Агитбригада

Вежливое предупреждение от автора

Не верьте!

Здесь всё безудержное враньё и выдумка: от первого – до последнего слова. И не говорите потом, что вас не предупреждали!

Очень небольшое вступление, но без него никак

В общем, всё это случилось за год до начала первой пятилетки.

В жаркий августовский полдень в славном городе N повесился счетовод акционерного общества «Южрудмонторг» Сидор Герасимович Капустин.

От него осталась только предсмертная записка, комната в коммуналке на улице Дизельной (двадцать кв. метров, окно с видом на набережную) и великовозрастный сын Генка, пятнадцати лет от роду.

В найденной рядом записке были лишь следующие строчки:

«Простите меня, товарищи!

Совесть вконец замучила. Всё. Не могу так больше. Я много злоупотреблял и растратил. Но концов не ищите, ведь я самый хитрожопый (зачёркнуто) лучший счетовод в СССР».

Подпись, дата.

Тем не менее срочно создали комиссию и принялась искать. Искали долго. Но, кроме гигантских счетов из модного столичного магазина «Мамбуринъ и сыновъя» за фильдеперсовые чулки, лифчики и прочее дамское непотребство, больше не нашли ничего.

Затем в городе N произошли и другие, не менее важные и масштабные события – так, супруга директора N-ской птицефабрики, женщина почтенная и возрасте, внезапно сбежала с фотографом Прошкой. Говорили, куда-то чуть ли не в Кисловодск, но это не точно. Или вот ещё хуже – старшая дочка председателя народного суда Авдотьина, внезапно остриглась и подалась в стенографистки. В это же время в реке Шайтанке нашли труп. Опознать утопленника не удалось. Ходили слухи, что это негодяй Прошка таки удрал от престарелой супруги директора N-ской птицефабрики, вернулся обратно в город и от невыносимых мук совести, утоп. Но более всего общество потряс последний случай, когда управляющий картонажной спичечной артелью «Дятел» Савва Илларионович Чванкин, придя поздно вечером из профсоюзного собрания, взял револьвер и застрелил сожительницу. На допросе вину свою товарищ Чванкин категорически не признавал, лишь хохотал зловещим голосом, да язвительно кукарекал.

Все эти события затмили нелепое происшествие с Капустиным, а потом и оно подзабылось. В коммунальную комнату на улице Дизельной сразу же заселили многодетного стахановца Заляпина, со слабоумной тёщей в придачу. А великовозрастного оболтуса Генку определили в трудовую школу при рабфаке, обучаться рабочей специальности.

К трудовой деятельности Генка оказался малопригоден. Был он ленив и безынициативен. Поэтому работы по его перевоспитанию предстояло много. В трудовой школе имени 5-го Декабря, как водится, его сперва определили в литейный цех, однако через три дня пришлось перевести в столярный, а ещё через день – в сборочный. В результате, пройдя малярный, жестяной, гончарный и фасовочный цеха (как любил шутить заведующий трудовой школой, – «семь кругов производственного ада»), Генка оказался в помощниках у Савелия Михайловича, или просто – Михалыча, вечно поддатого механика, который был когда-то знатным мастером, а нынче спился и в старом сарае ремонтировал моторы, дизель-генераторы, швейные машинки «Зингер», старые примусы, керосиновые лампы, дужки от очков и прочий ширпотреб.

Здесь, в обязанности Генки вменялось вовремя подавать Михалычу нужный инструмент, изредка мести мусор, по утрам в обязательном порядке бегать за чекушкой к хмурой кладовщице Никифоровне, и главное – не болтаться под ногами.

Так, в трудах и заботах прошло аж две недели, Генка вполне приноровился к такой жизни, когда однажды Михалычу притащили починить замысловатый буржуйский станок.

Михалыч походил вокруг, почесал лохматый затылок, поскрёб заросший щетиной подбородок и выдал вердикт:

– Эх, была-не-была! Починим! Чего уж там.

После этого он полдня священнодействовал над агрегатом, время от времени экспрессивно разражаясь на великом могучем. А под вечер, ароматизируя всё вокруг многодневным перегаром, беспардонно растолкал Генку, который бессовестно дрых на куче старых тюфяков, сваленных под навесом рядом:

– Пойдём-ка, подержишь! – хмуро буркнул Михалыч.

Генка вздохнул и нехотя поплёлся следом. Ему дали держать станок, пока Михалыч, помогая себе тихим матерком, ковырялся внутри. И тут Генка совершил ту самую роковую ошибку, из-за которой и закрутилась вся эта история, когда вдруг сказал:

– Михалыч, гля, оно искрит!

– Да не должно!

– Да, точно искрит!

– Вот ведь холера какая! Искрит! Генка, держи крепче, я сейчас! – с этими словами Михалыч бросился к распределительному щитку и повернул рычаг. Тотчас же раздался треск, жуткий генкин крик и от новенького станка посыпались искры.

– Твою ж мать! – ахнул Михалыч, – гамбец станку!

Он бросился к агрегату и попытался приподнять крышку, откуда валил густой едкий дым. Кашляя, отплёвываясь и поминая чью-то мать, он даже не обратил внимания, что Генка лежит замертво.

Через миг набежал народ, начались ахи, охи. И никто не заметил, как из странного агрегата сквозь дым вылетел синий такой светлячок и, немного покружив, залетел Генке прямо в голову. Буквально через миг из отдушины в сарае вылетел ещё один клочок света, только уже белый, и залетел Генке в грудь.

А потом Генку выгнуло дугой, затрясло, он пару раз тяжко вздохнул и раскрыл глаза.

Глава 1

– Генка, паразит, чего развалился?! Давай-ка лучше подержи!

С некоторым трудом я таки открыл глаза и попытался сфокусироваться – передо мной расплывалась хмурая небритая рожа в ореоле едкого дыма пополам с таким перегаром, что я аж закашлялся.

Глюк, что ли? Или сон?

– Генка, ипиегомать, вставай говорю! – потребовал глюк, и я закрыл глаза.

Авось дурацкий сон закончится.

Не нравится мне что-то такая пробудка. К тому же меня здорово мутило. И сердце кололо так, что и аж дышать было трудно. Или это от вонючего дыма так мерзко, не пойму.

Я опять закашлялся. Что-то странный какой-то сон, очень уж реалистичный.

– Да что за холера! – меня потрясли за плечо с такой силой, что глаза поневоле сами раскрылись. – Ты меня не случаешь, что ли! На держи!

Мне в руки сунули какой-то то ли кабель, то ли шланг. Я машинально ухватился.

– А теперь тяни, Генка! – заверещал глюк.

Так как глюк явно меня с кем-то спутал – я не Генка, а Олег, так что шланг я бросил. Послышался треск и ругань.

– Вот алеганская халява! Не удержал, адиот! Давай еще разок тяни!

Всё. Мне этот странный сон надоел до чёртиков.

Но глюк продолжал нудеть. Чем окончательно меня задолбал.

– Да отвяжись ты от меня! – не выдержал я: тут и так голова разрывается, ещё и глюк этот.

Вот интересно, что это со мной? Неужели я так напился? Или сошел с ума и сейчас меня колют каким-нибудь галоперидолом в дурке?

Когда-то ещё моя покойная бабка Лукерья говорила, что, если заблудился в лесу и водит тебя там по кругу, нужно лишь вспомнить, какого числа был чистый четверг – и сразу отпустит. В подобное народное творчество я не верил, но методика была триггером, поэтому я решил воспользоваться и вспомнить, кто я. Авось дурацкий сон пройдёт.

Не без труда, напрягая память, сквозь мутную головную боль, я начал вспоминать.

Итак, зовут меня Олег Борисович Ермаков. Мне сорок три года. Живу в Астрахани, но это в последние годы. Так-то судьба меня по всей стране помотала. Да и за её пределами доводилось частенько бывать.

По образованию я учитель химии. По первому образованию. Одиннадцать лет после педына добросовестно отработал в средней школе в одном небольшом городке Пермского края. Ушел оттуда, чему несказанно рад: педагогов постоянно не хватало, приходилось порой и по два классных руководства тащить, и заболевших учителей всех подряд подменять. Руководство считало так: раз ты, Ермаков не женат (я тогда уже был в разводе), значит время у тебя свободное есть, вот и подмени, что ты, не человек, что ли? Оттуда я ушел по двум причинам: после того, как на протяжении полугода пришлось регулярно подменять повадившегося уходить в запой учителя пения, и когда пошло новое поколение избалованных детишек, родители которых смотрели на учителей, как на аниматоров.

«Хватит!», – сказал я себе и написал заявление. О чём до сих пор не жалею.

Затем лет шесть был какой-то адский круговорот, я и аниматором в египетском отеле успел поработать, и частным репетитором, и охранником в строительной фирме, и даже креативным директором в одном московском издательстве. В последние годы подвязался на онлайн коучинг – хлебная работа, если ты в теме…

– Генка, сукин сын! – опять заверещал глюк, – что же ты кровь мою пьешь, мироед! Вот я на тебя в СТК* пожалуюсь! Там они тебя быстро на повестку поставят! Будешь ответ держать и враз шелковым станешь, как миленький!

Он еще что-то долго и угрожающе бубнил, и под этот бубнёж я с трудом встал на ноги и сделал первые пару шагов. При этом меня повело в сторону, и я чуть не запнулся о корыто с грязной водой. Бросив взгляд вниз, я увидел своё отражение на водной поверхности и мне стало совсем дурно: оттуда на меня хмуро пялился невысокий остроносый подросток, примерно лет четырнадцати-пятнадцати, скуластый и вихрастый, с нескладными руками и ногами.

Ещё один глюк? Или всё это было правдой?

Я ущипнул себя за руку так сильно, что слёзы чуть не брызнули из глаз – нет, это точно не сон. И не глюк. Стопроцентно.

А, значит, это правда. Значит, я действительно умер в моём времени и возродился здесь, как и сказал мне тот… похожий на Николая-Чудотворца, вредный дедок в балахоне и ботаническом веночке.

От воспоминаний меня отвлек шум – в сарай заглянула чумазая голова пацана в спецовке.

– Уйди кибениматери отседова! – заверещал глюк и угрожающе замахал руками.

– Так горит же что-то у вас. А Васька сказал проверить, может, помощь нужна, – растерянно ответила чумазая голова.

– Это у тебя, мироеда, мозги горят! И у Васьки твоего, простигосподи! Не видишь, исперимента у нас! Уйди с глаз моих, холера, а то шлангом щас перетяну!

Голова исчезла.

– Еле поразгонял их всех! Понабежали, адиёты! Вишь, любопытно им! – проворчал глюк и принялся ковыряться в обгорелом агрегате.

А я, морщась от головной боли, попытался вспомнить, что со мной произошло.

Сперва шло туго, но потом вспомнил, как летел на самолете (только забыл, куда? И зачем?), по проходу прошла стюардесса проверить, пристёгнуты ли ремни перед взлётом и всё остальное. В соседнем ряду бизнес-класса, через проход от меня и чуть по диагонали, сидел толстый мужик в дорогом костюме и очках в золотой оправе и тыкал пальцами в экран планшета. Стюардесса подошла к нему и сделала замечание. В ответ он её послал. Буквально. Грубо. Громко. Завязалась перепалка. Голос стюардессы зазвенел от обиды. В ответ мужик на неё замахнулся. Вокруг сидело много народу, в основном мужики, однако не вступился никто, более того, все достали смартфоны и начали снимать. Растерянная стюардесса продолжала тонким голосом уговаривать придурка. Тот вскочил и швырнул ей в лицо журналы и ещё какую-то макулатуру, которой вечно набиты карманы впередистоящих сидений. Затем схватил её за руку и потянул. Я встал и подошел к мужику, пытаясь привести его в чувство. Он был хорошо бухой. Я оторвал его руки от стюардессы и толкнул обратно на сидение. Дальше – тупой удар по голове сзади, боль – и темнота.

Следующая «картинка», когда я стою в каком-то помещении. Напротив меня ехидно ухмыляется странный дедок, в балахоне. Я уже упоминал о его сходстве с Николаем-Чудотворцем, только на иконах у Николая вид мудрый и серьёзный, а вредный дедок постоянно ржал как конь, да и вообще вид у него был диковатый и чудной. Особенно из-за тщедушного веночка на голове, который, казалось, сплели из остатков школьного гербария. Естественно, дедок ржал с меня.

– Ну это ж надо! Умудрился скопытиться в бизнес-классе самолёта! – захохотал он. – Вот чего тебе спокойно не сиделось, а Ермаков?

– Кто вы и откуда меня знаете? – спросил я.

– Неправильный вопрос, – надулся дедок и так мотнул головой, что чудом держащийся на его плешивой голове веночек чуть не слетел. – У тебя ещё две попытки.

– Где я?

– Осталась последняя попытка! – важно заявил дедок, но потом не выдержал и прыснул со смеху, – просрёшь её, как просрал свою прошлую жизнь – отправлю на утилизацию!

Я хотел спросить, что происходит, почему он утверждает, что я умер, на каком основании он так веселится и насмехается надо мной, но потом глянул на свои руки (есть у меня такая привычка, в моменты задумчивости смотреть на кисти рук) и внезапно обнаружил, что рук как таковых у меня нету! Точнее вместо рук какая-то газообразная субстанция. Ног и остального, кстати, тоже не было. Меня аж перемкнуло.

– Вооот, начинаешь уже соображать, – довольно заржал дедок, наблюдая мою реакцию. – Так я жду вопрос, Ермаков. Который когда-то был Олегом Борисовичем. А теперь просто Ермаков. Но и это ненадолго. Так что задавай свой вопрос поскорее и проваливай. Некогда мне тут каждому сопли подтирать. Вон ещё их сколько!

Он махнул рукой по направлению куда-то мне за спину.

Я обернулся – сзади меня клубились тени. Много-много теней.

И я задал вопрос:

– Что со мной будет дальше?

– О! Растём над собой! – развеселился дедок и поддёрнул балахон. – Что ж, так и быть, отвечу, раз вопрос правильный.

– Буду признателен, – вежливо ответил я, хоть и раздражал он меня жутко.

– У тебя есть три варианта, – прищурился дедок. – И от твоего выбора зависит моё решение. Итак, вариант «раз» – ты возвращаешься обратно в самолет, в самого себя. Проживёшь долгую жизнь. Вот только отросток позвоночника у тебя переломан в кашу в результате неудачного падения. Так что будешь сильно ограничен в движениях. Как кабачок.

Он опять мерзко захохотал над собственной шуткой.

– Кто лежит такой пузатый и в рубашке полосатой? Это вам не пустячок, это чудо-кабачок! – процитировал он известные детские стихи и ехидно растянул рот до ушей.

– А другие варианты? – спросил я. Странно, но ужаса, шока, паники и других подобных эмоций не было. Только раздражение, но и оно шло больше фоном, как-то слабо.

– Не торопи меня! – возмутился дедок.

Вот гад, только что сам торопил меня, а теперь…

– Что позволено Юпитеру, не позволено быку! – нравоучительно заявил дедок и пошамкал губами. – Так вот о чём я? А-а-а, вспомнил. Вариант «два» – ты возвращаешься обратно в самолёт и вселяешься в тело Прокофьева.

– Кто такой этот Прокофьев? – невежливо перебил дедка я.

– А это тот хмырь, чей охранник тебя так неудачно вырубил, – хихикнул дедок, – очень обеспеченный человек, счета в швейцарском банке, вилла на Мальте и всё такое. Вот только немного посидеть в местах, не столь отдалённых, придётся. Из-за тебя, между прочим.

Я поморщился, а дедок продолжал веселиться:

– А знаешь, выбирай второй вариант, Ермаков! Такого ещё у нас не было – отсидеть за собственное убийство.

– А третий вариант? – сквозь зубы спросил я.

– Да зачем тебе третий вариант, а, Ермаков? – осклабился дедок, – ну подумаешь, отсидишь… там недолго, года полтора получится, потом всё равно ведь выпустят под залог, или как там оно у вас называется. И будешь, зато, потом жить на Мальте, представь себе! Заведешь двух сисястых мулаток и станешь прожигать кровные накопления Прокофьева. А уж поверь мне, их у него немало и прожигать там есть что. Можно будет мулаток менять ежегодно. И даже ежеквартально.

– Озвучьте третий вариант, – упёрся я.

– Ну как знаешь, – фыркнул дедок, как мне показалось, несколько уязвлённо, – ты попадёшь в начало всей этой истории, в ребенка или подростка, и сможешь прожить всю жизнь, считай, заново. Вот только там условие будет, небольшое, да и уровень жизни, я тебе прямо скажу, так себе.

– Какое условие?

– Ой, не начинай, – замахал руками дедок, – давай делай выбор, а остальное потом объясню!

Я задумался.

– Так что, выбираешь Прокофьева? – хитро подмигнул мне дедок, сделал неприличный жест и молодцевато крякнул.

– Третий вариант, – неожиданно даже для себя, сказал я.

– Да ладно! – изумлённо вытаращился на меня дедок, – ты же шутишь, Ермаков, да? А ведь я серьёзно спрашиваю.

– Третий вариант, – подтвердил я.

– Слушай, – нагнувшись ко мне, нервно зашептал дедок, – у нас, конечно, так не принято, но спишем на то, что у тебя посттравматический синдром и стресс. На дебила ты, вроде, не похож. Значит, стопроцентно – шок у тебя. Так что давай ещё раз выбирай, заново, пока я добрый.

– Третий вариант, – упрямо сказал я и вокруг всё засверкало и что-то громко бамбамкнуло.

– Ой, дураааак! – опечаленно вздохнул дедок. – Но как знаешь. Назад возврата теперь нет. Время пошло…

– А какое условие? – напомнил я.

– Условие? – поморщился дедок, – условие, Ермаков, тебе вряд ли понравится. Но ты сам выбрал.

Он вредно захохотал.

– Время пошло, вы сказали, – поторопил его я.

– А, ну да, – оглянулся на уплотнившийся вокруг туман дедок, – условие простое, как яйца кота. Ты должен изменить ход истории, Ермаков.

– В смысле? – не понял я, – а можно поконкретнее?

– Ну ты же учитель истории, Ермаков, – сказал дедок, – вспомни школьный материал и действуй.

– Я вообще-то учитель химии, – возразил я.

– Странно, – нахмурился дедок, – у меня здесь отмечено, что истории. Врёшь, небось?

– Историю я немного во второй четверти в девятом «А» и десятом «В» заменял, когда Инна Викторовна болела, – сказал я, – но это так…

– Вот видишь, – обрадовался дедок, – что-то же знать, значит, должен. Про Ассирийское и Вавилонское царства слышал же?

Я неуверенно кивнул.

– Вся остальная история человечества во многом на них схожа. Запомнил? Вот и действуй. Спасешь семь леодров с осьмушкой душ человечьих и условия сделки будут выполнены.

– Да вы с ума сошли! – возмутился я, хоть и не представлял, сколько это в перерасчёте на нашу метрическую систему, но в любом случае, спасать души не входило в мои планы, да и не умел я. – Как вы себе это представляете?!

– Я вообще не представляю, как это возможно, даже теоретически, – заржал вредный дедок, – но ты сам себе этот путь выбрал, Ермаков. Сам! Вот и займись теперь. А не выполнишь – твоя душа отправится туда, куда лучше не надо. На утилизацию!

Он хлопнул в ладоши и, подняв голову вверх, крикнул:

– Сделка! Первый пошёл!

Вдалеке что-то опять бабахнуло, аж стены задрожали. Меня начало быстро всасывать куда-то вниз.

– Постойте! – закричал я, – а подарок?

– Какой ещё подарок, Ермаков? – изумился дедок, – радуйся, что хоть жить будешь. Вот тебе и весь подарок. Хотя ну её нахрен, такую жизнь. Что ж ты, дурень, не выбрал Прокофьева?

– Если есть условие – должен быть подарок! – упрямо продолжил гнуть свою линию я. – Тем более, что условие настолько сложное!

– Ай, ладно, уговорил, шельмец, будет тебе подарок, – вредно хихикнул дедок. – Только потом не жалуйся!

– Так что за подарок? – потребовал я, чувствуя, что засасывает всё больше и больше.

– Ты сможешь видеть… – важно начал изрекать дедок, но тут меня окончательно засосало куда-то в трубу, и я так и не услышал, что я там смогу увидеть.

Очнулся в дыму в каком-то сарае.

– Ты почему мне не отвечаешь, ипиегомать? – орал тем временем надо мной глюк.

Оказывается, пока я предавался воспоминаниям, этот чёртов глюк что-то мне говорил, но вот что – не знаю.

Поэтому всё, до чего я додумался – просто пожал плечами. Чем, видимо, выбесил глюка окончательно.

– Всё! Эй, Кузька! Кузька, холера, где тебя носит?!

В сарай тотчас же просунулось веснушчатое курносое лицо пацана лет десяти:

– Чего кричите, дядя Савелий? Туточки я.

– Вон, забирай этого мироеда и веди на СТК! – велел глюк, которого, оказывается, звали дядя Савелий.

– Так а чегой он натворил такого, что сразу на СТК? – удивился Кузька. – Дядь Савелий, может вы сами всё порешаете? Ну накажите его сами как-то. Зачем же сразу на СТК? Не по-людски поступаете…

– Поговори мне тут! – прикрикнул глюк, – У меня сердце, конечно, доброе, что я и сам не рад! Вот вы и пользуетесь, гады!

– Какая тут доброта, чуть что – на СТК сразу, – продолжал ворчать Кузька.

– А я вот расскажу, какая. Давеча, значит, шел я такой по дороге, гляжу – гусеница лежит, большущая такая, с рогами. Так я взял прутик и отнес её в лес, чтобы колёсами не раздавили. Вот я какой добрый. А ты говоришь… Но этот оглоед даже меня выбесил! Так что веди его на СТК и точка.

– Есть! – упавшим голосом пискнул Кузька и кивнул мне, – айда!

Я встал и вышел за ним.

Мой сопровождающий был одет в темную бесформенную одежду, а на правой руке у него красовалась красная повязка.

Мы вышли из полумрака сарая на улицу, и я аж зажмурился от обилия света. Передо мной, на противоположной стороне широкого двора, тянулось двухэтажное здание пустотелого бетона под черепичной крышей, весь двор пересекали аккуратно посыпанные песком или мелкой сероватой дресвой дорожки. Между ними были разбиты огромные клумбы. И хотя ассортимент декоративных растений был крайне скуден, но левкои, ромашки, бархатцы и петунии содержались исправно – нигде ни сорняка, все растения высажены ровно по линеечке и политы.

Где-то вдалеке, в деревушке за медленной рекой, прокричал петух. Со стороны складских помещений потянуло живицей и сосновой стружкой – там явно были деревообрабатывающие мастерские.

– Сам виноват, Генка, – вдруг тихо сказал мне Кузька, воровато оглянувшись вокруг, – зачем споришься с ним, когда он трезвый? Вот теперь пожалуй на СТК.

– И что мне будет? – спросил я, так как совершенно не представлял, что такое СТК и что мне там будут делать. Надеюсь, смертная казнь за бросание шланга в этом мире не предусмотрена.

– Да откуда же я знаю? – раздраженно пожал плечами Кузька, – ты главное, когда на перед СТК выйдешь, стой ровно, смотри в глаза Виктору и не спорь. Понял?

Я кивнул.

– Тогда пошли быстрее, – поторопил меня Кузька и мы зашагали по одной из дорожек.

По дороге на СТК встречались люди. Мимо нас прошли две девушки, судя по вполне развитым формам – примерно лет семнадцати, они кивнули моему сопровождающему и посмотрели на меня заинтересованными взглядами. Я улыбнулся им, но ответной реакции не последовало: девушки фыркнули и отвернулись. Они были одеты в одинаково некрасивые мешковатые блузы из какой-то дешевой ткани, и грубоватые юбки ниже колена, которые сильно укорачивали и без того коротковатые ноги. Но, похоже, девушек это совершенно не смущало. Затем нас обогнал какой-то пацан, он был в такой же грубоватой, словно с чужого плеча, блузе, в бесформенных шортах и босой. Следом мы встретили ещё несколько человек и все они были одеты примерно также.

Мы направились прямо к зданию.

– Вытри ноги, – велел мне Кузька и я замешкался, сперва не поняв, чего он от меня хочет. Но затем я увидел перед входом, на крыльце, большую мокрую тряпку.

Я дисциплинированно пошаркал по ней ногами. Кузька, очевидно, удовлетворился, потому что велел:

– Ну сколько можно? Чегой ты возишься!

Я не стал акцентировать внимание на том, что это сам Кузька спровоцировал санитарную остановку и покорно вошел внутрь.

Неожиданно, внутреннее убранство здания оказалось более нарядным, чем снаружи – огромная, покрытая бордовым ковром, мраморная лестница вела на второй этаж. По бокам от лестницы параллельными рядами друг напротив друга стояли по большой напольной вазе с живыми цветами и камышом, по две псевдоантичные гипсовые статуи львов и быков, и по два фикуса в кадках. На выбеленных стенах висели дешевые портреты Карла Маркса, Ленина, Сталина и ещё каких-то деятелей (я их всех не знал даже). От лестницы в стороны отходило два коридора, но что там было дальше, я не развидел.

Мы поднялись наверх и очутились перед двустворчатой, крашенной белой краской, дверью, на которой висела картонажная табличка с лаконичной надписью «зал».

– Стой здесь, – велел мне Кузька, вздохнул и открыл дверь.

По ушам ударил шум от многих голосов. Судя по звонкости, там спорили дети. Дверь захлопнулась и о чем они спорили, я так и не понял.

Я недолго проторчал под дверью, когда она распахнулась и другой пацан, уже не Кузька, строго велел мне:

– Заходи!

Я вошел.

– Иди сразу вон туда, где стол, и стой смирно!

Я окинул взглядом помещение, которое действительно оказалось большим залом (скорее всего, раньше в этом помещении когда-то был бальный зал) и подошел к единственному столу.

В зале, на длинных крашеных диванчиках (или это были такие лавки, но со спинкой), сидели пацаны (девочек было всего трое). В центре, под красным флагом и большим портретом Сталина, стоял накрытый красной скатертью, письменный стол, за которым сидели два пацана постарше и двое взрослых, судя по всему – воспитатели. Все они строго уставились на меня.

– Капустин! – сказал тот пацан, что постарше, на голове его вилась чёлка с пробором, а над губой темнели усики. – Ты опять? Да сколько можно!

Я не знал, что я опять, поэтому промолчал, по совету Кузьки внимательно глядя парню в глаза.

– Что ты натворил? – спросил второй парень, пониже и поплотнее, волосы у него были рыжими, а лицо покрывали веснушки и прыщи.

Так как я не особо понял, что натворил, мне оставалось лишь промолчать. Что я благополучно и сделал.

– Кузька! – не дождавшись от меня ответа, позвал моего сопровождающего парень с усиками.

– Да я не знаю! – подпрыгнул Кузька, – я дежурил, а потом дядька Савелий меня кликнул и велел вот его на СТК отвести. Ну я и отвёл.

– Ну сколько раз тебе можно говорить, Кузька, не дядя Савелий, а Савелий Михайлович. Или товарищ Гук, – попенял парень с усиками. – Что за мещанское у вас воспитание – какие-то дяди, тёти? Пора уже привыкать, что у нас есть только товарищи!

– Извини, Виктор, вырвалось, – покаялся Кузька, у которого от смущения аж уши покраснели.

– И что товарищ Гук сказал?

– Да ничего, – пожал плечами Кузька, – мироедом его назвал. Ругался сильно. И всё вроде.

– Так, Никитин, – повернул голову Виктор к мелкому шкету, который сидел на ступеньке, – быстро ноги в руки и спроси у Михалыча, что Капустин в этот раз натворил!

– Слушаюсь! – пискнул Никитин и выбежал из зала.

В рядах пацанов зашумели.

– Так, тихо! – нахмурился второй парень, – у кого есть что сказать, поднимайте руку и говорите по очереди, как вызову.

Один из мальчишек тотчас же вскинул руку.

– Чуня, говори, – разрешили ему.

Пацан по фамилии (или кличке?) Чуня вскочил и возбуждённо затараторил:

– Этот Капустин ведёт себя как буржуй! Никогда не поможет дежурить, вчера в столовой хлеб раскрошил и не убрал за собой. А когда Наташа сказала убрать, он не послушался, а такую канитель развёл! И у Михалыча он постоянно дрыхнет под навесом, а не работает!

– Ты это видел? – нахмурился Виктор.

– Я сам не видел. А вот Колька видел и Ванька рассказывал.

– Что скажешь, Капустин? – строго взглянул на меня Виктор.

Я опустил глаза, чтобы не рассмеяться – паркет на полу был тщательно отполирован, но одна плашка немного раскололась и забугрилась, видимо сотни провинившихся ног, которые стояли здесь до меня, растоптали её.

– Ты гля, он даже говорить не хочет!

– Вот гад!

– Наглый какой! – раздались возбуждённые и возмущённые голоса пацанов.

Шум нарастал и уже начал приобретать угрожающие нотки. Но тут в зал вернулся Никитин.

– Там это… – попытался отдышаться он, – дядя Савелий говорит, что он трос уронил и станок сломался.

– Что за станок? – переспросил рыжий.

– Ну тот… буржуйский который, – пискнул Никитин.

Новость ошеломила присутствующих, так что Никитину даже не стали делать замечание, что он по-мещански неправильно назвал товарища Гука «дядей». Я тоже восхитился выдумкой дяденьки Савелия, видимо, станок у него уже был сломан, и он не нашел ничего лучше, чем обвинить во всём меня. Я помнил, как очнулся в едком дыму, как глюк ковырялся в недрах этого агрегата и матерился, и меня грызли смутные сомнения – вряд ли это Генка его сломал. А, судя по многодневному перегару от «мастера», он вполне мог сам напутать что-то с пьяных глаз.

– Ты зачем станок сломал? – обратился ко мне ранее молчавший воспитатель, в тёмно-синей блузе и пенсне.

– Я не ломал, – ответил я, чтобы не молчать.

– Ты гляди, он ещё и врёт! – послышались возмущённые голоса.

– Говори правду, – сурово потребовал воспитатель.

– Я говорю правду, – продолжал настаивать на своём я, – станок я не ломал.

– По-твоему, выходит, это Савелий Михайлович врёт? – задал провокационный вопрос рыжий парень.

– Я не знаю, – пожал плечами я, – спросите у него сами.

– Мы сейчас тебя спрашиваем! – завёлся Виктор, – ты, Капустин, форменный тунеядец! Ты нигде не хочешь работать! Уже во всех цехах побывал, а толку нету! Товарищ Гук согласился взять тебя в помощники, так ты и там нагадить успел! И в школе учёбой манкируешь! Вот что с тобой делать?

– В карцер его! На десять суток! – предложил рыжий и посмотрел на воспитателя.

– Да нет, Кривошеин, в карцер посадить – последнее дело, – не согласился воспитатель, – нам же нужно воспитывать его, сделать из него советского человека, а то он так все станки в нашей стране переломает.

Все сдержанно посмеялись над немудрёной шуткой.

– Станок стоит денег, – подал вдруг голос ранее молчавший второй воспитатель. – Вы лучше подумайте, товарищи, как Капустин будет финансовый убыток возмещать?

– А как он будет возмещать, если он работать не хочет? – вскинулся Кривошеин.

Все опять загалдели.

– Значит убыток будет возмещать его бригада. Раз не можете научить товарища работать. – Равнодушно пожал плечами второй воспитатель. – В какой он бригаде?

– В пятой, со мной, – мрачно сказал Виктор и с ненавистью глянул на меня, совсем не как на товарища.

В зале поднялся такой шум, что не было почти ничего не слышно. Особенно возмущённо кричали, как я понял, члены пятой бригады.

Шум становился всё громче, так что воспитателю пришлось даже постучать карандашиком по графинчику с водой.

Наконец, страсти поутихли и заседание продолжилось.

– Ну, значит, будете месяца два без полдников работать и по выходным всей пятой бригадой, – продолжил накалять обстановку воспитатель.

Концентрация ненависти ко мне в зале достигла предела.

Если бы взгляды умели сжигать, от меня уже остались бы одни головёшки.

– Да что ж это такое, Александр Степанович! – чуть ли не со слезами в голосе воскликнул тощий парень в очечках на длинном носу, – этот гад Капустин поломал ценный станок, а отрабатывать должны за него мы? А он тогда что будет делать?

Вопрос оказался крайне интересным и повис в воздухе.

– Полагаю, он будет цветочки на клумбе нюхать, – тихо съязвил какой-то мелкий шкет, но его услышали и весь зал грохнул от смеха.

– Тебе хорошо говорить, Сиволапов, ты в третьей бригаде! – крикнул другой шкет, – а мы из-за этого дармоеда вместо полдников получили дополнительную работу!

– Да, Сиволапов, вот иди к нам в бригаду, поработай вместо Капустина и тогда мы посмотрим, как ты шутить будешь! – поддержал шкета другой пацан.

Завязалась небольшая словесная перепалка, так что воспитателю опять пришлось стучать карандашиком по графинчику, чтобы утихомирить возбуждённую такой социальной несправедливостью толпу.

Я же тихо стоял и недоумевал – зачем воспитатели сеют вражду? Ведь после того, как пятая бригада отработает вместо Генки (я всё ещё не привык, что Генка – это я, слишком мало времени прошло и слишком много всего случилось, так что я не успевал реагировать). Так вот, после отработки ребята или изобьют Генку, или сделают его вечным изгоем в коллективе. Неужели этого результата добивается воспитатель? Точнее воспитатели, потому что странное предложение первого второй воспитатель не опроверг, а значит поддержал.

Между тем спор не утихал и непонятно в какие дебри рисковал уйти, как вдруг руку подняла одна из девочек, точнее уже девушка, на вид ей было лет шестнадцать.

– Наташа? – удивился Виктор и кивнул, мол, говори.

Шум к зале стих, всем интересно было, что она скажет. Видно было, что Наташа не частый оратор на подобных заседаниях, но авторитетом пользуется немалым.

– Товарищи! – сказала она, нервно откашлявшись, – мы тут с вами совсем не о том говорим. Нам нужно не о том говорить, как парням нашим заместо Капустина работать. А о том, где работать Капустину, чтобы отработать станок.

Зал загудел:

– Так он не будет работать!

– Ха! Нашла дурака! Будет он тебе работать!

– Капустин – тот ещё работничек! Приклеили горбатого до стены!

– Тихо, товарищи! Дайте же Наташе сказать! – гаркнул Виктор и все притихли.

– И я вот что считаю, – продолжила Наташа, – мы тут первый вопрос так и не смогли до конца решить – кому из воспитанников идти на эту агитбригаду, раз никто не хочет. А тут у нас второй вопрос возник – Капустин работать не желает, а отработать испорченный станок должен. Правильно?

– Да! – закричали со всех концов зала.

– Правильно!

Ребята слушали Наташу с интересом, многие вытянули шеи, чтобы лучше слышать. Кто-то переспросил у соседа не расслышанное слово.

– И вот что я подумала, дорогие мои товарищи! – Наташа лукаво взглянула на всех юркими чёрными глазами и внезапно прыснула от смеха, – а давайте эти два вопроса объединим? Капустина отправим в агитбригаду? И пусть они там с ним сами мучаются.

Зал грохнул от смеха и зааплодировал. Минут пять стоял такой хохот, шум и крики, что понять было решительно ничего невозможно.

Наконец, все прохохотались и Виктор, весело блестя глазами, подвёл итог:

– Итак, СТК и общим собранием коллектива постановили:

Первое – Геннадия Капустина отправляем на агитбригаду к товарищу Гудкову. Звания воспитанника трудовой школы имени 5-го Декабря Капустина не лишаем.

Второе – всю получку Капустина культпросвет будет напрямую перечислять в кассу трудовой школы имени 5-го Декабря.

Третье – по истечению срока отработки, когда штраф за испорченный станок будет погашен, Капустина принять обратно.

Зал зааплодировал.

– Все согласны? – растянув рот до ушей, лукаво спросил Виктор.

Зал радостно зашумел, засмеялся.

– Тогда ставлю на голосование. Кто «за»?

Следует ли говорить, что голосовали все единогласно?

*СТК – совет трудовых командиров

Глава 2

Всякое попаданство имеет свои как печальные, так и очень печальные стороны. Причем последние явно в преобладающем виде. Примерно так я размышлял, когда шел по коридору вслед за Кузькой, периодически ловя на себе ехидные, осуждающие, злорадные и лишь изредка сочувствующие взгляды.

Нет, я не стал спорить с СТК: во-первых, я ещё не осмотрелся в этом новом мире и не понял, как себя нужно правильно вести, во-вторых, мне здесь категорически не нравилось, и вполне может быть на агитбригаде будет лучше. Если же нет, то вернуться обратно я всегда успею.

– Ну, всё, – сказал Кузька, когда мы дошли до спального корпуса (это я понял, увидав в открытую дверь одной из комнат ряды коек, заправленные серовато-бурыми байковыми одеялами).

– Что всё?

– Пришли.

– И что мне делать? – спросил я.

Кузька глянул на меня, как на малолетнего дебила, и, вздохнув, ответил:

– Ну так это… собери шмотки и дуй в агитбригаду.

Я не возражал. Вся беда была в том, что я совершенно не знал, где находятся Генкины шмотки и куда конкретно мне дуть? Вроде ребята говорили, что он из пятой бригады. Но вот где спальня этой пятой бригады – неизвестно.

– Кузь, а давай ты со мной сходишь? Поможешь, – спросил я, хоть было и неловко напрягать мальчишку. Насколько я убедился, он был единственным другом Генки в этом заведении, и помогал, чем мог.

Кузьма вздохнул, поник, плечи его опустились и он, после секундного раздумья, отстранённо кивнул:

– Лады, пойдём.

Мы прошли по коридору и свернули в какой-то тупичок, где располагались две комнаты, друг напротив друга. В одну из них и завёл меня Кузька (сам бы я в жизни её не нашел!).

– Вот, – сказал Кузька.

В комнате у окна тянулся длинный стол со стульями, на стене висела такая же бесконечно-длинная деревянная полка со стопочками книг (скорей всего – учебники), под каждой стопочкой была приколота бумажка с написанной красным карандашом фамилией, а чуть дальше стояли рядами кровати, около каждой – небольшая тумбочка. Я посчитал – двенадцать. Выходит, что в пятой бригаде двенадцать человек. И вот теперь вопрос, какая из этих коек – Генкина?

Кузька стоял и терпеливо ждал, пока я соберусь, я же стоял и соображал, где кровать Генки.

– Ну ты это… давай быстрее, а то на обед опоздаем же, – нахмурился Кузьма.

– Кузь, вытащи всё у меня из тумбочки, я пока быстро книги отберу.

– Хорошо, – кивнул Кузька. Мне нравился этот паренек, он не спорил, не задавался, и чётко выполнял все мои просьбы, оказывая неоценимую помощь.

Мы резво бросились каждый к своему «участку» и принялись отбирать вещи. Краем глаза я посмотрел – Кузька подбежал к крайней слева кровати и принялся вытаскивать из тумбочки какую-то мелочёвку, одежду…

Я нашел бумажку с фамилией Капустин и снял стопку книг и тетрадей. Одного взгляда хватило, чтобы понять, что это учебники, и что Генка учится в пятом классе. А ведь должен уже учиться примерно в восьмом. Лоботряс какой-то мне достался. Ну ничего, сейчас я чуть осмотрюсь и начну всё исправлять…

Я открыл Генкину тетрадь и заглянул. Там большими нескладными каракулями было выведено: контрольная работа, 15 сентября 1927 года. Захотелось со всей дури взвыть.

– Генка, я всё, – подал голос Кузька.

Я подскочил к кровати, на которой уже лежали две стопки одежды (повседневной и парадной), бельё и всякая мелочёвка – кусок коричневого мыла, полотенце, зубная щетка, круглая коробочка с дешевым зубным порошком, катушка суровых ниток с иголкой, небольшие ножницы, три пуговицы, рыболовные крючки, пара ржавых гаек и маленький перочинный ножик со сломанным лезвием.

– А куда всё сложить? – задумался я, ведь ни сумки, ни пакета у Генки не было.

– Да вот, – Кузька снял наволочку с подушки и протянул мне.

Я принялся торопливо напихивать всё в наволочку.

– А парадную форму зачем берёшь? – удивился Кузька, – тебе там всё равно на черновые работы возьмут, будешь декорации таскать и какахи за лошадьми убирать.

Я спорить не стал и вернул парадную одежду на место, в тумбочку.

– А учебники зачем? – продолжал допрашивать меня рачительный Кузька, – тебя всё равно от занятий до октября отстранили, потом, как обычно, на второй год оставят.

Но здесь я имел свою точку зрения – нужно было ознакомиться с новым миром, и книги мне пригодятся, почитаю.

– Учиться буду, – сказал я и Кузька спорить не стал, лишь по насмешливому взгляду, которым он меня окинул, стало ясно, что он ни капельки не верит в обучаемость Генки Капустина.

– Слушай, ещё же справку нужно! – хлопнул себя по лбу Кузька.

– Какую?

– А как тебя отсюда выпустят? Да и Гудков без бумаг не возьмёт.

– Слушай, Кузь, а где её брать?

– Ты давай доскладывайся, а я сбегаю к Виктору и возьму.

– Давай, – обрадовался я и Кузька вылетел из спальни, а я продолжил отбирать генкины вещи.

Я как раз сортировал книги (замусоленный библиотечный томик про Ната Пинкертона оставлю здесь, а вот учебник по истории – беру с собой!), как вдруг скрипнула дверь и в спальню, крадучись, вошли четверо пацанов.

Я продолжал спокойно собирать вещи, не обращая на них внимания, когда они вдруг подошли ко мне и обступили. Я поднял голову, один из них был Чуня, тот, что обличал Генку на собрании СТК.

– Ты шкурник и враг, Капустин! Думаешь, мы твою вражескую натуру не видим? Можешь не прикидываться! – звыпалил вдруг Чуня.

– Почему это я враг? – удивился я и добавил в наволочку учебник по естествознанию.

– Слушай ты! Если бы моё право, я бы тебя собственными руками застрелил бы, вражина буржуйская! – продолжал докапываться до меня Чуня.

– Сочувствую, – пожал я плечами, не желая спорить с ребёнком и продолжил собирать вещи.

– Да ты гля, какая сволочь! – закричал Чуня, – бей гада, ребя!

На меня набросились вчетвером. Я никогда не мог ударить ребенка, поэтому поначалу просто старался задержать их кулаки. Буквально через несколько минут эти детишки накостыляли мне, взрослому мужику, так, что я уже был не рад своим толерантным принципам.

Во мне закипела злость, и я со всей дури пнул ближайшего пацана по ноге. Тот взвыл, потирая больное место. На меня тут же кинулся другой шкет. Ему я отвесил смачную оплеуху. Он схватился за ухо и тоненько заныл на одной ноте. И тут сзади на меня набросили одеяло и принялись мутузить. Еле-еле я отбивался и одновременно прикрывал лицо от ударов.

– Хода! – вдруг крикнул какой-то шкет, который стоял с той стороны двери. – Сюда идут!

Пацаны бросили меня избивать и убежали.

