Агний. Записки неизвестного

Глава 1. Чем чёрт не шутит

Холод взирал на спину уходящей зимы, однако сам покидать место своего обитания не намеревался. Лишь завывал да бросался на замёрзший виноград, отчего ограда под растением шаталась и скрипела. Но жители хатки на окраине села к тому были привыкши, спали беспробудно.

Агний завертелся под колючим одеялом, запутался и, наконец, проснулся. Ему, городскому, сперва показалось, что некто стучит в окно. Поднявшись на локтях и присмотревшись, он понял: усохшие ветки винограда скребли стекло. Его обрамляла деревянная рама, выкрашенная в давно потрескавшуюся белую краску. Все здесь дышало старостью — как и хозяева дома.

Наступившая вдруг тишина, напротив, Агния не пугала. Парень отбросил одеяло в сторону, быстро сел и свесил ноги. Тепло улетучилось, по голым икрам побежали мурашки. На огромной подушке остался след от головы. Агний давно не видел уже таких подушек в современных магазинах. То тут, то там торчали гусиные перья, и острые очины кололись, как иголки. Белая наволочка, когда-то накрахмаленная, стала теперь мягкой и приятной к коже. Будто слежалась за много лет, но добротности не потеряла. Такая подушка и Агния, и детей его будущих переживёт.

Потянувшись, Агний услышал, как хрустнуло что-то в спине. Обернулся медленно, проверяя: не защемило ли. Взгляд скользнул по ковру, висящему над кроватью. Рядом стояла на тумбе швейная машинка “Гагара”. Алюминиевый голубой корпус покрывал слой пыли. Частички её летали повсюду, в солнечных лучах из окна они хорошо были видны.

Ступни коснулись деревянного пола. Агний размял пальцы на ногах — спал в шерстяных носках, дабы не застудиться. Вспомнил о дорогой сердцу подруге, которая эти носки и связала. Тут же, не медля, натянул брюки, майку и свитер. Не забыл и ремень — иначе ведь штаны свалятся. Не на чем им держаться: Агний — что черенок от лопаты — высокий, худой, местами треснувший, с одним сучком.

Покрутившись на месте, он взглянул на себя в зеркало. На лице отпечаталась подушка, в остальном — всё тот же чудак. К глазам ниспадали русые волосы, выгоревшие от солнца. Парень застал уже тот возраст, когда морщины маячат на горизонте, а молодость безвозвратно машет рукой. Агний нахмурился, убрал несколько прядей со лба. Отражение осталось стоять, не повторив движения.

— Доброе утро, Агний! — сказал вдруг человек по ту сторону зеркала. Агний отшатнулся. В отражении у него выросли рога, лицо вытянулось, нос обернулся свиным пятачком, а глаза налились красным. Вылитый чёрт. — Чтоб ты провалился, ха! — захохотал двойник, а потом снова стал обычным отражением, будто ничего и не было.

Спохватившись, настоящий Агний накинул колючее зеленое одеяло на дверцу шкафа. Отдышался, прикидывая, как с напастью бороться. Потом воззрился на икону, висящую в углу, неустанно наблюдающую. Перекрестился, хотя в Бога не верил.

— На всякий случай. Не пойми превратно, — прошептал он, задрав вверх голову.

Опосля схватился за край шторы, прикрывающей дверной проем, и вышел в зал. Пыль с занавески полетела в лицо — Агний приоткрыл рот, опустил голову и чихнул тихонько. Не успел даже разогнуться, в комнату вошла хозяйка и пригласила к завтраку.

Две рыбные котлеты, пшонка, ломоть хлеба и чашка крепкого чая привели Агния в замешательство. На завтрак он предпочитал стакан воды с галетой — большего позволить себе попросту не мог.

Меж тем, Агний выскреб из тарелки всё до последнего, подавился пару раз, обжег губы об эмалированную кружку — и выкатился, словно блин, на крыльцо.

— Я б так жил…— буркнул сам себе под нос.

Дом, несмотря на свои годы, выглядел приосаненным. Некогда саманная хата — теперь окрашенная, с шифером на крыше и утепленными окнами — радовала глаз. Двор пересекали металлические шнуры, заменявшие бельевые верёвки. На них покачивались взад-вперёд деревянные прищепки.

Меж домов виднелось море. Пенные барашки вздымались вверх и с плеском падали обратно. Оттого и ветер надрывный — вода-то рядом. Агний плотнее укутался в старенькое шерстяное пальто, шмыгнул носом и вернулся внутрь, в тёплую кухню.

Прошлым вечером он вывалился из полупустого автобуса на остановке и пешком шёл несколько километров до села. Его вызвонила намедни пожилая хозяйка — уговорила приехать. На памяти Агния это впервые, чтобы от газеты польза случилась толковая. Он ведь последние гроши на рекламу отдал. Соврал там в три короба: дескать, профессионально чертей изгоняет. Изгонять-то он, может, и изгонял. Да только не мастерски — от слова совсем. Однако объявление сработало. А раньше он думал, что газета годится только ботинки сушить под батареей или рыбу заворачивать.

