просто Эми.

— Хорошо, Эми, — Ричард рассмеялся в ответ. — Какие у тебя на завтра планы?

— Ну, во‑первых, работа, — призналась она, чуть понизив голос.

— Ого, — брови Ричарда удивлённо приподнялись. — А что за работа, если не секрет?

— Детектив, — Эмили произнесла это почти шёпотом, ожидая реакции.

Ричард на мгновение замер, затем громко рассмеялся — искренне, без тени насмешки.

— Вот это номер! — воскликнул он. — А ты, оказывается, первая девушка в нашей лондонской полиции!

— А‑ха‑ха… — Эмили тоже рассмеялась. — А ты забавный. И милый.

— Ты тоже, — Ричард посмотрел на неё так, что у Эмили перехватило дыхание.

В этот миг музыка замедлилась, перетекая в заключительные аккорды. Ричард сделал шаг ближе, и прежде чем кто‑либо из них успел осознать, что происходит, их губы встретились в лёгком, трепетном поцелуе. Зал замер. Кто‑то из гостей ахнул, кто‑то зашептался, но для Эмили и Ричарда весь мир сузился до этого мгновения — тёплого, настоящего, полного обещаний. Когда они отстранились, вокруг уже раздавались одобрительные возгласы, аплодисменты и даже свист молодых офицеров, приглашённых на бал. Ричард, слегка покраснев, поклонился, а Эмили, пряча улыбку, присела в реверансе.

Остаток вечера они провели вместе — разговаривали, смеялись, танцевали снова и снова. Ричард рассказывал о своих путешествиях по Европе, о музеях Флоренции и замках Шотландии. Эмили делилась историями из полицейской практики — осторожно, опуская самые мрачные детали, но увлечённо описывая, как распутывает загадки.

Ближе к полуночи Владислав, стоявший у колонны, почувствовал, как тяжесть в груди становится невыносимой. Голос Бэстиана вновь зазвучал в его сознании — громче, настойчивее:

— «Она слишком близко. Она уже что‑то подозревает. Убери её, пока не поздно».

Он сжал кулаки, пытаясь отогнать эти мысли, но тревога не уходила.

— Эми, нам пора, — негромко окликнул он дочь.

Эмили обернулась и увидела бледное лицо отца. В его глазах читалось что‑то, чего она не могла понять — смесь тревоги, вины и боли.

— Конечно, папа, — она подошла к нему, взяла под руку. — Ричи, нам нужно идти.

— Я провожу вас до кареты, — тут же предложил Ричард.

Они вышли на улицу, где ночной Лондон окутал их прохладной дымкой. Фонари отбрасывали жёлтые круги света на мостовую, а где‑то вдали слышался стук копыт и скрип колёс. Ричард помог Эмили и Владиславу сесть в карету. Когда кучер уже нетерпеливо произнёс:

— Нам пора.

Ричард задержал руку Эмили в своей.

— Я сейчас, — сказала она кучеру, не отрывая взгляда от его лица.

— Что ж… До встречи, — произнёс Ричард, и в его голосе прозвучала искренняя грусть.

— До встречи, — повторила Эмили, и карета тронулась, унося её прочь.

Владислав откинулся на спинку сиденья, закрыв глаза. Эмили, всё ещё сияющая, повернулась к нему:

— Папа, он замечательный, правда?

— Да, — глухо ответил Владислав. — Да, он хороший человек.

Но в голове его голос Бэстиана не умолкал:

— «Хороший человек не должен знать правду. И она не должна. Убери её. Убери…»

Эмили, не замечая внутреннего смятения отца, смотрела в окно, на огни ночного Лондона, и улыбалась. Она не знала, что этот вечер стал началом чего‑то гораздо более сложного и опасного, чем она могла себе представить.

Вернувшись домой, Владислав молча поднялся в свою комнату. Усталость навалилась на него тяжёлым грузом — не физической, а душевной, выматывающей, разъедающей изнутри. Он рухнул на кровать, не раздеваясь, и почти мгновенно провалился в беспокойный сон, прерываемый отголосками голоса Бэстиана.

Эмили же не могла уснуть. Она сидела на краю кровати в своей комнате, обхватив колени руками, и смотрела в окно, за которым мерцали редкие огни ночного Лондона. Мысли крутились вокруг Ричарда: его улыбка, мягкий взгляд, тот трепетный поцелуй… Сердце замирало при воспоминании, а на губах сама собой появлялась улыбка. Она перебирала в памяти каждое слово их разговора, каждый взгляд — и не могла нарадоваться тому, что встретила такого человека.