Кряхтя и охая, я стянул одеяло с головы и попытался сесть, из разбитого носа текла кровь, заплывающий глаз видел плохо.

– Генка? – в спальню вбежал Кузька, – кто это тебя так? А я иду, слышу, голоса, поддал ходу, но не увидел кто. Ты их видел?

– Чуня с друзьями, – скривившись, сказал я, еле ворочая разбитыми губами.

– А, ну раз Чуня, то ничего не сделаешь, они всегда так, – вздохнул Кузька и протянул мне бумажку. – Вот твой документ.

Я молча вытер кровь с разбитой брови и забрал листок. С этой ситуацией еще предстояло разобраться. Причина такой вражды к Генке была мне непонятна. Кроме того, мне, видимо, предстояло пересмотреть свои толерантные принципы и раз я попал в тело подростка, значит в целях самозащиты дать сдачи такому же подростку не будет ничего предосудительного и аморального. В общем, Чуне я ещё накостыляю.

– Ну пошли пообедаем, что ли? – сказал Кузька, когда я собрался и кое-как привёл себя в порядок.

И мы пошли.

Столовая находилась в боковом ответвлении корпуса, судя по густым запахам еды, её пропустить было невозможно. Народ уже поел или допивал чай, поэтому мы спокойно устроились за столом, и дежурный воспитанник, в белом халате и красной повязке на рукаве, поставил перед нами глубокие миски с супом и тарелки с кашей, в которой угадывались волоконца чего-то рыбного. На десерт был бледный компот, недостаток фруктов в котором компенсировался изрядным количеством сахара.

Кузька торопливо утащил из подноса пару крупно нарезанных кусков ноздреватого серого хлеба и, оглядываясь, чтобы не заметил дежурный, сунул их за пазуху. Я не подал виду, что заметил. Очевидно голод – постоянный спутник в жизни этих детей.

Мы ещё доедали, когда к нашему столу подошли две девочки. Я узнал одну из них, это была та Наташа, что предложила отправить Генку в агитбригаду. Вторая была мне не знакома, коренастая блондинка с небесно-голубыми круглыми глазами и носом картошкой.

– Кто это тебя так, Капустин? – спросила Наташа, глядя на моё лицо.

Я не успел ответить, когда вторая фыркнула:

– Что Капустин, тебе не нравится, когда дают по морде? Не нравится, правда? – она довольно захихикала, – а когда за тебя вся бригада работать должна – нравится?

– Ты за меня тоже работала? – как можно спокойнее спросил я, отодвигая тарелку.

– Я не работала! А вот других работать чуть не заставили! – вздёрнула нос она, – Ха! Набили морду и всё! Получай подарочек!

– Ну, Смена, ну, перестань, – попыталась одёрнуть её Наташа, бросая тревожные взгляды по сторонам.

– Набитая морда до свадьбы заживёт, – как можно спокойнее ответил я (меня эта наглая девочка конкретно уже выбесила), пододвинул к себе обратно тарелку и нарочито медленно зачерпнул кашу, – а вот короткие кривые ноги не вырастут, даже до свадьбы. Хотя какая там может быть свадьба. Правильно, Смена?

Я обидно рассмеялся и демонстративно сунул ложку с кашей в рот.

Смена вспыхнула и хотела что-то ответить, но к нам уже спешил дежурный, поэтому ограничилась только злобным взглядом. Девочки ретировались, и мы с Кузькой доедали в тишине:

– Зачем ты её так? – спросил Кузька.

– Что так?

– Посмеялся над её ногами…

– А не надо было надо мной злорадствовать, – ответил я и приступил к компоту.

Мда. Походу врагов у Генки здесь и так хватает, а сегодня я нажил ещё и новых.

После обеда Кузька довёл меня до окованных металлом ворот и тихо сказал:

– Гудков со своими разместился в Красном Коммунаре. Где точно, я не знаю, но ты у любого там в селе спросишь – тебе подскажут. Иди сразу к нему и отдай бумагу.

– Спасибо, Кузька, – от души сказал я, – очень тебе благодарен.

– И это, на, держи, – Кузька вытащил из-за пазухи хлеб и протянул мне, – а то, кто его знает, как там кормить будут.

– Спасибо, дружище, – от всей души поблагодарил я, пряча хлеб (какой же он молодец, подумал обо мне).

Кузька как-то странно взглянул на меня, чуть замялся и сказал:

– Ну ты это… мой долг засчитан? Или я ещё отрабатывать должен?

– К-какой долг? – не понял я.

– Карточный, – покраснел Кузька.

Вот и стал понятен секрет хорошего отношения.

Заверив Кузьку, что всё засчитано, я покинул это «гостеприимное» учреждение для «счастливого детства» и зашагал по накатанной грунтовой дороге промеж убранных полей к селу, где, как сказал Кузька, разместился Гудков с таинственной агитбригадой, и где я должен был отрабатывать за испорченный, по словам товарища Савелия Гука, буржуйский верстак.

Находилась трудовая школа в пяти верстах от города N, у деревни Батюшкино, переименованной нынче в Красный Коммунар, в бывшем имении помещика Никифорова, улизнувшего в одних подштанниках ещё в семнадцатом куда-то, по слухам, аж в Цюрих.

Само Батюшкино представляло собой типичный образец русской деревни – с утопающими в пене яблоневых садов деревянными домишками, колосящимися вокруг тучными колхозными нивами, и раскудрявыми берёзками в тех местах, где чернозём ещё пока коллективно не распахали.

Солнце не слабо так припекало, в осеннем воздухе пахло сухой травой и медовыми яблоками, гудели пчелы и шмели, периодически взлетая с крепких побегов репейника, которыми густо позарастали обочины.

Я шагал по дороге, вдыхая свежий воздух и размышлял. Может быть, я делаю неправильно, что покорно иду в эту агитбригаду? А с другой стороны – куда мне ещё идти? На дворе 1927 год. Мне выдали бумажку, где на бланке трудовой школы черным по белому отпечатано, что «воспитанник Капустин Геннадий поступает в распоряжение товарища М. Гудкова для осуществления посильного участия в культпросветной работе». И что «…жалование за работу воспитанника Капустина Г. необходимо в полном объеме перечислять на счета трудовой школы имени 5-го Декабря». Других документов у меня не было. А без документов никуда идти я не мог.

«Прямо как крепостное право», – усмехнулся я, запихнул сложенную вчетверо бумажку в наволочку (карманов у Генки не было), расстегнул худую кацавейку и зашагал дальше, осторожно насвистывая бравурный мотивчик и при этом стараясь не потревожить разбитую губу.

Деревня не произвела на меня особого впечатления: приземистые, потемневшие от времени и непогоды, дома, вдалеке – поблёскивает купол собора, на дороге, в грязных лужах, купаются и гогочут жирные гуси, тянет навозом, жаренными шкварками и парным молоком.

У колодца перемывали кому-то кости две закутанные в тёмные бесформенные платки женщины, определить их возраст не получилось.

При виде нового человека, они моментально умолкли и с жадным любопытством уставились на меня.

– Здравствуйте, товарищи! – вспомнив наставления Виктора на СТК, поздоровался я, как было принято в этом времени.

– Гусь свинье не товарищ, – буркнула толстая баба в пёстрой телогрейке.

Реплику я проигнорировал и комментировать не стал. Мне нужно было узнать, где разместилась агитбригада, а не соревноваться с тёткой в остроумии.

– Подскажите, уважаемые, где расквартирована агитбригада товарища Гудкова?

– Ты что ль тоже из безбожников будешь? – подозрительно-враждебно уставилась на меня вторая баба, тощая, в темной поношенной одёже.

Вторая тоже что-то заворчала.

– Да нет, я от трудовой школы, по хозяйственной части, – отмазался я.

– Аааа… ну раз так… во-о-он туда, милок иди, – тощая махнула рукой вправо. – А возле старой липы поверни влево, увидишь синий забор – тебе прямо туда.

Я поблагодарил и подошел к искомому двору, и правда – за синим забором виднелись разрисованные ярко-красными звёздами три фургона и три простые крестьянские подводы без всяких опознавательных знаков. На обильно заросшем гусиной лапчаткой и спорышом дворе лениво паслись взъерошенные, некогда белые, курицы, щедро помеченные на спинах чем-то синим.

Я подошел ближе – сонное подворье, казалось, вымерло. Из будки вылезла зачуханная собака, недовольно и подозрительно покосилась на меня, немного подумала, затем лениво гавкнула. Посчитав таким образом свой долг выполненным, неторопливо полезла обратно в будку, позвякивая цепью.

Я уже прикидывал, что делать дальше и где все, как вдруг из крайнего слева фургончика, с нарисованным большой красным ромбом на боку, внутри которого был выведен лозунг «Пером рабкора и светом науки разоблачайте сектантские штуки!», резво выскочил белобрысый мужчина, в одном исподнем и котелке. Прижимая к груди одежду, он обернулся и закричал, с надрывом:

– Шлепохвостница!

– Фавн! – донёсся изнутри гневный женский крик и вслед вылетел башмак, который угодил мужчине по спине.

– Ну вы видали это? Как начали считать баб за человеков, так они уж и распоясались! – почёсывая спину, пожаловался мне мужчина и, не дожидаясь ответа, подхватил башмак и торопливо ретировался в другой фургончик.

Я немного постоял, но, видя, что никто не собирается появляться из фургончиков, подошел к тому, в котором скрылся мужчина, и постучал.

– Занято! – возмущённо закричало несколько голосов изнутри.

Я ещё раз постучал. Более настойчиво.

Дверца распахнулась и выглянула заспанная и всклокоченная мужская голова, чернявого вида:

– Чего тебе? – неприветливо буркнула голова.

– Мне бы товарища Гудкова, – вежливо ответил я.

– Ааа… ну так это тебе в дом надо, – голова потеряла ко мне интерес и бесцеремонно захлопнула дверь прямо перед носом.

Мда. Ну ладно. Я пошел в дом.

Он был не заперт. Когда на мой стук никто не отреагировал, я толкнул дверь и вошел внутрь. Там было темно, пахло варёной гречкой, сухой травой и мышами.

– Есть кто? – громко спросил я и затопал в сенях, давая время хозяевам подготовиться, а то мало ли что, нравы здесь, как я понял, были свободные (сцена с фавном и шлепохвостницей произвела на меня впечатление).

Мне не ответили, и я толкнул дверь в дом и вошел.

У окна, за столом, сидел явно битый жизнью тридцатилетний мужик, с кудрявым рыжеватым чубом и россыпью непослушных веснушек на курносом лице. Он что-то тщательно записывал в увесистый гроссбух.

– Здравствуйте! – сказал я, – вы Макар Гудков?

– Я, – кивнул мужчина, дописал слово, подул на чернила и только после этого поднял на меня юркие глаза. – А ты кто таков будешь?

– Меня зовут Геннадий Капустин, – чинно представился я и достал из наволочки мой единственный документ, – направлен к вам из трудовой школы имени 5-го Декабря от рабфака. В агитбригаду.

– Оооо! Прекрасно! Прекрасно! – моментально расцвёл улыбкой Гудков, – нам помощники сейчас очень нужны. Особенно после того, как Пахомий покинул нас.

– Умер? – спросил я.

– Хуже, – нахмурился Гудков и вздохнул, – женился. Причём на мещанке. Но не будем о грустном.

Он развернул бумажку и вчитался.

– Товарищ Гудков, – поспешил сказать я, – там указано, что все моё жалование должно поступать на счета трудовой школы имени 5 Декабря. Но я же как-то кормиться должен? Как быть?

– Мда… а я смотрю, строго там у вас, – поднял веселые глаза на меня Гудков, – но ты брат, не боись, не обидим. У нас общий котёл, и харчеваться будешь со всеми остальными. Кроме того, за хорошую работу полагается ещё и премия.

– Но деньги уйдут в школу. Так что мне без разницы, – пожал плечами я.

– Э нет, братишка, – широкая улыбка появилась на веснушчатом лице руководителя. – Премия у нас налом идёт. Так что работай, старайся и будут у тебя деньги.

Я повеселел, но главный вопрос таки задал:

– А в чём будет состоять моя работа?

– Ну брат, ты же не думаешь, что только пришел, и я тебя сразу цирковую буффонаду изображать поставлю? Или Короля Лира играть? Ты вот, к примеру, хоть те же фордершпрунги* крутить умеешь?

Я мотнул головой, мол, не умею и не претендую.

– Вот то-то же! – разулыбался Гудков, – так что поработаешь пока помощником у товарищей, присмотришься. Кстати, а что у тебя с лицом?

– Да ничего, упал неудачно, – спрыгнул я.

Не знаю, поверил ли мне товарищ Гудков, но вдаваться в подробности он больше не стал.

– А можно конкретизировать перечень работ? – не позволил перевести тему я. По старой привычке, ещё с той, моей жизни, знал, что договариваться нужно сразу, «на берегу», во избежание потом всяких недоразумений. Кроме того, мне не понравилась фраза «помощником у товарищей» – быть на побегушках у других не входило в мои планы.

– Ну смотри, – чуть помрачнел Гудков, – монтаж декораций, погрузка-разгрузка реквизита, уборка территории… и прочее.

– Уборка каках за лошадьми? – продолжил смысловой ряд я, вспомнив слова Кузьки.

– И это тоже. – Кивнул Гудков, – хотя обычно лошадьми у нас Жоржик занимается.

– Понял, – кивнул я и повторил, – итого, в мои обязанности входит работа с декорациями, реквизитом, уборка и лошади? Всё правильно?

– Да, – подтвердил Гудков. – Этого тебе мало?

– Нормально, – сказал я и договор сторон был заключён.

– Да, а размещаться пока тебе, братец, негде, – печально почесал голову Гудков, – мы, честно говоря, не ожидали, что школа отреагирует так быстро. Обычно школы или вообще не дают людей, или тянут неделями. Поэтому место ночлега для тебя не подготовлено. У нас три летних жилых фургона, но там живут члены агитбригады. А я квартируюсь пока здесь, сельсовет любезно предоставил мне жилплощадь на время. Сам понимаешь, не могу же я тебя поселить здесь.

– И где мне жить?

– Там, за домом, есть клуня, а наверху – сеновал. Хороший сеновал. Сено свежее, так что вполне себе с комфортом переночуешь, – улыбнулся Гудков и ехидно добавил, – ты же не неженка, я надеюсь?

Я неженкой не был, но предпочитал жить в комфорте. Тем более был сентябрь, и кто его знает, может ночью заморозки будут.

Видимо, рассмотрев что-то на моём лице, Гудков сказал:

– Здесь всего одну ночь тебе поночевать придётся. Мы сегодня дадим заключительное представление, затем снимаемся и завтра рано утром переезжаем в соседнее село. А там уже видно будет.

На этом собеседование было окончено, и Гудков отвёл меня во двор, где состоялось моё знакомство с остальными членами агитбригады.

Во дворе, на перевёрнутой бочке сидел босоногий смуглый человек в растянутой тельняшке и селадоновых галифе и заунывно тянул, тренькая незатейливую мелодию на балалайке:

– Тут пошли сады, закаулочки,

Долго с Манькою там пропадал,

И по винтику, по кирпичику,

Я взаимность её получал…**

– Зёзик, заткнись уже! – из фургона выглянула субтильная остроносая девица крайне сердитого вида, гневно потрясла сжатым кулачком, и скрылась обратно в фургоне.

Не обращая на неё никакого внимания, Зёзик продолжил меланхолично петь:

– Подумайте и хорошенько взвесьте

Мой жесткий план – условие невесте:

Должна быть женщиной, а не опёнком,

Бадьями бёдер в хлебью клёнку лить;

Могучая, могущая в пеленки

Хоть двойнями, хоть тройнями палить...***

– Это Зиновий, – представил певуна Гудков. Зиновий никак не отреагировал, продолжая тренькать на балалайке.

Дальше мы прошли к «мужскому фургону», Гудков громко забарабанил:

– Товарищи! Сколько можно спать!

Я тоже удивился, солнце перевалило за полдень, а они ещё спят.

– У нас народ творческий, так что привыкай, – объяснил Гудков, видя моё недоумение, – сперва выступление, затем репетиция заполночь, а потом отсыпаются до обеда.

Он опять заколотил по фанерной стенке фургона.

Через миг там внутри что-то грюкнуло и высунулась заспанная голова, но уже другая.

– А это у нас Виктор Зубатов, – сообщил мне Гудков и спросил у него, – А где остальные?

– В село пошли, – хмуро ответил тот.

– Понятно, – сказал Гудков и повернулся ко мне, – с Бобровичем и Карауловым познакомлю позже. Сам видишь, ушли они.

– А кто это? – хмуро спросил Зубатов, зевая. – и что с лицом?

– Это Геннадий Капустин, наш новый помощник, взамен Пахома. А лицо ничего, хорошее лицо трудового человека.

– Отлично! – Зубкатов повеселел, – а сгоняй-ка, трудовой человек, к сельсовету, я там саквояж давеча забыл. Синий такой.

– В мои обязанности входит только работа с декорациями, реквизитом и лошадьми, – сухо ответил я.

Произошло то, чего я опасался, члены агитбригады сейчас начнут гонять меня с личными поручениями. Поэтому нужно было это пресекать сразу.

– Так саквояж с реквизитом, – нахально усмехнулся Зубатов и добавил, – и побыстрее, мне репетировать надо.

– Вишь, брат, какое дело, – развёл руками Гудков, мол, ничем помочь не могу.

Я скрипнул зубами. Но деваться было некуда.

Дальше мы подошли к другому фургону, где Гудков познакомил меня с женским составом агитбригады.

Женщины отреагировали на меня более дружелюбно, поахали, какой, мол, я миленький и маленький, посюсюкали, но на этом знакомство окончилось.

В общем, в этом коллективе было восемь человек, кроме руководителя, с которым я уже познакомился, в состав входили три женщины и четверо мужчин.

Главным украшением коллектива являлись юные Нюра и Люся, они были практически как сёстры-близнецы, но только наоборот. Если Нюра Рыжова была дивной красоты девицей с греческими миндалевидными глазами с поволокой, напоминающие терновые ягодки в росе, и с удивлённо приоткрытыми земляничными губками, но при этом донельзя толстозадая и коротконогая. То Люся Пересветова, наоборот, подтянутая и высокая, с шикарной грудью, но с невыразительным малокровным лицом, тонкими губами и роговыми очочками на длинном мясистом носу. Соответственно, если Нюра была жгучей брюнеткой, с отливающими синевой упругими локонами, то Люся оказалась нежной блондинкой с прямыми, как проволока, волосёнками. Обе девицы, как я понял, исполняли хореографические танцы и ловко водили хороводы, но если Нюра была сильна в эксцентрических плясках, то Люся была знатной чечёточницей, умела недурно делать два акробатических кульбита и даже salto-mortal’e.

Мужская часть труппы, как я уже упоминал, состояла из четырех человек.

Первым номером был силач и эквилибрист Жоржик Бобрович, который когда-то ранее выступал под именем Чёрный пират Вилли в цирковой труппе «Братья Маркау», а до этого работал разносчиком писем в оптово-розничном трикотажном тресте, который специализировался на дамских рейтузах, манишках и суконных беретках. Нрав Бобрович имел обстоятельный, но при этом был совсем не дурак выпить и помахать кулаками, за что постоянно получал нагоняи от товарища Гудкова.

Виктор Зубатов, наоборот, был идейный комсомолец, показательно выписывал и читал журнал «Октябрь мысли» и газету «Правда». Он искренне был уверен, что мирная культурная деятельность есть один из главных участков классовой борьбы пролетариата. «Я – культурный строитель!» – гордо говорил он. В агитбригаде товарищ Зубатов был за куплетиста, кроме того, играл на гармони, балалайке, свирели и барабане, впрочем, мог даже на ложках вполне недурно отстучать арию. Зубатов хвастал, что умеет хоть на виолончели, хоть на клавесине, но при этом никто никогда не слышал (да никаких виолончелей и, тем более, клавесин в агитбригаде отродясь и не было). Но, чтобы не обижать товарища, верили на слово.

Зиновий Голикман, или же, попроще говоря – Зёзик, был смугл, горбонос, худощав, немного играл на скрипке и балалайке, немного пел и читал стихи нудным трагическим голосом. В остальное время молчал.

Григорий Караулов, он же Гришка, белобрысый весельчак и балагур, был народным певцом, звукоподражателем и имитатором. Караулов имел у окрестных вдовушек и кухарок большой успех благодаря своему бархатному баритону, роковому взгляду синих глаз и мускулистым рукам. И это именно его контузило башмаком у фургона.

Был в агитбригаде ещё один человек, который стоял особняком, по имени Клара Колодная, субтильная остроносая девица крайне сердитого вида, в тёмном практичном платье с воротником стойкой. Злые языки поговаривали, что ранее она подрабатывала няней для слабоумных младенцев. Так это или нет, сейчас уже и не проверишь, поэтому все удовлетворялись официальной версией, что была она секретарём в торговом представительстве заготзерна, но справку якобы потеряла второпях, когда переезжала из родного Торжка в город N. Отвечала Клара за костюмы, декорации и прочий реквизит. Артистам свирепо завидовала (особенно Люсе и Нюре), но сцены дико боялась, впрочем, иногда принимала участие в массовках на заднем плане, если не надо было ничего говорить.

Сам же руководитель, Макар Гудков, режиссировал выступления агитбригады, выдавал получку, устраивал нагоняи и вообще был за главного. При необходимости мог спеть и сплясать.

И вот в этот коллектив на первых порах мне предстояло вписаться, пока я соображу, что к чему.

* Фордершпрунг (от нем. Vorder – передовой, Sprung – прыжок) – прыжок вперёд с переворотом, прогнувшись в спине, с промежуточной опорой на руки (или одну руку), и приходом на ноги. Элемент цирковой буффонады.

** слова народные

*** слова А.Н. Чичерина, 1927 г.

Глава 3

И вот первое моё рабочее поручение в этом мире – принести комсомольцу Зубатову из сельсовета синий саквояж с реквизитом.

Я аккуратно пристроил наволочку с генкиными вещами на сеновале (от греха подальше сунул её вглубь сена), и отправился на село. В агитбригаде, кстати, никто даже не спросил меня, обедал ли я или нет, да и запахов готовящейся пищи что-то не было слышно, хотя время было давно послеобеденное.

Я шел по грунтовке и безрадостно размышлял. В этой агитбригаде было не лучше, чем в трудовой школе. Нравы, вроде как посвободнее, но, зато, в школе хоть кормили. Не очень вкусно и полезно, зато нажористо и обильно. А где мне добывать провизию здесь, я не представлял совершенно.

По дороге до сельсовета со мной не произошло никаких происшествий, если не считать, что один из купающихся в лужах гусей надулся, зашипел, подбежал ко мне и попытался ущипнуть, угрожающе открывая клюв. Отмахнувшись от некультурной птицы, я заторопился дальше. Село меня раздражало. Впрочем, как и это время. Пройдя ещё немного я решил, что, если вопрос с кормёжкой не выяснится – вернусь обратно в школу.

Поплутав совсем немного, я отыскал сельсовет. Небольшая избушка, олицетворяющая местную власть, встретила тишиной, запахом мышей и запустением. В неухоженном палисадничке, окружавшем здание, лениво паслись неповоротливые толстобокие козы. На меня они не обратили совершенно никакого внимания.

Так как никакого замка на дверях не было (дверь подпирал обычный веник!), я беспрепятственно вошел внутрь. Там тоже оказалось безлюдно. Синий саквояж сразу обнаружился на стуле в единственной комнате. Прежде, чем взять его, я, нимало не предаваясь моральным терзаниям, раскрыл и проверил, что там внутри.

А внутри оказался пухлый каравай домашнего хлеба, заткнутая кукурузным початком бутыль мутноватого самогона, примерно на литр, десяток вареных вкрутую яиц, пару золотистых луковиц, завёрнутое в чистую тряпицу кольцо источающей умопомрачительный чесночный аромат колбасы, а также здоровенный шмат солёного сала, обложенный веточками свежей петрушки, и, судя по сладковато-нежному запаху дымка – гороховой соломкой осмоленного.

«Вот как. Реквизит у него, значит», – понятливо ухмыльнулся я. – «Вот сучонок. Ну ладно, раз реквизит, значит, реквизит. Пусть будет так».

Пока никого в сельсовете не было, я окинул взглядом заваленные бумагами два стола, полупустой шкаф и засиженное мухами окно. В шкафу я нашел сломанный барометр, какие-то древние агитационные брошюрки, пресс-папье в виде бюстика неизвестного античного мужика с крылышками и прочую дрянь.

Я вытащил всю снедь из саквояжа, отломал хороший такой шмат колбасы и немного хлеба и принялся торопливо уплетать. Вкус был изумительный. Это немного примирило меня с суровой действительностью. Если тут все продукты такого качества – то жить вполне можно.

Доев, я переложил оставшиеся продукты в найденную в том же шкафу рваную то ли занавеску, то ли кусок скатерти, которую завязал на три узла, чтобы не вывалилось. В саквояж же педантично сложил барометр, пресс-папье и все найденные брошюрки. Так как реквизита получилось маловато, то я заодно снял один из портретов вождей Революции, которые густо висели на стенах, и тоже добавил их туда, в коллекцию. Ах да, выбрал я, естественно, портрет Сталина.

И только я уже намылился обратно, как в сенях затопали и дверь распахнулась. Не то, чтобы я испугался, что меня засекут (вряд ли за сломанный барометр меня посадят, но разборок бы не хотелось).

– Милок, ты, что ль, будешь начальник новый? – с места в карьер требовательно спросила меня молодая бабёнка с рябым лицом.

– Нет, я из агитбригады, – вежливо ответил я, надеясь, что на лице не осталось крошек от хлеба, – сам вот тоже жду председателя.

– Ох ты ж божечки мои, – скривилась бабёнка и, шаркая ногами, ссутулившись, вышла вон.

А я добавил в саквояж еще найденный под шкафом дырявый ботинок и тоже заторопился обратно. Рабочий день у меня ещё не закончился.

На обратной дороге, я подвесил свёрток со снедью в ветвях старой липы так, чтобы и собаки не сожрали, и в густой кроне его не было видно. Насвистывая легкомысленную мелодию из Шнура, я неторопливо пошел на агитбригаду.

Во дворе промеж фургончиков на этот раз царила суета. Большинство членов агитбригады были в сборе и занимались каждый своими делами.

– Капустин, ты где там ходишь?! – сердито закричала на меня остроносая Клара. – Мне Макар сказал, что ты мне помогать будешь! Вот иди и помогай!

– Мне он ничего такого не говорил, – равнодушно пожал плечами я, – наоборот, они с Зубатовым отправили меня в сельсовет забрать саквояж.

– Принёс? – из фургона высунулась сердитая голова Зубатова, – тащи бегом сюда! Сколько тебя ждать можно?!

– Я возле входа в дом поставил, – сказал я, – можешь забрать.

– Так принеси сюда! – потребовал Зубатов.

– Э нет, я к тебе в прислуги не нанимался, – хмыкнул я и язвительно добавил, – видать, не всех мироедов и эксплуататоров в семнадцатом расстреляли.

Зубатов налился краской, но я не стал ждать его ответа и опять вошел в дом. В избе вкусно пахло топлённым молоком и жаренной картошкой.

– Товарищ Гудков, – сказал я, – имею к вам два вопроса.

Макар сидел над шахматной доской и грустно смотрел на фигурки.

– Ты в шахматы умеешь? – рассеянно спросил он, наморщив лоб.

– Не умею.

– Эх, где нам шахматиста взять? Даже сражнуться не с кем, – посетовал Гудков и добавил, – какие вопросы?

– Первый вопрос – когда будет обед?

– Обед? – растерянно переспросил Гудков и посмотрел на меня тихими глазами.

– Ну да, дело уже к вечеру, а нас ещё и не кормили.

– Вроде как сегодня Нюрка дежурит, – пробормотал Гудков, правда неуверенно.

– А что же, никто не ел ещё?

– Ну, у нас тут многие сами для себя готовят, раздельно питаются.

– А я?

– А ты найди Нюрку и спроси.

Поняв, что с продовольствием здесь нелады, я продолжил:

– И второй вопрос – я что, в услужение сюда нанялся? То Зубатову сумки подносить, то Кларе что-то помогать. Мы с вами вроде обсудили перечень моих обязанностей.

– Ну ты понимаешь, братец, – с обезоруживающей улыбкой развёл руками Макар, – мы же одну работу делаем с товарищами – культурно боремся с мракобесием. Можно сказать, ведём беспощадную идеологическую войну против суеверий и религиозных предрассудков у селян. И поэтому мы должны быть как единый кулак, действовать единым фронтом! А если каждый начнёт тянуть одеяло на себя – то идеологические враги нас одолеют. Ты понимаешь?

«Вот же сука», – восхищённо подумал я, но достойно ответить не успел, так как снаружи раздался истошный, полный ярости крик и в избу ввалился Зубатов, потрясая раскрытым саквояжем.

– Вор! – дико вращая глазами, заорал Зубатов.

«Не везёт мне в этом мире что-то на Викторов», – с оттенком легкой грусти подумал я, вспомнив второго Виктора из СТК.

– Что стряслось, Витя? – спросил Гудков, поморщившись, – зачем так орать?

– Он украл!

– Кто?

– Вот он! – указательный палец Зубатова осуждающе уставился на меня.

– Это серьёзное обвинение, товарищ Зубатов, – нахмурился Гудков, – если это так, то будем разбираться. Случаев воровства у нас в коллективе ещё не было.

Он повернулся ко мне:

– Ты действительно украл, Геннадий?

– Нет, – с подчёркнутым изумлением покачал головой я, – товарищ Зубатов гонял меня по личным делам, как прислугу, а когда я не поднёс саквояж к нему прямо в фургон, а поставил во дворе, – он решил отомстить мне.

– Лжец! – заверещал Зубатов.

– А что он украл? – спросил Гудков.

– Р-р-реквизит, – уши у Зубатова заалели.

– Но там разве не реквизит? – наивно удивился я и теперь уже мой указательный палец уставился по направлению в тёмный зев саквояжа.

– А что там? – заинтересовался Гудков. – Вытаскивай.

Зубков скрипнул зубами и принялся доставать пресс-папье, барометр, макулатуру. Последним был извлечён портрет Сталина и дырявый ботинок.

– Ну и что у тебя пропало? – удивился Гудков, – второй дырявый ботинок? И почему ты портрет Секретаря ЦК вместе с этим хламом хранишь, Виктор? Хочешь, чтобы проблемы у нас всех были?

Зубатов побледнел и посмотрел полным ненависти взглядом на меня. Проблем он не хотел. Гудков отобрал портрет и любовно пристроил его на стене избы, там, где раньше была икона, в красном углу.

– В общем, если сказать нечего, выметайтесь оба, – проворчал Гудков, – нам ещё репетировать. А ты, Капустин, ноги в руки и марш к Кларе, помоги ей с декорациями.

«То есть обед отменяется?», – подумал я злобно. Нет, в школе я пообедал, в сельсовете перекусил, кроме того, у меня в кармане был хлеб, который сунул мне Кузька и была заначка с экспроприированным у Зубатова продуктовым «реквизитом», так что дня два-три я точно не пропаду. Но это сейчас так, а вот что будет в последующие дни? Умирать с голоду я не намерен. Да и питаться всухомятку для желудка вредно.

Мы с Зубатовым вышли во двор.

– Я это так не оставлю, – зло прошипел он. Крыть ему было явно нечем.

– Всегда рад помочь товарищу, – бодро отсалютовал я, – Если ещё нужно будет принести какой реквизит, или отнести – обращайся, товарищ! Одну же работу делаем!

Зубатов зашипел что-то ругательное, а я отправился искать сперва Нюрку.

Нюрка нашлась на заднем дворике. Вместе с Люсей Пересветовой они выполняли танцевальный номер, который состоял из частых подпрыгивающих элементов с высоким поднятием коленок. На Люсины коленки, обтянутые трикотажными рейтузами, я аж залюбовался. Зёзик лихо аккомпанировал им на скрипке что-то дробно-цыганское.

– Чего тебе, мальчик? – спросила Нюра, когда они закончили танец и остановились отдышаться.

– Я насчёт обеда, – сказал я.

– Что? – вытерла пот со лба Нюра.

– Товарищ Гудков сказал, что ты дежурная и к тебе нужно обращаться насчёт обеда, – повторил я, – хотя скоро уже ужин.

– Я разве? – растерянно переглянулась Нюра с Люсей.

– Ну да, – задумчиво попыталась вспомнить Люся, обмахивая раскрасневшееся лицо платочком, – Клава же позавчера дежурила… вроде.

– Так будут меня кормить или нет? – я уже начал терять терпение от такого форменного бардака.

– Тебя ведь Гена зовут, да? – вспомнила Нюра, – ты видишь, мы сейчас репетируем, нам некогда, мы и так Зёзика еле уговорили, а ему же ещё свой номер репетировать. Ты подожди, мы закончим и потом тебя покормим.

– Да? – не повёлся я, – а долго ждать? И чем вы меня кормить будете? А вы-то сами что-то едите?

– Мы только утром пьем кофий и можем что-то днём перехватить, – пожала плечами Люся. – Нам же нельзя вес набирать. Но ты не беспокойся, у нас остался вчерашний кулеш, так что покормим. Приходи часа через полтора. А ужинами нас всегда в селе кормят, после представления.

Я хмыкнул и покинул негостеприимный дворик. Судя по звукам скрипки девушки продолжили репетировать.

Я умостился в тени от плетня, вытащил из кармана краюху хлеба и демонстративно принялся жевать чуть подсохшую уже безвкусную горбушку.

– Ты что это жрешь? – не заставил себя ждать обозлённый окрик Зубатова.

Я не ответил и продолжил молча грызть кусок хлеба.

Зубатов подлетел ко мне и выхватил из рук хлеб.

– Что, у сироты последний кусок хлеба отобрал и рад? – громко сказал я, поднимаясь, и с горечью добавил, – борцы за идеалы, мать вашу…

– Ты что творишь, Зубатов? – раздался мужской голос.

Я повернул голову – это был тот блондинистый франт, Гришка Караулов, которого обозвали «Фавном». Во дворе собралось большинство, кроме Люси, Нюры и Зёзика, которые яростно репетировали во внутреннем дворике.

– Он все мои продукты спёр! – возмутился Зубатов.

– Врёшь! – ответил я, – ты на меня взъелся, как только я пришел, и придираешься теперь постоянно. То, как прислугу меня гоняешь, то Гудкову бегаешь жаловаться, теперь вон последний кусок хлеба отобрал. Ну да, коли сила есть, то и сироту ограбить труд не великий… комсомолец, мля…

– Что ты сказал?! – психанул Зубатов.

– Отдай ему хлеб, – тихо и угрожающе сказал второй мужчина, который подошел и тоже всё слышал. Так как его со мной не знакомили, значит, это был силач Жоржик Бобрович.

– На, подавись! – фыркнул Зубатов и швырнул мне огрызок.

Кусок упал на траву.

– Мда, – покачал я головой.

– Это ты у Виктора хлеб забрал? – спросил Жоржик меня.

– Нет, это нам в школькой столовой давали, я с собой кусок прихватил, как знал, что тут кормить не будут. Хотите?

Я поднял огрызок и с наивным видом протянул Жоржику.

– Да нет, не хочу, сам доедай, – потрепал меня по заросшей голове силач. – А если этот хмырь тебя ещё задирать будет – смело говори мне. Разберусь.

– Спасибо! – от души поблагодарил я.

Не то, чтобы я опасался этого придурка, но всё-таки лучше, когда в коллективе есть не только одни враги.

Вторым приятным моментом стало то, что Клара Колодная тоже всё слышала и, когда я пришел к ней помогать с декорациями, тихо сказала:

– Ты, Гена, не думай, Виктор, в целом, неплохой человек. И хороший комсомолец. А то, что характер у него такой, ну так понимаешь, у таких красивых людей всегда сложный характер.

И тихо вздохнула, покраснев.

И я понял, что Клара Колодная отчаянно и безнадёжно влюблена в Виктора Зубатова.

Так вот, приятным моментом стало то, что Клара Генку почти не гоняла, жалела. Причём настолько, что я, видя, как она своими хрупкими ручонками таскает и переворачивает тяжелые фанерные декорации, сам, добровольно бежал и помогал ей.

Вечером же произошло целых два неприятных события. Одно из них касалось непосредственно меня, второе – всю агитбригаду, а, значит, и меня тоже.

Но здесь лучше по порядку.

Вечернее агитпредставление оказалось сорвано. Нет, мы подготовились, как и полагается, артисты отрепетировали, мы с Жоржиком перетаскали декорации, и я помог Кларе установить их на отведённой сельсоветом для представления площадке.

И вот, в десять часов вечера (после вечерней дойки) представление началось.

Поначалу всё шло хорошо, особенно когда Зёзик заиграл на скрипке и запел разухабистые частушки:

– От гармошки вспухни ухо, песня звонкая лети!

Кто девчонке сделал брюхо – за ребёночка плати!

Ах винтики, ах, шпунтики…

Народ зашумел, пришел в восторг: все захлопали, радостно заулюлюкали …

Но вот когда среди похабненького текста он внезапно пропел вставку:

– Пасха – праздник поповской лиги!

Взамен кулича даёшь книги!

Над площадью моментально возникла тишина. Враждебная такая, аж густая. От этого нехорошего молчания становилось не по себе.

– Ах ты ж, ирод какой! – заверещала вдруг толстая баба в тёмном саржевом платке.

Через миг народ подхватил, через два – толпа уже бесновалась, ругалась, выкрикивала брань, наступала, ломая декорации. Я увидел расширенные от страха глаза Клары:

– Беги, Генка! – крикнула она.

Я схватил её за тонкую ручонку и потянул прочь, в сторону. Вслед за нами разбегались другие артисты, бросая декорации и остальной реквизит. Мы с Кларой притаились в густых кустах орешника, затянувших весь склон, откуда можно было понаблюдать за тем, что происходит на площадке для представления. Толпа не желала расходиться, агрессивно продолжая выкрикивать какие-то ругательства, молодежь продолжала громить декорации.

– И вот так всегда, – всхлипнула Клара, – и реквизит переломают, и декорации порушат. А мне потом чинить, зашивать. Эх, тёмные люди, потерянное поколение!

– И часто так? – спросил я.

– Да почитай в каждом селе что-нибудь да происходит, – вздохнула она. – Нет, ты не думай, до такого вот, как сейчас, редко доходит, всё же они боятся властей. Но в этом селе председатель хитрый жук, уехал как раз перед представлением. Вот они и разошлись.

Когда страсти утихли и все разошлись, мы с Кларой вернулись на площадку. Там валялись щепки от декораций к «Королю Лир» и рваные агитплакаты. Сбоку кто-то из рачительных селян предусмотрительно догадался залить водой костёр из фанерных щитов.

– Ну хоть ковчег для акробатов остался, – глухо сказала Клара, глядя на руины сухими глазами. – Уже хорошо.

– Ты каждый раз так говоришь, – отозвался Жожик, который тоже появился на площадке и отодрал лист фанеры от столба.

– Ужином кормить, значит, опять не будут, – вздохнула Клара.

Я в душе порадовался, что у меня есть запасы Зубатова, а то живот уже прямо подводит от голода.

Поздно вечером, точнее ночью, я, наконец, пробрался к себе на сеновал и застыл в изумлении – генкины хлипкие вещицы были бесцеремонно вывалены из узла и в беспорядке разбросаны по сену.

Ну Зубатов, ну, гад! Я тебе это припомню!

Потому как больше некому.

Ночь прошла относительно спокойно. Чтобы согреться, я соорудил подобие кокона из сена и влез внутрь, а сверху намостил ещё сухой травы. В результате было довольно тепло и приятно пахло чабрецом, мятой и ещё какими-то давно забытыми травами из далёкого детства. Если не считать, что где-то под полом периодически скреблась мышь и будила, выспался преотлично.

Рано утром, ещё солнце только-только выглянуло из-за горизонта, как я проснулся. Возможно, виной был большой жук-рогач, сердито жужжащий на поперечной балке или же я действительно впервые за много-много лет из прошлой моей жизни наконец-то прекрасно выспался, но чувствовал я себя, словно в далёком детстве.

Я легко соскочил с сеновала и потянулся. От села тянуло пахнущим грибами и мокрой травой туманом, и парным молоком, а где-то далеко мычала корова. Сейчас лагерь ещё крепко спал: артисты полночи возмущались и гневно обсуждали недружелюбных селян, чуждую идеологию и мировую буржуазию. Жоржик и Гришка охраняли периметр стоянки агитбригады. Остальные раздобыли где-то бутыль самогона, и негодовали ещё больше. Когда самогон закончился, уже хотели идти на село разоблачать антисоветскую сущность религии. Даже дамы приняли посильное участие. Гудков на село разоблачать не пустил, поэтому ещё немного повозмущались, затем уселись рядышком и нестройно затянули заунывную песню о бескрайней степи.

Меня, соответственно никто никуда не пригласил. Да я и не стремился – устал за день. Тем более первый день в этом мире прошел.

Я несколько раз отжался и подпрыгнул – молодое тело легко отозвалось на движения. Это было так непередаваемо-здорово – в момент сбросить двадцать восемь лет и внезапно стать мальчишкой!

Радостно хохотнув, я подпрыгнул и побежал к речушке. Вода была тёплая, как парное молоко, я бросился в воду и проплыл туда-сюда, несколько раз.

Жизнь прекрасна, когда ты молод!

А когда ты внезапно молод – прекрасна вдвойне!

В следующее село мы въехали практически под вечер: пока все проснулись, пока собрались, пока доехали. Мы долго тряслись по вязкой рыжеватой дороге длинным обозом из фургонов и телег, дважды останавливались. Один раз, потому что Люся и Нюра захотели обязательно нарвать полевых цветов, а второй раз, так как от одной из телег отвалилось колесо, да так неудачно, что она аж перевернулась. Пока разгрузили и достали её из рытвины, пока поругались, пока приладили, пока обратно всё загрузили…

И опять всё дальше, дальше, вдоль леса, через убранные поля, аж до крайнего села у горизонта.

Ещё один поворот, уф, вроде последний.

И вот, наконец, пахнуло сдобой, навозом и борщом – мы въезжаем в село. Оно небольшое, здесь всего-то две большие улицы и пара переулочков, но село видно, что богатое, справное – даже есть свой клуб с читальней, небольшая школа, а вдалеке золотится купол с крестом, на который комсомольцы уже заранее неодобрительно поглядывают. Мне непонятна такая их реакция, но, видимо, на то у них есть причины. Ну что ж, дальше посмотрим…

Агитбригадовцы приготовились загодя и, въезжая в село, разыграли перед изумлёнными крестьянами целое представление. Я впервые наблюдал, как врывается в сонную провинцию бьющая через край энергия зрелищ и фарса.

Это не просто рядовое происшествие – это целое событие, которое надолго останется в истории тихого и мирного села, никогда ничего не видевшего. И потом какие-нибудь кумушки, сидя вечерком на завалинке в ожидании коров, вспомнят:

– А когда это было?

– Да сразу после того, как агитбригада приезжала!

Зрелища. Это один из самых мощных факторов влияния на человеческие эмоции.