Хозяйка жаловалась, мол: «бес замучил, пакостит, как пить дать: порчу соседи наслали». Агний ломал голову, как от нерадивого избавиться. Наблюдал за проказником. Тот рассыпал у хозяйского двора монеты, да притаился в ожидании. Агний, поднаторевший в кознях бесовских, на деньги плюнул. Чёрт запричитал за забором, а монеты в пыль разлетелись. Однако с мелкой подлостью бороться — скверну не искоренишь. Тут надобно средство посильнее.

— Через огород это соседи, шоб им пусто было! делим землю, делим, а поделить не можем. Итить их за ногу! — ругалась пожилая женщина.

— Не говорите так — в ответ порчу нашлете, — Агний помотал головой, опасаясь. — Слова, как птицы, разлетаются — не поймаете. Вот скажете «пусто», а злые силы услышат и заберут у человека всё. Оно вам надо — на своих плечах держать?

— Не надо…— хозяйка стушевалась в одночасье, села на стул. — Делать-то что? — Глаза её, полные печали, обратились к собеседнику.

— Ловить буду.

— Кого? — она выпучила глаза, зашептала. — Черта?!

— Нет, мужа вашего. Конечно, черта!

Будто учуяв, куда дело идёт, поганец досаждал пуще прежнего. Скот распугал — да так, что куры ни одного яйца не снесли за ночь. Корова молока не дала, собака в будку забилась, а кошки и вовсе со двора сбежали. Дверями хлопал, хозяйку за зад щипал, стекла бил, гоготал — средь бела дня то.

Агний до самого вечера за ним угнаться пытался — все попусту. Доставал из своего потрёпанного рюкзака средство за средством: молитвы, травки сушёные, окуривания, амулеты, банки-склянки. А чёрт только смеялся, как дитя малое.

В городе Агний был невостребован: редко случалось мелкую порчу снять или заговор, бородавку вывести, изредка за приворот взяться. Но подрабатывал он чаще то доставщиком, то грузчиком. А где пригождался нечистого изгнать, там зачастую молитвы хватало: дьявольщина бежала прочь по привычке. Ведь если человек умен в наше время, чтобы молитву на память помнить, значит, и по рогам не побоится дать.

Местного черта молитвы не брали. Агний совсем отчаялся — оставалось надеяться, что хозяева не выгонят их вдвоем метёлками со двора, и заслуженные гроши он получит.

Агний имел свое жилье, иногда бывал сыт и одет. Но трюфелей в винном соусе не пробовал. А хотелось. Что ж, зазорно к трюфелям стремиться? Отнюдь.

Рюкзак опустел, оружия почти не осталось. Да, героем быть — это не чужие прадедовские клады на огородах выискивать с лопатой, чтоб хозяева наследство поделили.

Парень встал с лавки, измерил шагами двор. К нему почти пришла идея, как одолеть черта, однако из тамбура неожиданно вышел наружу старый хозяин — в весьма странном облачении. Тело его покрывал резиновый костюм, и только присмотревшись, Агний понял: то рыбацкие одежки. Сапоги до пуза, длинный плащ, перчатки, засаленная шапочка набекрень, в руках — снасти. Не хватало только трёхболтовки — водолазного шлема. Не дать не взять — чудище из зарубежных мультфильмов начала двухтысячных. Старик выпалил:

— Ну чаво, Геракакел, пойдём на воду?

И квакнуть не успев, Агний получил в руки старые сапоги и оранжевую винцераду — моряцкий дождевик. На поверку плащ оказался дырявым в нескольких местах: через одну из дыр можно было руку просунуть мимо рукава — получилось два в одном, и жилет, и дождевик. При желании — даже палатка.

Запах винцерада источала ярчайший: рыбные головешки вперемешку с потом. Агний смирился со своей судьбой, облачился в резиновый скафандр и засеменил, будто пингвин, за стариком.

Путь к берегу лежал через низину и заброшенные дома. Добираться иным способом было опасно — повсюду крутые обрывы. Старик и Агний пробрались сквозь кустарники, пока первый пояснял: на воду выходить надобно затемно, чтоб никто не видел.

— Наше дело хитрое, — лепетал дед. — Когда колхоз жил еще, дышал, мы от колхоза ходили в море. А теперича чё — разогнали всех, как сидоровых коз, развалили. А жрать охота. Знаешь, пенсия какая у нас с бабкой? Побойся Бога — вслух говорить. Вот я, бывает, и ловлю, потихонечку. Потом продам перекупщику — какая-никакая, а деньга. Ты не шуми — целее будешь.

— Что это еще значит — целее буду? — Агний пыхтел, будто лошадь, загнанная в мыло.

— Голова наш сельский, бывает, с ружьем местных гоняет. А то ежели нас кто поймает повыше — ему же первому по шапке настучат. Вот он дело в свои руки и взял. Иногда отпускает. Ведомо ему, ясное дело, что мы рыбу ловим. Знает, где лодки, где снасти. А это он так — для правопорядка скалится.