Ричард Брут тоже не мог забыть Эмили. Её образ преследовал его, мешая сосредоточиться на привычном деле. Под его роскошным особняком, скрытым от посторонних глаз, находился огромный подвал — мрачное, сырое помещение с каменными стенами и низким потолком. Здесь, за толстыми решётками, томились пятнадцать молодых девушек. Вдоль стен тянулись инструменты для пыток, на крюках висели цепи, а в углу стояла печь, в которой иногда нагревали железные прутья. Для пленниц это был настоящий ад: дни и ночи, наполненные болью, страхом и отчаянием. Для Ричарда же — источник извращённого наслаждения. Он спускался сюда почти каждый вечер, чтобы утолить свою тёмную жажду. В эту ночь он выбрал троих. Их крики эхом отдавались в каменных стенах, смешиваясь с его хриплым смехом. Ричард наслаждался каждой секундой — но что‑то изменилось. Впервые за долгие годы его мучило странное чувство, похожее на стыд. Образ Эмили всплывал перед глазами, словно укоряя его.

— «Она не должна узнать, — думал он, стискивая зубы. — Она не должна видеть меня таким».

Любовь, которую он почувствовал к Эмили, разъедала его изнутри, как кислота. Она противоречила всему, чем он жил, всему, что делало его тем, кто он есть. Его сущность, пропитанная жестокостью и тьмой, отчаянно сопротивлялась этому чувству. Оно было слабым, уязвимым, человечным — а он привык быть хищником. Но чем сильнее он пытался подавить его, тем ярче оно разгоралось. В конце концов, измождённый борьбой, Ричард всё же заснул — с кошмарами, в которых Эмили смотрела на него с ужасом и отвращением.

Тем временем Владислав, несмотря на усталость, внезапно проснулся. Голос Бэстиана снова звучал в его голове — отчётливо, властно, безжалостно:

— «Ты знаешь, что должен сделать. Найди убийцу. Убей его. Очисти город от скверны».

Доктор сжал кулаки. Он знал, что сопротивляться бесполезно — призрак не отступит. Поднявшись, он быстро оделся, проверил содержимое карманов: нож, дубинка, удушающая верёвка. Всё на месте. Лондон в этот час казался вымершим. Туман стелился по мостовой, фонари отбрасывали тусклые круги света, а из переулков доносились подозрительные шорохи. Владислав шёл медленно, прислушиваясь к каждому звуку. Внезапно он услышал сдавленный вскрик. Заглянув за угол, он увидел сцену, от которой кровь закипела в жилах: высокий мужчина прижимал к стене молодую женщину, грубо хватая её за руки. Та пыталась вырваться, но силы были неравны. Не раздумывая, Владислав бросился вперёд. Подкравшись сзади, он с силой ударил нападавшего по затылку дубинкой. Тот рухнул на мостовую без звука.

— Спасибо вам, — прошептала женщина, дрожа всем телом.

— Лучше бегите, — коротко бросил Владислав.

Она тут же бросилась прочь, растворяясь в тумане. Доктор склонился над бесчувственным телом. Перевернув мужчину на спину, он замер. Это был Кригер Дотс — тот самый, кого он искал последние недели. На лице Владислава появилась холодная улыбка. Он без труда дотащил бессознательное тело до своего тайного ангара — старого склада на окраине города. Уложив жертву на хирургический стол, он надёжно связал его по рукам и ногам. Затем, тщательно вымыв руки, надел белый фартук и резиновые перчатки. Инструменты блестели в свете керосиновой лампы — скальпели, зажимы, пилы. Каждый был отточен до идеальной остроты. Владислав медленно провёл пальцем по лезвию одного из ножей.

— «Время пришло», — подумал он, и голос Бэстиана одобрительно зазвучал в его сознании.

Владислав замер над хирургическим столом, его пальцы всё ещё сжимали рукоятку скальпеля. В тишине ангара, нарушаемой лишь тиканьем старых стенных часов и далёким шумом ночного Лондона, он снова услышал голос Бэстиана — на этот раз отчётливо, почти осязаемо, будто призрак стоял за его плечом и дышал в затылок.

— Надеюсь, он скажет нам, кто виновен в смерти твоей жены, — прошептал голос, холодный и безжалостный.

— А тебе‑то какое дело? — резко бросил Владислав, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Ты всего лишь моё психическое расстройство.

— Ты так думаешь? — голос звучал насмешливо, с едва уловимой издёвкой.

— Да! Всё, что ты говоришь, — это мои мысли! — Владислав сжал скальпель так, что костяшки побелели.

— Тогда здесь есть одно «но», — голос стал тише, но от этого ещё более зловещим.

— И какое? — Владислав почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Ты думаешь убить свою дочь, — произнёс Бэстиан с леденящей ясностью.

— Что?! — Владислав резко обернулся, словно ожидая увидеть фигуру призрака. Но за спиной никого не было.

— Ты сказал, что всё, что я говорю тебе, — это твои мысли, — продолжал голос, теперь звучавший почти торжествующе.

— Это не так, — пробормотал Владислав, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Вот видишь, — голос зазвучал с новой силой. — Я не твоё психическое расстройство. Я тот, кто поможет тебе в мести. Я тот, кто раскрыл твою истинную сущность.