Въезжаем.

Все бросили работу и встречают агитбригаду. На веренице раскрашенных фургонов и возов сидят весёлые, брызжущие энергией, загорелые артисты. Зёзик, в ярко-синем полосатом костюме наяривает на скрипке развесёлую мелодию. Люся, в балетной пачке и военном кителе грациозно делает стойку на руках прямо на крыше фургона. Нюра жонглирует сразу шестью раскрашенными палками. Жоржик идёт рядом с возом и легко держит на вытянутых руках за ноги Нюру, которая жонглирует этими палками.

И тут Гришка начинает петь разухабистые частушки. Он подыгрывает себе на баяне.

Частушки очень простые, даже примитивные, но народ буквально падает со смеху.

А в это время Люся соскакивает с фургона и ловко делает арабское сальто. Виктор играет на трещотке, а Нюра, буквально взлетев на крышу фургона, танцует что-то восточное.

Нужно ли говорить, что любопытство селян уже взвинчено до предела. И когда Макар Гудков зычным голосом прокричал, что завтра вечером будет представление, народ взрывается радостными криками.

Наши девушки бросают в толпу листовки и машут руками. Скрипка Зёзика играет что-то стремительное, и мы, наконец, заезжаем в один из крайних дворов.

Уф! Наконец, приехали.

– Так, товарищи! Нам здесь квартироваться аж десять дней, – сразу же объявил Макар Гудков. – Это будет наша основная база, а по окрестным хуторам будем выезжать радиально, по кругу. Здесь не далеко, пять-семь вёрст.

– Хорошо! – послышались усталые голоса.

– Теперь насчёт проживания. Начинаются заморозки, в фургонах спать холодно. Пейзане нам дают аж три домика. Так что ночевать будем в шикарном виде, – довольно усмехнулся Гудков. – Давайте обустраиваться. Товарищам женщинам предлагаю поселиться вон туда. Там мне сказали, как раз три койкоместа есть. И печка хорошая.

Он показал на небольшую избёнку у палисадничка со пожухлыми от жары листьями сирени.

– А мы с вами, товарищи, разместимся вон там.

Второй домик представлял собой длинное приземистое строение, с деревянными стенами, и с давней побелкой.

– Только это… – замялся Гудков, – там четыре койки и полати.

– На полатях я могу спать, – миролюбиво зевнул Бобрович и потянулся так, что аж хрустнуло, – если они не сильно короткие.

– Так-то оно так, – почесал затылок Гудков, – я не о том, кто где спать будет. Как-то разместимся. Вопрос в том, что нету шестой кровати. Вон ему.

Он ткнул указательным пальцем на меня.

– Ты, браток, не обижайся, но ты у нас человек новый, да и не при делах покамест, так что и бытовой комфорт тебе положен по остаточному принципу – радушно пояснил Гудков.

Зубатов злорадно ухмыльнулся.

– Так это… можно же тюфячок на пол ему бросить и нормально будет, – почесал белобрысую голову Гришка Караулов. – особенно если в избе натопим. Ну а чо, мы вон мальцами в деревне все покатом на полу спали. Мать сена бросит, сверху рядном застелет – так и спим. И ничего.

– Да не в том дело, – покачал головой Гудков. – Там места мало. Мы в прошлом году здесь проездом были, я точно знаю. Я даже не представляю, куда тюфячок этот ему бросать.

– Да пусть вон с бабами в одном доме спит, – хохотнул Зубатов, – у него еще женилка не выросла, так что нормально будет.

– Ну здрасьте! – возмутилась Клара, – а ежели нам, скажем, переодеться надо? Или душно станет? Не будем же мы перед мальчиком в одном неглиже дефилировать?!

– Ой, да что там у тебя смотреть, – заржал Караулов. – это вон Люське беспокоиться надобно.

Колодная возмущённо фыркнула, а Пересветова томно поджала губы и отвернулась, обиделась, значит.

– Так, а третий дом? – напомнил Жоржик, – ты говорил, что нам три помещения выделяют.

– Ой, не знаю, – поморщился Гудков, – там какой-то этот дом непонятный. И не дом даже, а так, халупка. И печи нормальной нету. Холодно и сыро. И пол земляной. Не знаю, как там спать. Я думал, мы там реквизит держать будем.

– Как-никак, а крыша над головой, – продолжил развивать мысль Зубатов, бросив на меня насмешливый взгляд. – Всё же не на улице. И не с женщинами. Койка там хоть есть?

– Вроде что-то есть, – пожал плечами Гудков, правда неуверенно.

– Ну и ладненько, – усмехнулся Зубатов, – будут у тебя, Капеустин, значится, личные апартаменты. Ты же не боишься один в избе спать?

Я не отреагировал на такую тупую подколку. Вот кретин, решил пацана на слабо взять.

– Да, Виктор прав. Так что устраивайся там. Одеял накидаешь, и будешь спать, – подытожил Гудков, и все пошли расселяться.

Пока агитбригадовцы таскали личные вещи и заселялись согласно указанным помещениям, меня загрузили работой – нужно было лошадей распрячь, почистить, накормить, напоить. Затем перетащить фанерные щиты под навес во дворе.

Пока управился – была уже глубокая ночь.

Подхватив свой нехитрый скарб, я побрел и себе заселяться.

Домишко, что снаружи, так и внутри особо не впечатлял. Донельзя узкая и закопчённая от времени и гари комната (очевидно изба топилась по-чёрному), узкие полати, слишком короткие, как даже для Генкиного невысокого росточка. Не представляю, тут что – карлик какой-то жил?

В помещении едко пахло застарелым потом, грязными портянками и мышами.

Поморщившись, я глянул на окно, но оно было затянуто какой-то грязной промасленной тряпицей, и света почти не пропускало.

Так как жить здесь предстояло десять ночей, я сходил во двор, наломал веток из какого-то пахучего кустарника и, соорудив некое подобие веника, немного поскрёб пол. Так, чисто символически. Получилось не ахти, клинер я и в той жизни был так себе, после развода купил себе робот-пылесос и не заморачивался. А тут и подавно.

Совершив, таким образом формальный акт наведения порядка, я сбегал на сеновал. В отличие от предыдущего села, здесь сено было прошлогоднее, а может даже и позапрошлогоднее, слежавшееся, затхлое, аж почерневшее от времени. Я побрезговал на таком спать, поэтому умыкнул от лошадей охапку соломы и насыпал на полати, всё как ни есть, а чище и поудобнее, чем на голых досках сомнительной чистоты спать.

Сверху набросил выданное сердобольной Кларой солдатское одеяло. Заложив дверь на засов, я вытащил кусок колбасы, краюху хлеба и два яйца из «реквизита» Зубатова, и принялся обстоятельно ужинать. По мере уничтожения запасов, жизнь, казалось, начинает налаживаться. Уже буквально через полчаса я весело насвистывал фривольный мотивчик из Шарлота.

Очевидно от запаха колбасы под полом зашебаршило. Причем точно не мышь.

«Крыса», – расстроенно решил я. И вот как теперь спать? Она же ночью и укусить может. А если не одна?

Нет, я не боюсь всего этого, но не хотелось бы какую-то заразу подхватить. В эти времена, я помнил, с медициной было очень плохо. Да и где тут, в глухом селе, медицина эта?

Ну и что же мне теперь делать? Проситься к товарищам не вариант, не пустят, да и засмеют. Ночевать в фургоне – холодно.

И тут я сообразил. Когда мы подъезжали, я заметил на улице кота, молодой, почти котёнок. Но мне важно, что он будет мяукать, плюс запах. Крыса точно на запах кота не полезет.

Задумано – сделано. Сгонял на улицу, и уже буквально через пару минут сидел на своей «постели», держал кота на руках, гладил его и улыбался его тракторно-мерному урчанию.

– Как тебя зовут? – спросил кота я.

Так как кот мне ничего не ответил, я ему сказал:

– Значит, буду называть тебя Барсик.

Барсик не возражал. Я немного ещё почесал его за ушком и приготовился ложиться спать. Завтра вставать хоть и не рано, но нужно подумать о том, где добывать еду. Здесь жить десять дней. Кормить меня в коллективе явно не намерены, а запасы Зубатова могут скоро и неожиданно закончиться.

– И вот что мне делать? – спросил я Барсика.

Но тот в ответ вдруг зашипел, выгнулся дугой, шерсть у него на загривке встала дыбом, глаза засверкали. Царапая мне руки, он принялся всё сильнее и сильнее вырываться. И уже не шипел, а буквально орал дурниной.

– Тихо ты чего? – попытался успокоить его я.

Но Барсик ещё сильнее зашипел, зарычал. При этом он смотрел куда-то мне за спину. Машинально я повернул голову и мои волосы тоже встали дыбом.

Можете себе представить, сидите вы в тёмной избе, свет только от тонкой коптящей лучины, и тут внезапно прямо посреди комнаты появляется призрак.

– Ты что за хрень такая?! – прохрипел севшим голосом я.

Глава 4

– Ты что, меня видишь? – призрак настолько удивился, что аж завис, словно ледяная сульптура, но замерцал ещё больше.

С виду он напоминал лишенный плоти голый скелет, примерно такой же, как был у нас в школьном кабинете биологии, но с тем отличием, что наш школьный скелет был вполне осязаем, хоть и слегка покоцан, из гипса, а этот выглядел словно кости на рентгеновском снимке. И вдобавок пошло мерцал, как невыключенная новогодняя ёлка первого января в полдень.

– В-вижу, – ответил я совершенно растерянно.

– Это невозможно! Ты человек!

На эту тираду я не нашелся что возразить, и поэтому просто пожал плечами и развёл руками.

– Ты не можешь видеть меня, смертный! – не унимался призрак-скелет, очевидно приняв мой жест за выражение крайней непочтительности.

– Но вижу, – примирительно сказал я. – Сам удивлён не меньше.

– Вон из моей избы! – проскрипел призрак, уставившись на меня пустыми глазницами.

Я подошел к нему и потыкал рукой. Рука свободно прошла сквозь.

– Да ты обычное привидение, – зевнул я, всяких «Охотников за привидениями» и «Сверхъестественного» я насмотрелся в той жизни столько, что ой, и вполне себе знал, что если их не бояться, то ничего они сделать не могут, ну максимум – это сбросить спичечный коробок со стола на пол. Спичечного коробка у меня не было, стола тоже, так что я не стал переругиваться с непонятным призраком, за день устал и вымотался с этим переездом очень, поэтому завалился на полати и уснул крепким сном.

Утром, едва только забрезжил рассвет, меня разбудил крик петуха. Горластая скотина устроилась под окном и орала во всё горло дурниной.

– Пшёл вон, дебил! – я выскочил во двор и пугнул наглую тварь.

Петух, грузно спрыгнул на землю, обиженно покосился на меня налитым кровью глазом и поскакал прочь, но недалеко. Там он вспрыгнул на небольшой плетеный заборчик и опять заорал не своим голосом. Я поднял гнилое яблоко и метнул в дебила.

Не попал, но петух позорно бежал. Поле боя осталось за мной.

Сделав свои дела, я вернулся обратно в затхлость старого помещения. Улёгшись на смятую постель, я повернулся на бок, намереваясь подрыхнуть еще часика два. Мои коллеги всё равно раньше обеда не проснутся, так что нет смысла суетиться и мне.

– Человек, эй! – призрак вновь возник и решил обозваться. В свете утренних лучей солнца он мерцал не так интенсивно.

– Отстань, дрыщ, – вяло огрызнулся я, настроение с утра у меня обычно ни к чёрту. – Дай поспать.

– Ты не должен меня видеть! – опять напомнил мне призрак, – это невозможно!

– Слушай, ты дашь мне поспать или нет?! – вызверился я. Заколебал уже этот пасторальный зоопарк, сперва петух, теперь вот этот с утра нудит.

– Ты что меня не боишься? – удивился призрак.

Вот привязался с утра!

– А что тебя бояться? – развернулся к призраку я. Сон пропал. Они с петухом разбудили меня окончательно.

– Ну как же.., – сказал призрак и замерцал более интенсивно, видимо, с целью попугать меня.

– И что дальше? – зевнул я и опять потыкал в рентгеновское мерцание рукой, – банальная рефракция и интерференция. Любой школьник знает.

– А знаешь, ты какой-то странный, как для человека, – сказал призрак. – Не боишься меня, не кричишь, в обморок не падаешь.

Я спорить не стал.

– А как тебя зовут? – спросил я, чтобы поддержать разговор. – Нормально же общаемся, а имени твоего не знаю.

– Енох, – важно надувшись, торжественно сообщил призрак скелета.

– Это что за имя такое?

– Так звали ветхозаветного святого! – проинформировал меня Енох. – Седьмое колено от Адама, между прочим.

– А меня – Генка, – сообщил я призраку имя хроноаборигена, в которого вселился позавчера. – Кстати, интересно, а ты давно здесь, Енох?

– Давно. Очень давно, – тоскливо прошелестел призрак.

– А наружу, во двор, выходишь?

– Увы, нет. Я привязан здесь. И моё существование ограничено стенами этой скорбной обители.

– То есть если завтра сельсовет снесет этот дом, то и ты исчезнешь? – уточнил я, и с подвыванием потянулся.

– Ну, рациональное зерно в твоих словах есть, Генка. Хотя и не совсем так.

– А как?

Призрак долго колебался, но в конце концов сказал:

– Здесь есть место, где я нашел свою смерть. Моя кровь когда-то пропитала доски. Понимаешь?

– То есть теоретически, если оторвать доску, то ты сможешь перемещаться вместе с нею? – заинтересовался я.

– Не знаю. Вряд ли, – забеспокоился призрак. – Ты явно что-то задумал, Генка.

– Да нет, я так просто спросил, – сказал я. – А вообще, я тут чуть больше недели поночую, и потом мы переедем в другое место, согласно графику. Так что не беспокойся, Енох. Твою тайну никто не узнает. Тем более, что кроме меня тебя больше никто не видит. А меня скоро здесь не будет.

Но призрак забеспокоился, замерцал. Очевидно, он долгое время уже находился здесь сам, и соскучился по нормальному общению. А тут появился я. Полноценный собеседник. И он аж воспрял. Но моё заявление, что я тут ненадолго, повергло его в шок. Я видел, что он остро боялся одиночества. Не хотел опять остаться сам в пустом ветхом доме.

Я прекрасно понимал, что творится у него в душе (если, конечно, у призраков души существуют. Ну или что там у них вместо этого), и не мешал. Пусть нормально отрефлексирует. Любое решение человек (или призрак) должен принять сам. Ну или должен думать, что сам.

Пока призрак предавался печальным размышлениям, я достал из торбы остатки колбасы, уже чуть подсохший хлеб, кое-как порезал всё это тупым перочинным генкиным ножиком и принялся за еду. Яйца и сало я пока ещё экономил, у них срок годности больше. Моментально нарисовался Барсик и прыгнул на импровизированный стол, который я соорудил прямо на полатях, где спал.

– Что, пришел, предатель? – упрекнул я его, – бросил меня тут наедине с этой нечистью, а сам слинял.

Барсик мой выпад оставил без внимания, натомись попытался цапнуть кус колбасы. Колбасу я не дал (самому мало осталось), правда потом таки пожалел наглую скотину и отрезал немного, а ещё дал хлеба. Барсик колбасу в два укуса сожрал и уставился на меня требовательным немигающим взглядом. Хлеб он демонстративно проигнорировал.

– Попрошу не выражаться и не оскорблять меня, – высокомерно заметил призрак.

– А что я такого сказал? – возмутился я, жуя колбасу. – Разве ты не нечисть?

– Нет, конечно же, – возразил призрак, – в иерархии потусторонних сущностей призраков как таковых не существует…

– Да ладно! Я в книгах читал про призраки!

– Жалкие писаки! – взорвался Енох, – Графоманы чёртовы! Один идиот когда-то ерунду написал, остальные подхватили.

– Так, а кто ты тогда?

– Это долго объяснять, – спрыгнул со скользкой темы Енох.

Ну ладно. Не хочет сейчас рассказывать – не надо. Всё равно выясню.

– Слушай, Енох, а почему ты не умер? Или ты умер?

– Сложный вопрос, – задумался Енох. Причём завис так надолго, что мне аж надоело ждать ответа. Поэтому я сунул в рот остатки колбасы, заслужив возмущённый взгляд Барсика и, торопливо пережёвывая, задал следующий вопрос:

– И что дальше делать будешь? Как долго ты вот так будешь здесь сидеть и мерцать? Или тебе нравится здесь?

– Пока эта обитель существует, буду существовать и я.

– Слушай, но скучно же? Вот так вот в этой тёмной избе сколько времени торчать. Неужели не хочется туда, на волю, в пампасы?

Енох не ответил, а вместо этого замерцал и некультурно исчез.

Ну и ладно. Я доел остатки хлеба, собрал свою «скатерть-самобранку», турнул наглого Барсика (пусть крыс и мышей лучше ловит) и вышел из избы во двор.

Начинался очередной день в этом, новом для меня, мире.

Баба Фрося была бабкой крайне любознательной и алчущей вселенской справедливости. Вот и сейчас, узнав, что в село приехала агитбригада, а значит, безбожники, она заторопилась к нам. Нет, бабка Фрося была самой что ни на есть нормальной добропорядочной бабкой, и в церковь, как и положено, по воскресеньям или по святым праздникам ходила исправно. Там она и исповедовалась, когда надо, и свечечки ставила в обязательном порядке. А недавно даже вышила цельный льняной плат для алтаря, и отдала батюшке. Так им так понравилось, что они ещё и срачицы попросили срукодельничать. И бабка Фрося обещала. А раз обещала, то выполнит. А как же не выполнить, ведь годы-то идут, и скоро надлежит предстать там, наверху, и лучше иметь там доброжелателей, которые, когда раба божия Евфросиния предстанет перед судом, то и плат вышитый вспомнят, и срачицы белошвейные, и поклоны усердные в церкви.

Но и с безбожниками бабка Фрося решила отыскать взаимопонимание. Была она лютой конформисткой и умела приспособиться к любой ситуации.

Агитбригадовцы уже попросыпались и сейчас занимались кто чем: одни вяло переговаривались, Нюра с Люсей неторопливо пили на завалинке кофий, а Жоржик тренировался, используя вместо штанги рессору от телеги.

– Доброго здоровьица, комсомол, – дипломатично поздоровалась бабка Фрося, входя во двор, и, на всякий случай, кряхтя, поклонилась в пояс.

– Здравствуйте!

– Доброе утро! – нестройно ответили ей заспанные голоса.

– Это вы же безбожниками будете, правильно? – уточнила бабка Фрося и, прищурившись, склонила голову в кипенно-белом накрахмаленном платочке набок.

На подворье возникло молчание. Помня вчерашнее досадное происшествие в селе Батюшкино, отвечать ей особо не торопились.

Кто-то догадался кликнуть Гудкова. Тот вышел во двор, в селадоновых галифе и простой полотняной рубахе, прямо свой парень в доску:

– Здравствуй, товарищ бабуля, – сверкнул белозубой улыбкой он, – а что там случилось? Говорят, ты безбожников ищешь? Никак отречься от веры на старости лет решила?

– Да господь с тобой, милок! – испуганно хихикнула бабка Фрося, видя, что разговор явно повернул не туда, и незаметно перекрестилась. – Я по другому вопросу. По вашей части.

– Слушаю, – посерьёзнел Гудков.

Агидбригадовцы подтянулись поближе. Даже Жоржик рессору бросил.

– А вот как вы, безбожники, к примеру, относитесь к нечистой силе? – без экивоков, в лоб, задала провокационный вопрос бабка.

Народ во дворе весело рассмеялся. Возникшее было напряжение спало.

– С подобными суевериями мы активно боремся. Словом и зрелищем, – сказал Зубатов. – Идеологически искореняем предрассудки.

– Нечистой силы не существует, бабушка, – подкупающе улыбнулась Нюра.

– Так я ж и не спорю, деточки. Тёмная я, неграмотная бабка, – на всякий случай включила заднюю бабка Фрося. – Не существует, так не существует. Мне и поп наш, отец Варава, сказал, мол, господь попускает беснование для осознания грехов…

– Врёт ваш долгогривый! – возмутился Зубатов. – Ничего этого не существует! Ни бесов, ни херувимов с серафимами!

– А что случилось? – решил остановить грозившую затянуться надолго теологическую полемику Гудков.

– Случилось, – кивнула бабка и народ притих.

– Ну так рассказывайте, – подбодрил старушку Гудков.

– В общем, есть у нас один человек, Герасим Сомов, так-то исправный он хозяин, и мужик толковый, нареканий нет, – начала свой рассказ бабка, предварительно промокнув морщинистые губы чистеньким платочком, – но вот недавно взял он к себе работника по агрономической части. Лазарем звать. Откуда-то аж из города, говорят, его привёз. Сперва-то всё нормально вроде было, живёт себе мужик и живёт. Тихий такой, работящий, не пьет, по бабам, простигосподи, не ходит. А потом гляжу, а у него урожай репы – самый большой на селе. Капусту у всех окрест мушка пожрала, а у него стоит, хоть бы хны, как золото стоит. Такая капуста знатная уродила, что хучь плачь.

Бабка печально вздохнула и с надеждой посмотрела на Гудкова.

– Хм, – сказал Гудков для поддержания разговора, и бабуля, ободрённая, торопливо продолжила:

– А давеча Лушка, старшая дочка Герасима, у колодца хвастала, что ихняя Пеструшка даёт аж по два ведра молока! А я-то ихнюю Пеструшку хорошо знаю. Худая скотина была, никчёмная, никогда она и одного ведра не давала. А это вдруг попёрла. Понимаете?

Бабка опять с надеждой посмотрела на всех.

Но агитбригадовцы был людьми городскими и с удоями понимали не очень, поэтому смотрели на бабку в ожидании продолжения рассказа.

– Ну так сами же видите, это всё началось после того, как Герасим из города Лазаря этого привёз! Теперь-то ясно?

– И что? – поморщился Зубатов.

– А то! Знается этот Лазарь с нечистой силой, я вам говорю! – возбуждённо блестя глазами, зашептала бабка, испуганно оглядываясь по сторонам. – Потому как быть такого само по себе не может!

– А от нас ты чего хочешь, бабуля? – спросил Гудков.

– Надо, чтобы вы пошли и проверили! – решительно заявила бабка, – Так нельзя, чтобы у всех репа не уродила, а у него одного урожай такой большой был! Надо искоренить! А не то он же и мор на село навести может.

– А почему вы сами не сходите? – поинтересовался Зубатов, видно было, что идти ему куда-то банально лень.

– Так это… боимся мы, – просто ответила бабка и со вздохом добавила, – тёмные потому что. А вы же комсомол, грамотные, враз всё обстоятельно обсмотрите там. Кроме того, вы безбожники же, в бесов и нечисть все равно не верите.

В общем, идти к Сомову решили завтра, как все проснутся, чтобы не нарушать график репетиций. Тем более, что сегодня вечером агитбригадовцы должны были давать представление. А ещё разрушенные декорации чинить. И реквизит. Но это уже мне.

В общем. Работы предстояло много.

Клара Колодная растянула на траве длинную-предлинную полотнину явно не первой свежести, сунула мне в руки изрядно размочаленную кисть и велела:

– Рисуй транспарант.

– Я не умею, – попытался спрыгнуть я, тоскливо глядя на стремительно подсыхающую гуашь или нечто на неё похожее.

– Все не умеют, – выдала мудрость Клара. – У неумелого руки не болят. Так что рисуй давай.

– Что рисовать? – сдался я.

– Вот текст, – Клара положила передо мной листочек. – И постарайся, чтобы всё влезло и буквы не очень кривые были.

Я машинально скосил глаза на строчки. Там было написано:

«Мы – комсомолия, с железной волею, мы строим новой жизни путь!

Эй, твёрже ногу, попу и богу, с того пути нас не свернуть!»

Мда. И как столько слов уместить на полотнище?

Кроме того, я заметил, что при попытке рисовать, руки мои начинали предательски дрожать и буквы получались слишком уж рахитичными.

Досадно, не Рубенс я явно. И даже не Ван Гог.

Прибежала Клара, посмотрела на мои мучения и прогнала клеить бумажные фонарики. В общем, одно другого не легче.

Я сидел и беспросветно размазывал тоненькой кисточкой вонючий клей по краям основания фонарика, когда со стороны моего жилища раздался крик.

Честно говоря, первое, что я подумал, что кто-то зашел ко мне и увидел Еноха. Но нет, от порога моего дома орал Виктор Зубатов личной персоной.

«Да что они, сговорились все сегодня орать?» – с досадой подумал я, вспомнив скотину петуха.

– Вор! – надрывался Зубатов, глядя на меня и некультурно показывая на меня пальцем.

– Что опять? – рядом возник Жоржик.

– А ты зайди! Сам зайди и всё поймёшь! – возмущался Виктор.

Жоржик, сердито сплюнул, зашел и через пару секунд вышел обратно:

– Ну зашёл и что? – проворчал он.

– Там же колбасой воняет! – издал вопль смертельно раненого марала Зубатов.

– Ну и что, что воняет? – не мог сообразить Жоржик. – Дом старый, конечно там не розами пахнет.

– А то! Он украл мою колбасу! Вор!

– Какую ещё колбасу? – нагло глядя на Зубатова, спросил я, – ты сказал сходить в сельсовет и принести саквояж с реквизитом. Я сходил? Сходил. Принёс? Принёс. Реквизит? Реквизит. Гудков лично видел и может подтвердить. Что тебе ещё от меня надо? И почему вместо «спасибо» ты уже второй день обвиняешь меня непонятно в чём?

– Ты мне зубы не заговаривай! – процедил Зубков, – если я сейчас найду свой честно заработанный харч – тебе мало не покажется!

Он резко крутанулся и влетел в дом. Моё сердце замерло, и я похолодел: вспомнил, что торбу с реквизированной едой я повесил на гвоздь в стене (чтобы крысы и Басик не достали). И свёрток висел буквально на виду, выделяясь на замызганной стене светлым чужеродным пятном.

В общем, сейчас походу мне будет гамбец. Надо, в общем, делать ноги.

Я стоял и прикидывал, за сколько смогу добежать и выскочить за ворота, и в каком направлении сматываться из села, когда Жоржик, видимо заметив мой безумный мечущийся взгляд, предусмотрительно стал как раз между мной и спасительными воротами. Из-за чего моментально потерял все заработанные в моих глазах очки репутации.

Долгое время было относительно тихо и ничего не происходило.

Неподалёку Нюра и Люся с громким смехом хором разучивали слова для сегодняшнего представления:

– Ваши книги по клубам то взятые,

Православною верой проклятые!

Ждёт в аду вас за них наказание,

А читать бы вам лучше писание!

Чай написано слово то божие!

Не товарищем с бритою рожею,

В черной куртке, да в кепке прохвостовой,

А святым и блаженным апостолом!

А мы с Жоржиком просто стояли во дворе и молча ждали, чем вся эта ситуация закончится.

Затем из дома вышел растерянный Зубатов.

– Ну что? – спросил его Жоржик.

– Ничего не пойму, – махнул рукой Зубатов и, глядя на меня, злобно сказал, – я за тобой буду следить! Ты меня понял, босяк? И рано или поздно поймаю на воровстве и пристрелю!

– Тьху! – сплюнул Жоржик и ушел к лошадям.

Я остался один. И сразу рванул в дом. Первое что бросалось в глаза – светлый полотняный куль с харчами, мирно висевший по центру на закопчённой стене. Просто не может быть, чтобы Зубатов его не увидел.

– Енох! – позвал призрака я.

Передо мной возникло знакомое мерцание.

– Чего тебе? – сварливо сказал Енох.

– Это твоя работа? Ну что Зубатов не нашел свёрток?

– Ну не Барсика же, – немного уязвлённо ответил Енох и обличительно померцал.

В подтверждение его слов скотина Барсик громко, как стадо бешеных слонов, проскакал где-то на чердаке, аж пыль с паутиной на голову посыпалась.

– Спасибо! – от души поблагодарил я и не удержался от вопроса. – А как ты смог спрятать?

– Я не прятал, – моментально напустил важный вид Енох, – просто глаза отвёл.

Я и понял, что мне срочно нужно найти ту доску и забрать Еноха с собой. Такой зачётный ресурс мне в этом мире более чем пригодится.

Глава 5

Что петух – тварь мстительная и дурная было ясно ещё изначально. Согласно классификациям Линнея, Ламарка и моей покойной бабки Лукерьи в иерархии животного мира петух стоит отнюдь не на самой высокой позиции, но при этом, не обладая особым умищем, отличается бестолковой злопамятностью. И вот я в этом дополнительно убедился. В общем, повесил я свой полупиджак сушиться на плетне, так он запрыгнул, сволочь, на него и нагадил. Одёжка у Генки и так была неказиста, а сейчас стала тем более. И вот что теперь делать?

Кипя праведным гневом, решил я отомстить. И отомстил самым что ни на есть примитивным образом (вычитанным когда-то мною как способ охоты таёжных аборигенов). Выкопал ямку, затем взял бутыль и выдавил в глинистой земле глубокую лунку, стенки которой обильно смочил для дополнительной скользкости: сверху лунка получилась довольно широкая, как раз под размер петуха, зато книзу – сужается. На дно лунки насыпал выпрошенных у Нюры жаренных семечек и вдобавок покрошил туда немного хлеба, что оставался из школьной столовой.

Засел в кустах и приготовился ждать. Когда я готовился, петух наблюдал за моими действиями с большим интересом, но в целом, неодобрительно. Дождавшись, когда я уйду, он бочком, бочком, подкрался к лунке и заглянул, склонив голову набок. Жаренные семечки призывно пахли и манили, и петушиная душа не выдержала – он попытался достать, нагнулся и скувыркнулся головой вниз, а толстой жопой вверх, только ноги торчать остались. Немного подёргавшись, он обречённо затих, видимо осознав, что выбраться из западни не получится. Я моментально выскочил из-за кустов, схватил пленника за ноги и выдернул. Петух и тут не сплоховал, заорал, изогнулся буквой «зю», захлопал крыльями и попытался меня злобно клюнуть.

Я мстительно набросил загаженный полупиджак ему на голову и потащил в избу. Настроение, испорченное Зубатовым, скакнуло вверх. Проблема с продовольствием на некоторое время была решена. Осталось раздобыть спички и кастрюлю для варки. Соль возьму у Клары. Очаг здесь, хоть и был в неприглядном состоянии, но нехитрую похлёбку приготовить кое-как на нём можно было. А то сидеть на сухомятке для желудка, говорят, плохо.

– И что ты с ним собираешься делать? – спросил Енох, когда я бросил связанного, словно мумия, пленника на полати и направился к очагу.

– Варить, – ответил я. – Куриный бульон очень полезный.

– Зря. Не делай этого, – вкрадчиво сказал Енох.

– Эта тварь обосрала мой пиджак. Единственный, между прочим. А ещё разбудила меня на рассвете. Он вполне заслужил свою участь. Тем более, у меня осталось только сало и четыре варенных яйца.

– И самогон, – напомнил Енох.

– Самогоном не насытишься, – нравоучительно сказал я и осторожно начал выгребать из очага старые угли. Надо было тщательно расчистить тут всё. – Кроме того, я – несовершеннолетний. Детям спиртное пить нельзя.

– Но за самогон можно обменять у селян еды, – вкрадчиво заметил Енох.

– Тоже верно, – кивнул я. Совет был вполне хорош. Очевидно, и от призраков бывает польза.

– Тогда отпусти петуха и сходи в село обменяй самогон.

– Ну, во-первых, нужно знать у кого и что обменивать, – начал загибать пальцы я, – во-вторых, Зубатов сейчас злой и пасёт меня. Увидит самогон – и мне капец будет. Выкрутиться больше не получится. В-третьих, самогон – это хорошо, это стратегический запас на трудные времена, задел на будущее. А петух – вот он, уже здесь. Сейчас я с очагом разберусь, согрею воды, ощиплю его и поставлю варить. К сожалению, у меня нет холодильника и придется варить его целиком. А, ну ещё кастрюлю раздобыть надо. Но в крайнем случае – возьму ведро, я видел у Жоржика есть.

– Послушай меня, отпусти-таки петуха, – продолжил нудеть Енох, проигнорировав всю мою аргументацию.

– И не подумаю, – отмахнулся я, выгреб остатки золы и вынес во двор.

– Зря ты меня не слушаешь, – замерцал мне в спину Енох.

– Вот чего ты прицепился? – взорвался я. – Этот петух тебе чем дорог? Может быть он твой родственник или ты из общества защиты животных? Слушай, а может ты вообще веган и буддист?

– Крик петуха отпугивает нечисть, – отстранённо заметил Енох.

– Кто-то еще недавно втюхивал мне, что нечисти и бесов не существует, – язвительно напомнил я, – а теперь, оказывается, что только петух может нас всех спасти. И вот как мне понять, когда ты врешь – в прошлый раз или теперь?

Енох, очевидно, обиделся, потому что торопливо замерцал и исчез.

Я не стал слушать эту ошибку альфа-распада и отправился искать ёмкость для приготовления еды.

Кастрюлю я не нашел, зато обнаружил на заборе у соседки большой и пузатый глиняный горшок, в котором хозяйки этого времени готовили пищу в печи. Одолжив без спросу на время данную ёмкость, я вернулся обратно. И первое, что увидел – петуха дома не было.

Может, крутился-вертелся и вывалился под полати?

Я согнулся, пытаясь высмотреть в пахнущей едкой пылью темноте под полатями мой будущий ужин, но петуха там точно не было.

Вот что за чертовщина?

Я вылез, отряхивая с головы сор и паутину и крепко задумался. Что-то мне здесь нравится всё меньше и меньше. Надо валить отсюда. Вот только вопрос – куда? Документов у меня нету, Генка – несовершеннолетний и очень бы не хотелось побираться по улицам и очутиться в допре.

В животе заурчало.

– Эй, Енох! Енох! – громко позвал я, – ты засранца этого, случайно не видел?

Призрак появился буквально передо мной и завис, невнятно мерцая, в воздухе.

– Петух исчез, – пожаловался я.

– Я его отпустил, – спокойно кивнул Енох.

– Как? – опешил я. – Ты же бестелесный призрак, ты даже горшок вон сдвинуть не можешь. Как ты петуха смог развязать, открыть дверь и вытолкать его из дома?

– Да, я не могу, – согласился Енох. – Но Барсик вполне может.

Я покрутил головой: скотина Барсик сидел в углу и с тупым и независимым видом вылизывал лапу.

– Да ладно, – не поверил я, – у него же ума не хватит провернуть всё это.

– У него не хватит, но я могу его заставить, – ответил Енох и я аж завис. Полезность привидения становилась всё очевиднее.

– Слушай, Енох. Раз уж ты оставил меня без обеда и ужина, так, может, ты скажешь Барсику, пусть сгоняет к какой-нибудь хозяйке и стащит мне пирогов? Хочу с грибами и кислой капустой. Хотя нет, лучше с картошкой и шкварками. Так нажористее.

– Я не могу управлять Барсиком на большом расстоянии, – вздохнул призрак, – а отсюда выбраться тоже не могу.

Вот чую, что выкрутился, а заловить не выходит.

Так как есть хотелось всё больше и больше (яйца и сало я пока экономил, да и без хлеба сало как-то не очень), то я отправился к Гудкову.

Тот сидел в доме за столом и пристально рассматривал от руки нарисованную картосхему, делая пометки в тетради. Пахло тушеной картошкой со свининой и печёными яблоками.

– Здарова, браток, – увидев меня, разулыбался руководитель агитбригады, – а у меня к тебе непростое поручение…

– Товарищ Гудков, – перебил я его, – я живу у вас третьи сутки. И меня ещё ни разу не покормили. Моя зарплата сразу уходит на счета школы, денег на руках нету, купить продуктов я не могу. Хлеб, который у меня был со школьной столовой, давно закончился. Я скоро умру от голода. Даже над крепостными в средние века так не издевались. Их хоть гнилой капустой, но иногда кормили… я читал.

– Так я же тебе сказал у дежурной спросить, – нахмурился Гудков (мой выпад ему явно не понравился). – Ты же не маленький, Капустин, чтобы за ручку тебя водить!

– Они на диетах, дежурные ваши, – скривился я, – даже себе не готовят.

– Ну тогда не знаю, – задумался Гудков и уставился на карту.

– Товарищ Гудков, так что мне делать? – напомнил я, – я есть хочу.

– Завтра мы ждём подводу с реквизитом, они и кое-какие продукты должны подвезти, – попытался обнадёжить меня Гудков.

– Я до завтра не доживу, – с тихой печалью сказал я, – умру с голоду. Уже три дня не ел почти ничего.

– А вот Зубатов говорит, что ты у него продукты спёр, – выдал Гудков. – Так что не умрёшь, Капустин.

– А если Зубатов врёт, и я умру? – прищурившись, произнёс я. – Где в советских законах такое есть, чтобы детей морить голодом и заставлять прислуживать Зубатову? Между прочим, я сирота.

Гудков аж завис.

– Ну знаешь…! – цыкнул он.

Потом подумал, быстро достал из кисета деньги, отсчитал немного мелочи и положил на стол:

– Сбегай вот на село, купи себе там чего-то. Здесь хватит.

На столе одиноко лежало несколько мелких монет.

– И что на эти деньги я могу приобрести?

– Ну… – замялся Гудков, – хлеба и молока тебе продадут точно.

Я сгрёб мелочь. Вот жадюга. Ну ладно, я ещё с вами со всеми разберусь.

– Спасибо, товарищ Гудков, – сахарным голосом поблагодарил я.

Гудков хмуро промолчал, рассматривая карту и давая понять, что он очень занят и я отнимаю его драгоценное время какой-то несущественной ерундой. О поручении он больше не упоминал.

Ну а я пошёл на село.

Дорога до тех пор петляла промеж утопающих в яблоневых садах избушек и домиков, пока не вывела меня к явно стратегической завалинке у перекрёстка, откуда прекрасно просматривались все дороги и улицы, и где сейчас собралось несколько баб и один старый дедок. Все они что-то активно обсуждали. Бабы при этом сплёвывали шелуху от семечек, а дед курил самосадный табак.

При виде меня все умолкли.

– Добрый день, – вежливо поздоровался я.

– И тебе здравия, – нестройным хором ответили крестьяне. А одна бабёнка, рябая, зато в стеклярусных бусиках, спросила с плохо сдерживаемым любопытством:

– Ты что ль с агитбригады тоже будешь?

– Ага, – кивнул я, не зная, гордиться своей принадлежностью к местной богеме, или же ноги в руки и бежать, пока не поздно.

– А правда, что у вас есть слепой предсказатель? – спросила одна.

– И бородатая женщина?

– И карла?

– А бабуина есть? Я в позапрошлом году была в Бобровке на ярмарке и такую бабуину в цирке видела! Ужасть прямо! – не унималась рябая бабёнка, – и вся жопа синяя у неё. Кошмар.

– Да нет, товарищи, у нас же не цирк, – снисходительно усмехнулся я, – приходите сегодня на представление и сами все увидите.

– Так бабуины не будет? – разочарованно спросила рябая.

– Зато у нас будет товарищ Зубатов, – торжественно сказал я, хотел добавить про жопу, но не стал, зато добавил другое, – это куда уж лучше, чем все эти ваши бабуины. Приходите на него посмотреть.

Бабы одобрительно загомонили и обещали прийти.

– Я вот что хотел спросить, – сказал я, когда эмоции от предстоящего зрелища немного улеглись, – у вас продуктов прикупить можно? А то наша подвода с едой только завтра придёт. Они там реквизит же ещё везут. А есть сегодня надо.

Я показал монетки. Если при моих словах, крестьянки воодушевились, то при виде жалких монет, от их добродушия не осталось и следа. Все враз заторопились по своим делам.

– Ну пойдём, я что-нибудь тебе дам, – вздохнула баба Фрося, когда мы остались одни. Старичок был не в счет, так как был глуховат, да и давно уже не в себе.

Мы пошли по улице, и баба Фрося воровато оглянувшись, спросила тревожным свистящим шепотом:

– Ну что там? Когда к Сомовым пойдёте?

– Завтра, – таким же шепотом сообщил я, – сегодня нельзя – подготовка к представлению у нас.

Мы дошли до зелёного забора, ворота были щедро разрисованы маками, правда чуть кривоватыми, но тем не менее. Почему-то я думал, что такая вот бабка должна жить в одинокой покосившейся избушке. Огромный дом, почти терем, меня, честно говоря, удивил. Во двор меня, правда, не позвали – баба Фрося велела подождать ее здесь, у калитки. Видимо, мой социальный статус подкачал. Ну да ладно.

Монеты она забрала с собой. Через минут пятнадцать, которые томительно тянулись и тянулись, она вышла обратно:

– На, держи, – строго поджав тонкие губы, она сунула мне торбу со снедью и проворчала. – На такие деньги разве что прошлогоднего снега купить можно, но я по старой дружбе собрала, что смогла.

Я поблагодарил и, не заглядывая в торбу, отправился обратно.

Зато дома я чертыхнулся – баба Фрося дала полкаравая хлеба, правда сильно сухого, точнее он давно превратился в монолитный камень и слегка отдавал плесенью. Ещё в торбе были две варёных репки, безвкусных даже с виду, творог в платочке и кусочек пожелтевшего старого сала, дубовая шкурка которого злобно ощетинилась кристаллами соли.

– Мда, – сказал я, – не густо.

– Нормальная еда, – примирительно прокомментировал Енох.

– Слушай ты! Радиоизотоп хренов! – вызверился я, – между прочим, это из-за тебя, скотина, я вместо наваристого бульона из петуха должен грызть заплесневелый хлеб! Уйди с глаз моих и больше никогда не разговаривай со мной!

Енох возмущенно померцал, но, видя, что я демонстративно его игнорирую, исчез.

– Барсик, иди сюда! – позвал я, – кис-кис сюда, дурень.

Кот осторожно выглянул из-за печки и уставился на меня желтоватыми глазами-крыжовниками.

– Жрать хочешь? – спросил я и насыпал прямо на пол немного творогу.

Барсик юрко скользнул к еде, подошел, понюхал, сердито чихнул и уставился на меня с осуждающим видом, мол, а где жратва.

– Ну извиняй, брат, чем богаты, как говорится, – вздохнул я, – вот не надо было этого вредителя слушать и петуха выпускать. Сейчас бы мы с тобой навернули полезного бульончика.

Я закинул «еду» к остальным продуктам и уныло пошел во двор: агитбригада готовилась к выступлению и мне нужно было помогать.

Во дворе нервно суетилась Клара, то ей декорация разонравилась, то транспарант помялся, то костюм доярки найти не могут. Я предложил помощь, но ей явно было не до меня. Иногда, глядя на неё накануне представления, мне казалось, что вся вот эта нервотрёпка – для неё своего рода некий ритуал, традиция.

Скотина петух сидел неподалёку и насмешливо смотрел на меня.

Война была объявлена без объявления войны.

– Генка, помоги! – Жоржик, кряхтя, тащил большой раскрашенный щит.

Я уцепился за противоположный край и помог дотащить до повозки с реквизитом. Идти до места, которое сельсовет выделил нам для представления было недалеко, но декораций и реквизита накопилось столь много, что мы решили взять одну телегу.