Дед оттянул ветку дерева — и та больно хлестнула Агния по лицу. Парень сжал зубы, сморщился, как среда на пятницу, но не остановился. Шёл дальше, шаркая резиновыми сапогами друг о друга.

На берегу их встретило маленькое судёнышко, поваленное на бок. Лодка словно ностальгировала, лежа у воды. Старик бросил снасти, вытолкнул ялик на воду, и они с Агнием запрыгнули внутрь. Что-то в пожилом моряке навевало Агнию мысли о несправедливой старости: сейчас ты молод, а через мгновение твоё тело покроется старческими пятнами — и предаст тебя. Каково это — прожить полвека и ожидать свою смерть? Еще хуже: знать, что ничего ты в этой жизни не добился, никакого следа не оставил.

Ночной штиль опустился на море, ветер сошёл на нет. Ялик перекочевал в морские объятия без суеты. Агний посмотрел себе под ноги — он слышал, как вода бьётся о борта, словно они плывут в стеклянной бутылке из сказки. Старик размеренно грёб вёслами.

— Агнииииий…— послышался вдруг отовсюду шёпот тысячи голосов.

Побледнев, Агний скуксился. Казалось, дьявол уже лизал им пятки. Медовый голос песней растекался из сгустившейся тьмы. Старик, тем временем, спокойно продолжал грести, освещаемый лунным светом. Не слышал.

— Агнюшааа… Агнюшенькааа…— запел бесовской хор где-то далече.

Рюкзак с остатками какого-никакого оружия лежал в рундуке. Агний едва не хлопнул себя по лбу: додумался ведь сунуть под зад вещь, которую надобно в руках держать всегда.

А что, если не достану? Не успею? Господь всемогущий, какая глупая смерть. Что обо мне напишут в некрологе? У меня вообще будет некролог? «Умер, прищемив пальцы о крышку рундука»? «Погиб со стыда прежде, чем до него дотянулся дьявол»? «Не смог достать сумку, выпал из лодки, утонул»? Что ж я невезучий такой! Мама, роди меня обратно…

Старик замер, и вёсла повисли над водой. Он вперил немигающий взгляд за спину Агния. Лицо его приобрело выражение страшной гримасы, словно посмертная маска: рот скривился от ужаса.

Агний не обернулся. Лишь скукожился пуще прежнего. Чего только не умеет дьявол: ходить по воде, плавать, летать… Однако за ним всегда тянется могильный холод — кладбищенский. Вот и теперь Агний ощутил, как по загривку пополз мороз.

— Ах ты, вражина! — выругался старик и, вытащив весло из уключины, направил его за Агния. Лодка зашаталась, пошла ходуном.

Рванув вперёд, Агний оттолкнул спутника. Старик упал обратно на лавку, ударился головой о борт. Упав на колени, парень засуетился, открыл рундук и выудил на свободу сумку. Глаз не поднимал, хотя краем зрения увидел: две мохнатые лапищи схватились за борт. Следом показались рожки.

Наконец, найдя в рюкзаке нужное, Агний победно выудил руку: обсидиановые бусы, заказанные на «Честно.ру». В карточке товара продавец писал: в древности обсидиан использовали, чтобы уберечь от дурного глаза. Бусы отразят негатив, защитят от потустороннего воздействия. Подойдут медиумам, ворожеям и стилягам.

Парень стиснул в ладони оружие — и тут же спохватился.

Ведь нужно ещё прочесть заклинание! Ох, голова моя… Инструкция была в коробке с бусами, от производителя! А где коробка? Я забыл листочек?!

Развернулся, выдохнул протяжно — потому как чёрт уже перекинул одно копыто через борт. Не найдя иного выхода, намотал бусы на костяшки, замахнулся — да врезал неприятелю кулаком по свиному рылу.

Чёрт заверещал, что резанный, ухватил Агния за рукав плаща и потащил с собой в воду. Оба с плеском повалились за край ялика.

Одежда сразу потянула вниз, ко дну. Агний открыл глаза — перед ним замаячила скверная морда черта. Парень закричал и тут же захлебнулся. Последнее, что помнил: чёрт разинул рот тоже, сделался маленьким и замахал лапами, будто его тянуло куда-то прочь.

Очнулся Агний в лодке, отплёвываясь. Мокрый, как собака, он свернулся в клубок и задрожал, сжимая в ладонях бусы. Дед над ним хохотал вовсю, не чураясь уже быть услышанным.

Загорелся свет в доме на обрыве, ветер вновь зашумел, а старик всё потешался. Агний взглянул на распотрошенный рюкзак, тот лежал в ногах: высыпалась из мешочка волшебная соль, купленная на небезызвестном сайте за последнюю зарплату. Слёзы едва не покатились по щекам.

— Эх, дурачьё... Все мы такими были. Чай сегодня без рыбы останемся. Ну её — вернемся до дому, — старик сел на своё место и вновь размеренно начал грести, теперь уже к берегу.

— А этот где… мохнатый? — спросил внезапно Агний.

— Почем мне знать, уплыл, наверное. Я не видал. Сгинул — чёрт с ним, как говорится.