Владислав опустил скальпель. Его дыхание участилось, а в груди нарастала странная смесь страха и облегчения. Он долго убеждал себя, что Бэстиан — лишь плод его больного разума, но теперь эта уверенность пошатнулась.

— А ты прав, — глухо подтвердил Доктор, и в его глазах мелькнуло что‑то тёмное, почти звериное.

В этот момент Кригер Дотс застонал и начал приходить в себя. Его веки дрогнули, затем он распахнул глаза и с ужасом уставился на склонившегося над ним Владислава.

— Доброй ночи, мистер Дотс, — произнёс Доктор с холодной вежливостью. — Полагаю, вы надеялись на иной исход событий в эту ночь.

— Вы… вы Кровавый Доктор? — хрипло выдохнул Дотс, пытаясь вырваться из пут, но верёвки держали крепко.

— Да, — Владислав слегка наклонил голову. — А по‑другому меня зовут…

— Прошу, не говорите мне, как вас зовут! — умоляюще перебил его Дотс. — Я не хочу знать!

— …Владислав Дум, — невозмутимо продолжил Доктор. — Думаете, что если вы знаете моё имя, то я убью вас?

— Я думаю, что вы меня пощадите в обмен на что‑то, — быстро проговорил Дотс. — Иначе вы бы убили меня, когда я спал.

— А вы правы, — с усмешкой произнёс Владислав. — Ты поручил нескольким людям убить одну женщину. За что?

— О какой женщине ты говоришь? — Дотс нахмурился, его взгляд метался по лицу Владислава, пытаясь уловить хоть намёк на то, куда клонит Доктор. — Я выполнял много заказов…

— Ты прекрасно понимаешь, о ком я, — голос Владислава прозвучал низко и жёстко, словно удар хлыста. Он наклонился ещё ближе, так, что их лица оказались в считаных сантиметрах друг от друга. — О Маргарите Дум. Моей жене.

Дотс побледнел. Его глаза расширились от осознания, а губы задрожали.

— А… да, теперь припоминаю, — прошептал он, сглотнув. — Да, был такой заказ. Но я лишь исполнитель, сэр, честное слово! Я не знал, кто она… не знал, что это ваша жена! Я просто выполнял работу.

— И что за работу тебе поручили? — Владислав сжал рукоятку скальпеля чуть сильнее, но не угрожающе — пока что, а скорее для того, чтобы унять дрожь в пальцах. — Говори чётко и без лишних слов.

— Устранить её, — Дотс закрыл глаза, будто пытаясь отгородиться от происходящего. — Мне сказали, что это обычная цель. Дама, мешающая чьим‑то делам.

— Кто дал тебе этот приказ? — Владислав почти прошипел эти слова. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах вспыхнул опасный огонь. — Назови имя.

— Если я вам скажу, меня убьют, — Дотс сглотнул.

— А если не скажешь мне, то я убью тебя, — Владислав наклонился ближе. — Поверь, лучше умереть быстрой смертью от рук твоих хозяев, чем от моих рук.

— Вы точно меня не убьёте? — в голосе Дотса звучала отчаянная надежда.

— Клянусь своей жизнью, я не убью тебя. Слово джентльмена, — Владислав произнёс это с такой убедительностью, что пленник, казалось, поверил.

— Хорошо, — выдохнул Дотс. — Это был мэр. Он приказал мне найти людей для этой работы.

— Спасибо за информацию, — Владислав выпрямился. — И забыл упомянуть, что обычно я убиваю всех своих пленников.

— Вы поклялись, что не убьёте! — Дотс в ужасе уставился на него.

— Я клялся не убивать тебя лично, — холодно произнёс Доктор.

Он отошёл к углу ангара и поднял большой деревянный ящик с прорезанным отверстием в крышке. Из‑под него доносилось мерзкое шуршание и писк — там копошились голодные крысы, которых Владислав собирал по канализациям и специально кормил мясом, чтобы усилить их жажду крови. Он поставил ящик над связанным Дотсом и открыл отверстие. Крысы, почуяв добычу, с писком начали выбираться наружу. Дотс закричал — дико, отчаянно, но его крик заглушил ящик, который Владислав опустил сверху. Через несколько минут крики стихли, сменившись мерзким чавканьем и хрустом костей. Спустя пять минут Доктор поднял ящик. От тела почти ничего не осталось — лишь обглоданные кости и клочья одежды. Владислав собрал останки в мешок, тщательно упаковал и, накинув плащ, вышел из ангара.

Ночной Лондон встретил его туманом и тишиной. Он шёл знакомыми переулками, пока не достиг полицейского участка. Оставив мешок у порога, он постучал в дверь и быстро скрылся в темноте. Возвращаясь к ангару, Владислав чувствовал странное опустошение. Голос Бэстиана молчал, но в груди клокотала ярость. Теперь он знал имя заказчика — мэр Айзергин. Но что это меняло? В мире, где добро и зло переплелись в кровавый узел, даже месть не приносила облегчения.