Затем мы грузили канаты. Их ещё предстояло растянуть над импровизированной сценой, и Люся на них будет танцевать с горящими факелами.

– Ты бы потеплей оделся, – глянул на меня Жоржик, пока мы пару минут выделили на передышку, – мы же до ночи там будем. Что-то ветер поднимается. Смотри, Генка, замёрзнешь, простудишься. Лечить тебя тут некому.

– Схожу тогда оденусь, – согласился я.

– Сильно не спеши, я сейчас эту подводу туда к сцене отвезу, а потом мы с тобой остальное догрузим.

– А там разгружать разве помочь не надо? – спросил я.

– Да нет, там Гришка и Виктор, так что помогут. Ты утеплись лучше.

– Сделаю! – обрадовался я, и пока выдались пару свободных минут и меня не пригрузили делать ещё что-то, со всех ног ломанулся домой.

В доме было темно как в той синей части тела бабуина, о которой так беспокоилась рябая бабёнка. Я зажег лучину и взял полупиджак.

От него несло петушиным дерьмом и застарелым потом. В общем, с одеждой нужно было что-то решать, и то срочно. Я невесело усмехнулся, вспомнив заплесневелый хлеб. Тут жрать нечего, а я о фраке беспокоюсь.

– Генка, – заискивающим тоном обозвался Енох.

– Вот! – я показал призраку загаженный пиджак, – и как я в этом сейчас на представление пойду? А там, между прочим, холодно. И вот скажи мне, Енох, что лучше – замёрзнуть и заболеть или быть в тепле, но вонять петушиным дерьмом?

– Ты сердишься, человек, – сообщил мне Енох.

– Не то слово, – подтвердил я. – Причем настолько сержусь, что сегодня же попрошу Гудкова разрешить мне ночевать в фургоне. А сюда больше ни ногой, раз такие вредители здесь!

– Я же объяснил… – начал было Енох.

– Да мне пофиг, что ты там кому объяснил! – отрезал я, – из-за тебя я сегодня остался голодным, выспаться ты мне своими разговорами не дал. Зачем мне такое соседство? Нет, пойду в фургон. А ты сиди здесь еще триста лет, в темноте и сырости.

– Генка… – заволновался Енох. – Я же извинился.

– А что мне твои извинения? – фыркнул я, – я от них сытым стану? Новый пиджак появится?

– Как я могу загладить свою вину? – совсем поник Енох и даже мерцать почти перестал.

– А что ты можешь делать?

– Да не особо что-то, – вздохнул Енох.

– Опять врёшь? – разозлился я, – ладно, мне пора, скоро представление, а я тут тебя разговорами развлекаю.

– Подожди, Генка!

– У тебя есть две минуты, чтобы всё рассказать. А я подумаю, полезно ли мне тратить на тебя время или общайся с петухом, – выставил жесткие требования я.

– Ну, про Барсика ты уже знаешь… – признался Енох.

– Слушай, а ты можешь в петуха влезть и его прямо в суп прыгнуть заставить? – осенила меня гениальная мысль.

– Дело в том, что Барсик – кот, – начал Енох.

– Давай без преамбул, я тороплюсь, – напомнил я.

– Я могу устанавливать связь только с некоторыми животными, да и то, ненадолго, – сказал Енох. – Кот, ворон, сова, летучая мышь…

Я мысленно возликовал – это открывало широкие перспективы. Но решил не показывать столь откровенный интерес, поэтому со скучающим видом спросил:

– А в хомяка можешь?

– Нет.

– Жаль, можно было бы отправить хомяка в королевскую сокровищницу… – размечтался я и хохотнул.

Енох укоризненно посмотрел на меня и ничего не сказал.

– Это всё?

– Могу глаза отвести, – начал перечислять Енох, – могу небольшой предмет двигать, листок бумаги, например, или затушить свечу…

– Это всё?

– Ну ещё так, по мелочи, – уклончиво ответил Енох.

Ну ничего, дай мне только время, и мы с тобой разберемся.

– А пошли со мной на представление, – предложил я, – разве тебе не интересно?

– Интересно! – от воодушевления Енох замерцал. – Но увы, это невозможно. Я тебе уже говорил.

– А где эта доска? – спросил я.

– Зачем? – испугался Енох.

– Оторву и возьму с собой на представление, – сказал я.

– А если я развоплощусь? – забеспокоился Енох.

– Вполне возможно. Но у нас один тип говорил, что кто не рискует, тот не пьет шампанское.

– Мудрая мысль, – восхитился призрак.

– Ладно, мне пора бежать, – пожал плечами я и направился к двери, – А ты сиди здесь в одиночестве еще триста лет. Как раз обдумаешь эту мудрую мысль. Если, конечно, сельсовет дом не снесет лет через пять.

– Подожди! – крикнул Енох так, что у меня аж мурашки по коже пошли.

– У тебя полминуты, – заявил я.

– Я согласен. Пошли покажу, где доска, – дрожащим от волнения голосом сказал Енох.

Глава 6

Ну и что вы думаете?

Древний призрак трясся как шестиклассница на первом свидании.

Но все прошло удовлетворительно. Пол там оказался совсем обветшалый, так что доску я отодрал вполне себе легко и быстренько. Главное, она не рассыпалась при этом в труху.

– Вот видишь, – сказал я Еноху, – а ты боялся. Охота была столько лет в этой одиночной камере сидеть?

– Да кто ж знал.

– Слушай, а если эту доску поломать на щепки поменьше? А потом раскидать на большой территории. Ты же сможешь по всей этой площади перемещаться, от щепки к щепке? Или распадёшься на несколько маленьких Еношиков и они будут торчать каждый возле своей щепки? – задумался я. – Может, эксперимент проведём, а?

– Не вздумай! Слышишь, человек! Не смей! Я согласия не давал! – завопил Енох, мерцая, как сломанный светофор.

– Я тоже согласия на выпуск петуха не давал, – мстительно напомнил я, – тем не менее кое-кто его выпустил. Так что давай торговаться не будем.

– Но там жизнь на кону не стояла! – заявил Енох.

– Зато там стоял на кону мой обед! А это, считай, почти то же самое. Если не больше!

С улицы меня окликнули помогать грузить реквизит.

– Сейчас! – крикнул в ответ я и повернулся к призраку, – так что, идём, Енох? Или ещё тут посидишь, поволнуешься?

– Идем! – Решительно сказал Енох и почти не замерцал, разве только немножко.

Теперь встал вопрос – куда девать этот кусок доски? Она получилась не очень большой, длиной, примерно, как школьный пенал и шириной в поладони. Карманов у меня в одежде предусмотрено не было. Генка носил бесформенную рубашку с широкими рукавами из немаркой ткани, которую заправлял в штаны. Вместо верхней одежды был полупиджак («полупердончик», как назвал его товарищ Караулов). Он тоже был без карманов, кроме того, болтался на Генке как половая тряпка на швабре.

Немного подумав, я взял торбу бабы Фроси (хоть какая-то польза), положил туда кусок доски, отломил и бросил туда кусок хлеба, для конспирации, а то мало ли. Немного подумав, добавил ещё перочинный ножик и луковицу. Теперь, если Зубатов отберет проверить, то весь этот хлам подозрений не вызовет.

Соорудив такую «экибану», я помахал Еноху, который от волнения даже мерцать перестал, и вышел на улицу.

– Ну что ты там так долго копаешься? – упрекнула меня Клара, – там Жорж про тебя уже раза два спрашивал.

– Проблемы у меня, Клара, – с превеликой печалью в голосе ответил я, – а сказать кому-то стыдно.

– Ну ты мне-то скажи, Гена, может, я посоветую что, – сразу взыграл материнский инстинкт у Клары пополам с любопытством.

– Ладно, смотри, – я со смиренным вздохом демонстративно-робко показал ей обосранный пиджак, – это все, что у меня есть из тёплой одежды. А гадский петух решил продемонстрировать на нём свой внутренний мир, а проще говоря – обгадил. Ты же сама видела в какие условия Гудков меня поселил. И вот скажи, что мне теперь делать – одеться тепло, чтобы не простудиться, но вонять как выгребная яма, или не одеваться и заболеть от холода?

– Ой, тоже мне беда, – рассмеялась Клара, – тебе, Гена, надо было сразу мне об этом сказать, у меня же весь реквизит и костюмы. Пойдем, давай. Сейчас быстро тебе подберём что-нибудь тёпленькое.

– А можно мне костюм человека-паука? Или Дамблдора? – зачем-то задал глупый вопрос я.

Клара хоть и не поняла, но рассмеялась, потрепала меня за волосы и потянула за собой. В её фургончике (у нее был отдельный фургончик под костюмы и реквизит), было тесно, затхло и скученно. Пахло сладкими женскими духами, мускусом и луком. Аж глаза заслезились. Но она ловко ориентировалась во всем этом бедламе. Порывшись в завалах из пропахших нафталином шляп и побитых молью накидок, она, наконец, издала довольный возглас и выудила мне одежду.

– Что это? – изумился я, рассматривая когда-то лиловое, а ныне порыжевшее, полотнище, отороченные крашеным мехом явно трижды переболевшего психогенным дерматитом кролика.

– Плащ рыцаря, – с тихой гордостью сказала Клара. – Даю на сегодня только. Так что аккуратнее пожалуйста, у меня их всего четыре, а для пьесы нужно три и один должен быть запасной. Не порви и не испачкай только. А завтра мы тебе что-нибудь поприличнее сообразим.

– Но я же в нём как дурак буду выглядеть! Люди засмеют!

– Нормально будешь выглядеть! Никто и не поймёт, артист ты или помощник по реквизиту.

– Ну ладно, – с сомнением сказал я, понюхал (уж лучше нафталин, чем петушиное дерьмище) и натянул лиловое недоразумение на себя.

– Ещё бы шляпу со страусовым пером и персиками, – вздохнул я.

– Паяц, – покачала головой Клара и прыснула от смеха.

– А поясок или веревочка у тебя есть какая-то? – решил обнаглеть до конца я. – Очень надо.

Клара нашла искомую веревочку, я подвязал торбу с обломком доски себе на пояс, сверху прикрыл плащом и пошел помогать Жоржику. Обхезанный пиджак оставил у Клары, она обещала днём его постирать и привести в нормальный вид.

Ну ладно, пока всё идёт вроде хорошо.

Пока мы обсуждали мой базовый гардероб с Кларой, Енох неприкаянно мерцал во дворе, рассматривая суету агитбригадовцев с жадным любопытством. Ещё бы, столько насидеться в одиночестве.

Представление началось, как и было обещано – до вечерней дойки, пока не стемнело.

Сельсовет выделил для этого дела большую площадку сразу за селом. Насколько я понял, тут проходили редкие сельские ярмарки, гуляния и праздники (хороводы там всякие). В остальное время там паслись козы и гуси. Площадка представляла собой густо заросший спорышом и мелким белым клевером пустырь. Место довольно удобное.

Агитбригадовцы соорудили сцену на высоких подмостках. На заднем плане выделялся большой кусок фанеры, на котором был нарисован кривоватый трактор на пшеничном поле и с подписью по центру:

Был лозунг дан по всем концам: лачугам – мир, война – дворцам!

и ниже буквами помельче:

Победа революции в сотрудничестве рабочих и крестьян!

Декорации были выполнены в кроваво-красных, чёрных и синих тонах (других красок у Клары просто не было), что задавало представлению довольно готичный настрой.

Но местный народ был явно не избалован культурными мероприятиями и на такие мелочи внимания не обращал. Людей собралось море. То есть человек примерно под триста. Само село было сильно поменьше, но судя по стоящим поодаль возам и подводам – селяне съехались со всех окрестных хуторов и пятихаток. Здесь были и мрачные заросшие старики с кустистыми бровями, подчёркнуто-независимо курившие самосад, и совсем молодые бабы с младенцами. Все стояли и молча, застенчиво смотрели на агитбригадовцев, которые гуськом вышли на сцену для приветствия.

Мне Жоржик дал задание – сторожить большую коробку с реквизитом – кольца и палки для жонглирования, платки и букеты бумажных цветов для постановки и кривоватые фанерные сабли для танца апаш. И прочий хлам. Поэтому я стоял в стороне и сторожил.

Енох молча и сосредоточенно мерцал рядом. Видимо, слишком много впечатлений за последние сутки.

На сцену вышел Гудков, в утрированном костюме буржуйского конферансье, и с огромным моноклем.

Дурашливо раскланиваясь, он сообщил, что сейчас выступит агитбригада «Литмонтаж» и объявил первый номер.

Аккомпанировал Зёзик на гармошке.

Сразу же на сцену выскочили Григорий Караулов и Нюра Рыжова, оба в черных комбинезонах на подтяжках, но только Нюра в красной косынке, а Гриша – в будёновке с красной звездой. Они сплясали что-то совершенно народное и Нюра, весело улыбаясь, запела:

– Эй попьё, не приезжай,

На посев с кадилами!

Создадим мы урожай

Собственными силами!*

Затем бочком, словно крабик, подволакивая ногу выползла Люся Пересветова, переодетая в рясу священника, с огромным накладным животом и бородой, как у деда Мороза. Она покривлялась на сцене, дважды подпрыгнула и сделала сальто. Так она изображала «попа», которого высмеивали агитбригадовцы.

На сцену тотчас же выскочил Зубатов в фанерной коробке, символизирующей трактор, и с красным флажком в руках. Лихо прогарцевав по сцене, он спел следующий куплет:

– У попов и шум, и гам –

Планы их развеяны:

Без молебна тут и там

Все поля засеяны!

Люся Пересветова принялась топать ногами и грозить кулачками Зубатову. А он в ответ помахал ей красным флажком.

Пока Зубатов и Люся отвлекали внимание на себя, появился Жоржик Бобрович, тоже в комбинезоне и будёновке. Они с Гришей сцепили руки в замок, по которому Нюра легко вспорхнула наверх, вытянула руку с красным флажком и запела:

– Не позвали дьяка мы.

Светом тьма заменена:

Ведь засеяли умы

Мы ученьем Ленина!

Люся опять принялась изображать крайнюю степень негодования: топать ногами и размахивать руками. Но Нюра грозно взмахнула в её сторону красным флажком и повергнутая Люся, высоко поднимая коленки, грозя и потрясая кулачками, с позором убежала со сцены.

И затем уже все вместе: Нюра, Гриша, Жоржик и Зубатов, – выстроились на сцене и, держась за руки, хором спели победный куплет:

– Урожай природа множь

Нам в деньки пригожие…

Мы в полях посеем рожь,

А в умах – безбожие!

Я молча взирал на всё это и не знал, как реагировать. В моём мире со всех утюгов неслось, мол, современное искусство вымерло, деградирует, а вот раньше была Классика, была Вечность, застывшая в картинах и в словах. Тогда, дескать, была Литература, а нынче – литературушка! И тому подобное. И мы же верили. Высокомерно поглядывали на сетевые романы и морщили носы, мол, да уж, теперь не тогда! А сейчас я смотрел на это выступление и понимал, что если сейчас сюда запустить Петросяна, то он будет, мягко выражаясь, великой примадонной.

Нет, потом девушки крутили salto-mortal’e, акробатические кульбиты, исполняли танцы и жонглировали на канатах. Пели, показывали инсценировки и номера с миниатюрами. Но я уже не следил. Во-первых, скучно. Во-вторых, я всё равно замёрз, проголодался и мечтал, чтобы всё это поскорее закончилось. И, в-третьих, исчез Енох.

Отойти от вверенной мне коробки я не мог, кроме того, мне приходилось периодически подавать реквизит – то палки для жонглирования, то флажки, то остальное. Поэтому стоял и терялся в догадках.

Еноха не было.

Еле-еле я дождался, когда потный и тяжело дышащий Жоржик спрыгнет ко мне:

– Можно я сбегаю кой-куда? – изобразив застенчивость, спросил я.

– Дуй, – хмыкнул Жоржик, – только недолго, сейчас Виктор закончит читать монолог о бациллах и микробах, и надо будет Люсе подавать реквизит. Но это после моего выступления, так что успеешь.

Еноха я обнаружил с другой стороны сцены, где соорудили импровизированную будку и где агитбригадовцы переодевались между номерами. Точнее там только Люся и Нюра переодевались. Мужики же просто меняли верхнюю одежду и все. Штаны у них были, как правило, одни и их не переодевали.

И вот этот гад стол прямо в фанерной стене и, не мерцая, подглядывал за тем, как Нюра и Люся переодеваются.

– Старый развратник, – тихо сказал я, подкравшись к нему сзади.

– Да я что?! Я ничего! – начал оправдываться Енох, – у меня же исключительно научный созерцательный интерес…

– Решил сравнить какие сиськи были тогда и теперь? – не удержался от подколки я.

– Сперва хотел, – честно признался призрак, – но потом увидел, какие у них панталоны и уже больше ничего не хотел. Это же уму непостижимо! Разве можно, чтобы у женщин было такое бельё?!

– Так, эстет хренов, – хмуро буркнул я, – ты задолбал! Когда я просил пирогов с картохой – так ты отойти от доски не мог, значит. А теперь смотреть на панталоны вдруг резко смог?

– Сам не знаю, как так получилось, – развёл руками Енох, – и прошу обратить внимание, отошел я недалеко, всего за другой край сцены.

– А если я сейчас эту доску пойду в болоте утоплю? – зло прищурившись, решил взять на понт призрака я, – и что ты тогда делать будешь? Сможешь на край болота отойти или так и будешь на глубине сидеть?

– Ты не сделаешь этого, – заявил Енох.

– На что спорим?

– Эй, ты что, серьёзно? – испуганно замерцал призрак. – Подожди, не надо! Постой, говорю!

Я пошел по направлению к болоту, насвистывая тихо мотивчик из кинофильма о трёх мушкетёрах. Енох мерцал сзади и пытался меня подкупить уговорами и лестью.

Честно говоря, я и не собирался топить доску. Я действительно хотел отойти до ветра, а это болотце просто было рядом с пустырем, где давали представление. Кроме того, решил немного повоспитывать Еноха, а то после того, как вышел на свободу, что-то резко борзеть начал.

Нет, я не ханжа, и как мужик мужика вполне могу его понять. Но дисциплина же при этом должна быть. И субординация. Мог бы и отпроситься.

Чтобы сократить путь, я решил срезать напрямик, и теперь углубился в пахнущие мятой и тиной камыши, которыми заросли берега небольшого, нынче уже почти высохшего озерца. Заросли эти были истоптаны вдоль и поперёк, так что заблудиться мне не грозило.

– Ой, бла-ла-ла, – фальшиво пропел я и чуть не рухнул от неожиданности в болотце, – передо мной в сторону метнулась девушка. Да, да. Самая обычная деревенская девушка, коренастая, курносая и круглолицая. Правда коса у неё была растрёпана. А глаза и нос опухли от слёз. Она шарахнулась в сторону, но запуталась в подоле длинной рубахи и свалилась в болото.

– Осторожнее! – воскликнул я. – Вы не ушиблись?

Девушка всхлипнула, её плечи затряслись от рыданий, а больше она не отреагировала никак.

– Давайте руку, я помогу.

Она чуть помедлила, но руку-таки протянула. Я помог выбраться из трясины, куда она угодила.

– С-спасибо, – прошептала она и опять разрыдалась.

Путём долгих уговоров и словесных манипуляций удалось кое-как разговорить её и выяснить, что к озеру она пришла топиться, но не рассчитала, то ли уровень воды оказался маловат, то ли духу не хватило, то ли пиявок испугалась, но топиться она не стала, вместо этого поплелась домой, пока случайно не столкнулась со мной.

История девицы оказалась совершенно типичной для этих времён. Живёт на селе парень, Василий, мало того, что кудрявый, первый красавец, так вдобавок ещё и на гармошке играть умеет. От такого убойного сочетания сердце Анфисы дрогнуло, и она влюбилась в красавчика самым что ни на есть возмутительным образом. И нужно же было такому случиться, что на одном из сельских праздников пошел подвыпивший красавчик её провожать.

Через некоторое время все село уже знало, что она с ним гуляет. Когда бабы устроили ей обструкцию прямо у колодца, она не на шутку перепугалась. Такой скандал же. И первое, что она сделала – бросилась к Василию что такая вот проблема, надо жениться. А тот взял и отказался. И началась коллективная травля. А сегодня ночью кто-то вымазал её ворота дёгтем. После такого позора она и пошла топиться.

Еще в школьные годы по программе русской литературе мы читали классиков и вполне представляли, чем обычно заканчивались такие вот истории. Общество не позволяло нарушительнице жить нормальной жизнью. Её травили до тех пор, пока она на накладывала на себя руки, или не становилась изгоем.

Я смотрел на неё, на её наивно-глуповатые круглые глаза и мне было жаль дурочку.

– Пошли к нам, – хмуро сказал я.

– Куда? – испугалась …

– На агитбригаду.

– Нет, не могу, – залилась слезами Анфиса, – вдруг Василий передумает и решит жениться на мне, а после того, как узнает, что я с безбожниками водилась – не примет же…

– Вот дура, – прокомментировал Енох, который жадно слушал эту незамысловатую историю.

– Ну тогда иди домой, я подумаю, как помочь тебе, – сказал я.

– Мне уже ничем не поможешь, – опять расплакалась она.

– Приведи себя в порядок и хватит рыдать, – гаркнул я и девица моментально притихла, вот что значит домостроевское воспитание. – Если я сказал, что помогу – значит, помогу. Разве ты не знаешь, кто я?

– Не знаю, – испуганно пискнула Анфиса.

– И про Вольфа Мессинга не знаешь?

– Нет… – пролепетала она и перекрестилась.

– Плохо. В общем, я ещё хуже, чем он. И звать меня Геннадий Капустин. Поняла?

– Ага.

– Топиться больше не будешь?

– Н-н-нет.

– Иди теперь домой и жди условного сигнала.

Мы расстались с нею, она отправилась к себе. А я – обратно на площадку для представлений.

– И как ты собираешься ей помочь? – сварливо спросил Енох.

– Мы, – ответил я.

– Что мы? – не понял призрак.

– Помочь ей собираемся мы, – пояснил я, – то есть я и ты.

– Я?

– Да, ты! – я резко развернулся к Еноху, который мерцал теперь словно вывеска в казино. – Слушай меня внимательно! Нужно срочно выяснить, кто измазал ей ворота дёгтем. Сейчас селяне собрались на представление, по любому между собой шушукаются. Полетай там между ними, послушай.

– Зачем?

– Выясни имена тех, кто это сделал и где они живут. Сегодня ночью измажем ворота им всем.

-------- ------- - - - - - -

*частушки на стихи Д. Долева, июнь, 1925 г.

Глава 7

– Нет! – сказал Енох.

– Что нет? – сперва не понял я.

– Я не буду участвовать в ваших глупых человеческих играх, – ответил Енох сварливым голосом.

Я ж остановился от неожиданности. Ну, капец.

– То есть как это ты не будешь? – тихо переспросил я. – Надо помочь человеку, я тебя попросил всего-то пойти разговоры послушать. Это так трудно?

– Это не трудно, – сказал Енох. – Просто я не желаю заниматься всем этим. Кроме того, я тебе не прислужник, человек!

«Ага, вот, значит, как мы заговорили», – злобно подумал я. Хотел сказать ему пару ласковых, но этот гад просто взял и исчез.

Ну ладно.

Дощечка-то у меня, вообще-то.

Представление ещё продолжалось, но через два номера будет финал. Я опять встал на отведённое мне Жоржиком место – сторожить и подавать реквизит.

После представления был ужин. Накрыли стол в клубе от сельсовета. Кормили нас просто, но сытно. А ещё поили. Самогоном. Агитбригадовцы наклюкались знатно. А я впервые за эти дни наелся. Точнее обожрался. Пока председатель сельсовета с группой сельского актива провозглашали тосты, я стащил два больших пирога и приличный кусок запечённой рыбы. Всё остальное стояло далеко от меня и тянуться туда было неловко.

Во всяком случае завтрак и обед я себе обеспечил.

Теперь мне стало понятно, почему агитбригадовцы не заморачивались с готовкой.

С помощью для Анфисы нужно было что-то думать. Скоро полночь, а скотина Енох так и не появился. И я не мог понять, он просто не отсвечивает или улетел куда-нибудь с концами.

Раз моя затея с местью селянкам так тупо провалилась из-за одного упрямого призрака, пришлось изыскать другие, альтернативные, варианты. Силовой метод мне был недоступен, поэтому я использовал старый как мир способ психологических манипуляций из моего времени. То есть я направился к женской половине агитбригады. По законам природы, женщины более жалостливы, чем все остальные.

Нюра и Люся сидели на завалинке под звёздным небом, обнявшись за плечи, и в два голоса выводили тягучий романс «Грусть и тоска безысходная» о безответной любви. Им горестно вторил Жоржик. Рядом, но чуть особняком, сидела Клара. Она романс не пела, но глаза её подёрнулись мечтательной дымкой, грудь прерывисто вздымалась.

Момент был, как говорится, самый что ни на есть.

Я тихо подошел к ним и скромно присел рядом на чурбачке. Дождавшись, когда романс закончится и, пока они не затянули новый, сказал:

– Сегодня на болоте девушка топилась от несчастной любви. А я её спас.

Все головы враз повернулись ко мне. Из глаз Клары моментально пропала вся мечтательность.

Я же, продолжая нагнетать, скорбно кивнул Жоржику:

– Помнишь, как ты отпустил меня до ветру сходить?

Тот угумкнул.

– Так, вот пошел я к болоту, гляжу, а там она топится! Представляете? Еле вытащил.

– Да ты что?!

– Где?!

– А кто?! – посыпались вопросы.

Я, максимально сгустив краски, в самых мрачных подробностях рассказал о предательстве вероломного Василия, о коллективном буллинге от селян, о вымазанных дёгтем воротах, и об отказе идти к нам. Напоследок я очень печально добавил:

– И вот боремся мы тут с темнотой и мракобесием у селян, просвещаем их, а тут рядом, в двух шагах, гибнет простая советская девушка, почти ребенок. И никому нет никакого дела…

И для закрепления эффекта печально вздохнул.

Глаза Клары полыхнули огнём.

Люся и Нюра возмущённо загомонили. В общем, если бы не Жоржик, который хоть и был тоже подвыпимши, но голову не терял, пошли бы наши комсомолки громить село прямо сейчас.

А так, путём долгих переговоров и убеждений карательная экспедиция была перенесена на завтра.

Ну, как говорится, что смог, то и сделал. За ночь у Анфисы ничего произойти не должно (если опять топиться не удумает), а завтра или агитбригадовки на селе шороху наведут, или я Еноха перевоспитаю и к общественно-полезному труду приобщу.

К перевоспитанию я решил приступить прямо сейчас. Было хоть и поздно, но всё равно все просыпались только к обеду, так что вполне отосплюсь утром.

Перво-наперво что я сделал, так это сходил к Жоржику и одолжил у него топор. Сказал, что нужно щепы подрубить, а то очаг в доме старый, затухает постоянно.

Затем зашел в мою избу (где я ночевал). За время моего отсутствия здесь не изменилось ничего. Поделившись с Барсиком куском рыбы, я положил доску на припечек и задумчиво посмотрел на неё, прикидывая – вдоль или поперёк. Моя интуиция молчала, опыта тоже в таких делах не было, поэтому решил спросить совета:

– Барсик, как ты думаешь, рубануть по доске вдоль или поперёк?

Барсик промолчал, ему было некогда, он торопливо, с утробным урчанием, не жуя, глотал куски жареной рыбы, злобно сверкая жёлтыми глазами.

– Хотя можно и по диагонали попробовать, – предположил я, – Что скажешь?

Так как Барсик опять проигнорировал мой вопрос, я решил таки рубить горизонтально и замахнулся.

– Ты что творишь, человек?! – Енох возник моментально, мерцая, словно проблесковый маячок на автомобиле ГАИ, когда они едут в час пик на обед. – Не смей!

– Енох? – изумился я, – а ты не улетел разве?

– Я же говорил. что привязан к доске, – фыркнул призрак и добавил, – топор положи.

– Да не вопрос, – сказал я, положил топор на пол и поднёс зажжённую лучину к доске, – огнём, так оно всяко верней будет.

– Нет! – заверещал Енох так, что аж Барсик испугался и шмыгнул под печь, бросив недоеденную рыбу.

– Ну вот зачем ты шумишь? – упрекнул призрака я, – Барсика вон напугал. Нехорошо животных обижать.

– Ты хочешь меня уничтожить… – дрожащим голосом прошипел Енох с опаской глядя на горящую лучину у меня в руке.

– А зачем ты нужен? – удивился я, – толку от тебя всё равно нету, помогать мне ты не желаешь, хотя я вот тебе помогал. Ты же только вредишь мне.

– Но я…

– Кроме того ты бессердечный и эгоистичный, – продолжил я, – девушка вон попала в беду, а ты помочь ей не захотел…

– Эта женщина сама во всем виновата и вполне заслужила свою участь! – сердито воскликнул Енох, – если в обычаях предков не положено девице к парню в постель до замужества прыгать – значит и не надо прыгать! Традиции веками создавались и под каждой традицией есть основание и опыт поколений предков!

– Ага, а в Европе, например, была такая традиция красивых женщин на кострах сжигать, – мрачно усмехнулся я.

– В Писании так сказано, – огрызнулся Енох, – таков был наказ Моисея!*

– Ну ладно, пусть так, – примирительно сказал я, – в теологических диспутах я не силён, но Анфисе помочь надо было. Тем более здесь суть не в Анфисе, а в том, что это была моя просьба. А ты мне отказал. И я обиделся. А свою обиду я могу отпустить только так. У нас говорят – «огнём и мечом». Меча у меня нет, есть топор, но ты топором не хочешь. Значит остается огонь…

– Погоди… – начал опять призрак.

– Нет, надоело, – отмахнулся я и подул на лучину, так как мне показалось, что огонек стал меньше.

– Слушай, Генка, – льстиво прошелестел Енох, – не жги только, а я тебе помогу. Я много чего знаю…

– Я тоже много чего знаю, – отмахнулся я, – например, третий закон термодинамики. Вот ты его знаешь?

Судя по растерянному мерцанию, с энтропией у Еноха явно были нелады.

– Ну вот видишь, – удовлетворённо констатировал я, – и ты ещё чему-то собираешься меня учить.

– Я обучу тебя алхимии! – замерцал Енох, – ты сможешь покорить мир!

– Ой, да я химию почти всю вторую четверть в восьмом «А» заменял, – рассмеялся я, – когда Мензурка ногу сломала. Это училка химии у них. А так-то её Элеонора Петровна зовут. Так что это я тебя могу обучить, Енох. Вот, к примеру, у тебя с окислительно-восстановительными реакциями как?

Енох, видимо, совсем расстроился, и даже мерцать перестал. И на вопрос не ответил.

Барсик, успокоенный, вылез из-под печи и вернулся к недоеденной рыбе. Где-то в углу трещал сверчок. За окном слышался тихий говорок, вроде как Гришки Караулова, который убедительно уговаривал кого-то впустить его.

У меня глаза уже начали слипаться.

Я зевнул и поднёс лучину к доске.

– Стой! – опять завизжал Енох.

И опять Барсик пулей метнулся под печь.

– Вот ты гад! – сказал ему я, – ты зачем мне кота всё время пугаешь?

– Не губи-и-и-и-и, – заныл Енох.

– Аргументируй, – опять зевнул я.

– Что? – не понял Енох.

– Какой мне прок тебя оставлять? – спросил я, – чтобы ты выпускал моих петухов и лишал меня ужина? Будил по утрам, потому что тебе скучно и поболтать охота? Пугал моего кота? Зачем?

– Я буду тебе помогать!

– Чем? Я тебя просил помочь сегодня. Ты отказался и подвёл меня. Я не смог выручить девушку в беде. Из-за тебя, между прочим! А она понадеялась.

– Генка, ну давай так, – примирительно предложил Енох, – я же тоже не могу на побегушках все время быть. Давай договоримся – я тебе помогаю в день два раза?

– Пять, – зевнул я.

– Три, – начал торговаться призрак.

– Четыре! – пошел на уступку я.

– Два, – обнаглел призрак.

– Шесть! – сказал последнее слово я и для аргументации поднёс лучину поближе к доске.

– Генка, шесть не смогу, – заканючил призрак, – у меня сил осталось не так и много, давай остановимся на трёх?

– Ладно, – кивнул я, – но, если я узнаю, что ты обманул меня – твоя доска сгорит очень быстро. Обещаю.

– Я правду сказал! – замерцал Енох.

– Итак, сегодняшний день прошел, и ты не выполнил ни одну мою просьбу, – мстительно напомнил я.

– Говори, что надо, – вздохнул Енох.

– Я тебе говорил уже, – проворчал я.

– Но сейчас все люди разошлись, спят уже, как я узнаю? – задал вполне логичный вопрос Енох.

– Я это разве меня должно волновать? – удивился я.

– Злой ты, – проворчал Енох.

– Разве помочь девушке в беде – это зло? – хмыкнул я. – так что вперёд, действуй!

– Но я не могу далеко отходить от деревяшки, – злорадно напомнил Енох.

– Давай я привяжу деревяшку к Барсику, ты внушишь ему куда идти, и вы сходите и все разведаете? – предложил я.

– А ты не боишься, что Барсик уйдёт туда, где ты его никогда не найдешь? – захохотал Енох, – и меня тоже?

Ну и вот что с ним делать? Я вздохнул, работы по перевоспитанию предстояло ой как много.

– Нет, не боюсь, – сказал я, – Барсик видел, что у меня есть ещё кусок рыбы. Теперь, он, пока всё не съест – никуда надолго от меня не уйдёт. Так что даже не надейся.

Ночь тиха... едва колышет, ветер темные листы…** – эти строчки из школьной программы по русской литературе неотрывно крутились у меня в голове, пока мы с Енохом тихо шли по селу. Тихо – потому что собаки при любом постороннем звуке начинали неистово лаять. Стоило одной собачонке тявкнуть, как через полсекунды весь конец улицы заливался собачьей многоголосицей.

Еноху было хорошо, призрак, перемещается бесшумно. А вот мне приходилось ухищряться, чтобы не шуметь, да ещё полы плаща норовили за что-нибудь зацепиться и приходилось их постоянно одёргивать. Назло, ночь была хоть и звёздная, но месяц висел молодой, так что темно было, как в желудке афроамериканца, если можно так толерантно выразиться. И холодно так, что я всё равно замёрз.

Так как узнать, кто именно вымазал ворота Анфисы дёгтем уже было невозможно, я решил слегка подкорректировать свой план. Ну, во-первых, дёгтя у меня не было и где его взять, я не знал. Мазать ворота дерьмом было некуртуазно, всё-таки мы хоть и местная, но богема. Плюс – оно воняет. Негигиенично, в общем. Да и бессмысленно, если пойдёт дождь. Во-вторых, я банально не знал, чьи конкретно ворота надо мазать. Поэтому нашел следующий выход.

Вместо дёгтя взял известь, которой крестьяне мазали печи и основания деревьев от садовых вредителей. Извести в селе было полно. Даже в нашем дворе был почти полный мешок в одном из сараев (я там я искал лопату, и случайно обнаружил). Известь я засыпал в ведро, залил водой, дал немного постоять. И, когда реакция прошла, взял ведро и отправился в карательный поход. Кисти у меня не было, но я сделал её из куска тряпки, экспроприированной мной из сельсовета предыдущей деревни и в которой я раньше держал продукты. Теперь у меня была торба бабы Фроси, так что все продукты я переложил туда. Тряпку я на манер факела накрутил на палку и получилась у меня такая себе импровизированная рисовалка.

В общем, согласно моему плану, чтобы не красить все ворота в селе известью (а то ведь не хватит), я на каждых воротах писал общеизвестное слово из трёх букв. Кроме ворот Анфисы, естественно. Поэтому прежде, чем приступать к написанию, я засылал Еноха в каждую избу проверить, не живет ли там Анфиса.

Ах, да, были ещё одни ворота, где я тоже ничего не написал!

Да! Ворота бабы Фроси, конечно же. Я мало того, что не написал ничего, так ещё слегка покапал известью у калитки и затем забросил пустое ведро и палку-рисовалку ей в палисадничек перед окном. Такой вот небольшой расчёт за продукты для сироты.

Сказать, что я сильно навредил – это нет. Известь – не дёготь. Если второй почти не убирается из поверхности деревянных ворот, и даже после того, как смыть дёготь, там остается резкий запах и тёмные следы. То известь можно легко смыть водой, буквально за пару минут. Так что ущерба селянам я не нанёс. Разве что немного морального.

Ну и взбудоражил село заодно. Я рассчитывал на то, что селяне сейчас увлекутся поисками злоумышленника и про Анфису на время забудут. А днём мои комсомолки подсуетятся, да и для любвеобильного Василия я решил приготовить небольшой сюрприз.

Запулив бабке Фросе подарочек, я отправился домой. Скоро рассвет, хотелось хоть немного поспать. Сзади не отставал Енох, который всю дорогу ворчал и донимал меня моральными аспектами моего поступка:

– А если там человек невиновный живёт, а ты ему ворота испачкал? – бубнил он, – и вот как?

– Нормально, – огрызнулся я, закутываясь в плащ поплотнее, – если этот человек живёт в этом селе и прекрасно видел, что Анфисе вымазали ворота дёгтем, но он промолчал, не заступился за неё – значит этот человек тоже виновен! Так что всё правильно.

– А старухе этой ты зачем ведро подкинул? – не унимался Енох, – теперь же на неё подумают.

– Это такая старуха, что от чего хочешь отбрешется, – хмыкнул я, вспомнив, как её корёжило, что у Сомова урожайность репы выше. – А не надо сироту обижать! Пусть денег мало у меня, но и плесневелый хлеб подсовывать голодному – грех.

А наутро всё село бушевало, словно вулкан Гуарапуава. Прецедент вышел знатный.

Пока агитбригадовцы проснулись, в деревне уже трижды все успели перессориться, в поисках злоумышленника. Подозревали все всех и каждый каждого. Об этом нам рассказал Гришка Караулов, который ночью так и не смог кого-то убедить, чтобы его пустили и, соответственно, ночевал на селе у какой-то вдовушки, поэтому был прекрасно в курсе всех скандалов у селян.

– Там парни собираются ловить злодея! – смеясь, рассказывал он, – по всем хуторам и пятихаткам ищут. Сказали, что, если найдут – кости пересчитают. Ох не завидую я ему.

В общем, весело.

Настолько весело, что поход к Сомовым решили перенести на время ближе к вечеру, пока страсти поулягутся.

Я же прекрасно выспался и вышел во двор. На чурбачке под яблоней сидела Клара и пила кофий. Увидев меня, она заулыбалась:

– Гена, – сказала Клара. – Я нашла тебе хорошую куртку. Тёплую и красивую. Это у нас раньше была такая пьеса, где играли охотников. Сейчас эту пьесу из репертуара убрали, так что куртка просто так лежит. Я тебе её отдам. Носи на здоровье.

– Спасибо! – от души поблагодарил я, а Клара скрылась в недрах фургончика.

Я улыбался, подставляя лицо лучам осеннего солнца – настроение было преотличное.

– Вот, держи! – она вышла и с улыбкой протянула мне одежду.

Куртка действительно была, хоть и великовата, но крепкая и почти новая, тёмно-коричневого цвета, похожая на замшевую. И главное – тёплая, так что и зимой носить можно.

Многословно поблагодарив добрую Клару, я спросил, что ей помогать.

– Пока ничего, – лениво отмахнулась она. – Сегодня почти свободный день. Только Люся с Нюрой репетируют. Но у них просто новый танец. А остальные – отдыхают. Хотя спроси у Жоржика, может ему с лошадьми что помочь надо, я не знаю.

Я пообещал спросить.

– И это, – хлопнула себя по лбу Клара, – чуть не забыла. Раз у тебя есть теперь куртка, то верни плащ. Это реквизит.

– Сейчас принесу, – улыбнулся с Кларе, – две минуты!

Я побежал к себе, чтобы взять плащ.

Влетел в дом. Солнце светило прямо в подслеповатое окошко, и вся комната была залита светом. Я схватил плащ, брошенный ночью на лавку. От моего движения полы плаща развернулись, и я обмер – одна пола была обильно заляпана известью.

------ ----- ---- - - -

«Ворожеи не оставляй в живых» (Исход, 22:18)

** стихи Плещеева А.Н. "Notturno" ("Ночь тиха... Едва колышет...")

Глава 8

– Капец! – растерянно сказал я, рассматривая изрядно заляпанный с одной стороны плащ. – Походу спалился…

– Ты же обещал! – Енох появился так внезапно, что я чуть не подпрыгнул и плащ аж выпал из моих рук.

– Фух! Напугал, гад! – нахмурился я, поднимая плащ с пола, – ты о чём?

– Спалил! – указательный палец Еноха обличительно уставился на меня.

– Да нет, это выражение такое, – усмехнулся я, – «спалиться» – это обозначает «попасться», «засыпаться».

– Как у вас, человечков, всё сложно, – со вздохом проворчал Енох, успокоенный, что ничего ужасного не произошло.

– А ты что ль сам человечком не был? – спросил я, – ну до того, как призраком стал? Не пойму, откуда такое пренебрежение к людям?

Енох вместо ответа замерцал и моментально исчез.

Что же, еще одна зарубка на память – выведать его историю. Сдается мне там много всего интересного должно быть.

Я опять растянул плащ, приблизил к окну и посмотрел на пятна на свету – нет, скрыть никак не получится, застирать – тем более. Клара обязательно заметит. Мало того, что мне попадёт за порчу реквизита, так ещё и сопоставить пятна извести на плаще и известковые надписи на заборах в селе ей будет не сложно.

И вот что делать?

Что делать, что делать?! Я покамест зашвырнул плащ под полати, потом что-нибудь придумаю.

– Брось плащ вон туда, – велела Клара, не поднимая головы от книги, и махнула рукой в сторону фургончика, когда я вышел во двор.

– Ой, Клара, ты меня извини, я, кажется, вчера его в сельсовете оставил, – показательно «покаялся» я. – Давай, я сейчас сбегаю принесу?

Я знал, что Клара – это не Зубатов, и просто так гонять туда-сюда не будет.

– Вот недотёпа! Растеряха! – со вздохом оторвалась от романа Клара, – ты бы ещё голову там забыл!

– Понимаешь, я же был не в себе после того случая с Анфисой, – тихо сказал я. – Первый раз вижу, чтобы человека до самоубийства довели. Я эту ночь почти не спал из-за этого.

Глаза Клары наполнились тревогой, и она моментально переключилась с плаща на более волнующую тему:

– Да, ты молодец, что спас её, Геночка! Чёрт! Когда уже все проснуться?! Нужно же бежать её выручать, а то там в селе чёрте-что сейчас творится!

Клара ещё долго ворчала и беспокоилась, а я был доволен, что она переключилась. Проблема с плащом отодвинулась ненадолго.