Вдвоем они вытащили лодку на сухой песок и побрели к дому, оставляя за собой мокрые следы на дороге. Пока небо краснело на горизонте, старик и Агний разделись во дворе и бросили вещи сушиться. Дед опустился на порожек, закурил, откашливаясь.

— Я, верно, не тот, кто вам поможет, — Агний пожал плечами, отвернулся. — Я тряпка. Только бородавки лечить гожусь.

— Почем тебе знать? А ежели утопил его — и всё, делу конец?

— Черти не топятся.

— Полно тебе, зачем коришь себя? Разве ж кто говорит, что ты помочь не сумел? Не утопил — так может, того… отправил подальше. Не видывал я никогда, за всю долгую жизнь, чтоб черту по морде съездили. Жизнью своей пожертвовал, чуть концы не отдал. Не тряпка ты вовсе, — старик поднялся с места кряхтя. — Пусть тебя Бог хранит.

Засветло Агний выпросил у хозяйки репу, проделал внутри дупло и засунул туда зажжённую свечу. Опосля постоял в каждом углу дома, нашёптывая молитвы. В конце концов репу оставил у окна на кухне: если нечистая сила решится заглянуть внутрь — наверняка испугается.

— Мне жаль, что вышло так. Замучил я вас. Можете не платить, — Агний в последний раз окинул хату взглядом.

Часть его желала остаться здесь. Проснуться рано, долго гладить рукой ковер, пальцем следуя за причудливыми узорами. Почувствовать приятный запах из кухни, где любовно пекут пирожки. Бередить угли в печке, греть над нею руки.

И слушать дом — ведь тот шепчет: трещат трубы от давления, скрипят половицы, ветви скребут по окнам. Агний прощался с жилищем и грусть одолевала его.

— Ну что ты, Агнюша, — сказала хозяйка и сунула ему пару купюр в карман пальто. — Приезжай, когда захочешь. Мы всегда рады.

Он дрогнул. Агнюшей его звала лишь бабушка — но она почила несколько лет назад. Один лишь внук похоронами озаботился, да пришел в последний путь проводить.

Хотя Агний родился в большой семье, с несчетным количеством тёток и дядьёв, никто из них не желал вспоминать о старой бабке-ворожее. Только когда квартиру делили — тогда и собрались все.

Тщетно пытались у Агния отобрать жилье, но бабка собственноручно всё на него оформила ещё при жизни. Разругались с родственниками — вновь друг о друге забыли.

И вот он стоял на ступеньках чужого дома, перебирая прошлое, словно песок через решето. А за что там цепляться, в былом? Как давно то было… Чужие люди ему рады, а свои — нет. Правильно бабка шептала в детстве: «Кто старое помянет — тому глаз вон».

Дорога вела к остановке. Агний брёл вперёд с пустой головой. Люди околачивались повсюду: кто-то вёл на выпас скотину, кто-то сидел на лавке у двора.

Как красива оказалась сельская природа, как размеренна жизнь. Агний улыбнулся. Сунул руку в карман — и оторопел: нащупал знакомые бусы. Те жгли пальцы адским огнем. Над самым ухом послышался далёкий шёпот вперемешку со смехом:

— Агнюша… мы теперь друзья.

Глава 2. Жили люди до нас, будут жить и после нас

Табличка «Мокрая Ржакса» пронеслась мимо. Агний уткнулся лбом в окно автобуса. Он устал: день с самого утра не задался. Впрочем, какой может выдаться удачный день, если единственный билет домой — на четыре утра?

Июльское солнце слепило глаза, но шторку одернуть ему не удавалось: зловредная маленькая девочка сзади дергала ткань на свою сторону. К тому же половину сиденья заняла тучная женщина и поставила под его ноги баулы. Агний вцепился в рюкзак, лежащий на коленях, и сидел, словно на иголках.

О том, что дом уже близко, напомнил резкий удар — автобус влетел правым колесом в яму. Агний подпрыгнул на месте и больно стукнулся лбом о стекло. В глазах зарябило. Он считал минуты до заветной автобусной станции, но автобус неожиданно затормозил прямо на дороге, посреди поля, у въезда в город. Табличка «Мокрая Ржакса» хотя бы утешала: могли ведь сломаться и в глуши.

Водитель выглянул из-за фанерки и объявил:

— Сдохли. Ждите.

Народ вяло возмутился, кто-то уже высыпался из автобуса. Агний решил не ждать, пока судьба соизволит доставить его домой, и выбрался наружу тоже. Он остановился у ступеней, поднял голову и глубоко вдохнул свежего воздуха. А потом тут же закашлялся — кто-то рядом закурил «РжакТабак».

Главным достоянием города был табачный завод. Рабочие особенно хвалили «РжакТабак» светлый —темный, говорили, подванивал. Потный мужик слева от Агния явно курил его: дым был не только едкий, но и густо-чёрный.

Агний не успел возмутиться — в спину прилетел баул. Он покачнулся и, под недовольные возгласы тучной женщины, отошел в сторонку.

— Нюня! А ну дай ей под зад! У, старуха, попутного ветра тебе в сраку! — заголосил чёрт из кармана.

Агний к этому уже привык. После неудачной рыбалки выяснилось, что черта засосало в бусы — те самые, с «Честно.ру». Ворожей даже снизошел написать продавцу хвалебный отзыв. Он таскал теперь бусы с собой повсюду. Нечистый временами развлекал его, редко даже советы давал. Однако чаще, конечно, ругался. Благо, слышал его лишь хозяин.

Парень принялся рассматривать округу. Если глядеть вперёд — так, чтобы не видеть ни людей, ни сломанный автобус, — красота природы действительно затмит любые жизненные перипетии. Агнию вспомнилась весенняя поездка на море: как он помогал пожилой паре изгнать черта, сидящего ныне в его кармане, и провел пару деньков в относительном спокойствии. Он всё-таки прикрыл глаза, немного поностальгировал, а когда открыл — понял, что обзор ему перекрыли. Мужик с сигаретой в зубах забрался в картофельное поле и подозрительно замер. Агний решил, что не хочет становится свидетелем осквернения кормовой культуры, и вышел на дорогу.

Постоял пару минут с вытянутой рукой — и вот уже ехал в блёкло-розовом «Рольсвагене» с толпой подростков. Сперва показалось, что это лучше, чем торчать на обочине, но вскоре он пожалел — отремонтированный автобус бодро обогнал их.

Подростки тащились ужасно медленно, черепаха — и та быстрее идет. Из динамиков тянулась унылая музыка, которая у Агния ассоциировалась с мелодией из «Ну, подожди!», где волк гипнотизирует кобру.

Агний вывалился из машины, едва та подползла к остановке у его дома. От машины потянулся дымок — не от капота, а от табака. Девушка с сигареткой в зубах высунулась следом за Агнием и отчеканила:

— Э, парень, а монета?

— Мир прогнил! Доколе?! Зачем я вообще пришел сюда?! И это я-то чёрт? Я?! Да вот же они, чертилы, перед тобой! — зарыдал чёрт, гремя бусами.

У остановки на коленях стоял нищий. Он протянул руки вперед, прохожие бросали ему монеты. Завидев Агния, тот поднял взгляд и прошептал:

— Подайте нищему…

— Прости, мил человек, я сам нищий, — быстро выпалил ворожей.

Ничего больше не оставалось, кроме как бросится в проулок — под яростные крики девушки из Рольсвагена. Дверь хлопнула, машина рванула с места. Однако, не проехав и десяти метров, встала в пробку. Послышался визг тормозов.

— Господь, если ты есть, спасибо за пробки в Ржаксе! — воскликнул от радости Агний и, споткнувшись, упал в лужу.

— Безбожник, — проворчала пожилая женщина, проходя мимо, пока Агний поднимался из лужи.

Что с этим днём с самого утра? Меня прокляли? Видимо, не обязательно быть проклятым — можно просто быть неудачником.

Зазвонил телефон. Агний в спешке сунул руку в карман заляпанного пальто, обжёгся о бусы — и, чертыхнувшись, сунул руку в другой. Но там оказалась дырка. Телефон провалился в подкладку.

— Ой, дурак… — заскулил чёрт, пока Агний кое-как вытаскивал мобильник.

— Ты что, чудо техники, ещё работаешь? — ворожей наконец открыл свою старенькую раскладушку, купленную в низкосортном салоне. На корпусе красовалась надпись: «Гоущи» — что бы это ни значило.

Агний ответил. Точнее — пытался ответить первую минуту, но ужасная связь мешала расслышать, что именно говорит собеседник. То ли это был очередной звонок с предложением ипотеки под ставку, сравнимую с продажей души дьяволу, то ли рекламная кампания вставных челюстей для пожилых.

Он уже почти отчаялся, когда наконец разобрал:

— Агний, я знаю, вы не общались последние лет так десять лет… но хоть на похороны приедь, будь человеком.

Слюна, подобно камню, провалилась в горло, царапая все на своем пути, раздирая глотку. Агний захлопнул раскладушку с остекленевшими глазами и поджал губы.

Когда борешься с нечистью, смерть не пугает. Она не пугает даже если видишь её проявления в людях — всё одно. Ведь вы с ней вроде вместе работаете, бок о бок.

Но едва она нарушает все ваши условности, негласные договоры, и приходит к твоим родителям, ты осознаешь: никаких договоров у вас не было. Лишь тобой одним выдуманная иллюзия благосклонности.

Личинки насекомых окружают себя шёлковым коконом, когда переходят к стадии куколки. Агний чувствовал себя таким насекомым — не только из-за того, что кокон вокруг будто сгустился, зарос и не давал звукам просочится. Его всё время словно пытался раздавить каждый прохожий. Он и сам себе был не по душе.

Агний сидел в материной квартире на старом красном диване, пропитанном сигаретным дымом. Даже в последние минуты жизни мама курила, как паровоз. Думала ли она о сыне в последние годы?