Солнце заняло своё положенное место в зените, хотя светило уже холодно и лениво, когда к нам во двор пожаловала бабка Фрося. Была она сердита и изрядно взъерошена, но боевой пыл не растеряла. С нею была группа поддержки – ещё три очевидно крайне заинтересованные бабки разной степени изношенности. Они во двор войти постеснялись, остались на улице, где принялись активно лузгать семечки и обсуждать последние новости. Я подослал Еноха подслушать, а сам старался поменьше отсвечивать, чтобы не припрягли к какой-нибудь работе. Уж очень мне хотелось пойти тоже со всеми к Сомовым и посмотреть на нечистую силу, с которой якшается этот Лазарь (после того, как я увидел Еноха и начал общаться с ним, в существовании нечистой силы я даже не сомневался).

Агитбригадовцы уже давно проснулись, собрались, но сегодня не репетировали, так точили лясы и сплетничали. Гудков сразу позвал к себе Зубатова, Караулова и Нюру Рыжову и они там совещались уже добрых полчаса (это по ощущениям, часов у Генки не было, приходилось уповать на свой биологический хронометр. Кстати, надо будет этим вопросом заняться в ближайшей перспективе).

– Что там в селе творится? – первая не выдержала Люся и задала этот вопрос бабке Фросе, открыв Ниагарский водопад информации и эмоций.

– Да какая-то гадость, понимаешь ли, ночью понадписывала непотребства у всех на заборе! – возмутилась бабка Фрося и аж руками всплеснула от избытка чувств.

– А не нашли кто это? – спросил Жоржик.

– Да как же его найдешь?! – горячо запричитала бабка Фрося, – оно, гадина такая, ведро из-под вапна мне под окно забросило. Теперь Матрёниха и Ксенька Рябая на меня думают! Уже всем наговорили! А я невиноватая, как боженька наш на небесах! Всю ночь спала аки агнец. Мои все могут подтвердить…

Она долго возмущалась, подозревала и обличала недалёких, но коварных и злокозненных Матрёниху и Ксеньку, и вконец так задолбала всех, что народ торопливо рассосался. Одна лишь Люся не успела сбежать и теперь вынуждена была стоять и слушать этот бабский трёп.

Наконец, из дома вышли Гудков и остальные. Люся с облегчением вздохнула.

– Ну что, бабушка! – весело сказал Гудков, – идём к этим вашим ретроградам? Будем искоренять мракобесие!

– Идём, сыночка, как есть идём, – залебезила вредная бабка.

– Тогда сделаем так, – обернулся Гудков к нам, – девушки пусть повяжут красные платки, парни надевают красные повязки на рукава. Виктор, ты понесешь флаг.

– Хорошо, – деловито кивнул Зубатов, – но, может, еще пару транспарантов взять?

– Да нет, давайте не будем превращать культпросветное мероприятие в цирк, – покачал головой Гудков.

– Но постом под транспарантами можно будет прочитать небольшую лекцию о шантажных практиках духовенства, – не согласился Зубатов, – у меня как раз тезисно набросано о подделке чуда святого Януария. И есть сатирические стихи с разоблачением Страшного суда.

Бабка Фрося испуганно икнула и торопливо перекрестилась.

– А давай, – усмехнулся Гудков, глядя на реакцию старухи, – возьмите один-два транспоранта, парни понесут.

Жоржик и Клава пошли к фургону с реквизитом, за ними заторопился Зубатов со своими советами.

– Так, дальше… – Гудков обвёл глазами оставшихся агитбригадовцев, – Капустин, ты останешься тут, если пойдёт дождь, перетащишь декорации под навес.А то краска потечёт.

Меня такая перспектива не устраивала совершенно, уж очень охота была посмотреть призраков.

– Но Макар, – сказал я, – я же должен увидеть, как вы искореняете мракобесие! Мы в нашей школе тоже хотим потом бригаду безбожников сделать. Ребята попросили меня посмотреть, чтобы потом сделать также.

– Опыт перенимать будешь? – одобрительно кивнул Гудков, – ладно, убедил, перетащите с Жоржиком тогда прямо сейчас всё под навес и можешь идти с нами. Только не мешайся под ногами.

– Есть! – салютнул я, так как делали воспитанники в школе имени 5-го декабря.

Мы вышли в село торжественной делегаций, как на параде. Впереди широко шагали Гудков с Зубатовым, под развевающимся красным стягом, который доводил до истерики всех местных собак. За ними семенила бабка Фрося.

В следующей шеренге шли Жоржик, Гришка, Зёзик и я. Мы попарно несли два транспаранта.

На одном было написано:

Борьба против религии – борьба за социализм!

А на втором, кратко и лаконично:

Религия – яд!

Замыкали шествие Нюра, Люся и Клара в красных косынках. За ними, тяжело переваливаясь, словно утки, семенили три бабки из группы поддержки.

Настроение у всех было боевое, решительное и приподнятое.

Ах, да, забыл сказать, что с нами был еще один член делегации безбожников – рядом со мной мерцал Енох. Он уговорил меня прихватить доску с собой, и, соответственно, увязался следом.

До нужного двора было примерно минут пятнадцать ходу, и Нюра затянула комсомольскую песню, которую все дружно подхватили. Я слов не знал, поэтому, чтобы не выбиваться из коллектива, просто открывал и закрывал рот.

Вот так мы и шагали по селу и пели, под свирепый аккомпанемент собачьего лая.

– Похоже на отряд Святой Инквизиции, – задумчиво прокомментировал Енох.

Я ему не ответил. Во-первых, потому что для агитбригадовцев было бы странно, если бы я вдруг начал разговаривать сам с собой, во-вторых, я инквизиции не видел, а в-третьих, в чём-то он был прав.

Вскоре мы дошли до нужного двора и остановились перед добротными воротами, выкрашенными синей краской (мои ночные художества уже были аккуратно затёрты, как, впрочем, и у всех по селу).

– Вот здеся и живёт Герасим Сомов, – удовлетворённо сообщила всем баба Фрося и глаза её полыхнули злорадством.

Гудков открыл калитку и первым шагнул во двор.

Остальные гуськом последовали за ним. Бабка Фрося и группа поддержки остались снаружи. К ним начали уже подтягиваться другие заинтересованные селяне.

Дом Сомова был не чета бабкифросиному – высокий, просторный, вытянутый, с мезонином и резными ставнями. На улицу выходило аж семь окон. А на мезонине было ещё три окна. Видно было, что хозяином Сомов был крепким, справным. В эти смутные времена, как я помнил, таких называли кулаками. Непонятно, как его ещё не раскулачили. Хотя, может, это чуть позже должно произойти – в истории я не особо силён.

– Герасим, выходи! – заверещала бабка Фрося, вытягивая шею, как гусыня во двор. – К тебе комсомол пришёл! Отворяй ворота!

– Хозяин! – и себе окликнул Гудков, видимо не желая отдавать инициативу.

Дверь дома распахнулась и на пороге показался всклокоченный хозяин. Судя по добротной опрятной одежде, это был сам Герасим Сомов.

– Добрый день, – обстоятельно поздоровался он и степенно сошел к нам во двор с высокого крыльца. – Вы ко мне, товарищи? Что случилось?

– Они пришли нечисть искоренять! – не своим голосом заверещала из-за забора бабка Фрося, заглядывая во двор. – Зови своего Лазаря, будем его по-народному судить! И бесов изгонять!

– Ага, всё ясно, – усмехнулся в окладистую бороду Сомов, – не удержалась-таки, змеюка подколодная.

Был он ещё не стар, примерно моего возраста в моем мире. Но запущенная борода, всклокоченные волосы и домотканая, хоть и добротная одежда добавляли ему значительное количество лет. Так-то он, может, и вообще молодым был. В это время люди быстро старели. Особенно в деревнях.

– Попрошу не хулить! От змеюки слышу! Старый хрен! – выкрикнула бабка Фрося и торопливо спряталась за спинами группы поддержки.

– Здравствуйте, товарищ Сомов, – в тон ему ответил Гудков. – До нас тут дошли сведенья, что ваш помощник, некий Лазарь, распространяет по селу суеверия, пугает мирных крестьян, провоцирует всю эту ересь. Люди решили, что он знается с нечистой силой. Мы, как безбожники Агитбригады «Литмонтаж» и передовые представители культурно-просветительского фронта, решительно протестуем против такого мракобесия!

– Да Господь с вами! – перекрестился Сомов, – какая нечистая сила? Какое мракобесие? Да я с роду никогда такого бы у себя не потерпел! Ещё мой дед, Пантелеймон, на нашу церковь деньги давал…

Он осёкся, наткнувшись на скептически-воинственные взгляды агитбригадовцев и уже не так воодушевлённо закончил:

– В общем, брехня это всё, товарищи! Злобные наветы подлой старухи!

– А вот мы и пришли в этом убедиться! – воскликнула Нюра звонким голосом.

– Сам ты подлюка и негодяй! – выкрикнула бабка Фрося и спряталась за забором.

– Ну что ж, смотрите сами, товарищи, убеждайтесь! – развёл руками Сомов, проигнорировав наезд коварной старушонки. – Если найдёте нечисть, тогда и ответ держать буду.

– Нечисти не существует, – убедительным голосом сказал ему Зубатов, – нет ни бесов, ни бога, ни ангелов. Попы вас обманывают, чтобы вы деньги им несли…

Он затянул нудную лекцию, минут на десять. Сомов стоял, слушал, не перебивая. Но видно было, что ему явно не по себе.

– А где это ваш Лазарь прячется?! – продолжила не своим голосом подстрекать бабка Фрося, – пусть к людям выйдет и ответ держит, как эта хлипкая Пеструшка ажно по два ведра молока даёт! Никогда такого на селе не было! А тут по два ведра!

– И репа! – поддакнула ещё какая-то старушка из подтанцовки.

– И капуста! – включилась ещё одна.

В результате они подняли такой гвалт, что Гудкову пришлось на них прикрикнуть, чтобы соблюдали тишину и не мешали расследованию.

– Действительно, лучше позвать вашего работника, – сказал Гудков хозяину, – где он там?

– Любка! – крикнул Сомов, кому-то в доме, – а сбегай-ка на леваду, кликни там Лазаря. Скажи пусть бегом сюда идет!

Из дома выскочила мелкая девчушка в платочке, румяная, с юркими глазёнками:

Сверкнув любопытным взглядом, она рванула куда-то вниз, по меже огорода, к речушке, только домотканый подол мелькнул.

Не успел Зубатов прочитать всем лекцию о подделках мощей святых, как пришел Лазарь. Был это парень, примерно лет двадцати – двадцати пяти. Белобрысый, заросший, загорелый до черноты, он подошел и белозубо улыбнулся:

– Здравствуйте, товарищи! – просто сказал он.

– Вот, жители села обвиняют вас в использовании нечистой силы, – ответил Гудков. – Зачем же вы, товарищ, сеете сомнения и вводите в заблуждение селян? Разве вы не знаете, что бесов не существует?

– Знаю, – кивнул Лазарь, – и бога тоже не существует. Я и не спорю. Объясните мне, что я должен сейчас доказать?

– Говорят, вы батрак у Сомова? – влез с прямым вопросом «в лоб» Зубатов.

– Да о чём речь, товарищи! – рассмеялся Лазарь, – Меня зовут Лазарь Максимушкин. И я здесь на агрономической практике. Специально попросился к товарищу Сомову, он хорошо сельское хозяйство знает, особенно земледелие, так я опыт перенимать приехал. Я скоро заканчиваю аграрный институт, и мы будем здесь колхоз организовывать. А товарищ Сомов передовик по этой части. В журнале «Почвоведение» у него даже статья вышла о системе известкования кислых почв!

– Ты тут зубы комсомольцам не заговаривай! Откуда у вас такой урожай капусты?! – заверещала из-за забора бабка Фрося, стараясь и докричаться, и чтобы её не было видно, – у всех на селе мушка сожрала. А у Сомовых – нет! И репа! Не иначе с бесами договор подписал!

– Вот ещё! Никаких чудес здесь нету, – скептически пожал плечами Лазарь. – Я дихлор-дифенил-трихлор-метил-метан использовал. Вот и не стало вредителей. Только не мушка это, а капустная совка, моль и белянка. У них сроки размножения разные. А селяне народными средствами обходятся, вы бы видели, товарищи – золой и хозяйственным мылом! Сами понимаете, что вредителям на мыло чихать.

– А Пеструшка как же?! – опять крикнула старуха, но уже не так убедительно.

– Так у коровы этой был мастит и, как результат – сужение каналов вымени, – вздохнул Лазарь, – я подлечил и сразу удои повысились. При всем уважении, Герасим Иванович, агроном, конечно, первоклассный, но вот с зоотехническим уклоном ещё работать и работать надо.

– Не спорю, – чинно кивнул Сомов, – премного за Пеструшку благодарен.

Я стоял и офигевал, сколько же всего наслоилось в эти времена.

– В таком случае, товарищи, – подвёл итог Гудков, – раз вы используете научный подход в сельском хозяйстве и получаете такие урожаи и удои, я предлагаю провести большой лекторий в клубе. На пример, завтра. И приглашаю вас выступить и рассказать о методах работы с защитой растений от вредителей и обо всем остальном. Так мы начнём здесь работу по искоренению предрассудков у крестьян. А то видите, до чего додумались!

– Протестую! – закричала баба Фрося, – он вам глаза отвёл, а на самом деле там непонятно что творится!

– Темнота у наших селян неискоренима, – вздохнул Лазарь и крикнул бабе Фросе, – И что вы предлагаете?

– Нужно батюшку позвать, он святой водой всё окропит и сразу понятно станет – есть тут нечисть или нет!

– Надо будет обязательно твою лекцию прочитать о мошенничестве попов со святой водой, – тихо сказал Гудков Зубатову.

Тот согласно кивнул.

– В таком случае, товарищи, – повернулся Гудков к Сомову и Максимушкину, – мы приносим извинение за беспокойство. И благодарим за разъяснения и передовую позицию по отношению к религии. Ждём вас завтра на лектории. И очень надеемся на поддержку.

Они распрощались. От предложенного Сомовым угощения все благоразумно отказались – нужно было ещё репетировать, а после вчерашнего, как я видел, у многих не прошла голова.

Бабка Фрося со своей подтанцовкой благоразумно ретировалась, потерпев фиаско.

– Ой, погодите, – всплеснул руками Сомов, – вы хоть от угощения отказались, но я так вас просто выпустить не могу. Погодите одну минутку. Давайте я яблоками вас угощу! У меня в этом году такие славные яблоки – как мёд.

– Пепин Шафранный и Анис сафьяновый, – гордо сказал Лазарь, – это сказка, а не яблоки.

– А у вас вон девчушки, с удовольствием погрызут, – добавил Сомов, кивнув на Люсю, Нюру и Клару, и крикнул, – Любка, скажи мамке, пущай яблок комсомольцам наберёт из подпола!

Пока мы все ждали яблоки и болтали с хозяином и Лазарем, я от нечего делать глазел по сторонам. И вдруг руки у меня аж пупырышками покрылись:

– Смотри, Енох, – тихо сказал я, – ты тоже это видишь?

– Ага, – таким же напряженным шепотом ответил он.

На мезонине, на декоративном резном балкончике, сидел дед, внимательно слушал наши разговоры и курил трубку. Это был призрак.

Если вам нравится история - поставьте, пожалуйста, лайк. Это мотивирует меня на дополнительную проду). Спасибо!

Глава 9

Я смотрел на призрачного старика и даже попытался махнуть ему рукой, но тот меня проигнорировал. Или не верил, что я его вижу, или ему было это безразлично. Странно, но наличие еще одного призрака в деревне привело меня в возбуждённое состояние:

– Слушай, а ты можешь поговорить с ним? – спросил я Еноха, который стоял на заборе и с высоты рассматривал всё, что происходило во дворе Сомова. – Позови его сюда.

– Не могу, – надувшись, сказал Енох и отвернулся, давая понять, что на этом разговор закончен.

– Но почему? – возмутился я.

– А что люди подумают, когда ты начнешь сам с собой тут разговаривать? Ты об этом подумал? – поддел меня Енох и переместился на землю, – А кроме того, мы пропустим поход к этой твоей Анфисе. Сам уже всем уши про неё прожужжал и теперь вдруг не пойдёшь.

– Да, ты прав, – вынужден был признать я, напоследок скользнув взглядом по фигуре призрачного старика, который теперь уже просочился сквозь стену мезонина в дом. – Значит, мы придём сюда сегодня ночью и поговорим с ним!

Енох подчёркнуто-демонстративно воздел глаза к небу, на котором выделялись несколько куцых облачков, а больше ничего примечательного и не было.

– А что, в деревне есть и другие призраки? – тихо спросил я его, когда мы вышли из двора Сомовых и пошли по дороге к Анфисиному дому.

– До того, как я застрял в этой чёртовой избе, я видел троих, – после небольшого раздумья, сказал Енох. – Но сейчас что-то я их уже не вижу.

– А куда они могли деваться? – тотчас же прицепился я.

Енох промолчал, не удостоив меня ответом. Вредный у него характер, и непонятно – это у всех призраков так или только у него? Для того, чтобы разобраться, мне следовало пообщаться с каким-либо другим духом.

Да уж, удружил мне похожий на Николая Чудотворца дедок с подарочком для попаданца, капитально удружил. Я, оказывается, призраки вижу. Ну а толку с того? И вот что мне с этим делать и как использовать «подарок» для достижения своих целей?

Ответ я додумать не успел – мы с агитбригадовцами подошли прямо к дому Анфисы. В отличие от усадьбы Сомова и дома бабы Фроси, жилище Анфисы и ее родителей было намного проще: неказистый одноэтажный домик, два подслеповатых окошка выходили на улицу. За ситцевыми занавесочками угадывалась герань. Палисадничек хоть и микроскопический, но видовой состав цветов там был намного выше, чем в предыдущих дворах. Видно было, что лелеяли этот цветничок с энтузиазмом. В общем, как говорится, бедненько, но чисто.

Гудков открыл калитку и вошел во двор. Мы, соответственно, все тоже.

– Комсомол? – отец Анфисы, высокий тощий мужик, встретил нас неприветливо, и даже враждебно. Его рябое лицо скривилось, словно он съел лимон, причём полностью, жидкая бородёнка топорщилась. Мне он не понравился, какой-то скользковато-унылый, что ли.

– Мы пришли поговорить насчёт Анфисы, – начал Гудков, но мужик его перебил:

– А неча за неё сюда ходить! И так, дрянь такая, на всё село опозорила, так ещё теперь безбожников нам во дворе только не хватало!

– Но послушайте… – попытался вразумить мужика Гудков.

– Нет! Это вы меня, комсомол, послушайте! Вон из моего двора, а не то…

– И что ты сделаешь, дядя? – явно «на публику» поигрывая мускулами, вперёд вышел Жоржик, наш силач. Сзади, ближе подошли Зубатов и Караулов, и стали плечом к плечу.

Анфисин отец при виде Жоржика и остальных парней стушевался, но воинственности всё равно не утратил:

– Что, молодёжь, втроем на старика? А ну, давай, налетай!

– Да кому ты нужен, папаша, – сплюнул Гришка Караулов, – мы по-хорошему пришли. Руку помощи твоей дочери протянуть, по-комсомольски…

– Да идите вы! – взревел мужик, – один вон уже протянул… руку помощи… теперь каждую ночь ворота дёгтем мажут! Позор на мою голову! У-у-у-у, дура, дура!

– Послушайте, уважаемый, – раздался звонкий голосочек Нюры Рыжовой, – то, что случилось, это беда. Бедная наивная девушка, и этот… Василий, воспользовался её неопытностью. Она же воспитывалась в хорошей порядочной семье и явно не знала, что вот в жизни так бывает…

– Да какое не знала она! – психанул мужик, – она же за этим Васькой как кошка драная сколько лет бегала. И вот добегалась, холера её забери!

– Так давайте лучше мы её заберем, – предложил Гудков и кивнул Нюре, мол, продолжай.

– Да, мы сейчас заберем её к нам, в агитбригаду, – добавила Нюра с мягкой улыбкой. – У нас как раз вон Кларе Колодной помощник по реквизиту и костюмам позарез нужен. Шить же Анфиса умеет? Вот и будет ей помогать.

Не дождавшись ответа от мрачно сопевшего мужика, она опять продолжила:

– Побудет у нас, научится с реквизитом и декорациями работать, а потом мы её у вас в клубе в библиотеку устроим. Будет ещё и кружок самодеятельности вести. Скоро колхоз у вас организовывать будут, так что работа ей найдётся.

– Да в гробу я видел эту её самодеятельность! Уже досамодеялась! – мужик схватился за голову и прохрипел, – идите по-хорошему вон отсюда, комсомол, а не то я сейчас вожжами всех перетяну! Богом молю, уйдите от греха, а то я за себя не отвечаю!

– Бога нет! – некстати влезла Люся Пересветова, но на неё яростно зашикали, и она спряталась за спины парней обратно.

В общем, в результате ушли мы восвояси. Мужик упёрся и только переругивался с нами. Разговор зашел в тупик, поэтому пришлось ретироваться.

Мы шли по селу, потерпев фиаско. Что настроения никому не добавляло.

Когда дорога дошла до развилки из двух дорог поуже, одна из которых шла к Сомову, я кивнул Еноху и тихонечко отстал от отряда. А потом припустил к его двору в надежде увидеть призрака.

Увы, увидеть его не вышло, зато ко мне прицепилась плюгавенькая собачонка, вся какая-то лишайная и боевая. Она воинственно облаяла меня, но, решив, что этого явно недостаточно, попыталась меня цапнуть. Еле-еле я от неё отбился и, чтобы не привлекать лишнего внимания, ретировался восвояси. Енох где-то опять потерялся, поэтому я отправился домой.

А дома меня ждал облом. Точнее крупные неприятности.

Воспользовавшись тем, что я задержался, Зубатов полез ко мне в избу и, так как Еноха не было и не было кому отвести глаза, то конечно же, он сразу обнаружил торбу, в которой ещё оставалось «реквизированные» из синего саквояжа сало и бутыль самогона. Последнее его особенно выбесило.

И вот когда я, тихо насвистывая популярную в моём времени песенку, вошел в наш двор, на пороге моего дома меня встретил разъярённый Зубатов:

– Вор! – закричал он на весь двор, потрясая бутылью с самогоном. – А я говорил, что он обокрал меня! Говорил!

Из домика напротив выглянули Клара и Люся. Из другого дома показался Гудков и Зёзик. Жорж стоял возле навеса с лошадьми и смотрел на меня осуждающе. Остальные тоже начали подтягиваться на шум.

– Вор! – продолжил надрываться Зубатов.

– Вообще-то всё происходит наоборот, – заметил я, – ведь это именно ты сейчас влез в моё отсутствие в мой дом и украл мой самогон.

– Но самогон-то его, – мрачно сказал мне Гудков, – я эту бутыль хорошо запомнил. Это при мне Арсений Миронович с Виктором рассчитался.

– То есть вариант с тем, что Зубатов влез в мой дом и подкинул мне самогон, чтобы скомпрометировать меня перед товарищами, вы не рассматриваете? – насмешливо процедил я.

– Да ты! Ты! Лжец! – с ненавистью закричал Зубатов и бросился ко мне, – да я тебе, сопляк, сейчас все уши оборву, тля!

– Тихо! Погоди, Виктор! – дорогу ему преградил Жорж, – мы же не дикари. Разберёмся.

– Да, Жорж прав, – хмуро кивнул Гудков, не глядя на меня, – Жорж, запри пока его. Через полчаса коллективное собрание. Будет товарищеский суд. Явка всем обязательна.

– А куда его закрыть? – спросил Жоржик.

– Да вот в его доме и закрой, – процедил Гудков, – мне сейчас некогда. Нужно срочный пакет в город подготовить. Сейчас освобожусь, а потом уж обстоятельно и разберёмся.

Я сидел на полатях и мрачно смотрел на разбросанные в беспорядке вещи и раскуроченную солому в постели. Видно было, что Зубатов торопился, и перерыл всё вверх дном.

Сволочь.

Из стены появился Енох и замерцал:

– Я смог немного поговорить с тем стариком, – с гордостью сказал он, – зовут его Серафим Кузьмич. Он приходится прадедом Герасиму Сомову. Человек он обстоятельный, ранее состоял в приходском совете при сельском храме… Он готов с тобой сегодня ночью встретиться…

– Уже не выйдет, – хмуро сказал я.

– Почему? Я его еле уговорил.

– Ты разве не видишь? – я провел рукой, демонстрируя разруху.

– А что не так? – Енох беспорядка не видел.

– Зубатов влез и нашел самогон. Обозвал меня вором. Сейчас меня заперли, а через полчаса товарищеский суд будет. Не знаю, чем всё закончится. Но ничего хорошего я от этой ситуации не жду.

– Ох, ты ж, божечки мои! – по бабьи запричитал Енох.

– Слушай, Енох, я не знаю, что они со мной сделают, и вернусь ли я обратно или нет. Поэтому вот, твою деревяшку я положу обратно. Или куда положить? Может, у окна пристрою. Будешь хоть в окно смотреть? Или от солнца она быстрее истлеет?

От этого предложения призрак аж передёрнуло:

– Надо что-то придумать! – запричитал он.

– Что? – равнодушно спросил я.

– Не знаю, – вздохнул Енох и посмотрел в окно. – Но деревяшку возьми с собой. Хочу видеть, что там будет. Вдруг подскажу что.

Оставшееся время сидели молча.

В избу, где квартировались девушки-агитбригадовки, набились все так, что яблоку негде было упасть. Девчата сидели на полатях, Гудков, Зубатов и Караулов за столом. Зёзик примостился на принесённом чурбаке.

Жорж ввёл меня и сел рядом с Нюрой.

Мне сесть было негде. Да и не предложили.

Так и стоял перед всеми.

– Геннадий, – начал Гудков, Виктор Зубатов обвиняет тебя в том, что ты вор и контра! Ты украл у своего товарища еду. Говори, Виктор!

Зубатов зло зыркнул на меня:

– Когда он только пришел, сразу было ясно, что это никчёмный человек! Я по-товарищески попросил принести мне саквояж из сельсовета. Воспользовавшись моим доверием, Капустин подло украл продукты и напихал туда хлам. Продукты мои он сожрал. А самогон я нашел у него дома. Это – улика, что он вор! Я предлагаю судить его товарищеским судом, а потом передать правосудию. По нему допр давно плачет!

Гудков кивнул и спросил:

– Ещё есть кому что сказать?

После небольшой заминки руку подняла Нюра:

– Говори, товарищ Рыжова, – разрешил Гудков.

– Товарищи, – сказала она своим нежным голосом, – давайте не будем так категоричны. Гена – ещё ребёнок, он мог совершить ошибку. Тем более, ну что он такого прям сделал? Да, украл еду. Голодный потому что был. Вот и украл. Мы же его не кормили, давайте будем честными?

Все потупились и промолчали, а Гудков бросил реплику:

– Как это не кормили? Я ему денег на продукты давал!

Я мысленно восхитился – вот ведь гад, кинул пару копеек и это у него называется «давал на продукты».

Между тем Нюра продолжала свою речь:

– Ну не такое это прямо страшное преступление, чтобы правосудию его отдавать. Ну зачем из-за куска хлеба ломать жизнь человеку? Так только буржуи и капиталисты поступают. А мы же не такие! Ленин говорил, и Троцкий, что человека нужно воспитывать всю жизнь. И только тогда он будет полноценным членом коммунистического общества.

Её слушали внимательно, не перебивая.

Я даже и не думал, что Нюра такой хороший оратор.

– «А учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии…»* – ехидно процитировал Писание Енох и добавил, – но хорошо же девка шпарит.

Я промолчал.

А Нюра разошлась не на шутку:

– И мы, как передовики культпросвета, как борцы с мракобесием, предрассудками и темнотой, мы что, с ребёнком справиться не можем? Я предлагаю перевоспитывать его всем коллективом!

– Правильно! – подхватила Люся и аж вскочила со своего места, – Труд создал человека! Поэтому будем Гену приобщать к тяжелой работе и таким образом осуществим и внедрим соцвос! А если мы его сейчас отправим в допр, то покажем всем своё бессилие – восемь взрослых не смогли одного пацана воспитать. Стыд нам и позор!

– Товарищ Пересветова, вам слова не давали, – недовольно сделал замечание Гудков, – товарищи! Давайте не превращать товарищеский суд в балаган! Давайте говорить по очереди и соблюдать регламент. Кто еще готов высказаться?

– А я вот считаю, что вора перевоспитать нельзя, – вдруг взял слово Зёзик и враждебно взглянул на меня. – Это как же выходит? Он обворовал нашего товарища, а мы заместо наказания с ним цацкаться тут будем? А сами будем ходить и думать, украдёт он сегодня опять что-то или нет?

Мда, я даже и подумать не мог, что он ко мне так относится.

– И что ты предлагаешь? – тем временем спросил Гудков.

– Давайте отправим его обратно в трудовую школу, и пусть они с ним там сами играются. А нам некогда. Нам бороться с мракобесием надо.

– «Блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделал нам!»** – опять процитировал Святое Писание призрак.

Я скептически взглянул на Еноха. А так как Зёзик стоял сзади, то воспринял мой взгляд на свой счёт и побагровел:

– Нет. Ну вы посмотрите на него! – закричал он, – мы тут его оправдать пытаемся, а он только скалится стоит! В допр его!

– Еще какие мнения? – обвёл всех глазами Гудков и добавил, – товарищи! Вопрос крайне серьёзный. Поэтому высказаться должны все.

– Давайте я, – с кряхтением встал со своего места Гришка Караулов, – я не большой мастак речи толкать, но скажу так – Виктор сам пацана постоянно донимал. Я сам видел. Как он у него кусок хлеба вырвал из рук, а потом на землю, как собаке бросил. Ну что это такое? Кто так поступает с товарищами? Вот пацан обиделся и отдал. Как сумел. Я предлагаю его не наказывать сильно. Просто подумайте. Как бы вы сделали на его месте? У меня всё.

В комнате поднялся страшный гвалт:

– Но это не повод оправдывать воровство!

– Не у тебя украли!

– Товарищи, давайте будем благоразумными!

– Но это же несовершеннолетний!

Наконец, Гудков жахнул кулаком по столу:

– А ну тихо!

Враз установилась тишина.

– Так, ещё только Бобрович не выступил. Говори, Жорж.

Наш силач приподнялся с места и прохрипел:

– Виктор сам его достал. Вы же знаете Виктора. Предлагаю назначить небольшое наказание, а дальше разберёмся. В допр не надо.

И сел на место.

Гудков подвёл итоги:

– Итак, за передачу Капустина органам правопорядка – трое. Зубатов, Голикман и я. Против – Рыжова, Пересветова, Караулов и Бобрович. Так, а Клару мы опять забыли. Товарищ Колодная, вы как считаете?

– Я воздержалась, – пролепетала Клара и бросила на меня извиняющийся взгляд.

– Тебе повезло, Капустин, – сказал Гудков. – Товарищи в тебя поверили. Они не считают тебя совсем уж конченным человеком. В этот раз тебе повезло. Так что, когда ещё захочешь что-то украсть – подумай, что лимит доверия коллектива ты уже почти до дна испытал. Наказание будем назначать тебе в рабочем порядке. На этом всё, товарищи. Давайте расходиться. Завтра у нас большой антирелигиозный лекторий и атеистический водевиль. Так что всем нужно хорошо отдохнуть.

Гудков закрыл собрание.

Мне слова так и не дали…

Поэтому я пошел в дом, где жил Гудков. Предстоял разговор.

Против обыкновения в избе было сильно накурено. Обычно мужики курили во дворе. Макар Гудков сидел в своей любимой позе за столом, склонившись над шахматной доской. Он был хмур и мрачен. На мой визит он демонстративно не обратил никакого внимания.

Как обычно, он играл сам с собой, и, очевидно, сам себе проигрывал.

Я подошёл к столу и покашлял, пытаясь привлечь внимание. Разговор предстоял непростой.

Енох, который паровозиком скользил за мной, подплыл к столу и уставился на доску.

– Чего опять надо? – мрачно сказал Макар, не отводя взгляд от шахмат.

– Я по поводу всей этой ситуации.., – начал было я.

– И даже не проси и не доказывай ничего! – вызверился Гудков, – понаразводили тут дамских нервов! Контра!

Он ругался и обличал минут пять, я стоял и молча слушал.

– Всё-таки ты выбрал сторону Зубатова, – с горечью сказал я. Было неприятно. – Поверил ему даже без доказательств.

– Я Виктора знаю уже три года! – запальчиво воскликнул Гудков, – а ты кто такой? Сопляк! Пришел сюда два дня как, и уже свои порядки тут устраивать начал! Не бывать этому! Коллектив такого не допустит!

– Это твоё последнее слово? – зло прищурившись, тихо спросил я.

– Иди отсюда, а то сейчас по шее дам! – рявкнул Гудков.

Енох ткнул пальцем на фигуру и, хитро подмигнув, показал на пустую клетку доски.

Повинуясь порыву, я двумя пальцами взял белого ферзя и переставил его на клетку ж7:

– Шах и мат! – процедил сквозь зубы я и вышел во двор.

На улице уже стемнело, рядом мерцал Енох.

– Пошли к Серафиму Кузьмичу, что ли? – кивнул призраку я, взглянув на звёздное небо, – пора познакомиться.

----- -- -- -- --- ---

*Совет святого Павла (Первое послание к Тимофею, 2:12).

** псалом 137

Глава 10

Серафим Кузьмич сидел перед домом на завалинке, устало откинувшись к стволу старой берёзы и внимательно разглядывал нас. Молодая луна освещала его нескладную фигуру, сотканную, казалось, из серебристой дымки. Его большие, как лопаты, крепкие кисти с распухшими в суставах пальцами постоянно шевелились, словно он перебирал чётки.

– Доброй ночи, Серафим Кузьмич, – сказал я. – Не ожидал здесь встретить ещё кого-то… эммм…

Я замялся. Назвать его призраком или привидением? А вдруг это не принято? Вдруг обидится?

– Мы неупокоенные души, или духи, если по-вашему, – сказал Серафим Кузьмич и пригладил окладистую бороду. – Но как по мне, это отдаёт изрядной чертовщиной. Мне больше по нраву слово «фантом».

– Фата-моргана, – влез в разговор Енох и нравоучительно добавил, – «…когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и, не находит…».*

Серафим Кузьмич взглянул на него неодобрительно, но от комментария воздержался, проигнорировал.

– Меня другое удивляет, – между тем продолжил призрачный старик, – как ты нас видишь? Ты же живой человек. Ещё и с безбожниками этими водишься.

– А много тут вас? – вопросом на вопрос ответил я.

Старик опять промолчал. Немного пошамкал губами и глухо сказал:

– Я здесь остался, потому что Ванюшка, мой внук, отец этого шалопая Гераськи, был еще большим шалопаем. Пришлось задержаться, приглядывать, чтобы всё чин по чину было. Хозяйство большое же, нужен правильный подход. Потом уже и Герасим подрос, заматерел, начал научную методу применять. Интересно же, что получится.

Он помолчал, глядя куда-то перед собой, потом опять продолжил говорить:

– Взял вон Лазаря, так тот ему много чего помог, хоть и через жопу всё. Разве ж можно чтобы картошку после тыквы сажали? Всегда, если земля солёной стала, то озимую рожь надо сеять, а весной её прямо в землю запахать. Или белую горчицу. Тоже хорошо. Но это так, старческое брюзжание.

Он вздохнул и пристально взглянул на меня:

– Послушай, человек, у меня к тебе будет просьбица малая. Подсобишь?

– Что за просьба? – спросил я, – если в моих силах помочь – помогу. И, кстати, меня Геннадием зовут

– Ой, ли? – насмешливо прищурился старик, – точно Геннадием? Чую, чуждое тебе это имя.

Я пожал плечами. Так-то да, я Олег. Но кто его знает, можно ли об этом говорить призракам? Тот вредный дедок мне никаких инструкций на этот счет не давал. Так что я решил промолчать.

– Передай моему правнуку, Гераське, чтобы запретил этому дурню Лазарю сыпать яд.

– Какой яд? – насторожился я.

– Да взял он моду под капусту яд сыпать. Тля вся эта сразу дохнет, красота, но ведь яд же!

– Х-хорошо, – удивился я, – попробую сказать. Только вряд ли он меня послушается.

– Но это не главная просьба, а так – предупреждение, – вздохнул Серафим Кузьмич и потупился, – скажи Гераське, что под старой клуней засыпанный погреб есть. Надо его раскопать. И слева, если от ворот смотреть, нужно копать в рост человека. Там бочонок будет. Ещё мой дед с батей туда на черный день деньги собирали. Потом уж и я маленько добавил. Но воспользоваться не довелось. А ему ой-как надо. Так что скажи, ладно?

У меня аж челюсть отпала. Вот это возможности! Всё-таки подарок вредного дедка может иметь практическую пользу.

Увидев моё вытянутое лицо, старик мрачно сказал:

– Даже не думай, не позволю!

– Что не думать?

– Я вашу человеческую породу хорошо знаю. Сам таким был когда-то. Эти деньги счастье принесут только моему кровному родичу. Для остальных оно проклято.

– Да не нужны мне ваши деньги, – поморщился я, – деньги деньгами, но всё-таки какие-то принципы у меня есть.

– Вижу, что есть, – кивнул Серафим Кузьмич, – это я так, для порядка. Предупреждение должен был сделать.

– Сказать-то я скажу, – задумался я, – вот только он мне не поверит.

– Почему это?! – вскинулся старик.

– Ну вот как вы это представляете, прихожу я к нему и с порога такой – здрасьти, у вас под старой клуней клад зарыт. Мне ваш прадед вчера ночью сказал».

– Ну придумай что-нибудь. Ты же в школе вон учился. Грамотный, значит.

– Придумаю, – вздохнул я.

– Хорошо, – кивнул старик, – а теперь иди. Я долго не могу быть вне дома. Силы таять начинают.

– До свидания, – попрощался я.

Призрак кивнул и через миг мы с Енохом остались наедине под домом Сомова.

– Не связывался бы ты с ним, – проворчал Енох, – вот толку тебе с того, что мы сюда пришли? Только заданий тебе надавал. И вот как ты с ними выкручиваться теперь будешь?

– Что-нибудь придумаю, – отмахнулся я.

– Мне это всё не нравится, – судя по тону надулся Енох. – Это ни к чему.

– Слушай, Енох, а как узнать, тут другие призраки есть?

– Зачем они тебе? Новых заданий набрать хочешь? Нечем больше заняться?

Я не ответил. Я сам не знал, что сказать. Но мне нужно было что-то понять. Вот только что я даже сам себе сформулировать не мог.

Утро не задалось. Мало того, что моросил мерзкий холодный дождик, так ещё и Гудков разбудил меня спозаранку и велел ехать с ним к кузнецу – нужно было ось от одного из фургонов править.

Ну ладно ему нужно, а вот мне там что делать? Но приказ есть приказ – пришлось в темпе собираться и выдвигаться в путь.

Кузница была далеко за селом. Ехали мы на открытой телеге и буквально через десять минут я промок до нитки. Гудкову и Жоржику было хорошо, Гудков кутался в солдатский непромокаемый плащ-палатку, а к Жоржику никакая зараза не приставала. А вот я промок, замёрз и у меня зуб на зуб не попадал.

Енох, узнав цель поездки, остался дома. Поэтому и посоветоваться было не с кем.

Поездка получилась ничем не примечательная: много суеты, мокро, холодно и в кузнице воняет. Не в этом дело. Убили мы на это дело почти полдня, и вернулись ближе к обеду, распряглись, я помог Жоржику с лошадьми, потом ещё ось обратно приставляли, хорошо, Гришка помог. В дом к себе я пошел, как освободился, в разгар дня. И первое, что я увидел – донельзя довольная рожа Еноха.

– Что случилось? – спросил я.

– Да ты как уехал, этот дурень, Зубатов, опять сюда полез.

– Зачем?

– Не знаю, что он хотел, но я его остановил, – похвастался Енох. – Больше он сюда ни ногой!

– Говори, что уже сделал? – напрягся я.

– Когда он твою торбу в руки взял, я на него Барсика напустил, – начал перечислять Енох, – тот ему всё лицо расцарапал. Затем напустил на него морок – он решил, что у тебя здесь кто-то повесился и до сих пор висит.

Енох довольно расхохотался:

– Ты бы видел, как он заорал! Из дома выбежал. Потом сюда остальные заглянули, они потом на улице так ругались, жаль, что далеко отсюда, плохо слышно.

– Зря ты так, – покачал головой я, – в торбе у меня кроме заплесневелого хлеба и нет почти ничего. А ты его напугал и в подозрения ввел. Теперь он от меня вообще никогда не отвяжется.

– Тебе с ним надо кардинально решать, – стал серьёзным Енох, – иначе он не успокоится, пока тебя не изведёт. Я таких людей хорошо знаю.

– Не спорю, – нахмурился я, – но этим я ничего не добьюсь. Не убивать же его. Ну поколочу? А дальше что? Он настучит Гудкову, тот опять товарищеский суд устроит и выпрет меня отсюда с такой характеристикой, что мама не горюй. Не забывай, я несовершеннолетний. Кроме того, на меня в трудовой школе огромный долг повесили, который мне отрабатывать ещё надо.

– Всегда можно уехать в другой город или в другую страну, – заметил Енох.

– В какую другую страну? В Узбекистан?

– Ну зачем Узбекистан, – скептически фыркнул Енох, – можно же в Париж. Или в Цюрих.

– Ага, там меня как раз ждут, – скривился я.

– Нас, – поправил меня призрак.

– Что нас?

– Мы поедем туда вместе.

– Но я не планировал забирать тебя с собой, – ответил я, – я думал пристроить где-нибудь дощечку, чтобы ты мог по селу гулять. А с собой – нет.

– Как это нет?! – возмутился Енох.

– А зачем? – вздохнул я, – Да и выбраться отсюда не просто.

– А если я подскажу тебе, как выбраться? Возьмешь меня с собой? Поедем в Париж! Я там такие места знаю! Тебе понравится.

– Я тоже знаю. Но понимаешь, я сейчас не могу, – вздохнул я, – у меня здесь есть ещё одно дело. Которое я должен выполнить.

– Что за дело?

– Потом когда-нибудь расскажу, попозже, ещё сам не разобрался, что к чему, – ответил я и громко чихнул. Похоже, простудился.

Хотя идея укатить куда-то в Париж с Енохом мне нравилась. Ну а что – можно будет играть в казино. Думаю, безбедную жизнь я себе с помощью Еноха обеспечить смогу. Вот только данное обещание похожему на Николая Угодника дедку я выполнить должен.

Кроме того, я привык отдавать долги. Если мне делают хорошо, я этого человека всегда отблагодарю. Причем стараюсь отдать сторицей, как говорится. Но тем, кто ставит мне палки в колёса – я отдаю на все двести процентов.

Я в этом времени всего пару дней (хотя впечатление, что я уже сто лет здесь живу), так вот, список обидчиков у меня уже длиннее моих воспоминаний об этом мире.