— Агний! Агний, чтоб тебя, полудурок! Очнись! Щас квартиру оттяпают — нам ничё не достанется! — вдруг ворвался в голову чёрт.

Отдаленно ворожей слышал, как тётки и дядья судачат о наследстве: делят между собой красные кастрюли в горошек, серванты и раскладной советский столик.

— И нечего добру пропадать, Ванюш, всё правильно. Ты машинку подогнал? Сейчас загрузим быстренько — и никаких проблем, — заговорщицки зашептала тётка Глафира своему мужу.

— Куда ты загрузишь! Я тебя саму загружу! Ты смотри — понаехали из своего Мухосранска и сразу тащить всё! — кричала из другого угла какая-то женщина, которую Агний видел впервые.

— Ишь, Ванюша, ты слышишь? Это когда Сухая Ржакса Мухосранском стала? Сиди на своём Мокром… — тут она не нашлась, как посильнее ударить, и решила, что самое время применить все свои познания об историческом происхождении Мокрой Ржаксы: — …сиди на своём Говнозере и не воняй!

Неизвестная тётка схватилась за сердце — да так и собиралась грохнуться на Агния, если бы тот не отодвинулся, уступив ей пространство для манёвра. Женщина завалилась на диван, распластала руки и, впервые обратив внимание на родственника, скривилась. Комната полнилась роднёй: какие-то лица Агний узнавал, но большинство пролетали мимо. Ему по-настоящему хотелось лишь одного — жалости к себе. Потому Агний согнулся, как личинка, уставился на носки и застыл. Смотреть на то, к чему руку приложила Декабрина, помогало успокоится. Споры на фоне продолжились.

Оказалось, Агнию не успели вовремя сообщить о кончине матери. Вспомнили о нём, похоже, в самую последнюю очередь — едва ли не прямо на похоронах. Потому когда заблудший сын примчался на кладбище, он с трудом поспел к началу прощания. Родственники, безусловно, погрустнели, завидев его. На Агнии было грязное пальто, а на лбу будто светилась надпись: «я — ваша причина побеспокоится о завещании».

Агний подошёл к гробу матери одним из последних. Украдкой огляделся — никому до него дела не было. Лишь батюшка стоял поодаль да разглядывал его с непроницаемым выражением. Агний кивнул — как кивают старым добрым знакомым. Тот ответил.

Сын наклонился над покойной, оставил на венчике поцелуй, и одновременно сунул руку под подушку. Пальцы нащупали свёрток — небрежно свернутая салфетка, внутри которой оказались волосы. На кладбище он никогда не ругался, но в этот раз едва сдержался. Хотелось ругаться на всех родственников разом. Покрыть их трёхэтажным матом и уйти, зловредно махнув полами плаща. Но плаща-то у него не было — только старое драное пальто.

Он вскинул взгляд на батюшку. Тот смутился, не произнеся ни слова. Кто-то подложил этот свёрток с умыслом — чтобы человек, чьи волосы здесь спрятаны, последовал за матерью Агния.

— Вот крысы. Ты проверь, не твоя ли грива. Не хватало еще. Помрешь, а я тут останусь куковать, — не унимался чёрт.

В квартире Агний не был много лет, но отлично помнил, где что лежало. Он разулся, тяжело сглотнул. Никто из родственников не удосужился блюсти традиции и порядки. Агнию самому пришлось завесить зеркала простынями и поставить в угол подоконника на кухне стакан воды.

— А кто менять его будет? — сказал Агний сам себе, но решил всё же оставить.

Он перевернул табуретки, на которых, по-видимому, стоял гроб. Да и все стулья заодно — чтобы покойная не вернулась. Потом снова подошёл к подоконнику и оставил рядом со стаканом корочку хлеба.

Почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Быстро сморгнул её — вдруг увидят чужие. Судачить станут.

А теперь сидел вот на диване, осматривал углы, где когда-то стоял за провинность, поглядывал на тот самый столик, за которым уроки учил. Старался не впасть в оцепенение снова.

Много лет назад мама выгнала его из дома, едва узнала, что сын унаследовал силы бабки. Не хотела иметь ничего общего со скверной. Агний умел ворожить, изгонять нечисть, видеть зло, призраков и прочую чернь. Он этих даров не искал, не просил, но обрел в одночасье. Пожаловался матери — и был услышан. Так просто: взять да отказаться от собственного ребёнка.

Носки спасали от тоски, но безмерно хотелось видеть и саму Декабрину — она бы, наверняка, нашла верные слова для происходящего.

Парень улыбнулся совсем слегка, краем губ. И правда, всё ведь очень просто: покуда он здесь сидит — никто ничего поделить не сумеет. Агний поднялся, прошёл мимо родственников, которые на деле оказались незнакомцами, и в последний раз оглянулся на квартиру, в которой провёл всё детство. Старался запомнить её не такой, какой она стала сейчас. Стереть из памяти.

— Агнюш, погоди, — из тёмного угла двинулась тень — тётя Рая. — Тут матушка тебе просила передать.

Агний так и застыл. Он уже обулся и пытался попасть рукой в рукав злополучного пальто. Ему до омерзения не нравилось, когда его называли Агнюшей — но сдержался, тётка уже протягивала невиданную доселе коробочку.

— Здравствуйте, тётя Рая. Я вас не видал на похоронах. Что там? — сиплым, не своим голосом заговорил Агний.

— Там — универсам! Там — мадам! Там… не придумал, — погрузился в раздумья чёрт.

— Часы там, — женщина перешла на шёпот. — Она мне сказала, только тебе их отдать можно. Мол, от бабки твоей ей достались, а ты знаешь, что с ними делать, верно распорядишься. В остальном... тебя в завещании нет. Думаю, ты и сам догадался.

Агний, будто чужой здесь всем, держал в руке красную коробочку с часами — не открывая её. Опосля сунул руку в карман, кивнул и на выдохе бросил:

— Прощайте, тётя Рая.

А потом спустился по лестнице, вышел на улицу и решился ехать к Декабрине, в больницу. Врачи местной районной больницы хорошо знали Агния. Он то притащит кого-то из ополоумевших, то сам придет, ляжет да скажет:

— Прокапайте, Богом молю… Погано.

И капают ведь, асклепианцы. Потому как выбора нет — капельница, что таблетка плацебо: от всех болезней лечит. А если, как главврач Агнию однажды шептал на ухо, плеснуть стопку водки — так и вовсе взлетишь на небеса и никогда более болеть не будешь. Агний, увы, ни в Бога не верил, ни водки не пил. Потому от него половина больницы сторонилась, а другая — уважала.

В больнице не было отдельного отделения для психов. Все лежали под капельницами одной пёстрой оравой: и алкоголики, и с помутнением рассудка, и простывшие, и с запором.

Он поднялся по ступенькам, отчеканил ботинками по красному кафелю и вдохнул запах лекарств. В коридоре было темно: горела пара тусклых жёлтых лампочек, а оконное стекло вдалеке света не давало совсем. Из-за полуоткрытых дверей доносились голоса, никого совсем не волновало, что в больнице давно воцарился проходной двор. Маленький городок и едва ли не сельская больница на его краю внушали одновременно и трепет, и волнение. Здесь всё было местечковое, домашнее. Однако умирать будешь — спасти не сумеют.

Декабрина в больнице жила, словно на правах гостьи: могла ходить где ей заблагорассудится, делать что хочется — лишь бы к нужному часу в палату возвращалась. Болезни у неё, как таковой, не было, и Агний понятия не имел, зачем девушка здесь.Однако ей нравилось, никто потому и не стал возражать. Такие уж они, районные больницы. Вопросов у Агния было куда поболее, нежели ответов. Он все порывался их задать каждый раз, как в больницу шёл. Да забывал о том, стоило ему Декабрину увидеть.

В конце коридора отворилась со скрипом отворилась. Показалась маленькая фигурка, которая вышла аккурат под лампочку. Свет ударил ей в глаза, она зажмурилась, поднесла руку ко лбу — и, вглядевшись в коридор, улыбнулась. А потом сорвалась вдруг с места, готовая снести любого на своём пути. Агний застыл, стараясь улыбаться — по его ощущениям, достаточно твёрдо. На деле выглядел он, наверняка, как полоумный. Разве что капельницы не хватало рядом.

Декабрина почти добежала, но неожиданно остановилась. Осмотрела Агния повнимательнее, с прищуром, и спросила:

— Что-то случилось?

— Нет, он всё такой же валенок сибирский, — подсказал из кармана чёрт.

Агний пожал плечами, не смог выдавить из себя слов. Только губы шевелились невнятно. Она ещё что‑то спрашивала, но он её уже не слышал. Наконец взял себя в руки, выдохнул:

— Мама умерла.

Хотел было глаза отвести, но не сумел. Они стояли под тусклой жёлтой лампой, доживающей свои последние дни. Декабрина моргнула, поникла. Её голубые очи, что два озера, остановились на лице друга. Чёрные волосы, подобно воде, струились по плечам. Она сделала шаг вперед, сунула руки под пальто и обхватила Агния, вжавшись щекой в грудь. Парень оторопел, попытался пристроить ладони куда-то, но в итоге попросту опустил Декабрине на плечи. Рассудил: ведь это их первое объятие, и, ежели не задумываться, почему — очень даже приятное.

Позади громко кашлянули, с хрипотцой. Агнию пришлось обернуться — прямо с повисшей на нём Декабриной. Знакомая медсестра сунула руки в карманы халата, застёгнутого на все пуговки, и кивнула насмешливо:

— Я, конечно, не против, но, может, уже женишься, а? Всё ходишь вокруг да около, пороги обиваешь… Уведут девку, ой уведут!

— Ты послушай, че тебе люди умные говорят, лошпед. Кому ты еще кроме этой чумной нужен то? — разбушевался чёрт.

Парень покраснел, как плитка под его ногами. С нечистью он запросто общий язык находил, но едва дело касалось женщин… Тут уж не упрекнёшь: Декабрина занимала добрую половину его головы. Ответить не смог — забулькал, словно котелок с кашей, и поспешно сомкнул рот, дабы не наворотить лишнего.