Итак, первый обидчик – несравненный товарищ Гук. Он же Савелий Михалыч. Старый хрыч запорол станок и свалил вину на меня. Из-за него, из-за его наглой и вероломной лжи я теперь должен ездить по сёлам с этими безбожниками, жить впроголодь, в некомфортных условиях, и отрабатывать несуществующий долг. А филантропом я никогда не был. Но так как отдавать долги нужно зеркально (иначе обидчик не поймёт, кроме того, он должен прочувствовать всё на собственной шкуре), то Михалычу желательно отомстить так, чтобы у него появился долг, который он до смерти отдавать будет.

Вторым пунктом моего «списка мести» значится Виктор Зубатов. Великовозрастный придурок невзлюбил меня сразу и уже несколько раз, пользуясь своим положением в агитбригаде, дружбой с руководителем и возрастом, подставляет меня на ровном месте. И сделать я ничего не могу. Так как он явный карьерист, значит нужно ему отдать так, чтобы речи о карьере для него больше не шло. Кроме того, у него нарциссический склад личности. Он любит быть в центре внимания, купаться в любви публики (и даже в обожании Клары Колодной), лишь бы им восторгались. Значит, нужно выставить его таким посмешищем, чтобы только при виде него или упоминании его фамилии, люди начинали смеяться. Цель трудная, но выполнимая.

Это были основные мои обидчики.

Далее шли фигуры помельче. Однако они уже за столь короткий период здорово попортили мне жизнь и прощать я им не собирался.

Макар Гудков. Ему на меня было плевать, кроме того, он занял сторону своего друга Зубатова. Он допустил этот «товарищеский суд», более того – возглавил его. Не дал мне оправдаться и вообще – ведёт себя со мной по-свински. Сейчас нужно определить его слабое место и бить туда.

Зёзик. Он же Зиновий Голикман. Почему-то он невзлюбил меня. Я до вчерашнего «товарищеского суда» даже не подозревал об этом. Но назначать ему месть пока не могу – нужно понаблюдать и понять мотивы его отношения. И только потом уже отдавать.

Воспитатели из трудовой школы имени 5 Декабря. Они допустили, чтобы я сюда попал. Более того, пытались настроить коллектив против Генки. И у них почти это получилось. Им нужно обязательно отдавать, но так, чтобы это задело их профессиональную репутацию.

Чуня с дружками. Я не знаю, что за разногласия у них были с Генкой. Но нападать впятером на одного, избивать – за это они ответят.

Бабе Фросе я вроде отдал. Имеется в виду с известью. Но что-то я особой враждебности селян к ней не заметил. Или отбрехалась, или же не вышло у меня свалить всё на неё. Ну, значит, нужно будет что-нибудь подобное повторить.

Я задумался. Вроде перечислил всех.

А если кого и забыл, то потом, в рабочем порядке, как говорится, вспомню и меру наказания определю. И поможет мне во всём – Енох. И я даже знаю, как.

Невзирая на непогоду и моё стремительно ухудшающееся состояние здоровья, перед вечерней дойкой состоялось представление агитбригады для селян. И меня туда потащили тоже. Опять мне поручили подавать реквизит. Но теперь задание усложнилось: мне дали какую-то, с виду, колотушку, и когда в третьем акте играющий белогвардейского генерала Зубатов будет стрелять из бутафорского пистоля в изображающего раненого красного командира Жоржика, я должен был изо всех сил стукнуть этой колотушкой по медному подносу. Ну типа выстрел такой.

Ну ладно, раз надо – значит стукнем.

Народу собралось, как и в прошлый раз – море. Я смотрел на них и удивлялся: с виду все верующие. Все прихожане церкви, и тем не менее все пришли, хоть и знают, что антирелигиозные номера будут показывать. Более того, моё удивление ещё больше возросло, когда я увидел местного священника с женой и дочерями, которые стояли чуть дальше, но тоже с большим интересом смотрели представление.

Гудков выбежал на сцену, одетый в странный бело-чёрный костюм, на манер матросского, но с гипертрофированным беретом, на котором красовалась красная пятиконечная звезда, и в огромной широты штанах. На голой шее, над безрукавкой, висела алая галстук-бабочка.

– Уважаемые граждане!** – дурашливо раскланялся перед публикой Гудков, – Сейчас перед вашими не менее уважаемыми органами зрения пройдёт комический хор в составе следующих злободневных персонажей, которые присутствуют сзади меня и которые покажут вам водевиль безбожников! Внимание! Понимание придёт попозжее! Ария первая – песня о богослужении по-советски! Антирелигиозный номер! Маэстро, прошу вас начинать пианину! Пианины у нас не имеется, значит будем пиликать на советской скрипке!

Зёзик заиграл на скрипке разухабистую мелодию.

На сцену вышла Люся Пересветова, опять облачённая в поповский костюм, с накладным животом и бородой из пакли. На груди её болтался гипертрофированно-огромный крест.

Посмотрев с демонстративно-важным видом на паству (паству изображали Нюра Рыжова, Жорж Бобрович и Гришка Караулов, причём все трое были в длинных юбках и платочках), она запела гнусавым голосом:

– За рабов марксовых – ВЦИК, Совнарком, госплан – Энгельсу помо-о-олимся!

И «паства» подхватила не менее гнусавыми голосами:

– Да здравствует пролетарская революция, ныне и присно и во веки веков!

И Жоржик басом закончил:

– Карлу Марксу помо-о-о-лимся!

Опять на сцену выскочил Гудков и продолжил кривляться:

– Из песни, как говорится, слов не выкинешь! Искусство облагораживает человека, поэтому следующий номер – про балаган и карусель. Маэстро, прошу джязу!

Зёзик заиграл что-то совершенно зубодробильное, а когда на сцену вышел Зубатов в костюме белогвардейского генерала, мне стало окончательно скучно, да и голова разболелась, и я перестал особо следить за сценой. Когда нужно будет бить в колотушку, Нюра, которая суфлировала, мне и так скажет.

– Скучаешь? – Енох появился так неожиданно, что я чуть не бамкнул колотушкой по подносу раньше времени.

– Тише ты! Напугал! – зашипел я тихо, чтобы стоящая совсем недалеко Нюра не услышала.

– Ты обещал подумать и взять меня с собой! – опять занудел Енох.

– Не начинай! – злым голосом сказал я: моя голова болела всё больше и больше, я полностью заболел и заболел, видимо, капитально.

– А если я докажу тебе свою пользу? – сказал Енох, видимо, приняв мой злой голос на свой счет.

– Что? – не понял я и потёр виски.

– Смотри сюда! – с довольным видом замерцал Енох.

Когда Зубатов начал произносить монолог, Енох как-то резко сперва замерцал, потом вовсе исчез, правда ненадолго. И в тот же миг стая воробьёв, которые дрались в грязи возле лошадей за просыпанный из торбы овёс, дружно взлетела, зависла над Зубатовым.

Я вздрогнул, заподозрив неладное. Можете себе представить картину, Зубатов, изображая злобного белогвардейца, стоит на сцене и поёт дурашливо-печальным голосом:

– В рядах солдат бессонница,

Уже окоп не щит,

Будённовская конница

Сюда летит…

И в этот момент вся стайка воробьев одновременно на него испражнилась.

----- ---- ---- --- ---

*Евангелие от Матфея, глава 12, стих 43

** Пример реплик конферансье взят из репертуара одной из агитбригад безбожников, 1928 г.

Глава 11

Что делает кучно обосранный несколькими десятками птиц человек под ошеломлёнными и любопытными взглядами многочисленной публики?

Падает в обморок?

Бежит со сцены?

Визжит на одной ноте высоким голосом и требует прекратить это безобразие?

Возможно, возможно. Но только не Зубатов.

Первую секунду он опешил, обалдел даже. По шеренгам публики прошелся дружный полувсхлип-полувздох.

И тогда Зубатов воздел руки к небу и демонически возвопил:

– Да что ж это такое?! Даже силы природы помогают Красной Армии и советским людям! Уничтожить! Истер-р-р-рзать! Мер-р-рзавцы! Большевики! Ненавижу! А-а-а-а!!!

И красиво заламывая руки, выбежал со сцены под гром аплодисментов.

Я аж восхитился и невольно зауважал его.

Дальше играющим красногвардейцев Жоржику и Люсе пришлось по ходу пьесы импровизировать и тянуть время. Но когда Зубатов, уже более-менее очищенный от конечных продуктов воробьиного метаболизма, выскочил на сцену с огромным бутафорским пистолем и наставил его на Жоржика, суфлирующая Нюра повернулась ко мне и сделала большие глаза:

– Давай! – зашипела она.

И я жахнул колотушкой по металлической поверхности. Барабам получился знатный. Стоящие в первых рядах аж вздрогнули. Но потом дружно зааплодировали. Так что и свою долю оваций я тоже получил.

Скотина Енох после такой навязчивой демонстрации внутреннего мира пернатых обитателей Вербовки, старался не попадаться мне на глаза. И правильно, между прочим, делал.

После антирелигиозного водевиля была ещё лекция Лазаря Максимушкина о методах ведения сельского хозяйства по новым технологиям. Я никогда особо всем этим земледелием и удоями не увлекался. Поэтому Нюра, увидев, что я весь горю, отпросила меня у Гудкова, чтобы я шел домой.

Гудков отпустил меня без возражений. По-моему, он даже видеть меня не хочет.

Голова разболелась жутко, ломило в висках. Я хоть и не ужинал, но аппетита не было. Лёг на свою скудную соломенную постель, накрылся худым одеялком и свернулся калачиком. Меня морозило и трясло, зубы выбивали крупную дробь.

Появился Енох, что-то спросил, немного померцал и, видя, что я не реагирую на него, исчез.

Я лежал, глядя в потолок, и никак не мог согреться. В помещении было холодно и очень сыро. А за дровами на растопку сил идти не было.

И тут дверь тихо скрипнула. Я слегка повернул голову. К моему удивлению, это оказалась Клара.

– Что происходит, Гена? – тихо спросила она, внимательно заглядывая мне в глаза. – Ты можешь мне объяснить? Скажи мне правду.

– Ты о чём? – не понял я и попытался сесть на постели.

– Вчера Виктора поцарапал кот, который живёт в твоем доме. Причём не просто поцарапал, а сильно разодрал ему лицо. Сегодня к представлению сколько грима истратили, пока замазала все царапины. А теперь воробьи…

– И что?

– Потому что так не бывает, Гена! Эти воробьи сколько здесь летают. А тут вдруг взяли и внезапно все вместе налетели на Виктора. И обгадили. Дружно.

– Богатым, значит, будет, – не удержался от подколки я, – примета такая… народная.

– Гена! Прекрати эти свои шуточки! – разозлилась Клара, – Виктор на тебя взъелся, и с ним потом это случилось. Таких совпадений не бывает!

Я пожал плечами и посмотрел на Клару, как на дурочку.

– Ты… не смотри на меня так! – рассердилась она, – я знаю, что это звучит глупо, нелогично, но я чувствую, что это ты во всём виноват! Ты!

– Конечно я, – глядя в упор на Клару, с горечью сказал я, – я у вас теперь во всем виноват. Всегда. И воробьев я заставил Зубова обосрать, и кота натравил. Правда был в это время с Гудковым и Бобровичем в кузнице, на другом конце села, но это не имеет значения. Да, Клара? Раз надо виноватым быть, то хоть на Северном полюсе! Я же на расстоянии могу кота на Зубатова натравить. А ещё я могу заставить бегемотов по кругу летать. А ещё…

– Прекрати! Не паясничай! – закричала Клара.

– Клара, – тихо сказал я, – ну включи мозги. Ты же умная девушка. Сама подумай, разве такое бывает?

– Но ведь было! – не сдавалась Клара.

– Да всё просто, – устало вздохнул я, – Зубатов полез в торбу с харчами. Барсик его расцарапал за это. Ты же сама знаешь, что мы с ним голодаем. Мои зарплатные деньги идут сразу на счета школы, своих продуктов у меня нету. Один раз Гудков дал мелочь, так хватило на каравай черствого хлеба и кусочек старого сала. Ещё один раз мы позавчера на ужине в сельсовете были, так я полпирога на утро взял и немного рыбы. Здесь же, у вас, не кормят. Конечно, когда Зубатов полез в торбу, Барсик решил, что он хочет отобрать последние харчи. Ну и защищал еду как умел. Коты же хищные животные, сама знаешь. Тем более он всегда голодный. А, может, Зубатов и побил его. С него станется…

– А воробьи? – уже менее уверенно сказала Клара, плечи её поникли.

– Воробьи стайные птицы. Обожрались чего-то, перелетали и случайно оказались над Зубатовым. Они же не соображают, где можно гадить, а где нет. Сдается мне овёс тот протравленный был.

– Наверное… – задумчиво протянула Клара и вдруг без перехода спросила, – А где плащ?

Чёрт, о плаще я совсем забыл.

– Клара, – умирающим голосом сказал я, чтобы отвлечь её от ненужных мыслей, – ты можешь меня за лоб потрогать, температуры нету? Что-то плохо мне, трясет аж всего.

Клара протянула руку…

– Ого! – сказала она. – Да ты же горишь весь!

Буквально через каких-то полчаса-час я уже лежал в жарко натопленном помещении (Клара сгоняла Жоржика и Гришку за дровами и велела натопить), укрытый тремя одеялами (натащила изо всех фургонов) и Клара, осторожно поддерживая мою голову, своими руками поила меня горячим липовым чаем с мёдом и малиновым вареньем. Из ложечки, чтобы я не обжегся.

Красота. Всегда бы так. Даже моя бывшая супруга за мной так никогда не ухаживала.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Клара тревожным голосом.

– Уже лучше, – прохрипел я.

– Я сказала Жоржу, он скоро кипятка из нашего дома принесет, мы тебе сразу ноги попарим. С горчицей. До утра должно отпустить.

– Клара, – сказал я восхищённо, – ты – лучшая из всех женщин в этом мире! Я на тебе женюсь! Когда вырасту…

Крала зарделась и смущённо засмеялась. Мой неуклюжий комплемент ей явно понравился.

После всех манипуляций я с трудом отправил Клару, у которой материнский инстинкт встал на дыбы, к себе домой, уверив её раз пятнадцать или двадцать, что до утра ничего со мной случиться не может, что я буду спать, и если вдруг что – то я её обязательно разбужу. И да, чай я попью. И да, мёд тоже через час съем. И раскрываться нет, не буду. И да, дрова сам подкину.

Фух, наконец, она ушла, и я остался один.

Ну как один – рядом на кровати спал обнаглевший Барсик. После того, как я сказал Кларе, что мы голодаем, она развила бурную деятельность: и если меня она вконец залечила, то Барсика закормила и затискала. И теперь эта шарикообразная скотина валялся на мой постели, отжав у меня лучшую часть, и урчал как трактор.

Я задумался: таких, как Клара, женщин я хорошо знал ещё по моей прошлой жизни. Очень неоднозначный женский тип. С виду суровые, скучные ледышки, на самом деле эти женщины глубоко несчастны внутри – их биологические часы, нереализованное материнство, хроническое одиночество, чувство собственной ненужности и молчаливо-насмешливое осуждение окружающих – всё это формирует у них сложный, порой даже язвительный и вздорный характер. С такими женщинами очень непросто общаться, у них постоянные перепады настроения, подозрительность, они как ёжики, постоянно ждут подвоха. А на самом деле они очень добрые, нужно только быть с ними хоть капельку по-человечески. И самое грустное, что такие «синие чулки» обязательно норовят влюбиться в самого недоступного нарцисса, который есть поблизости. Чтобы потом страдать. Вот и Клара безответно и горячо любит Зубатова, а он это давно просёк, вот и пользуется.

Я вздохнул. Обещал Кларе выпить ещё чаю с мёдом. Она-то не узнает, но не хотелось обманывать хорошего человека. Да и мне лечиться надо.

Кряхтя, я пододвинулся ближе к печи и налил из закопчённого чайника уже заваренный липовый настой в кружку. Добавил туда три ложки мёда и принялся помешивать.

– Ты заболел, человек, – сообщил мне Енох, который возник из воздуха прямо передо мной.

– Угум, – отпил я немного чая и отставил кружку, горячо.

– Человеческая плоть слаба, – продолжил поражать меня сенсационными выводами призрак.

– Так, говори, чего хотел, – буркнул я, – у меня голова болит и философствовать я сейчас не способен.

– Да я вижу, – замерцал Енох. – Клара догадалась. Хоть и женщина, а думать может…

– С воробьями здорово получилось, – хмыкнул я и сказал, – спасибо, кстати. Жалко только, что этот гад выкрутился…

– Шухер! Сюда идут! – предупредительно шикнул Енох и исчез.

Через секунду дверь распахнулась.

– С кем это ты разговариваешь? – на меня с подозрением уставился Зубатов.

– С Барсиком, – я кивнул на развалившегося на моей постели кота. И добавил, – дверь, кстати, закрой. Я заболел, Жорж и Гриша растопили, а ты тепло выпускаешь.

– Ничего тебе не будет! – зло фыркнул Зубатов, но дверь, однако, закрыл. – Я тебя предупреждаю, паря, со мной твои штучки не пройдут! Не знаю, как ты это устроил, но я тебя на чистую воду выведу!

– Ты о чем? – шумно отхлебнул чай я.

– Сам знаешь! – скрипнул зубами Зубатов.

– Опять товарищеский суд будешь изображать? – невинно поинтересовался я и добавил в чай ещё ложечку мёда.

Зубатова аж передёрнуло:

– Я тебя предупредил…

И тут Барсик, который всё это время лежал на постели и спал самым что ни на есть наглым образом, внезапно подскочил. Распушил хвост и с утробным адским рычанием и горящими глазами начал медленно и неотвратимо надвигаться на Зубатова.

Тот охнул и выскочил во двор. Даже дверь не закрыл, скотина.

Пришлось мне, бедненькому, больному ребёнку вставать с тёплой постельки и идти закрывать дверь. Заодно ещё дров в печку подкинул.

– Ну как? – весело спросил Енох.

– Это было здорово! – от души похвалил его я.

– Но ты же понимаешь, что он от тебя не отстанет? – с тревогой спросил Енох.

– Понимаю, – задумчиво ответил я и добавил, глядя через мутное оконное стекло во двор, где при свете большой керосиновой лампы Зубатов и Гришка Караулов болтали и курили. – Енох, слушай, ты говорил, что с ночными животными тоже так можешь… ну как с Барсиком…

– Кое-что могу, – с явной гордостью похвастался Енох.

– Вот именно сейчас прекрасный момент, – хмыкнул я, – если бы ему в волосы, к примеру, вцепилась сова или белка.

– Я лучше придумал! – хохотнул Енох, – летучая мышь! И страшно, и готично!

С этими словами он исчез.

Буквально через пару мгновений во дворе раздались хлопки перепончатых крыльев и нечеловеческий вой.

Кричал Зубатов, и кричал с перепугу.

Я быстро нырнул под одеялки и притворился спящим.

Через несколько минут дверь в мой дом с треском распахнулась, аж штукатурка (или что там её заменяет) посыпалась. На пороге стоял Зубатов. На лбу у него была кровь. И он был страшно зол. За его спиной маячили Гудков, Караулов, Нюра и ещё кто-то.

– Ты что творишь. Сопляк! – закричал он.

– Что? – я разлепил глаза и высунулся из-под одеял.

– Ты сам знаешь, что!

– Не знаю, – зашелся в кашле я. – Извините, уснул. Клара малиной напоила и меня вырубило. А что случилось?

– Виктор, ты перегибаешь, – тихо сказал Караулов, – глянь, вот он в хате больной спит. Ну как он мог?

– Не знаю, как, но это его работа! – желваки на лице Зубатова заходили, – ты доиграешься. Убью!

– Ты сейчас убивать будешь или подождёшь пока я немного выздоровею? – невинно спросил я. – Что я опять украл?

– Ты летучую мышь на Виктора напустил, – сказала Нюра и неуверенно посмотрела на Зубатова.

– Вы какие-то странные, ребята, – устало сказал я, – сами называете себя безбожниками, с мракобесием за духовное освобождение народа боретесь и тут же сами в какие-то волшебные сказки верите. Ну как я мог это сделать? Летучие мыши разве поддаются дрессировке? Животным можно управлять на расстоянии? Или я наколдовал это всё? Какая чепуха! Вы бы ещё сеанс спиритизма тут провели, комсомольцы…

– Не паясничай, Капустин, – сделал замечание мне Гудков.

– Макар, если я вам здесь мешаю – можно же просто мне сказать, и я с превеликим удовольствием уеду обратно в школу. Там хоть кормят вовремя. Но вот зачем все эти сказки выдумывать?

– Никто ничего не выдумывает, – нахмурился Гудков, – все видели, как летучая мышь Зубатову в лицо уцепилась.

– И вы решили, что я, обидевшись на то, что Зубатов наврал вам, будто бы я украл у него еду, превратился в летучую мышь и напал на него? Ну да, вполне логично…

– Ладно, спи давай, – Гудков решил прекратить этот балаган. Он и сам понимал, что выглядит смешно.

Когда все ушли, я встал, подкинул ещё дров (выпустили почти всё тепло, гады), плюхнулся обратно в постель и радостно захохотал.

– Как мы его, а? – появился довольный Енох и принялся хвастаться.

– Сейчас бы ещё раз что-то такое провернуть, – прыснул от смеха я, – чтобы закрепить результат.

– Сделаю! – сверкнул призрак, и я остался в доме сам.

Еноха я так и не дождался, уснул.

А наутро вся агитбригада гудела, что ночью, когда парни сидели в доме и пили самогон, на Зубатова напала крыса и укусила его за ногу.

Я вышел во двор и увидел, как Жоржик запрягает лошадей в телегу – решили его везти обратно в Красный Коммунар, там была больничка.

– Ну как так может быть?! – воскликнула Нюра.

Я подошел к девушкам, которые как раз пили на завалинке кофий.

– Вполне может быть, – сказал я, – цепочка совпадений. После того, как воробьи нагадили на него, он отмылся в бочке с водой, а нужно было идти в баню. Бани у нас нету. Вот запах и остался.

– И что? – не поняла Люся.

Все уставились на меня.

– А то, что все мыши и крысы, видимо, на этот запах так реагируют. Вот и нападали на него.

– Да не может такого быть! – возмутилась Нюра, – сказки рассказывай.

– А почему тогда в конюшнях хозяева вешают труп сороки под потолком?

– Суеверия, – фыркнула Люся.

– А вот и нет! – пожал плечами я, – труп сороки выделяет какие-то вещества, которые отпугивают ласку и куницу.

– Враки! – не сдавалась Люся.

– Мы на уроке природоведения изучали, – сказал я (хотя я точно не знал, как этот предмет назывался в школе, может биология, а может как по-другому).

Но девушки не стали поправлять меня, а наоборот – задумались.

– Аааа… вот ты где! – сказал Гудков, увидев меня во дворе, – смотрю, ты уже выздоровел?

– Не совсем. Но уже ходить потихоньку могу.

– Тогда сходи к Сомову и скажи ему, что мы сегодня в пять часов в клубе для сельской молодёжи будем агитлекторий проводить на тему «Исторический ли факт – гонение на христиан при Нероне?». А потом Нюра с девушками проведет беседу «Женщина и религия». И в это время парни будут свободны. Так он может подойти, и мы все вместе подумаем, как коммуну организовывать и колхоз. Понял?

– Понял, – сказал я.

– Но Макар, Гена ещё болен, – вступилась за меня Клара.

– Ничего страшного, Кларочка, – хрипло сказал я, – одну ведь работу делаем. Борьбу с отжившими идеологиями постоянно вести среди населения надо. Болеть некогда.

И я пошел в село.

На самом деле, мне нужно было поговорить с Сомовым, раз я Серафиму Кузьмичу пообещал.

Погода начала налаживаться. Солнышко припекало, стало даже жарковато. В прозрачном воздухе носилась паутина, деревья стояли почти голые, но кое-где еще желтела листва. Пахло грибами и опавшими листьями, после спёртого воздуха моего временного жилища, дышалось легко и свободно.

До двора Сомова я добрался довольно быстро и вошел внутрь.

– Герасим Иванович! – закричал я.

– Что случилось? – из дома вышел хозяин.

– Нам надо поговорить, – сказал я и посмотрел на Серафима Кузьмича, который стоял между нами.

Глава 12

– О чем? – удивился Сомов, но сразу же лицо его посветлело, – А, так ты же из агитбригады? Это Гудков тебя прислал?

– Да, – сказал я, решив, что легче начать издалека, заодно и задание начальства выполню, – сегодня в пять часов в клубе будет лекция Зубатова, а затем Нюра останется для беседы с девушками. А с парнями Гудков предлагает обсудить, как вы будете организовывать коммуну и колхоз.

– О! Хорошее дело! – расцвёл Сомов, – тогда передай Макару, что я буду. Обязательно буду! Да, молодец Гудков, молодец. Хорошо, как удумал! И Лазарь придёт, только опоздает немного.

– Понятно, – ответил я, мучительно раздумывая, как сообщить Сомову секрет прадеда. Вчера я продумать и отрепетировать не смог, заболел, температурил, а сегодня Гудков времени не дал.

– Ну ладно, паря, беги тогда к своим, а я пойду в поле, – кивнул мне Сомов и приготовился уйти.

Серафим Кузьмич взволнованно взглянул на меня и рыкнул:

– Да скажи же ты ему!

– Сейчас! – брякнул я на автопилоте.

– Что ты говоришь? – обернулся ко мне Герасим Сомов.

– Герасим Иванович, я вам ещё кое-что сказать должен, – замялся я, но решил импровизировать, раз так.

– Чего?

– Мне нынче сон приснился. Странный, – начал я торопливо, – приснился ваш прадед, который просил передать, что у вас во дворе зарыты деньги от вашего отца, деда и прадеда.

– Бред сивой кобылы! – возмутился Сомов, – пьяный, что ли? А ещё комсомолец!

– Скажи ему, что, когда он был маленьким, у него была деревянная лошадка, которую звали Манюша! – взволнованно сказал Серафим Кузьмич.

– Он много про вас говорил, – скороговоркой продолжал я, – например, в детстве у вас была деревянная лошадка, которую звали Манюша…

– Я не знаю, откуда ты узнал это. Может баба моя сказала, но ты меня на арапа не возьмёшь, паря, – с еле сдерживаемой угрозой в голосе сказал Сомов, – иди-ка ты по-хорошему отседова. Я только из уважения к Гудкову сейчас тебе рёбра не пересчитал!

– Скажи, что в детстве он разбил праздничную чашку отца и черепки под крыльцо спрятал! – почти выкрикнул Серафим Кузьмич.

– А ещё вы в детстве разбили чашку отца и спрятали черепки под крыльцом, – повторил я.

– И скажи, что прабабка Марфа его лёпушкой называла! Этого вообще никто не знает.

– А прабабка Марфа вас лёпушкой называла, – как попугай послушно повторил я.

Если Сомов ещё сомневался, то при последних словах он вздрогнул:

– Ч-что? – прохрипел он, беспомощно глядя на меня. – К-как же так?

– В общем слушайте, – я пересказал, где искать бочонок с деньгами.

– Этого… не может быть… – Сомов растерянно провёл ладонью по лицу и посмотрел на меня слезящимися глазами.

– Я не знаю, что вам ответить, – развёл руками я, – такой вот сон внезапно приснился. Серафим Кузьмич, ваш прадед, сказал передать вам это. А правда это или нет – я не знаю. Можете сами вырыть яму и посмотреть. Может быть это просто сон и совпадение только…

– Кхе! – недовольно кашлянул прадед Сомова.

– Но думаю, что сон вещим был…

– Да уж, – пробормотал Сомов, нахмурясь и о чём-то мучительно размышляя.

– Ну, я тогда пойду, – сказал я.

– Постой, – окликнул меня Герасим и в его голосе я уловил нотки сдерживаемой тревоги, – ты это, никому не говори только. Лады?

– Да я и сам хотел вас просить об этом, – кивнул я, – я же в комсомол скоро вступать собираюсь. А вы же сами понимаете…

– Это да, в комсомол тебя с такими снами точно не возьмут, – хохотнул Сомов, но тон его был уже спокойным. – Замётано!

С этими словами он вернулся в дом, а я вышел на улицу.

– Погоди! – сквозь ворота просочился Серафим Кузьмич и торопливо сказал, – спасибо тебе, Геннадий. Гераська таки поверил! Вон пошел к клуне. С лопатой. Ещё раз спасибо. Пойду я, приглянуть надо.

С этими словами он растаял в воздухе. А я закашлялся и пошел по дороге.

Было как-то непонятно: с одной стороны, гордость и радость, что помог. А с другой стороны, какая-то досада царапала внутри. Призрак сказал спасибо. И всё. А где фанфары? Где восхищённые девушки, которые должны бросать чепчики?

Ну ладно, это я с двадцать первого века, потому такой меркантильный, видимо.

Дорога от двора Сомова сбегала сперва с пригорка, а затем, сделав небольшой поворот, уходила влево. К развилке. Оттуда было два пути – можно было пойти по хорошей дороге, мощенной камнем, но так было дольше. А если напрямик, то дорога не ахти, грунтовая. Вся в ямах и колдобинах, зато почти в два раза быстрее. Нужно ли говорить, какой именно путь выбрал я.

Я шел напрямик, подставляя лицо последним теплым лучам, и размышлял, что делать с едой. Вчера есть не хотелось, да и Клара малиновым вареньем обкормила. Но сегодня я ещё даже не завтракал. Давиться плесневелым хлебом – ну такое себе. Сидеть впроголодь для молодого растущего организма пятнадцатилетнего мальчишки – совсем не вариант. А денег нет. Возможности подзаработать – нет. Воровать я не хочу. Да и не умею. И вот что мне остается?

А остается только одно – нужно использовать свою способность и заработать денег или еды. Отсюда вопрос – как уговорить Еноха помочь? И что эдакое выдумать, чтобы получить хоть какой-то доход?

Я так задумался, что чуть нос-к-носу не столкнулся с Анфисой.

– Привет! – сказал я, рассматривая её лицо.

Была она бледной, лицо осунулось, под глазами залегли тени.

– Здравствуй, – прошелестела она и перекинула толстую косу с одного плеча на другое.

– Ну как ты? – спросил я.

– Да ничего, – понурилась Анфиса, – сейчас меня почти не трогают. Общаться не общаются, но и не высмеивают, зато.

– Уже хорошо, – сказал я, – ты всё-таки подумай, Анфиса, может быть тебе действительно стоит с агитбригадой уехать? Немного поколесишь с нами, а потом в городе останешься. Работу в любом случае там найдёшь, рабочие руки везде пригодятся.

– Я уже думала об этом, – она впервые взглянула мне прямо в глаза. – Но пока не могу. Знаю, что дура я, но всё жду, надеюсь, что Василёк одумается и возьмёт меня замуж. Может, у него сейчас не получается, или родители не позволяют. Просто он – послушный сын и не хочет огорчать родителей.

Я слушал и не знал, что сказать: во все времена, во всех мирах влюблённые девки как были дурами, так и остались. И неважно – Анна Каренина это или Анфиса.

– Ты с ним говорила? – спросил я, заранее зная ответ. Но ведь нужно было хоть что-то спросить.

– Да, говорила, – по щекам Анфисы потекли слёзы.

– Понятно, – не стал развивать дальше тему я, – а отец сильно ругался, когда мы к вам пришли?

– Ой, ну он как всегда, – сквозь слёзы усмехнулась Анфиса, шмыгая носом, – ругаться-то он сильно не ругался, так, пару раз вожжами перетянул и всё.

Мне было жаль влюблённую дурёху.

– Слушай, Гена, – сказала Анфиса.

– Слушаю, – мысленно усмехнулся я (надо же, хоть и топилась, и была в состоянии аффекта, но имя моё запомнила).

– А вот скажи мне по правде…

– Что?

– А это твоих рук дело? – она внимательно всматривалась в моё лицо., пытаясь найти ответ на мучившие её вопросы.

– Что именно? – не понял сперва я.

– Ну… надписи на заборах…

Я сначала хотел сказать, что нет, не моих, потому что девка явно не семи пядей во лбу – возьмёт и кому-то проболтается. А мне бы этого не хотелось, во всяком случае хотя бы до тех пор, пока я не уеду с агитбригадой отсюда. Но потом я решил признаться – у меня вдруг возникла идея.

– Ну… я.., – демонстративно скромно улыбнулся я, – хотел тебя защитить.

– Спасибо! – расцвела улыбкой Анфиса, и внезапно бросилась мне на шею и расцеловала в щеки. Гормоны пятнадцатилетнего пацана от соприкосновения с упругой девичьей грудью взбесились, словно вулкан Попокатепетль.

Чтобы не случилось конфуза, я торопливо отстранился:

– Только знаешь… – смущённо признался я, мощным усилием воли взяв себя в руки, – из-за этого проблема у меня.

– Какая? – забеспокоилась Анфиса, на щеках которой выступил лихорадочный румянец.

– Да я, когда заборы в темноте раскрашивал, подол плаща извёсткой испачкал. И сильно. А это не мой плащ. Он из реквизита. Теперь не знаю, как Кларе вернуть, чтобы она не догадалась, чья это работа в селе была. А то возьмёт и скажет Гудкову, и я даже не знаю, что потом будет…

– Ох ты ж, божечки мои! – охнула Анфиса.

– Вот… – беспомощно развёл руками я.

– Слушай, Гена, – мысли Анфисы шевелились слишком уж неторопливо, но я смиренно ждал, пока она самостоятельно придёт к правильному решению, – ты это… приноси плащ сейчас ко мне. Я его постираю.

– А твои если увидят?

– А их нету сейчас, – блеснула глазами Анфиса, – они на именины к мамкиному крестнику поехали. Вечером только вернутся, это в Бобровке аж.

Я совершенно не представлял географическое положение Бобровки, поэтому просто кивнул.

– Так что давай, сбегай. Прямо сейчас.

На этой оптимистической ноте мы расстались. Я невольно бросил взгляд на её грудь и пошел к нам на подворье. Мне повезло и агитбригадовцев я не встретил. Во дворе был только Зёзик, но он по обыкновению сидел на перевёрнутой бочке и что-то тихо пиликал на скрипочке.

Дома у меня всё было без изменений. Из натопленного дома выходить совершенно не хотелось. Да, на улице было хорошо, но уже по-осеннему свежо. Хоть Клара дала мне куртку, но вся остальная одежда Генки нуждалась в кардинальной реконструкции, а лучше – в полной замене.

Еноха не было, поэтому я схватил плащ, свернул его и сунул за пазуху.

Буквально через минут десять я уже стоял под воротами Анфисы и, озираясь, чтобы соседи не заметили, толкнул калитку.

– Заходи в дом, – крикнула она откуда-то из сарая, – я сейчас.

Ох и девка, ничему жизнь не учит, только-только такой скандал был, на всё село прославилась, и тут же среди бела дня парня одна дома принимает. Но в любом случае это не моё дело. Главное, пусть постирает плащ.

Я вошел в пахнувший тмином, зверобоем и яблочной сушкой сени, разулся на пёстро-лоскутном круглом коврике и вошел в дом. Большая, перегороженная большой печью комната сияла чистотой. На выскобленном до белизны дощатом полу лежали точно такие же круглые коврики из лоскутков, только более новые. Ближайшие полати от печи были прикрыты вышитыми занавесками, в щель между ними видна была горка подушек.

– А я капустки набрала, – Анфиса весёлым вихрем ворвалась в дом, – ты же голодный небось?

– Если честно, то в последний раз вчера обедал, – признался я, возрадовавшись в душе, что сейчас меня покормят.

И я не ошибся. Из ароматных недр печи Анфиса принялась ловко доставать горшки, жбаны и горшочки. Уже через пару минут передо мной на столе дымилась глубокая миска, полная ароматного борща, жирного и такого густого, что разваренный кусок мяса на мозговой косточке торчал оттуда практически вертикально. Анфиса поставила ещё горшочек со сметаной, крупно нарезала куски хлеба и сала. На другой тарелке высилась внушительная горка вареников с творогом. И каждый вареник был обстоятельный, размерами, примерно, как моя ладонь. А рядом, в маленьком горшке, была запеченная картошка с мясом и грибами, щедро залитая зажаренным луком со шкварками. Кислую капусту Анфиса перемешала с луком и залила пахучим подсолнечным маслом. От такого продуктового великолепия я с голодухи чуть язык не проглотил.

– Погоди! – сказала мне Анфиса и хитро подмигнула.

Она полезла куда-то в большой сундук и через миг вытащила оттуда бутыль мутного самогона. Примерно такого же, как я свистнул у Зубатова. Но только бутыль была раза в три побольше.

Она ловко разлила самогон по стопочкам и белозубо улыбнулась:

– Ну давай, за всё хорошее! – и первая лихо хлопнула стопку и закусила щепоткой капусты. – Ты давай, ешь, а я сбегаю постираю. Обычно мы на озере стираем, но вчера была баня и там ещё вода горячая, так что я управлюсь быстро.

Она убежала из дома, и я остался один. Умопомрачительные запахи были столь чудесны, что, недолго думая, я принялся насыщаться. Я не ел, я жрал. Точнее обжирался. Я навалил в миску с борщом целых три ложки сметаны. На кусок хлеба я положил сразу несколько кусков сала, один на другой.

Немного насытившись и утолив первый голод, я таки хлопнул стопочку самогона. Для пищеварения. Хоть мне в этом теле было всего пятнадцать лет и пить вроде как ещё и не стоит (да и вообще не стоит), но уж больно еда была вкусная. Да и для дезинфекции тоже не помешает, а то живу в непонятной халупе, где с гигиеной не ахти, Барсик спит рядом, а кто его знает, какие гельминты там у него.

В общем, аргументацию я составил, так что хлопнул с удовольствием. В голове приятно зашумело. Я теперь понял Гришку, который предпочитает каждую ночь ночевать у вдовушек на селе.

– Ну вот, – Анфиса вернулась в дом, когда я еще даже не приступил к вареникам. – Я же говорила, что быстро управлюсь.

Она показала мне мокрый свёрток.

– Только знаешь, ты его сушиться домой забирай, а то если отец увидит… сам понимаешь…

Я понимал. Где мне это сушить я тоже представлял слабо, но что-нибудь придумаю. В крайнем случае совру, что спасал Анфису на болоте и измазал в грязи и решил застирать. Думаю, прокатит.

– Спасибо, красавица, – благодарно улыбнулся я.

– Давай я тебе ещё вареничков подложу, – зачирикала Анфиса, опять подмигнула и налила ещё по стопочке, – ну, давай за наше знакомство!

Я вторую пить так-то и не хотел, но отказываться было не удобно, и я хлопнул свою стопку тоже.

– Закусывай варениками, – хихикнула Анфиса и подала пример.

Минуты три мы усиленно жевали вареники, обмакивая их в густую сметану.

– Гена, ты квас будешь? Ох, у меня и вкусный квас… мммм… – нараспев сказала Анфиса.

– Буду, – ответил слегка окосевший с непривычки к спиртному я.

– Ага, сейчас, – Анфиса наклонилась мимо меня, чтобы достать кувшин с квасом, который стоял на полке за моей спиной. Она случайно коснулась моего плеча грудью, и я позабыл о квасе.

– Мы с мамкой делали, – похвасталась Анфиса, налила мне в кружку кваса и опять потянулась мимо меня, чтобы поставить обратно, опять прикасаясь грудью.

Непроизвольно мои ладони вдруг очутились на её упругих ягодицах. Анфиса замерла, затем чуть потёрлась и хрипло прошептала:

– Иди сюда…

Квас мы так и не попробовали.

Ближе к вечеру я сидел в нашем дворе на завалинке и пытался проволочкой аккуратно прикрутить разрисованную табличку с транспарантом к длинной палке. Проволока была изрядно ржавая, гнулась плохо, табличка была неаккуратно раскрашена гуашью и требовалась изрядная сноровка, чтобы не размазать буквы. А ведь Клара велела сделать аж восемь таких транспарантов.

Хоть задание и было неприятным, но дурацкая, абсолютно довольная улыбка не сходила у меня с лица. Всё вышло хоть и сумбурно, но было великолепно, а потом Анфиса, поцеловав, быстро вытолкала меня из дома, со словами: «Ой, сейчас же батя с мамкой приедут. Иди, давай».

И вот я сижу на завалинке, а мысли мои там, у Анфисы. Девка – огонь. Мы договорились встретиться завтра в обед, на том же болоте. И я заранее предвкушал эту встречу, как пятиклассник какой-то (хотя Генка по возрасту недалеко ушел).

Рядом возле меня сидел Жоржик и мастерил какую-то приблуду для телеги. Люся и Нюра подшивали подол театрального платья. Зубатов вышел из дома, зыркнул на меня и обратно скрылся в доме. Он уже вернулся из больнички, ему там дали укол, надавали порошков, и он был злой на весь мир и на меня в особенности.

Скрипнула калитка и заглянул Пётр, он был одним из двух комсомольцев на Вербовке, и Гудков возлагал на него большие надежды по организации колхоза и сельского клуба.

– Здаров, Петь, – поприветствовал гостя Гудков, который как раз вместе с Зубатовым и Гришкой Карауловым вышел покурить. – К лекции сегодня ваши готовы? Все придут?

– Да какая там лекция! – воскликнул Пётр, – вы что последних новостей не знаете?

– А что случилось? – спросил Зубатов.

– Да Анфиску нашли мертвой!

Табличка с грохотом выпала из моих рук.

– Утопилась-таки? – севшим голосом спросил Гудков.

– Голову ей кто-то разбил.

Глава 13

– И этим самым пролетариат взял в собственные руки борьбу с отжившими религиозно-церковными идеологиями, являющуюся одним из важнейших средств классовой борьбы… – Зубатов говорил уже битый час вместо отведённых ему на лекцию тридцати пяти минут.

Нет, я понимаю, что нужно было чем-нибудь «занять эфир» вместо Нюры, которую известие о гибели Анфисы вывело из работоспособного состояния.

В общем, Нюра осталась рыдать дома, а Зубатов пошел читать лекцию за себя и за неё. А меня подрядили ему в помощники: раздавать и собирать дидактический материал и раздаточные картинки. Ну и тащить ещё туда и обратно (естественно Зубатов мне не помогал).

Гудков с агитбригадовцами, как комсомольцы, отправились разбираться с ЧП, девушки остались плакать, ну а вот мы теперь тут, в сельском клубе (клубом назвать маленькую избушку с подслеповатыми окнами, в которой воняло заплесневелой древесной трухой и пылью, было сложно, но уж как есть).

Меня аж трясло всего внутри! Чёрт! Меня отправили сюда и даже слушать не стали! Как же плохо быть подростком! Никто серьёзно не воспринимает, зато работой завалить все норовят.

Я таскал, подавал, раздавал, собирал, перекладывал кипы бумажек и листочков, а сам, мыслями, был там, у пруда. Как сказал Пётр, именно там убили Анфису.

– Религия имеет своей задачей отвлечение пролетариата от его жизненных интересов… – упорно бубнил дальше Зубатов, стоя за декоративной трибункой, сбитой из фанеры.

В другое время я бы посмеялся или повозмущался над этим бредом, но сейчас мои мысли занимал единственный вопрос – как и что мне делать? Наконец, Зубатов дочитал вежливо позёвывающим крестьянам руководящие антирелигиозные тезисы и народ, взбодрившись, потянулся к выходу, стараясь поскорее покинуть душное помещение и общество душного лектора.