Смущение неожиданно сменилось немым негодованием. Ясное дело, о женитьбе он думал более других — но что мог предложить Декабрине? Однушку в аварийном доме? Выйдет девушка за него — и останутся оба сидеть в его драном пальто, огонь платежками за коммуналку разжигать.

Медсестра хмыкнула и отвернулась. Декабрина отстранилась с простодушной улыбкой — похоже, слова её совсем не задели. Все мирские дилеммы девушку словно не интересовали. А Агнию делалось невыносимо от этого: он откладывал, старался копить, а потом то пальто рвалось, то ещё какие-то дырки появлялись — то ли в одежде, то ли в жизни. И сказать Декабрине начистоту не мог — язык не поворачивался говорить ей, такой безмятежной и свободной, что у него не жизнь, а сплошное Говнозеро.

— А твои дела как? — спросил, только бы не молчать, как дурак.

— Ты ниче умнее не придумал? Етить меня в рога, — почти пролил скупую слезу чёрт на что получил в кармане тычок по самые бусы.

— О, здесь столько всего произошло! — Декабрина схватила его за руки и потащила вперёд по коридору. — Вчера дед окочурился, и я видела, как из него душа вылезает. Так корчился — жуть! Мне аж страшно стало! Ой… прости, я не подумала.

Она замялась, но Агний уверил, что всё хорошо. Ему нравилось слушать девушку, пусть даже, как он считал, была в ней долька сумасшествия. А может, и не долька вовсе… В истории её он не верил. Однако любовь способна заставить принимать любые стороны человека, пусть даже безумные.

— Ну, короче, он меня увидел и давай приставать. Выпрашивал там чего-то… Пришлось прочитать то заклинание, которое ты мне рассказал. Так он сразу вспыхнул весь, надулся как шар — и лопнул! У меня глаза на лоб полезли. Души обычно выходят и улетают, а этот, бедолага, все стены заляпал. Шуганул он меня нехило!

— Ну тоже мне нежная душонка, чья бы корова мычала… Ой! — крикнул чёрт, стоило Агнию снова сжать в кулаке бусы, да посильнее.

Декабрина дотащила его к столовой, где выпросила у поварихи чая. Теперь они сидели вместе на подоконнике в её палате, держа в руках гранёные стаканы. Чёрт разошелся на славу:

— Знаешь, как эту бодягу разливают, что вы пьёте? Нас такому в аду учат! В кастрюлю воды наливаешь, бросаешь туда один пакетик какого-нибудь «Сунь-хунь-вынь» за три гроша — и лей эту мачмалу всем в стаканы месяц, никто и не заметит. Сохранение бюджета учреждения, ха!

Агний опомнился, когда солнце засветило прямиком в глаза, день дошёл до середины. Он приподнял стакан и собирался было откланяться, но Декабрина остановила его.

— Ой, подожди, я забыла! Забыла, забыла! — Она сорвалась с подоконника, подбежала к тумбочке, на которой лежала пряжа со спицами, и выхватила из вороха ниток носки. — Я тебе связала, прошлые-то прохудились уж наверняка. У меня тут все в носках ходят, даже медсёстры в моих тапочках гоняют, а тебе всё забываю новенькие отдать.

— А девица то, носочный магнат, ты присмотрись, будешь, как за каменной стеной…

Декабрина сунула гостю в руки носки, разглядывая реакцию. Агний просиял — он знал, как нравится ей дарить людям подарки. К тому же он давно понял: чувства к Декабрине крепко-накрепко засели в его сердце.

Впервые Агний увидел её с пряжей на больничном подоконнике. Декабрина вертела в руках клубок жёлтых ниток, волосы спадали на лицо, длинные пальцы то и дело поддевали петли. А потом Декабрина заметила его, застыла и, улыбнувшись, схватила спицы. Так появились первые жёлтые носки, которые она протянула ему спустя пару дней, без всяких церемоний присев за его одинокий стол на обеде. Может, для неё это и было начало большой дружбы, но Агний себя не обманывал. Всегда знал, что влюблён — с самого первого мгновения, с жёлтой пряжи и её глаз.

Новые носки оказались зелёными — в тон глазам Агния. Декабрина не забыла то упомянуть и потребовала до дыр не занашивать, обещала новые связать. Попросила в довесок выбрать цвет пряжи для следующих, и парень интуитивно ткнул в красный — этот цвет сегодня будто преследовал его повсюду.

Они распрощались. Декабрина забрала стаканы, чтобы отнести в буфет, и перед уходом ещё раз обняла Агния. Зашептала в грязное пальто:

— Приходил бы почаще.

— Почему он, а не я! — завыло из кармана.

Агний чуть было не оцепенел снова — приходил ведь, и часто. Ежели знал, что можно чаще, то ночевал бы у неё на подоконнике. Но, наверное, поймут не так: много ли парней у окон душевнобольных девиц спят? Хотя… как тут ещё понимать? У его любви — жёлтый цвет, и пахнет она чаем.