– Собери здесь всё и отнеси на бригаду, – велел мне Зубатов демонстративно пренебрежительным тоном, а я и так был в таком состоянии, что мог сейчас взорваться от малейшего слова.

Пришлось взять себя в руки:

– А ты? – выдавил из себя я.

– Не твоё дело! – вспылил он.

– А если Гудков спросит?

– Скажи, агитировать пошел, – отрезал Зубатов, давая понять, что всё, разговор закончен.

Не буду говорить, как сильно я обрадовался, что не придётся идти с ним вместе. Торопливо собрал все бумажки в большую стопку, подвязал холстиной, закинул на плечо и вышел во двор, с облегчением вдыхая свежий воздух, чуть горьковатый от запахов палой осенней листвы. Я решил идти по другой дороге, чтобы заскочить туда, к болоту, может, удастся разузнать хоть что-нибудь.

По дороге домой я повстречал Сомова, который шел навстречу. Увидев меня, он разулыбался:

– Здарова, Генка! – видно было, что он рад меня видеть, – ты откуда и куда?

– Здравствуйте, Герасим Иванович, – вежливо ответил я, в душе досадуя за задержку, – из клуба иду, домой уже. Зубатов там лекцию читал, а я вот помогаю.

– Лекцию? – усмехнулся Сомов, – селянам эти лекции как мёртвому припарка, но всё равно все ходят. А знаешь почему?

– Почему? – проявил вежливость я.

– А других развлечений в деревне и нету. А тут хоть какое-то оживление. Вот и ходят.

Я не знал, что ответить, стоял и думал, что бы такое сказать, чтобы вежливо было.

– Ты это… – сказал вдруг Сомов, закашлявшись.

– Что? – не понял я.

– Погоди, – остановился Сомов и, оглянувшись вокруг, тихо сказал, – а что тебе ещё снилось?

– Да ничего вроде, – сначала не понял я (мыслями был там, рядом с Анфисой).

– Я о том сне, где мой прадед… – терпеливо принялся объяснять Сомов, – он ещё что-то говорил?

– Говорил, – вспомнил я вторую просьбу Серафима Кузьмича, – сказал передать вам его запрет сыпать дуст под капусту.

– П-почему? – от удивления Герасим аж заикаться стал.

– Потому что это яд, – сказал я.

– Он так сказал?

– Он.

– И всё?

– Да вроде и всё.

– Ну ты это… если что вспомнишь ещё – говори, – сказал Сомов и быстрым шагом пошел дальше.

Вот жук! Значит нашел-таки клад. И даже ни слова не сказал.

Сплюнув с досады, я пошел своей дорогой.

По мере приближения к болотцу, мой шаг становился всё медленнее и медленнее. Не сказать, что я думал, что это из-за меня её убили – никто не видел, как я к ней приходил. И это точно. Тем более, что тут такого – мало ли почему я пришел? Может, с агитбригады с поручением прислали. Нет, это явно не повод убивать. Тогда что? Проболталась своему Василию о нашей связи? Или пошла сдуру троллить его, что мол, вот на меня как парни ведутся, а он приревновал и убил?

Да нет, бред какой-то. Ему явно было фиолетово на неё.

А кто тогда? Отец? Тоже вряд ли. Если после обмазанного дёгтем забора не убил. То сейчас тем более. Всё-таки родная дочь. К тому же, как я понял – единственная.

От болотца тянуло сыростью, торфом и сладковатым вереском. Земля под ногами зачавкала. Я старался искать место, куда ставить ногу – не хватало ещё ботинки промочить.

Чуть в стороне, в камышах, послышались голоса. Я ускорился.

Через пару шагов вышел к людям.

– А ты чего здесь делаешь? – сердито спросил Гудков.

– Зубатов сказал передать, что он ушел агитировать, – сказал я, немного подкорректировав, как всё действительно было.

– Ладно, иди уже, – чуть смягчился тон Гудкова, – девчатам нашим скажи, что мы тут задержимся.

– А где Анфиса? – спросил я, сглотнув комок в горле. – я гляну только.

– Перебьешься, – рыкнул Гудков. – Тем более её уже в холодную увезли. Следователь из города приехал. Разбираться теперь будет.

– Но…

– Иди давай! – повысил голос Гудков и добавил, – ишь, любопытный какой.

Пришлось уйти. Для виду. На самом деле, я немного отошел в сторону и, как только меня скрыли камыши, тихонечко, по кругу, вернулся, но так, чтобы меня видно не было. Голоса было слышно чуть сбоку, но глухо. Слова различить было тяжело.

– Енох, – тихо позвал я.

Ноль реакции.

– Енох, мать твою! – иди сюда! А то я сейчас твою деревяшку прямо тут утоплю! – зашипел я.

– И что ты так сердишься? – замерцал Енох и сообщил преисполненным добродетели голосом. – Перестань гневаться и оставь ярость; ибо дающие зло истребятся, уповающие же на Господа наследуют землю…*

– Ты можешь пойти послушать, о чём они говорят?

– Могу. Но не хочу, – с чувством титанического самоуважения ответил призрак.

Я вытащил из-за пазухи дощечку и продемонстрировал строптивому недоразумению.

– Да понял я! – вспыхнул Енох и исчез.

Я остался в одиночестве. Рядом звенел комар, невзирая на холодную погоду. Очевидно на болоте был свой микроклимат или свои комариные законы. Зябко поёжившись, я приготовился ждать.

Енох появился минут через десять и сразу заявил:

– Никакой человекоубийца не имеет жизни вечной, в нём пребывающей...!**

– Слышь, продукт полураспада стронция, прекращай вот это! Говори, что узнал?!

– Они подозревают троих: Василия, отца Анфисы и какого-то Никиту.

– А как она сюда попала и как её убили, что-то известно?

– Непонятно, – развёл костлявыми руками Енох. – Они не могут понять, что ей понадобилось на болоте. Она почему-то бежала сюда, сильно торопилась, даже не оделась нормально. Выскочила, в чём была, из дома. А потом её кто-то огрел по голове. Камнем или чем-то твёрдым.

– А как её тут нашли? – спросил я, – обычно же тут не ходят особо.

– Старая Селезиха козу искала, та оторвалась с привязи и забрела сюда. Ну вот она и нашла Анфису твою.

– Так уж и мою, – я почувствовал, как мои уши заалели.

– Твою, твою, – хохотнул Енох. – А то я не знаю!

– Как думаешь, мог кто-то видеть, как я к ней приходил? – этот вопрос тревожил меня, не давал покоя.

– Да нет, точно никто не видел, – успокоил меня Енох. – Я бы заметил и глаза отвёл.

– Не знаю, что делать, – пожаловался я.

– Пошли домой, – сказал Енох, – ты вчера только больной был, а сейчас на болоте ходишь. Анфисе ты не поможешь уже. Зато сам опять заболеешь.

Здесь я признал его правоту.

Вечером я сидел на полатях и в неясном, колеблющемся свете свечи (у сердобольной Клары выпросил) читал учебник по истории. Нужно было навёрстывать учёбу. Я решил, что как только вернусь обратно в школу – сдам сразу за несколько классов экзамены. Сидеть на уроках с детьми – это выше моих сил. А без аттестата, хотя бы школьного, найти работу мне будет сложно. Кроме того, нужно включаться в жизнь этой эпохи более активно. Может быть какую-то карьеру даже сделать. По профсоюзной линии, к примеру…

Я хмыкнул этим своим мыслям и перевернул замусоленную страницу. И тут в дверь постучали, и в дом вошла закутанная в платок женщина. От неожиданности я аж учебник выронил (в мигающем полумраке показалось, что это Анфиска).

– Батя тебя в гости к нам зовёт, на ужин, – заявила она звонким голосом, и по юрким чёрным глазам я узнал Любку, дочку Сомова.

– Иду, – с облегчением выдохнул я, так как делать мне всё равно было нечего, а читать при таком освещении – только глаза портить. Набросил куртку, сунул дощечку под солому на полатях, затушил свечу и вышел вслед за Любкой.

Девчонка оказалась юркой не только глазами. Она не шла, а неслась, я еле-еле поспевал за нею. У дома Сомова она проскользнула во двор, я же задержался – у входа маячила призрачная фигура Серафима Кузьмича.

– Благодарствую тебе, Гена, – степенно сказал он, – и за капусту благодарствую тоже. Слышал я, как Гераська Лазарю запретил яд туда сыпать. Ох и ругались они. Лазарь даже уехать грозился.

– Всегда пожалуйста, – вежливо ответил я и не удержался, – так нашел он клад?

– А как же, – с довольным видом огладил бороду Серафим Кузьмич и вдруг расхохотался. – Ох и глаза были у него! Видел бы ты. Перепугался так, аж за сердце схватился. Я думал он прямо туда, в яму сейчас упадёт!

Из дома выглянула женщина, как две капли воды похожая на Любку. Она увидела меня и позвала в дом.

Пришлось разговор прервать и идти.

В доме у Сомовых было богато. Этой фразой можно охарактеризовать всё.

Полы застилали настоящие тканые ковры. Ковры, кстати, были и на стенах, что для крестьянского дома нехарактерно. Скорее для купеческого. А там, где ковров не было, стены обильно покрывали многочисленные фотопортреты всевозможных родичей в затейливых рамочках, увитых бумажными цветами. На кроватях, покрытых плюшевыми покрывалами, возвышались белоснежные горки подушек. Все подушечные горки, каждая высотой с маленькую Эйфелевую башню, были затейливо накрыты кружевными шалями.

За большим, заставленным яствами, столом восседал сам Сомов, Лазарь, еще какие-то два мужика, какие-то женщины. Мать Любки подавала на стол.

– Садись, Геннадий, поужинаем, – любезно пригласил хозяин меня к столу.

Ну что я скажу. Ужин у Сомова был обильным, сытным. Одна запечённая утка с яблоками и черносливом чего стояла. А гурьевская каша. А пироги и расстегаи.

«Что-то мне сегодня на еду везет», – подумал я, наяривая густо пахнущий чесноком холодец. Вспомнил Анфису, стало грустно.

У Сомова за столом ели молча, почти без разговоров. Правда самогону выпили. По три рюмки, не больше. Мне Сомов не предложил, видимо, посчитал, что мал. Я удивился, в эти времена в пятнадцать лет на селе уже парня женить могли, а девок – тем более замуж отдавали повально. Хотя, может быть потому, что Генка выглядел щупло, возможно от недоедания, или же генетика такая, а может он решил, что это тело моложе.

В любом случае я был рад, что удалось так плотно и вкусно поужинать.

После еды Сомов позвал меня в другую избу на разговор (через сени была другая, точно такая же «квартира», только необжитая. В ней хранились мешки с крупой, какие-то ящики, стояли бутыли с самогоном, еще всякий хлам. В общем, типа сарая, или кладовой, только дома).

– Слушай, Геннадий, – начал хозяин разговор, как только мы уселись на лавку. – Я хотел поблагодарить тебя. Я поискал, там, где мой прадед сказал, и действительно нашел там всё.

– Пожалуйста, – вежливо ответил я.

– Да погоди ты, – скривился Сомов, – эк вы, молодёжь, в городе научились старших перебивать, не дослушав...

– Извините, – опять вежливо перебил его я.

Сомов нахмурился, но делать замечание не стал. Зато сказал совсем другое, что у меня аж челюсть чуть не отвалилась:

– Так вот. Нашёл я клад. Наш, семейный. У нас легенды о нём ходили, но никто никогда найти не мог. Я лично думал, что бабьи сказки это. И тут фу-ты, ну-ты!

Он сделал паузу. Я промолчал.

– В общем, Генка, я хочу тебя отблагодарить, – тихо сказал Сомов.

Я удивился, только что уже благодарил.

– Пожалуйста, – опять повторил я.

– Ну ты опять! Погоди! Вот! Это тебе, – Сомов достал из-за пазухи свернутые в трубочку деньги и протянул мне.

Я чуть не присвистнул, но вовремя себя одёрнул. Свистеть в доме, да ещё и при деньгах – плохая примета. Суеверные крестьяне блюли такое строго. Ещё и побить могли.

– Здесь меньше, чем по закону тебе полагается. – извиняющимся голосом сказал Сомов, – но там червонцы еще реализовать надо. Через знакомых ростовщиков придётся. Это долго и нудно. Так что бери вот. Это всё, что у меня на руках есть.

Я изумлённо взял деньги. Слов у меня не было.

– Но ты не думай, – зачастил Сомов, – я не жмот и не сквалыжник какой. Пока ты тут, будешь ходить ко мне обедать и ужинать. Завтрак тебе Марья с собой будет давать. Мы завтракаем кто, когда может.

– Спасибо, – от души поблагодарил его я.

– Я эти деньги поменяю где-то в течении года, не раньше, – вздохнул Сомов, – так что через год приезжай, я тебе остальное отдам.

– Спасибо, – ещё раз сказал я, – не надо мне остальное. Мне и этого хватит. Хотя, по правде говоря, для меня и это – слишком уж много.

– Бери, – махнул рукой Сомов, – ты сирота, тебе никто больше не даст.

Мы еще поговорили некоторое время ни о чём, и я заторопился домой. Уже давно стемнело.

На прощание Сомов мне сказал:

– Ты это, Гена, – если ещё тебе сон такой приснится – ты мне говори сразу. Хорошо?

– Хорошо, – усмехнулся я и, не удержавшись, съехидничал, – а что, у вас ещё много кладов припрятано?

– Да не в кладах дело, – ничуть не смутился Герасим, – это же от прадеда весточка. Тут главное, что он ко мне обозвался! Ради такого можно что хочешь!

Серафим Кузьмич, который весь наш разговор торчал рядом и слушал, аж прослезился.

– Хорошо, – серьёзно сказал я, – если ещё ваш прадед приснится – я сразу скажу.

Я вышел из дома под звёздное небо, провожаемый хозяином аж до ворот, и еле-еле распрощался с ним. Он ушел в дом, а меня тут же нагнал Серафим Кузьмич с сердитым вопросом:

– Сколько он тебе дал?

– Ну ты смотри! – возмутился я, – мне что, прямо тут пересчитывать?

– Да нет, – уже тише сказал Серафим Кузьмич, – это я так. Интересно же.

Я пожал плечами и поёжился от ночной сырости.

– Ты как завтра придёшь, расскажи, – попросил призрак и добавил, – и слушай, там возле забора он хочет выгребную яму переносить. Так ты скажи ему, пусть лучше справа от черешни её обустраивает. А там, возле забора, ещё мой дед табак выращивал. И такой хороший табак у него родил, ни у кого на селе такого не было. Причём самое интересное, что именно на этом месте. А у Гераськи я посмотрел – не табак, а насмешка одна. Курам на смех только.

– И как я ему скажу? – рассердился я, – опять сон мне приснился, да?

– Да. Давай так, – обрадованно кивнул головой дед.

А я психанул:

– А не часто сны мне такие вещие снятся?! Так не бывает! Ты что хочешь, чтобы меня на костре сожгли?

– Сейчас не сжигают на костре, – сказал Серафим Кузьмич, правда неуверенно.

– Ну, значит, на опыты заберут, один чёрт, – фыркнул я. – Нет. Это всё слишком подозрительно. Я не буду больше этого делать.

– Ну пожалуйста. Гена, – тихо попросил Серафим Кузьмич. – Ты – единственная возможность передать весточку правнуку. Знаешь, как это тяжело, годами, десятилетиями жить возле своих родных, смотреть на них, а ни обозваться нельзя, ничего.

Он тяжко вздохнул. Мне стало жаль старика. Действительно, это ужасно.

– Скажите, Серафим Кузьмич, а вы что делать можете? – спросил я.

– В каком смысле что делать? – заинтересовался он.

– Предметы двигать можете?

– Могу, но смотря что. Бумажку могу. Щепку могу. Монету уже не могу. И очень недолго, – ответил Серафим Кузьмич.

– Вот и отлично, – улыбнулся я, – значит будете общаться с правнуком хоть каждый день.

– Как?! Что ты задумал?! – заволновался, запричитал призрак.

– Я сделаю и подарю вашему правнуку спиритическую доску, – пожал плечами я.

--- --- --- --- --- ---

* Псалтырь, Псалом Давида 36, кафизма 8-11.

** Библия, Иоанна 1-е, глава 3, стих 15.

Глава 14

Я сидел на завалинке и мрачно смотрел на облако, похожее на клок грязной шерсти. Настроение было ни к чёрту.

Вчера вечером я так воодушевился тем, что помогу общаться двум родным душам – Серафиму Кузьмичу и Герасиму Ивановичу, что ночью спал от силы несколько часов, а то всё сидел, мастерил доску. Сделать я её решил усреднённо, на манер «Скрижали небесного оракула» и спиритической доски Уиджа, в каком-то сериале в прошлой жизни видел, уже точно не помню в каком именно.

В общем, я нашел во дворе подходящую деревяшку, немного обрубил её топором, затем нанёс сверху слово «ДА», а внизу «НЕТ». Слева написал «ЗДРАВСТВУЙ», справа – «ПРОЩАЙ». Ближе к центру двумя рядами я написал буквы алфавита, а ниже – цифры, от нуля до девяти. Пирографа (электровыжигателя) у меня не было, поэтому я поступил просто: процарапывал генкиным перочинным ножиком необходимые буквы и цифры, затем осторожно заливал в царапины обычные школьные чернила. Дело было муторное, медленное, но в результате вышло неплохо.

– Зачем ты делаешь это? – проворчал Енох.

– Это доска, с помощью которой Сомовы смогут разговаривать, – ответил я, взял маленькую щепку и принялся придавать ей форму стрелки.

– «…Невозможно не придти соблазнам, но горе тому, через кого они приходят…»* – буркнул Енох и отвернулся.

– Это ты к чему сейчас? – спросил я не прекращая орудовать ножиком.

– Ничего хорошего из этого не выйдет!

– Почему?

– Если бы Господь хотел, чтобы мёртвые и живые общались, он бы позволил это, – процедил Енох. – «Так и при воскресении мёртвых: сеется в тлении, восстание в нетлении…»**

– И что? Мы же с тобой общаемся, – пожал плечами я и принялся закрашивать чернилами щепку.

– Вот увидишь, ничем хорошим это не закончится! – выпалил Енох, замерцал и исчез.

– А я причём? – я посмотрел в пустоту, зная, что он меня слышит, – я дам им возможность разговаривать, а дальше пусть уже сами.

– Это искушение! – не выдержал Енох и появился опять передо мной.

– Енох, – вздохнул я, – так исходя из твоей логики, и детей рожать не надо, вдруг из этого ребёнка преступник потом вырастет!

– Это другое! – окончательно рассердился Енох и исчез.

– Да ну тебя! – поморщился я, полюбовался результатом своей всенощной работы и с чувством выполненного долга лёг спать.

Еле-еле дождавшись рассвета, я схватил спиритическую доску и побежал к Сомовым. Хозяева уже проснулись и хлопотали во дворе по хозяйству. Где-то за домом мычала корова, требовательно похрюкивали свиньи. У ворот маячил Серафим Кузьмич. Увидев меня, он взволнованно замерцал, почти как Енох:

– Ну что? Сделал?! – выпалил он вместо приветствия.

– Вот, – с гордостью продемонстрировал я плоды своей ночной работы.

– А что это? – заинтересованно принялся рассматривать моё изделие Серафим Кузьмич.

– Это такая специальная доска, с помощью которой вы сможете в любое время общаться с Герасимом Ивановичем, – похвастался я.

– Ого! – восхитился призрак. – А как?

– Ну вот смотрите, – я положил доску на завалинке, сверху водрузил щепку. – Это стрелка. Попробуйте теперь её подвигать.

– Куда?

– Да давайте сперва просто по доске, проверим как вы можете передвигать предметы, – предложил я.

– Ага. Сейчас, – заволновался Сомов и торопливо дотронулся до щепки. Некоторое время ничего не происходило, а затем он очень медленно, с усилием, потянул её в сторону.

– Отлично! – обрадовался я, – а теперь давайте вверх.

Призрак потянул щепку вверх.

– Вниз, – скомандовал я.

Призрак повторил.

– Ну вот! – удовлетворённо констатировал я. – Теперь последнее задание. Я задам вопрос, а вы перетаскиваете стрелку и указываете острием на буквы. Из букв получается слово-ответ. Мой вопрос – какая ваша фамилия?

Призрак замялся.

– Что не так? – спросил я и повторил ещё раз. – Это же очень просто. Смотрите ещё раз. Ваша фамилия – Сомов, поэтому вы должны стрелкой показать по очереди буквы «С», «О», «М», «О», «В». Всё крайне просто. Понятно?

Призрак продолжал мерцать.

– Что? – не понял я. – Ещё раз объяснить?

– Дело в том, что я не умею читать, – тихо сказал Серафим Кузьмич.

Ну, капец, приехали.

Я сидел и хмуро смотрел в небо. Вся работа насмарку! Ночь не спал из-за чего?! Вот так всегда, стараешься, делаешь, чего-то добиваешься, что-то преодолеваешь, а потом из-за какой-то ерунды все усилия летят к чертям.

Призрак смущённо мерцал рядом.

– И что теперь делать, Генка? – спросил он с таким отчаянием, что мне стало жаль его.

– Учить читать вас надо, – вздохнул я.

– Ну так научи, – обрадовался старик.

– За день не научу, – развёл руками я, – и за неделю не научу. Были бы вы молодым – другое дело. А так надо недели две хотя бы. А через несколько дней мы отсюда уедем. И так из-за гибели Анфисы часть выступлений полетела к чертям. Мы сильно выбились из графика. Так что не успею.

– Что же делать? – запричитал Сомов. – Получается с Гераськой я поговорить так и не смогу?!

Не успел я ответить, как калитка распахнулась и оттуда вышел Герасим Сомов собственной персоной.

– О! Геннадий! – удивился он, – так рано, а ты уже здесь! Что-то стряслось? Или, может, опять сон увидел?

– Нет, – покачал головой я, не зная, что ему говорить.

– Скажи ему правду! – попросил старик.

Я укоризненно посмотрел на Серафима Кузьмича и сказал:

– Герасим Иванович, поклянитесь, что то, что я вам скажу, никто не узнает.

– Клянусь, – удивлённо сказал Сомов и добавил, – я слово всегда держу. И без клятв.

– Нет, Герасим Иванович, – не согласился я, – дайте кровную клятву.

– А что это?

– Поклянитесь жизнями и здоровьем своих детей и внуков, – потребовал я.

Не знаю, действует это, скорее всего обычное суеверие, но мне нужны были хоть какие-то гарантии.

– А зачем? – нахмурился Сомов.

Я молчал, испытующе, исподлобья глядя на него. Сомов стоял, мучительно о чем-то размышляя.

– Кажется я понял, – вдруг посветлел лицом хозяин дома. – Клянусь жизнями и здоровьем своих детей и внуков. Достаточно?

– Вполне, – кивнул я и принялся объяснять, – Герасим Иванович, мне не сон про ваш клад приснился. Мне об этом попросил передать лично Серафим Кузьмич.

Сомов только вытаращился на меня.

– Дело в том, что после смерти он не ушел туда, – я показал пальцем на обрывки облаков в небе, – а остался здесь.

– Да ты что? – охнул Сомов, – как же это?!

– Вот так, – вздохнул я, – иногда так бывает. Серафим Кузьмич был настолько привязан к своей семье и хозяйству, что до сих пор не может бросить всё это.

– А он… – начал Сомов, но сбился и сконфуженно умолк.

– Нет, он абсолютно безвредный, – успокоил его я, – это бестелесный дух.

– И он…? – не смог озвучить главный вопрос Сомов. Но я его прекрасно понял.

– Да, он и сейчас стоит рядом.

Сомов побледнел и отшатнулся.

– Я заболел и после этого стал видеть некоторых духов, – тихо сказал я, – вот ваш прадед и попросил меня передать вам то послание.

– Так, пойдём! – оглянувшись по сторонам, быстро скомандовал мне Сомов, – не надо тут стоять, чтобы все видели. Ещё услышит кто. Ты можешь сказать это прадеду?

– Он вас прекрасно слышит, – усмехнулся я, – можете ему сами сказать.

– Д-дедуль… – сказал Сомов, но запнулся и мучительно покраснел, – если вы меня слышите, то пойдёмте в дом. Там всё обсудим без чужих глаз.

Стрелка на спиритической доске задвигалась туда-сюда. Призрак подвигал её и с довольным видом посмотрел на меня.

– Чудны дела твои господи! – хотел перекреститься Сомов, но в последний момент испуганно одёрнул руку.

Призрак захохотал.

– Серафим Кузьмич не боится креста, – тоже улыбнулся я и взял доску в руки. – Пойдемте.

Мы торопливо вошли во двор.

– Герасим, что случилось? – из сарая выглянула его жена.

– Да всё нормально, – махнул рукой Сомов, – надо с парнем поговорить. Мы быстро.

– Гена, а ты завтракал? – ласково спросила хозяйка. После того, как она узнала, что я сирота, она относилась ко мне слишком уж жалостливо и покровительственно.

– Нет ещё, – ответил я.

– Я сейчас молоко перецежу и принесу, – улыбнулась она.

– Поставь на столе, Мария. Мы сперва поговорим, а потом уже пусть пьёт, – скомандовал Сомов и быстро потянул меня в холодную часть дома, где мы вчера разговаривали.

Здесь за ночь не изменилось ничего.

– Говори! – потребовал Сомов.

– Да что говорить, – я вытащил из-за пазухи спиритическую доску и положил её между нами на лавке. Сверху пристроил стрелочку. – Здесь всё просто. Сами же видите. Вы задаёте Серафиму Кузьмичу вопрос, а он стрелочкой показывает буквы ответа. Желательно, чтобы ответы были короткими, а вопросы конкретными. И наоборот – ваш прадед задаёт вам вопрос побуквенно. А отвечать вы можете вслух. Он вас прекрасно слышит. И рассказывать всё тоже ему можете.

– Ого! Здорово придумано! – восхитился Герасим и спросил, – а можно я сейчас ему вопрос задам?

– Дело в том, что у нас возникла проблема, – ответил я и развёл руками, – Серафим Кузьмич не умеет читать. Поэтому я не представляю, как вам теперь общаться.

– Да уж, – нахмурился Сомов и задумчиво почесал затылок, а призрак опять расстроенно замерцал.

– Можно научить его читать, но мы через пару дней уезжаем отсюда. А за пару дней мы не успеем. Да и работа у меня. Гудков на весь день не отпустит.

– А вот это? – показал пальцем на надписи Сомов. – Здесь же есть слово «да» и «нет». Ну и славно! Деда, смотрите – вот здесь слово «да». А внизу «нет». Задаю проверочный вопрос – меня зовут Герасим?

Стрелка задрожала и поползла вверх.

– Эвона как! – восхищенно разулыбался Сомов, – так мы и сейчас сможем этими двумя словами общаться. Уже хорошо! А я вас, дедуль, потихоньку читать обучу. Вон Любку обучил, и вас обучу.

– Ой, как хорошо! – чуть не в ладоши захлопал Серафим Кузьмич и с чувством сказал, глядя на меня, – спасибо тебе, Гена, с меня теперь должок.

– Всегда пожалуйста, – ответил ему я.

– Что он сказал? – заволновался Герасим, видя, что я разговариваю с пустотой.

– Поблагодарил меня и сказал, что с него должок, – ответил я.

– Ещё вопрос. Проверочный, – Герасим настороженно посмотрел на меня и сказал:

– Деда! Нашего пса звали Полкан?

Стрелка поползла к слову «нет».

– Буян?

Стрелка дрогнула, но осталась возле слова «нет».

– Миляй?

Стрелка переместилась к слову «да».

– Точно мой деда! – радостно выдохнул Герасим и немного виновато посмотрел на меня. – Извини, Геннадий, я должен был проверить. А то вдруг это ты сам как-то стрелку дёргаешь. Теперь я точно знаю, что это мой деда. А ты не сердись, ладно?

– Я не сержусь, – пожал плечами я, – сам бы поступил точно также.

Серафим Кузьмич одобрительно засмеялся.

– Деда сказал, что долг у него. – Продолжил Герасим, – У меня теперь тоже. Я и так тебе за клад должен остался. А теперь ещё и это. Чем смогу – отблагодарю. Пока не придумал как, но знай, я человек благодарный.

– Это он правду говорит, – подтвердил призрак, – Гераська всегда таким был. И батя его, Ванька, хоть и шебутной был, но тоже благодарный. Порода такая у нас, сомовская.

– Хорошо, – кивнул я Герасиму.

– А теперь, Геннадий, извини меня, но нам с дедой поговорить надо! – сообщил мне Герасим, азартно потирая руки, – столько всего накопилось.

Серафим Кузьмич и себе возбужденно замерцал:

– Да, Генка, ты иди, а мы тут посекретничаем.

– До свидания! – сказал я и добавил, – только, Герасим Иванович, имейте в виду, сил у Серафима Кузьмича не так чтобы и много, так что долго он стрелку двигать не сможет.

– Сейчас проверим! – оживлённо сказал Герасим, пододвинул спиритическую доску ближе, а затем, вспомнив что-то, сказал мне, – Там Мария тебе молока и что-то перекусить на столе оставила. Так ты сперва иди в ту хату и поешь. Марии скажешь, что занят я. Пусть не беспокоит меня.

– Понял, – ответил я.

– Тогда иди уже! – нетерпеливо сказал Сомов и положил стрелку в центре доски.

Когда я закрывал дверь, услышал, как он тихо называл прадеда по имени.

Подслушивать я не стал, закрыл дверь с той стороны и пошел завтракать.

На агитбригаду я шёл в превосходном настроении. Мария оставила мне на столе кувшин молока, так что я выпил аж два стакана, и пшённый кулеш, целую тарелку. Налопался от пуза. Попросил немного молока для Барсика. Так что сейчас нёс небольшой кувшин – хозяюшка налила нам с Барсиком.

Красота!

Даже похожие на жгуты грязной шерсти облака уже так меня не раздражали. Я разбежался и легко перемахнул через лужу. А раньше, до попадания сюда, пришлось бы обходить. Я улыбнулся. Жизнь была прекрасна и вся впереди, в молодом теле, когда ничего ещё не болит, не скрепит и не ноет!

– Ты где ходил? – хмуро посмотрел на меня Гудков. Лицо его опухло и было помято, глаза красные.

Вчера они вернулись поздно и полночи гужбанили у себя в доме. Я выходил до ветра и слышал шум. Послал Еноха подслушать, но вредный изотоп отказался. Моральные принципы у него!

Вообще, наши отношения с Енохом зашли в тупик. Общаться с ним было всё сложнее. Особенно после того, как у него появилась свобода перемещения. Помогать мне, и тем более служить, он не хотел, постоянно делал мне замечания и спорил. С тем же Серафимом Кузьмичем общаться было гораздо легче.

Поэтому с Енохом нужно было что-то решать. Такой формат отношений меня не устраивал.

– Эй, ты уснул, что ли?! – нахмурился Гудков, – я тебя спрашиваю!

– Задумался, – сказал я, – ходил к Сомову. Вот только вернулся.

– Зачем ходил? – подозрительно посмотрел на меня руководитель агитбригады.

– По агрономической части, – соврал я, – увлекаюсь земледелием и мелиорацией. Думаю, после школы буду поступать на агронома. И вот ходил расспрашивал, что к чему. Может, потом на Вербовку вернусь, как раз колхоз организуют уже.

– А-а-а-а, ну ясно, – без интереса протянул Гудков и вдруг уставился на кувшин в моих руках, – а что это у тебя?

– Купил у хозяйки молока, сейчас позавтракаю.

– А ну-ка дай сюда, – велел Гудков и отобрал у меня кувшин. Припав к нему, он в несколько глотков выдул всё и вернул мне пустой, отдуваясь, – ох, хорошо! Молоко у Сомова, как мёд. Аж в глазах прояснилось. Спасибо, Капустин, спас меня!

С этими словами он хохотнул и ушел в дом. Я ошеломлённо остался стоять с пустым кувшином в руках. Это как же понимать – взрослый мужик только что отобрал у подростка молоко и всё выпил, оставив того без завтрака?!

– Вот гад! – с чувством сказал я, глядя ему в след, – чтоб тебя стошнило!

Вряд ли мои слова могли повлиять на урода, но меня чуть отпустило, и чёрная пелена ненависти спала с глаз.

Нет, так дальше нельзя!

Раз не понимают по-хорошему, придётся учить всех по очереди!

– Я вошел в дом, вырвал листок из тетради и каллиграфическим почерком вывел:

Москва, ЦК ВЛКСМ.

Товарищи!

Пишет вам Геннадий Капустин. Я сирота, работаю помощником по реквизиту в агитбригаде «Литмонтаж» при N-ском культпросвете. Мы ездим по окрестным сёлам и ведём культурно-просветительскую борьбу с религиозными предрассудками у крестьян. Руководитель у нас Макар Гудков. В связи с чем сообщаю, что зарплата моя уходит на счета трудовой школы имени 5-го Декабря, а продуктов мне в агитбригаде не дают. Я постоянно голодаю. Родителей у меня нету, чтобы просить их прислать еды. А сегодня одна селянка дала мне молока, так Гудков, пользуясь тем, что он взрослый и руководитель, отобрал всё и сам выпил. А я остался опять голодным.

Уважаемые товарищи! Коммунистическая Партия, руководствуясь тезисами Карла Маркса, считает основным нашим долгом вступиться за права детей и подростков. Прошу разъяснить товарищу Гудкову, что его методы руководства не соответствуют советской идеологии. И что согласно соцвосу нельзя у ребенка отбирать последнюю еду.

С уважением, Геннадий Капустин,

15 лет, воспитанник трудовой школы имени 5-го Декабря

и помощник по реквизиту агитбригады «Литмонтаж», города N.

Перечитав, я ухмыльнулся. Затем нашел торбу, которая досталась мне от бабы Фроси и вышел с ней во двор. Там я насобирал с десяток небольших, но увесистых, камней и сложил их туда. Взвесив на руке, я крепко-накрепко завязал, как сосиску. Затем сунул её за пазуху и пошел к Гудкову.

Он сидел, как обычно, за столом и читал какие-то бумаги.

– Чего тебе? – неприветливо буркнул он.

– Макар, у тебя конверта не найдется? – предельно вежливо спросил я, – мне надо письмо отправить.

– Что за письмо? – скривился Гудков, – и куда?

– В ЦК ВЛКСМ, – ответил я. – В Москву.

– Что-о-о? – вытаращился на меня Гудков. – А ну, дай сюда. Гляну.

Я с готовностью протянул ему письмо.

Тот схватил и начал читать. По мере чтения его лицо всё больше и больше багровело.

---- --- --- --- ---

*Евангелие от Луки, глава 17, стих 1

**Первое послание апостола Павла к Коринфянам, 1-е, глава 15

Глава 15

– Контра! – вскочил Гудков, лицо его пылало, глаза бешено сверкали от злобы.

– Ты тупой, Гудков? – спокойно спросил я, незаметно нащупывая каменную «дубинку», – если бы я был контрой, то отправил бы это письмо уже давно. Ты бы и не знал. А я дал тебе почитать.

– Так товарищи не поступают!

– А молоко у ребёнка отобрать – так, значит, товарищи поступают? А впроголодь держать – так поступают? Или, если это ты – то можно, если другие – то контра?

– Да я тебя сейчас морду набью, сволота такая! Будешь кровавые сопли на кулак наматывать, гнида! – угрожающе рыкнул Гудков и потянул за свой ремень.

Я моментально вытащил из-за пазухи каменную «дубинку» и демонстративно подкинул в воздухе:

– Будем драться или ты сейчас извинишься и вернёшь деньги за молоко? – тихо, но угрожающе, спросил я. – И да, в случае, если выберешь первый вариант, письмо с доработками о драке уйдёт в Москву. Не сегодня, так завтра.

– Попробуй только! – вызверился Гудков, бешено вращая глазами.

– Ты сомневаешься? – усмехнулся я. – Тогда тебе меня убить придётся, Макар, потому что я это так не оставлю. Не позволю над собой издеваться! Не надо мне такого отношения.

Гудков вдруг откинулся к стене и расхохотался. Громко, смачно:

– Ну ты молоток, малой! – утирая слёзы, сказал он, отсмеявшись, – молодец, проверку прошел. Характер есть. Наш, советский.

Я молчал, просто смотрел на него.

– Держи, – Гудков отсчитал деньги и, посмеиваясь, положил на стол. – Закупи себе продуктов в селе. Можешь сейчас прям сходить. Скажешь Кларе, что я отпустил. Только не сильно долго там. И это… никто тебя больше не тронет, не боись. Зубатову скажу тоже, чтоб отстал.

– Благодарю, – вежливо сказал я, забирая деньги.

– Ты это… не сердись, Генка, – широко и обезоруживающе улыбнулся Гудков, – у нас тут все такую проверку проходят. Нужно понимать – наш, советский человек рядом с тобой, или мещанское дрянцо. Чтобы можно было уверенно спину в бою открыть и не бояться, что тебе туда нож воткнут. Ведь мы сейчас на передовой идеологической борьбы. Понимаешь?

Я понимал.

– Ну что, мир? – радушно протянул крепкую ладонь Гудков.

– Мир, – не менее радушно улыбнулся я ему и крепко пожал руку. И добавил, – ну как же вы меня разыграли, вот артисты! А я уже было и поверил!

– Ничего, брат, ты у нас ещё и не такое увидишь! – довольно хохотнул Гудков, – когда в коллектив вольешься. Ну, беги в село, а я ещё сводку закончить должен.

Из дома, где жил Гудков я вышел в смешанных чувствах. Ему я ни на секунду не поверил. То, что этот чмырь моментально сориентировался и включил задний ход – я даже и не сомневался. Ссыканул, гад. Одно дело запугивать сироту, беззащитного пацана, и совсем другое, когда тот начал зубы показывать.

И в его внезапное миролюбие я тоже не поверил. Он улыбается, а стоит чуть дать слабину – и мне крышка. Такие люди минуты позора не прощают. И то, что его позиционно уделал мелкий пацан – ещё хуже.

Но эта проблема будет в перспективе. В ближайшие дни он меня трогать не будет. Пока не придумает, как подставить. А мне нужно решать ряд проблем уже сейчас.

Я заскочил к себе и пересчитал деньги. А неплохо так Гудков подкинул! Нужно эту «дубинку» всегда с собой таскать, раз так помогает. А ведь у меня еще есть деньги от Сомова. Эдак я скоро разбогатею капитально.

Так. Продукты сейчас покупать не буду, Сомов прекрасно и так кормит. А перед отъездом прикуплю немного хлеба и сала в дорогу. Однако, в село сейчас-таки схожу. Во-первых, нужно купить молока Барсику. Он, конечно, у меня парень скромный, мышей вон старается ловить, но коту молоко обязательно надо. Или даже сырой рыбки, если получится. Но главное – надо выяснить, кто убил Анфису.

И начну я, пожалуй, с Василия. Пора бы уже познакомиться.

Дом, где обитал Василий, несостоявшийся «жених» Анфисы, находился совсем на другом краю деревни, в противоположной от двора, где квартировались агитбригадовцы, стороне. Здесь я как-то ещё и не побывал ни разу.

Куцая улочка, окаймлённая старыми липами и яблонями, немного петляла, а потом внезапно упиралась в большой добротный дом (кирпичный, между прочим!) за массивными воротами. Из-за высокого забора застенчиво выглядывала раскудрявая берёзка, а больше ничего и не было видно.

Я дёрнул калитку – заперто. Постучал – не открывают. За забором истерически залаяла собака, она лаяла долго, старательно, фальшиво подвывая на последней ноте. Наконец, ей надоело, и она заткнулась.

Я ещё немного потоптался у ворот. Никто не шел мне открывать. Пришлось возвращаться.

Через два двора был колодезь. Обычный такой, с журавлём. От него, тяжело ступая, возвращалась сухонькая старушка. Её беленький платочек сбился: она, расплёскивая, с трудом тащила два неполных ведра воды.

– Добрый день, – поздоровался я и подхватил вёдра, – давайте помогу донести.

– Ой, спасибо, сынок, – от радости её морщинистое личико ещё больше сморщилось, и она принялась торопливо поправлять платочек.

– Показывайте, куда нести?

Старушка ещё больше засуетилась, и повела меня к своему двору. Жила она, по всей видимости, одиноко, но двор был аккуратно выкошен, деревья как под шнурок побелены, а под навесом во дворе тщательно сложена поленница.

– Сюда, сынок, – старушка указала на большую бочку.

Я вылил туда воду, но бочка не наполнилась и до половины.

– Вам же полную бочку надо? – спросил я. – Давайте я сейчас ещё принесу.

– Спаси тя Господи, сынок, – мелко заулыбалась старушка. – Как славно-то! Ой, как славно!

Я ещё трижды сбегал к колодцу, наносил ей полную бочку воды и позаливал во все корыта и ночвы, что были. И в ведрах тоже оставил. В общем, бабушка на пару дней запас воды имеет.

– Ой, спасибочки тебе, сыночек, – не прекращала благодарить бабушка, – погоди-ка, я тебе хоть пирожков вынесу. Только утром напекла.

Она сходила в дом и вынесла мне три больших, как лапти, пирожка.

Я поблагодарил и тут же откусил один. Он был с тыквой и ещё с чем-то. Очень вкусно.

– Ой как же вкусно! – похвалил я пирожки. – Объедение!

Бабушка довольно разулыбалась.

– А где Василий? – спросил я, жуя пирожок. – Или родители его?

– Дык Спиридон с Мотрей на именины в Батюшкино уехали. – начала обстоятельно объяснять старушка, явно радуясь, что её слушают, – Завтра только вернутся. А Васька, небось, по девкам кобелиться пошел, пока Спиридона нету. До завтрема и не появится.

– А к кому он кобелиться ходит? – я невольно перешел на бабушкин жаргон.

– Ой, сынок, да к кому он тут только не ходит! – неодобрительно всплеснула руками старушка, – проще сказать к кому он не ходит. Уже почитай всех девок на селе перепортил, кобелина такая.

– А с Анфиской он тоже гулял? – задал важный вопрос я.

– И с Анфиской гулял, и с Клавкой, и с Маруськой, и с Улькой, и даже с Танькой рыжей, что с хутора, – вздохнула старушка. – Нынче девки дурные пошли, себя не блюдут, отца-мамку не слушают. Стало быть, конец света близок. Недаром мне сон такой нынче снился… Снится мне, что иду я по лугу, босая, а роса такая выпала, что ох. И тут навстречу мне выходит конь и говорит человеческим голосом…

Бабулька ещё минут пять очень детально и подробно рассказывала о своём общении с конём и прочую чушь, а потом дробно перекрестилась и вздохнула. Я понял, что интервью пора заканчивать, но не удержался и задал последний вопрос:

– Скажите, а были у Анфисы враги?

– Ну а как же! Как же! – китайским болванчиком закивала бабка, – Смотри сам. Клавка её за волосья оттаскала три дня назад, Улька ругалась с нею возле колодца – все слышали, я-то сама не слышала, но мне Пантелеевна рассказывала, и рябая Симка подтвердила, а Маруська грозилась, что, если ещё она будет за Васькой бегать – так все ноги ей переломает.

– Так, может, она и голову ей проломила? – брякнул неудобный вопрос я.

– Да кто ж его знает, сынок, сейчас такая молодежь пошла, что жуть… не зря мне тот сон про коня приснился…

В общем, домой я вернулся безрезультатно. Ну, если не считать, что принёс два пирога и таки прикупил молока для Барсика.

– Барсик, ты где там? Кыс-кыс сюда. Я тебе молочка принёс, – я вошел в дом радуясь, что побалую кота. Он хоть скотинка и вредная, но иногда польза от него есть.

В доме почему-то остро пахло полынью и ещё чем-то приторно-сладким.

– Генка, берегись! – завопил Енох, вспыхнул прямо перед глазами и опять исчез.

От неожиданности я чуть кувшин с молоком не выронил. А если бы разбил? Мне же еще кувшин отдавать обратно.

И тут передо мной полыхнуло зеленоватое сияние.

Короче, кувшин я таки уронил. От неожиданности. Любой бы на моём месте уронил. Потому что прямо посреди комнаты появилась… Анфиса.

Точнее призрак Анфисы. Но какой-то такой… непонятный. Неправильный. Если Енох и Серафим Кузьмич были дымчато-молочной прозрачности, до чуть голубоватого перламутра, то Анфиса скорее была зеленоватая.

– Анфиса, – хрипло сказал я.

И тут Анфиса посмотрела на меня, и у меня от ужаса аж волосы на голове зашевелились – вместо глаз, в глазницах, у неё была тьма.

Короче, мы стояли с Анфисой и пялились друг на друга. Я тупо не знал, что делать, а она молчала.

И тут грохнула входная дверь, кто-то затопал в сенях, Анфиса взглянула на меня ещё раз и исчезла.

Не успел я выдохнуть, как дверь раскрылась и комнату вошла Клара.

– А с кем это ты тут болтаешь? – усмехнулась она, и я вздохнул. Только сейчас я понял, что стоял перед призраком Анфисы, затаив дыхание. Так же и задохнуться можно.

– С Барсиком, – прокашлявшись, ответил я, – представляешь, принёс ему молока, а он под ноги бросился, и я кувшин уронил.

– Да уж, – Клара обвела глазами лужу молока на полу, из которой, злобно ворча, лакал Барсик. – Теперь мыть пол придётся.

– Да ну его! – отмахнулся я, – так высохнет.

– Не выдумывай! – строго сказала Клара, – сейчас молоко в доски впитается, потом завоняется. И ты всей этой гадостью ещё пять дней дышать будешь!

– Три, – поправил её я.

– Пять! – упрямо повторила они и добавила, – а, может, и все семь. Гудков сказал, что на Камыш отсюда поедем, и на Молочное. Будем там представления в учечённом варианте давать. Два-три номера, маленькая агитпостановка и короткая лекция Зубатова.

– А почему так-то? – удивился я, – первоначально план же был другой.

– Да ты же Макара нашего знаешь! – махнула рукой Клара, – у него семь пятниц на неделе. – Сейчас сказал, что так. Завтра скажет по-другому. А мы что? Наше дело маленькое. Но с другой стороны и хорошо, что так. Представляешь, сегодня утром Люська репетировала и ногу подвернула. А я ей говорила, не надо с утра прыгать, раз не проснулась ещё…

Она что-то там ворчала, сперва на Люсю, потом на Зёзика, а я постепенно начал приходить в себя. Как-то меня Анфиса напугала, что ли. Сам не пойму.

– Генка, – сказала Клара, – я же почему пришла, ты же мне плащ не отдал. А я всё время забываю. То ты болел, то ещё что-то. Так что давай сюда, а то у меня по приезду домой, инвентаризация будет.

– Сейчас, – замялся я (совсем забыл, куда девал его, после того, как Анфиса постирала).

Я заметался по комнате в поисках плаща. Вроде комнатушка и небольшая, и вещей мало, а бардак у меня был ужасный. Так что с первой попытки ничего не найдёшь. После нескольких неудачных попыток, наглотавшись пыли и паутины под полатями, я нашел плащ за печкой. Я, как принёс его от Анфисы, свёрнутым в узел, так и бросил. И благополучно забыл. И сейчас он частично засох в таком вот скукоженном состоянии, частично начал источать отвратительную вонючесть.

– Слушай, Клара, – покаялся я (вариантов-то больше не было), – ты меня убьёшь.

– Убью, – согласилась Клара и с подозрением добавила, – признавайся, что натворил уже?

– Плащ…

– Что плащ?

– Сама смотри, – я со вздохом протянул Кларе вонючий свёрток.

Клара брезгливо взяла его в руки, развернула и спросила:

– Капустин, что ты с ним сделал?

– Постирал, – сказал абсолютную правду я.

– Зачем? Ну ладно. Постирал. А почему он тогда так выглядит?

– Испачкал, – опять признался я.

– Где испачкал? – возмущённо спросила Клара, которая уже начинала злиться.

– Когда Анфису из болота вытаскивал, – а вот тут я уже соврал, – и, чтобы ты не ругалась, постирал. А повесить и высушить забыл. Расстроился. Вот он и сам засох.

– Тебя убить мало, Генка, – тяжко вздохнула Клара, но ругаться дальше не стала.

Когда за ней захлопнулась дверь, я облегчённо вздохнул. Она ушла и унесла испорченный плащ. И даже не ругалась. Красота.

– Ты это видел?! Видел! – появился Енох и возмущённо замерцал.

– Анфису?

– Ну а кого! Не Барсика же!

– Получается она тоже теперь призрак, – задумчиво сказал я и посмотрел на Барсика.

– Я бы попросил! – возмутился Енох и замерцал, как неоновый шар на дискотеке.

– А кто тогда она?

– Погруженная во тьму, – недовольным тоном сказал призрак.

– А ты разве нет?

– Нет!

– То есть среди призраков существует классификация? – задумался я, собирая черепки от кувшина.

– Я же просил!

– Ты мне лучше скажи такое – она опасна для меня?

Енох замялся, немного померцал и признался:

– Да.

– Что она может мне сделать?

На этот вопрос гадский призрак предпочёл промолчать. Но и так всё ясно было.

– Как думаешь, зачем она сюда приходила? – почему-то шепотом спросил я.

– Да кто ж этих баб поймёт? – пожал плечами Енох, – они и при жизни не в себе, а после смерти, так вообще чудить начинают. Не зря в Писании сказано: «не смотри на красоту человека и не сиди среди женщин: ибо как из одежд выходит моль, так от женщин – лукавство женское…»*

– А если она на меня нападёт, как от неё защититься? – продолжал допрос я.

Но скотина Енох просто взял и исчез.

Ну капец! Нет. С Енохом надо разбираться кардинально. От него помощи нету, только нервы мотает (хотя, если быть справедливым, Зубатова он неплохо с этой всей зоологией потроллил).

Оставаться одному в комнате, где в любой момент могла появиться Анфиса, было стрёмно, поэтому я вышел во двор, немного там потоптался. Все члены агитбригады были заняты кто чем. Я послонялся по двору, подержал Жоржику шлею от лошадиной сбруи, он приделывал её к постромкам, и постоянно запутывался. Я помог распутать. Потом ещё держал. Затем подал Нюре обруч, она репетировала какой-то танец. Принёс ей ленты и отнёс обруч к фургону. Сходил к колодцу дважды за водой и залил в бочку, из которой все брали воду для умывания. Еще покрутился во дворе. Посмотрел на облака. Попытался догнать и пнуть петуха. Подал Жоржику хомут. Больше работы не было. Клара из фургона не выходила, да я и не хотел попасться её под горячую руку.

И вот что мне делать?

И я понял, что занимаюсь прокрастинацией. У меня возникла такая проблема, а я, вместо того, чтобы её решать, занимаюсь чем попало и тупо тяну время. Сейчас наступит вечер, все разойдутся по домам, а мне придётся возвращаться к себе и туда опять заявится Анфиса. И что я тогда буду делать? А даже если не придёт, то заснуть я теперь всё равно не смогу.

И что, всю ночь сидеть и ждать – придёт или не придёт?

Нет, нужно себя обезопасить. Перво-наперво надо сходить к Сомовым на обед, заодно расспросить у Серафима Кузьмича, что он знает об этих самых погруженных во тьму (ну и название!) и как от них избавиться. И вообще, надо максимально выяснить всю информацию о призраках, раз уж я их вижу.

Я спросил время у Жоржика (пора и себе часы купить, деньги уже есть. Как вернусь в город – первым дело куплю). До обеда ещё было рановато.

И поэтому я сделал или большую глупость, или наоборот.

В общем я пошел… в церковь.

--- --- -- -- -- --- ---

*Библия. Премудрости Иисуса, сына Сирахова, глава 42, стих 12-13.

Глава 16

Село Вербовка хоть и небольшое, но церковь у них приметная. Я быстро шел по направлению золотеющего купола, и по мере приближения мои шаги становились все медленнее и медленнее. Пока вконец не остановился, прямо перед радушно распахнутыми потемневшими церковными воротами.

В голове мелькнула мысль – вдруг я сейчас переступлю этот порог, а меня там как жахнет? Раз я теперь вижу всякую нечисть, то в церковь меня может и не пустить.

И как я тогда?

А, с другой стороны, не проверишь – не узнаешь, да и способность дал мне похожий на Николая Чудотворца дедок, вряд ли он бы меня так подставил (хотя он-то, конечно, может, но я ему ещё нужен для выполнения дела).

В общем, себя я убедил и таки сделал шаг вперёд.

К моему облегчению ничего не произошло. От слова совсем. Я стоял перед церковью во дворе, и никакие молнии в меня не разили, громы не гремели и вообще, было тихо-тихо, если не считать тарахтевшей где-то неподалёку, на дороге, телеги.

Ну ладно.

Здесь было по-другому. Затрудняюсь объяснить, как, но совсем по-другому. Возможно, потому что вместо привычно-крепкого запаха от деревенских печей, настолько въевшегося во все предметы и который перебивал даже запахи мокрой увядающей листвы поутру и запах навоза, здесь пахло ладаном, свечным воском и умиротворением, даже во дворе.

Хорошо здесь пахло.

По православной традиции принято, входя в церковь, с поклоном перекреститься. Но так как за мной могли наблюдать, я просто вошел, и уже в дверях, мелко обмахнул себя торопливым крестом.

В помещении пахло сильнее. Пока глаза привыкали к полумраку, я просто шел к свечам. Мои шаги гулко отдавали в тишине, затихая где-то наверху, аж под сводами.

Справа была большая икона в опрятном чеканном окладе. Я остановился прямо перед ней. Хотелось рассмотреть всё, возможно я смогу идентифицировать того дедка и пойму кто же он такой. Почему-то в том, что он из категории святых или их приближенных я даже не сомневался.

Глаза привыкли к подрагивающему в отсвете язычков немногочисленных свечей освещению, и я рассмотрел потемневшее от времени изображение. Темноглазый святой заглядывал мне в душу строгим взглядом. Я аж поёжился. Но нет, точно не он.

Слева от алтаря была ещё одна большая икона. Я хотел уже подойти к ней, как вдруг в тиши храма раздался голос:

– Что могло понадобиться тебе в Доме Божьем?

– Извините, – смутился я, заозиравшись, – я думал, в церковь можно всем заходить.

– Можно то всем, но ты водишься с безбожниками, агитируешь за атеизм, – откуда-то сверху, по крутой лестнице, спускался священник.

Ещё совсем не старый, с окладистой бородой и тихими глазами. Спустившись, он кротко улыбнулся мне и пояснил, словно извиняясь:

– Птицу божью кормил. Там, наверху, под колокольней, ласточка живёт. Все её сородички давно уже улетели. Пора им. А вот эта не может. Что-то с крылом. Букашек давно уже нету, так она голодает, бедняга. Вот я и хожу, подкармливаю. Матушка Елена ворчит. Говорит, пачкает та сильно. Ну, а что поделать, на всё воля божья. Живая душа же…

Он вздохнул, смиренно покачал головой, а потом неожиданно пристально взглянул на меня:

– Так что ты ищешь тут?

– Я ищу ответы на вопросы, батюшка, – невольно смутился я.

– Ответы? Здесь, в Храме? – удивился он и строго добавил, – но ты, значит, верить должен.

– Здесь вопрос не в моей вере, – перебил я его, – мне нужно просто понять.

– Что заповедано тебе, о том надо размышлять, ибо не нужно тебе то, что сокрыто, – процитировал что-то библейское мне в ответ священник, затем неторопливо подошел к большому подсвечнику и начал аккуратно снимать со свечей нагар небольшими щипчиками, похожими на ножницы с коробочкой.

– Не буду спорить, – пожал плечами я и для убедительности развёл руками, но потом сообразил, что он меня всё равно сейчас не видит.

– И чем могу я тебе помочь, сын мой? – священник продолжал размеренно очищать свечи.

– Скажите, батюшка, а бывает, что после смерти душа человека не ушла на небо, или куда там, а осталась на земле?

– С чего такой вопрос? – он так удивился, что аж оторвался от свечей, отложил щипчики и повернулся ко мне.

– Ну вот интересно мне, – не сдавался я. – И вообще, бесы и всякая нечисть, они существуют?

– Во власти Господа Вседержителя врата смерти…

– Спасибо, – сказал я сухо, и собрался уходить.

– Постой, – остановил меня священник. – Об этом мы особо не поощряем такие разговоры. Но я тебе скажу так: ты же слышал об одержимых? Экзорцизме? Как Иисус Христос изгонял бесов из человека – об этом написано еще в Евангелии.

– Что-то слышал, – неуверенно кивнул я.

– Ну, а то, что имело место в былые времена, вполне может и повториться. А откуда такой интерес?

– Да наш лектор в лекции рассказывал, но говорил, что это стопроцентное шарлатанство, – дипломатично выкрутился я, – вот я и решил проверить. А то я уже много ошибок в их лекциях нахожу.

– Похвально, – усмехнулся священник и вдруг процитировал на одном дыхании, – «…бессилие эксплуатируемых классов в борьбе с эксплуататорами неизбежно порождает веру в лучшую загробную жизнь, как бессилие дикаря в борьбе с природой порождает веру в богов, чертей, в чудеса и т.п…».

– Это точно не из Библии, – растерялся я.

– Так и есть, – задумчиво кивнул священник, – статья такая была, «Социализм и революция» называется.

– И кто же такую ересь написал?

– Вообще-то Ленин, – блеснул глазами священник, или же мне так показалось в неясном мерцании свечей.

– Вы Ленина разве читаете? – удивился я.

– Хоть ваш Гудков и называет меня церковным мракобесом, но да, читаю. И Ленина тоже.

– А как с этими духами можно бороться? – решил свернуть с небезопасного разговора я, – Или нужно, чтобы обязательно был святой?

– Верой, сын мой. Только вера защитить может. И искренняя молитва…

– У меня ещё вопрос. А есть у вас какая-то книга, или брошюрка, где бы все святые были нарисованы? – спросил я.

– Так чтобы в одной книге – то нету, – сокрушенно покачал головой священник, – но у матушки Елены есть православный календарь, там лики святых и праведников часто бывают нарисованы. Могу спросить.

– Буду премного благодарен, – обрадовался я.

– Тогда приходи завтра, – сказал священник и добавил, – хотя, постой, подожди минутку.

Он торопливо вошел в небольшую боковую комнатушку, где, как я понял, была церковная лавка. Или что-то подобное. Пока его не было, я таки осмотрел другие иконы. Моего дедка нигде не нашел.

– Вот, – священник вышел и протянул мне небольшую брошюрку, – здесь главные молитвы, «Отче наш», «Верую». Почитай.

– Спасибо, – от души поблагодарил я, пряча брошюрку за пазуху, и спросил, – А во сколько прийти завтра можно?

– Божий Храм открыт для нас всегда.

Я вышел на дорогу. Пока я был в церкви, поморосил короткий грибной дождик и всю пыль прибило. Да уж, удивил меня местный священник, изрядно удивил. Я-то ожидал встретить недалекого деревенского попика, разожравшегося на сытной деревенской еде, вдали от начальства, с заплывшими от безделья мозгами. А вместо этого обнаружил подвижника и мыслителя.

Мда. Здесь явно есть над чем подумать.

Дома я залез на полати, замотался в хлипкое одеяло, и принялся изучать молитвы. Книжица была самиздатная: некоторые молитвы были вырезаны откуда-то и вклеены на желтоватые листочки, другие – писанные от руки старательным круглым почерком. Читать было сложновато, я пробирался через все эти яти, хоть медленно, но тем не менее. Не знаю, поможет ли это, когда придёт Анфиса, но других вариантов у меня не было.

Я как раз старательно бубнил под нос «Живой в помощи» (всегда лучше запоминаю на слух), когда в свете небольшой вспышки появился Енох.

– Молитвы читаешь? – удивился он, и ехидно сказал, – похвально, особенно для безбожника.

– А как ещё можно остановить Анфису? – недовольно нахмурился я и перевернул страничку.

– А с чего ты решил, что на неё молитва подействует? – его голос прямо сочился ядом.

– Священник сказал, – ответил я.

– Ты что, в церковь ходил? – удивился он.

– А где, по-твоему, я должен был искать его? – скривился я и принялся читать молитву заново.

– На нас молитвы не действуют, – авторитетно заявил Енох.

– Это на тебя и на Серафима Кузьмича не действуют, – ответил я, – а Анфиса – она другая, и цвет у нее другой, и агрессия чувствуется. Если священник считает, что поможет – надо попробовать. Да и других вариантов у меня нету.

– Тебе обязательно нужно по… – договорить он не успел, в сенях стукнуло, послышались голоса, и Енох моментально исчез.

Скрипнула дверь и вошел Гудков. За его спиной топтались Зубатов и Нюра. В сенях остался ещё кто-то, я не разглядел.

– Говорят, ты в церковь ходил, – без обиняков, прямо с порога хмуро заявил он. – Это правда?

Я невольно восхитился. Это ж надо! Я только что вернулся, пробыл там от силы минут двадцать, но пусть полчаса, – а уже Гудкову доложили. Оперативно работают неравнодушные граждане.

– Ходил, – кивнул я, отпираться всё равно смысла не было, – и даже литературу вот взял.

Я показал брошюру с молитвами, которую как раз листал.

– В попы решил податься? – хохотнул из-за спины Гудкова Зубатов. – А я предупреждал – не только вор, но и мелкобуржуазная контра!

– Зачем тебе этот хлам, Капустин? – недовольно спросил Гудков.

– Изучаю аргументы с противоположной стороны. Хочу убедиться, что мы все делаем правильно… – начал я, но он меня перебил:

– Нет никакого сомнения, что мы всё делаем правильно. Выбрось этот хлам в печку и больше туда не ходи!

– Мне было интересно посмотреть, – опять начал объяснять я, и опять мне не дали сказать ни слова.

– Ты меня хорошо слышал?! – рявкнул Гудков, – пусть ещё только узнаю, что ты там околачиваешься! Ещё и в школу твою напишу! Не только ты умеешь письма писать. Капустин! Ты меня понял?

– Да, – вздохнул я.

– С этой церковью надо решать кардинально! – сказал Гудков Зубатову.

– А я давно говорил, давайте взорвём её к чертям!

– Не согласен, – продолжил очевидно, что старый спор Гудков, – взорвать – не строить, а помещение там неплохое. Детишкам шикарный клуб будет.

– Или конюшню сделать можно, – поддакнул Зубатов и мелко засмеялся.

– Очень смешно, – не удержался я, и Гудков тотчас же переключился на меня:

– Я смотрю, много свободного времени у тебя появилось, Капустин, – проворчал он.

– Так ты дай ему побольше работы, Макар, – принялся подзуживать Зубатов.

– Свою работу я выполняю в полном объеме, – сквозь зубы отрезал я, – даже ту, которой меня некоторые незаконно эксплуатировать пытаются. А что, сирота же, заступиться всё равно некому, можно и покуражиться.

– Поговори мне! – рыкнул Зубатов.

И тут Барсик, который всё это время спокойно сидел рядом со мной и, прищурившись, не обращал ни на кого внимания, вдруг подпрыгнул, зашипел, распушил хвост трубой и с надсадным криком прыгнул Зубатову в лицо, целясь когтями прямо в глаза. Попасть не попал, но на щеке у того осталась ощутимая царапина, точнее даже борозда.

– Ай! Тварь! – взревел Зубатов, но Барсик уже шмыгнул под печку.

Я невольно аж восхитился – вот так Енох, вот подгадал и отчебучил!

– Ну ты видел?! Видел?! – надрывался Зубатов, растирая кровь на щеке, и заверещал. – Я убью его!

Он схватил кочергу и начал резко тыкать её под печь.

– Осторожно! – сделал ему замечание я, – печь мне не развали, мне вообще-то ещё здесь спать.

– Сволочь! – Зубатов устал и со злостью отшвырнул кочергу прочь, – надрессировал кота, он на людей кидается!

– Барсик просто не любит, когда меня обижают, – равнодушно пожал плечами я, – он меня защищает, как умеет.

– Надо его потравить, Макар! – не слушая меня, заявил Зубатов, – надо будет на селе крысиного яду спросить и рассыпать.

– Только тронь моего кота, – тихо, но с явной угрозой сказал я. – и следующим трупом будет твой.

– Мальчики, не ссорьтесь, – попыталась примирить нас Нюра, – давайте лучше пойдем все репетировать.

– Что ты сделал с котом, Капустин? – вдруг спросил меня Гудков. – Почему он на Виктора набросился?

– А он у меня волшебный, – насмешливо ответил я, – только видит Зубатова и сразу впадает в боевую ярость.

– В общем, кота этого чтобы я больше здесь не видел, – заявил Гудков, – раз он у тебя на людей бросается.

– Ну ничего себе! – возмутился я, – как на меня петух бросается, то никому никакого дела нет. А как Зубатова котик поцарапал – так сразу убирать его! Не буду! Не имеете права! У меня здесь, в доме, между прочим, крысы живут. А Барсик их отгоняет.

– Ты пойми, этот кот опасен, – попытался вразумить меня Гудков. – Сегодня он напал на Виктора, завтра – на тебя нападет.

– Да на него все, кому не лень, нападают! – выкрикнул я, – даже воробьи вон летели и то по дороге обосрали. А виноват только Барсик.

Нюра не удержалась – прыснула. Даже Гудков, еле сдержал улыбку. Зубатов зло вспыхнул и хотел что-то сказать, но я не дал:

– А ещё ёжики и летучие мыши. Да, Зубатов? Не удивлюсь, если завтра его укусит пчела и он традиционно обвинит во всем меня, что это я её надрессировал против Зубатова!

– Не паясничай! – одёрнул меня Гудков.

Они ещё немного меня повоспитывали и свалили прочь.

Я был рад, что разговор о церкви и священнике больше не поднимался.

Остаток вечера я провёл за изучением брошюрки с молитвами.

Мда, нехорошо с ситуацией этой получилось. Это я изрядно сглупил, что подставился. Привыкли мы там, в моей прошлой жизни, что у нас свобода слова и толерантность, что каждый делает, что хочет и никому ни до кого никакого дела нету. А тут я не подумал и чуть не подставил священника. А ведь он – хороший человек, радеет за веру и своих прихожан. Да и церковь красивая, я даже в кошмарном сне представить не могу, что там могут конюшню сделать и что по декоративной старинной плитке будут ступать копыта, а вместо запаха ладана и воска, будет навоз.

Нет, надо помешать этому. Но как? Кроме варианта грохнуть Гудкова – других и нету. Но на замену Гудкову и Зубатову придут другие. Нет, здесь надо что-то другое думать. Кардинальное.

Я вздохнул и принялся дальше читать молитву. Кстати, ни Енох, ни Анфиса так до утра и не появились.

Ну и ладно.

На следующий день, управившись с делами, решил я найти Василия. В том, что он причастен к убийству Анфисы я даже не сомневался.

По дороге к дому Василия я опять нос-к-носу столкнулся всё с той же соседской бабкой. Увидев меня, она обрадовалась мне, как родному и её морщинистое лицо ещё больше сморщилось.

– Вам воды принести? – просил я, по-своему растолковав её улыбку.

– Спасибо тебе, сыночка, но сейчас не надо, – словно китайский болванчик, дробно закивала она, – вон Спиридон с Мотрей вернулись, так он мне прямо с утра и принёс.

– Так Василий тоже дома? – уточнил я, обрадовавшись, что семейство в сборе.

– Кобелится, ирод дуроломный, – сокрушенно вздохнула бабка, – и где ж это такое видано – родной отец на порог, а сын не вернулся. Вот нынче молодежь пошла, никакого почтения к родителям. Спиридон нынче так ругался. Вот уж вздует он его, когда вернется, анафема проклятая!

Бабка осуждающе покачала головой и нахмурилась.

– Действительно, что ж он так загулял? – удивился я, – хотя, может, там любовь. Вот и не вернулся.

– Да знамо, какая у него любовь, – хмыкнула бабка, – небось опять до Таньки на хутор аж подался. Ох, доходится, дурень, что парни ему ребра пересчитают. Неужно своих, вербовских, девок не хватает.

Мы стояли беседовали на дороге, когда мимо нас к дому Василия побежал какой-то мужик, заголосила женщина.

– Что там случилось? Что? – забеспокоилась бабка, вытягивая тощую шею, как гусыня. Её выцветшие глазки от любопытства аж заблестели.

Мимо бежал второй мужик, она окликнула:

– Чего стряслось, Авдей?

– Да Василия в реке нашли, мёртвого!

– Утоп? – спросил я.

– Можно и так сказать, – хмуро ответил мужик, мазнув по мне взглядом, – вот только череп ему перед этим проломил кто-то.

– Божежтымой! – ахнула бабка, мелко закрестившись, – Спаси владычица троеручица! Что ж оно деется-то?

Мда, кандидатура Василия теперь точно отпадает.

Глава 17

Эту новость я переваривал уже дома. Как и в прошлый раз с Анфисой, туда набежало куча заинтересованных граждан и никто подростка на место преступления не допустил. Да и что бы оно мне дало?

Поэтому я вернулся домой и решил покормить Барсика и перекусить сам (бабка напоследок сунула мне полпирога с рыбой).

– Ну ты слышал? Слышал же? – Енох появился, как всегда внезапно. Был он возбужден и уже даже не мерцал, а мигал, как неисправная светодиодная лампочка.

– Ты о чем? – переспросил я, аккуратно пытаясь разрезать пирог под возмущенное ворчание Барсика, который уже почуял рыбу.

– Василия убили.

– А ты откуда знаешь? – прищурился я и положил кусочек пирога Барсику. – Ты же привязан к доске, а я ее с собой не брал. Значит, ты был здесь и соответственно никуда отлучиться не мог. Откуда ты узнал?

Но Енох не раскололся:

– Сорока на хвосте принесла, – загадочно ответил он.

– Знаешь, Енох, – я смерил призрака оценивающим взглядом, – мне это уже перестало нравиться. Причем давно.

– Что именно? – чуть занервничал скелетон.

– Ты уже определись – ты со мной или нет? – сказал я и направился к выходу из комнаты. – А то понадеяться на тебя нельзя, ты постоянно «на своей волне», а зачем мне такие люди в команде?

– Я не человек, – глухо возмутился Енох и пошел белыми бликами, словно индикатор на зарядном от Айкоса.

– Не начинай играть смыслами, – жестко сказал я, – всё-то ты понял.

– Не понял…

– А давай-ка я прикопаю деревяшку где-нибудь, тебе будет удобно кружить. Могу в центре деревни даже. Хочешь, возле колодца или в клубе?

– Не хочу, – надулся Енох, – ты обещал меня с собой взять. Мы даже договор как бы заключили. А теперь ты от своих слов отказываешься.

– Договор подразумевает двухстороннее сотрудничество, – мрачно заметил я, – а у нас получается, что я из тебя буквально вытаскиваю все.

– Но я же тебе помогаю! – возмутился Енох, – вчера вон с Барсиком.

– За Барсика, конечно, огромное спасибо, – улыбнулся я, вспомнив вчерашнее и лицо Зубатова. – Но в остальном ты помогаешь, только если сам захочешь. Меня так не устраивает.

В ответ Енох мигнул и исчез, оставив последнее слово за собой.

Вот гад!

Соседка Василия – та старушка, которой я таскал воду, говорила, что он одновременно гулял с несколькими девушками: Клавкой, Улькой, Маруськой и рыжей Танькой с хутора. Танька отпадает сразу, так как хутор далеко, вряд ли она часто в Вербовку ходила, скорее он к ней наведывался. Остаются три девушки. Клавка Анфиску «за волосья оттаскала», Улька с ней поругалась и только Маруська ограничилась угрозами. То есть именно у неё гештальт не закрыт. А то, что у этой девушки полыхает и сильно – об этом свидетельствует характер угроз, раз она обещала изувечить Анфису.

Выяснив, где живет упомянутая бабулькой Маруська я отправился к ней. Надо поговорить и всё-таки разобраться, кто именно точил зуб на Анфиску и Василия, и был заинтересован в их смерти.

С Маруськой я пересекся у колодца. Это оказалась невзрачная на лицо русоволосая девушка, но со столь внушительной грудью, что я на несколько мгновений аж выпал из реальности. Стоял и пялился, как дурак.

Маруська, видимо зная такую бурную реакцию парней на её габариты, гордо выпятила грудь ещё больше и, не удержавшись, хихикнула:

– Нравлюсь? – выдохнула она глубоким голосом с небольшой хрипотцой.

У меня аж мурашки по коже пошли.

– Не знаю ещё, не пробовал, – решил я нагло ломать шаблоны и не дать ей перехватить инициативу. – Поговорить нам надо, Мария.

– О чём нам с тобой говорить? – удивилась она, но кокетливо развернулась таким ракурсом, что шикарный бюст колыхнулся, вызвав у меня мощный прилив желания.

– Я из агитбригады, – сглотнув, представил я впопыхах склеенную гипотезу моего такого интереса, – меня Гудков прислал тебя спросить.

– Ага. Ясно, – сразу стала серьёзной она, – а что спросить?

– Ты с Василием встречалась, это правда?

– Не твоё дело! – зло вспыхнула Маруська.

– Ну, как знаешь, – демонстративно равнодушно пожал плечами я, – но только все слышали, как ты угрожала Анфисе ноги переломать из-за Василия, а потом сперва её убили. А потом и его.

– Да это же я так! – перепугалась Маруська, – да ты что! Я же просто! Рассердилась, вот и сказала. Ничего такого я бы не сделала! Ты что!

– Ну вот Гудков тоже так считает, – кивнул я, – поэтому прислал меня спросить некоторые детали. Для рапорта. В город пишет. Но раз ты не хочешь говорить, то я пойду…

– Постой! Почему это я не хочу говорить! Я очень даже хочу говорить! Ты, главное, спрашивай! Я всё расскажу! Всё-всё! И про Ульку тоже расскажу! Ты спрашивай!

– Ну ладно, – со вздохом позволил уговорить себя я. – Только ради тебя. Расскажи всё.

– Прям всё? – покраснела Маруська.

– Всё! – потребовал я.

– Ну… Васька ходил ко мне, а потом эта коза Анфиска влезла, – нахмурилась она. – И он стал к ней ходить.

– И что дальше?

– А дальше всё, – печально развела руками Маруська.

– То есть он тебя бросил и стал гулять с Анфисой, да?

Маруська со вздохом кивнула.

– А ты не пыталась его вернуть?

– Нет! Я не такая! Да, плакала ночью в подушку! Да, обидно было! Но бегать за ним я не стала! Я не Анфиска. Вот она прямо караулила его, выслеживала. А я – гордая!

– А с Анфисой ты после этого не разговаривала?

– Хотела сперва, это да, – не стала отпираться Маруська, – но ты же видишь, мы живём в разных концах села, поэтому как-то и не встретились. Хотя я думаю, что она знала, как я зла, и сама сторонилась меня.

– А кто, на твой взгляд, мог желать убить Анфису?

Маруся задумалась, стояла с отчуждённым видом, закусив губу. Я не торопил, пусть соберется с мыслями. Поглядывал на её шикарную грудь и глотал слюнки (чёртовы гормоны подростка!).

– Да почитай все девки хотели, – наконец, произнесла она. – Когда эта коза увела моего Василька, она же ходила вся такая гордая по селу, выпендривалась. Чуть ли что замуж она за него пойдёт! А он просто с ней гулял! Сто лет надо она ему такая, коза драная!

– А с тобой разве не гулял? – не удержался, чтобы не поддеть Маруську я.

– Меня он любил! Да! Любил! – вспыхнула Маруська. – Он сам мне говорил! Ажно два раза! А эта коза облезлая…

– Погоди, – пресек фонтан возмущения Маруськи, – давай конкретно. Улька убить её могла?

– Могла! – с готовностью закивала Маруська, – Улька корова такая, что кого хочешь могла!

– А Клавка?

– Ой, эта кобылица тем более могла!

В общем, мы перечисляли всех вербовских девок, и по мнению Маруськи у каждой была возможность и желание убить Анфису.

– Так что, получается любая девушка могла? – не выдержал я, окончательно запутавшись во всех этих Матрёнах, Алёнах и Ксениях.

– Ну нет, наверное, не все, – нахмурилась Маруська.

– А кто не мог бы?

– Лушка не могла. И поповны.

– Ну с поповнами понятно. А кто такая Лушка?

– Так Сомова это дочка, – пожала плечами Маруся, – к которому ты столоваться ходишь.

Вот, блин, деревня, все всё знают!

– Вроде его дочку звать Люба, – неуверенно сказал я.

– Дык это самую мелкую Люба, а среднюю – Лушка, – поправила меня девушка.

– А почему я её у Сомова не видел?

– Ну так я ж говорю, Лушка не могла, она же к Надьке поехала в гости. Она ажно в Малинках живёт.

– А Надька у нас кто? – потёр гудящие виски я.

– Так сеструха её старшая.

– Ясно, – я понял, что с этой стороны мне ловить нечего, но сообразил задать другой вопрос, – а Василия кто, по-твоему убить мог? У кого была причина?

Маруська всхлипнула, затем задумалась и авторитетно выдала:

– Никто не мог! Причин не было!

– Погоди, то есть то, что он бросал девушек – это разве не причина?

– Ну так он же не виноват! – горячо воскликнула Маруська и опять вознамерилась вхлипнуть, – просто девки у нас в Вербовке наглые больно, вот он и мог дрогнуть.

В общем, облом. Так ничего у Маруськи выяснить мне не удалось. Со свиданкой тоже обломилось. Я хоть и бросал пылкие заинтересованные взгляды на её грудь, всё это Маруська проигнорировала. А в конце диалога, при упоминании о Василии, разрыдалась.

Пришлось интервью срочно сворачивать.

Я неспешно шел по дороге, когда меня догнал Лазарь. Был он, против обыкновения, весь встревоженный и уставший. Но сегодня полсела были встревоженными и уставшими.

В последнее время он меня сторонился – видимо, Сомов таки проболтался, что запрет сыпать яд под капусту исходит от меня. Но как бы то ни было, он всегда неизменно вежливо здоровался и быстро уходил прочь. Вот и сейчас, поравнявшись со мной, он поздоровался и сказал:

– Ты к Герасиму Ивановичу? Обедать?

– Ага, – решил не выделываться я, тем более время было уже к обеду.

– Ну пошли, раз так, – глухо сказал он.

– Лазарь, что там говорят? Уже кого-то подозревают? – не удержался от вопроса я.

– Да что вам всем неймётся! – взорвался Лазарь, – Нигде покоя нету! Умер человек – вот и умер! Так нет! Как старые бабы всё сплетни, сплетни! Домыслы! Тебе что, Капустин, заняться нечем?

– Да есть… – аж растерялся от такой вспышки ярости я.

– Ну вот и занимайся, раз есть чем заняться! Или я Гудкову скажу, так он быстро тебе работу найдёт!

С этими словами он резко крутнулся на каблуках и пошел в противоположную от дома Сомовых сторону.

Я остался на дороге сам один.

И вот что это сейчас было?

Заездили человека, а тут ещё я с вопросами. Но скорей всего ему уже Зубатов что-то на меня наговорил. Я пару раз видел, как они стояли разговаривали. Так что он вполне мог.

В общем, надо с Зубатовым решать вопрос кардинально. Заколебал он меня этой позиционной войной.

После обеда у Сомовых, я вернулся на агитбригаду и решил провернуть маленькое дельце, которое, однако, было совсем не маленькое.

Я взял пару генкиных учебников и пошел в дом, где жили парни. Там пахло кислым. За неубранным столом сидели Гришка Караулов и Гудков. Они пили, судя по запаху, какую-то бражку и обсуждали происшествие с Василием.

При виде меня они смолкли, а Гудков ловким движением опустил бутыль с брагой под стол.

– Чего тебе? – недовольным голосом спросил он, явно досадуя, что я их спалил.

– Мне нужна помощь, – сказал я.

– Я же тебе совсем недавно деньги на продукты давал! – возмутился Гудков.

– Нет, мне не продукты, – торопливо покачал головой я. – Мне заниматься нужно. Вот! Математикой и историей. И ещё географией.

Я показал растрёпанные учебники.

– А сам что? – нахмурился Гудков.

– Сам я плохо учусь, – печально вздохнул я, – в пятом классе до сих пор только. А вот поглядел я на вас и хочу быть как вы! И ещё в комсомол хочу! А с такими отметками меня не возьмут.

– Естественно не возьмут, – облегчённо хохотнул Гудков, обрадовавшись, что причина столь простая у меня.

– Я могу математикой с тобой заниматься, – подал голос, ранее молчавший Караулов, – только я объясняю плохо. И кричу, когда объясняю. Если это устроит – берусь научить тебя математике.

– Конечно утроит! – изобразил бурную радость я, – спасибо тебе большое, Гриша!

– А ко мне подходи, если по истории что-то непонятно, – вздохнул Гудков. – У нас, конечно, историю Партии лучше всех Зубатов знает, но что-то я сомневаюсь, что он всё бросит и побежит тебя учить.

– Спасибо, Макар! – поблагодарил я, пропустив подколку мимо ушей.

– А за географию наших девок лучше поспрашивай, – посоветовал Гришка, – может, они что-то подсобят. Нюрка вполне может знать. Тут я тебе не помощник.

– Как и я, – добавил Гудков.

– И так спасибо огромное! – поблагодарил я, – это самое трудное для меня, математика и история. А с географией я уже как-то и сам попробую.

Я вышел из дома довольный. Мой план вполне начал реализовываться. Честно говоря, я опасался, что они меня отфутболят. Но Гришка сразу согласился, а Гудкову уже деваться некуда – отказываться неудобно, вот и он тоже согласился.

Теперь, следующим пунктом, нужно будет ежедневно подходить к ним с просьбами разъяснений. Желательно по несколько раз в день. Здесь чем больше, тем лучше. надо достать их хорошенько. И чтобы все в агитбригаде это наблюдали и запомнили. Таким образом, у меня будет легальное алиби и когда я заявлюсь в школе сдавать экзамены экстерном сразу за все классы, ни у кого не возникнет сомнений, откуда вечный двоечник и лоботряс Генка так резко все предметы знать начал.

Главное, не перестараться.

Вот так рассуждая я сходил к нашим девушкам. Клары не было, Люся училась в школе плохо. А вот Нюра согласилась помочь с географией и биологией.

– Когда Клара вернется, спроси у неё по литературе, – посоветовала она, – Клара читать сильно любит, я часто вижу, как она романы читает. Хоть в чём-то тебе да и подскажет.

Я поблагодарил. Договорился, что вечером приду со сделанной домашней работой и Нюра проверит.

Вот и чудненько. Первый шаг сделан. Осталось дождаться возвращения в город, сдать экзамены, получить аттестат и свалить отсюда как можно быстрее. А если ещё найду общий язык с Енохом, тогда легендарный Париж будет для меня вполне реальным!

Только-только начинало вечереть. Со стороны болота тянуло нежными запахами сырого камыша и аира. Старая яблоня тихо поскрипывала, что жутко раздражало петуха. После того случая он меня старался или обходить десятой дорогой, или же внезапно нападал с целью клюнуть, но сегодняшний тихий вечер даже его привёл в почти умиротворённое состояние, если бы не гадская яблоня, конечно же.

Агитбригадовцы занимались каждый своими делами: сегодня вечернего представления не было (пришлось отменить из-за ЧП с Василием) и у нас появилось свободное время. Зубатов с Гришкой Карауловым ушли в деревню. Гудков сидел в избе, к нему пришёл Пётр и они там о чём-то уже битый час спорили. Где был Зёзик я не знаю, а вот Жорж нагло дрых на куче старых тюфяков, которые Люся и Нюра вытащили днём на просушку, да так и не занесли обратно. Сами же девчата сидели на завалинке и о чём-то тихо переговаривались, периодически хихикая.

Я как раз колол дрова себе для печки (ночи становились всё холоднее, в старой избе всё время было сыро, и я уже вовсю подтапливал по ночам), когда вернулась Клара. Она ещё засветло уехала в город по делам агитбригады с одним из деревенских мужиков, у которого была своя подвода и конь.

– Генка! Капустин! – крикнула Клара, копаясь в своём портфеле.

– Чего? – я отложил топор и сдул прилипшую прядь волос, которая уже падала на глаза (надо бы постричься).

– Тут для тебя письмо, – показала конверт Клара и добавила с улыбкой, подмигнув Люсе, – танцуй, Генка, а то не отдам.

– Ну, Кла-а-а-ара, – попытался заканючить я, но номер не прошел.

– Танцуй! Танцуй! – хором заскандировали Люся и Нюра и захлопали в ладоши в такт.

– Я не умею, – сделал последнюю (безуспешную) попытку спрыгнуть я.

– Значит, отдам письмо Гудкову, – нахально помахала запечатанным конвертом Клара, – уж ему танцевать точно не надо, но и письмо он не отдаст, пока не прочитает.

– Станцуй лучше, Генка! – захихикала Люся.

– Танцуй! Танцуй! – подхватила Нюра.

И такая меня взяла злость, что я вышел на середину двора и изобразил нижний брейк-данс.

Поднявшись, увидел отпавшие челюсти девушек и их круглые от изумления глаза.

– Ну что, танец засчитан, я надеюсь? – ехидно сказал я и ловко выдернул из рук застывшей в изумлении Клары письмо.

– Постой, Генка! – закричала мне вслед Нюра, – да подожди ты! Откуда ты так танцевать научился?

Я не ответил, лишь насмешливо помахал конвертом в воздухе и пошел к себе в дом.

Интересно, от кого письмо?

На замызганном конверте обратного адресата не было, стояла лишь печать почты города N и какая-то нечитабельная аббревиатура внизу (написано химическим карандашом, но то ли от влаги, то ли от чего-то масляного, но буквы здорово расплылись). Торопливо я разорвал конверт и развернул неопрятный листочек, как попало вырванный из ученической прописи:

Генка!

Буду у вас проездом в следующий вторник. Если хочешь знать, почему застрелился твой отец – давай встретимся возле Горпрофсовета, там со стороны парка есть такая лавочка. Я там буду весь день, так что ты приходи, как сможешь – я тебя сам увижу и подойду.

дядя Коля