Агитбригада-3

Глава 1

– Мать моя женщина! – потрясённо выпалил Енох, – Моня, ты тоже видишь это?

– Меня сейчас стошнит! – сказал Моня умирающим голосом.

– Тебя не может стошнить, ты – призрак.

– Тихо вы! – прикрикнул на них я, внимательно осматривая место. То, что здесь творится какая-то непонятная и дичайшая дичь, было видно даже невооруженным глазом.

Мы находились в самом центре деревеньки под странным названием Хохотуй и изумлённо рассматривали открывшееся зрелище.

Мда. Действительно Хохотуй. Обхохочешься.

На большом лобном месте, или маленькой площади (чёрт его знает, как оно у них тут правильно называется), так вот, в самом центре, прямо на глинистой поверхности, был процарапан большой круг, в получившуюся борозду залили почти уже впитавшуюся субстанцию, судя по цвету и консистенции – кровь. От чего круг казался ржавым. В круге находились (точнее лежали) люди. Судя по тому, как по их лицам неспешно ползали жирные зеленые мухи – люди эти были мертвы.

Но потрясало даже не это. Все тела кто-то аккуратно выложил в круг, причём разложил так, чтобы ноги их оказались внутри, чётко соприкасаясь с небольшим треугольником, тоже прочерченным на земле и окроплённым той же кровью, зато все головы равноудалённо торчали наружу. Всего я насчитал шесть тел. Пять мужчин и одна женщина.

Меня передёрнуло.

Зрелище было отвратительным.

Кто-то вырезал всем бедолагам языки, это было видно в раскрытых в предсмертном крике окровавленных ртах. На лбу каждого из мертвецов был выцарапан такой же круг с треугольником. Глаза у всех закрывали одинаковые повязки.

Енох подлетел к ближайшему мертвецу и немного сдвинул повязку. Зрелище, что открылось, довело и так полностью деморализованного Моню практически до инфаркта (если инфаркты, конечно же, бывают у призраков). Да и сам я еле-еле сдержался.

Глаза у мертвеца оказались выколоты, натоместь в пустых, заполненных подсыхающей кровью глазницах, лежали плоские цветные камешки, овальной формы. Они были похожи на пёструю гальку, которую я когда-то в детстве, ещё в прошлой жизни, собирал на берегу Черного моря в Крыму. Кишки у всех шестерых были выпущены наружу и теперь подсыхали сизыми, воняющими дерьмом и кровью, осклизлыми комками. Над ними тоже роились мухи.

Но более всего нелепой казалась находящаяся в центре всего этого натюрморта тусклая бронзовая чаша с запекшейся уже явно тоже человеческой кровью, в которой плавала дохлая рыба.

– Щука, – авторитетно констатировал Енох, рассматривая рыбу с видом профессионального ихтиолога.

– Бугэээ, – страдальчески ответил Моня.

– Как вы думаете, что здесь произошло? – спросил я, продолжая обозревая жуткую композицию на расстоянии.

– Ясно что – ритуальное убийство, – авторитетно сказал Енох.

– Жертвоприношение… человеческое… – умирающим голосом влез Моня.

– Это одно и то же! – возмутился Енох.

– Нет! – возразил Моня.

– Да что ты понимаешь в этом, неуч! – рассвирепел Енох, – вот в семнадцатой главе Откровения Иоанна сказано…

– Да тихо вы! – жёстко пресёк я болтовню. – Вы только гляньте, как они одеты!

А одеты они действительно были совершенно нетипично для простых жителей Хохотуя – все мертвецы были в форменных кителях селадонового цвета, в военного образца галифе и начищенных хромовых сапогах. Даже женщина.

– Ответственные товарищи, – язвительно констатировал Енох.

– Угу, и боюсь, что это именно те товарищи, за которыми меня сюда отправил Гудков, – совсем расстроился я. – И что теперь делать?

– Нужно собрать улики и допросить местных жителей, – посоветовал Моня.

– Как я их соберу? – запечалился я, – и что за улики? Ты предлагаешь мне идти искать их вырезанные языки? Или собрать кишки в кулёчек?

– Бугэээ, – страдальчески прокомментировал мои слова Моня.

– Кишки не надо, – сказал Енох, – а вот камешки я бы собрал. Да и чаша заслуживает внимания.

– А рыбу куда я дену?

– Выпусти её на волю, – хохотнул Енох. – Но лучше оставь на ужин!

– Бугэээ, – мучительно высказал своё отношение к происходящему Моня.

– Да ты заманал уже! – вызверился на Моню Енох (причем он употребил моё выражение, и я ещё раз мысленно обругал себя и пообещал следить за собственными словами).

– Да. Ты, наверное, прав, – сказал я, – камешки соберу и чашу возьму. Жаль, что фотоаппарата нету. Гудков не поверит.

– Стой! – окрикнул меня Енох, когда я уже направился в круг. – Генка! Ты что, с ума сошел? Ты же не знаешь, что там, в круге! Куда попёрся?!

– Ага, – растерянно сказал я. Действительно, что-то я в свете последних событий совсем храбрым стал. Бессмертным себя вообразил. Так сказать, потерял осмотрительность.

– И как тогда мне эти камушки собрать? – задумчиво спросил я. – Если в круг нельзя?

– Обойди хутор и расспроси сперва местных жителей, – влез с ценными советами Моня. Даже сквозь его призрачный лик было видно, насколько он бледно-зеленоватый от всего этого. – И возьми у кого-то вилы. Вилами подцепишь чашу.

– А камешки? Как я соберу их?

– Моня в этот раз прав, как ни удивительно, – рассудительно сказал Енох, практически без обычной издёвки. – Круг распадётся, и тогда соберёшь. Я думаю, что тут всё завязано на эту чашу.

– Ага, – кивнул я.

– Только не дотрагивайся до неё, – велел Енох строгим голосом.

– Возьми у кого-то из селян рукавицы! – напутствовал меня Моня.

Я пошел по кривоватой улице. Ближайший дом с покрытой дранкой крышей, оказался пуст. Второй – тоже. И третий… и четвёртый. Я обошел всю деревню и ни одного жителя не обнаружил.

– Никого, – расстроенно констатировал я, когда уже осматривал последнюю избу.

– Но они ещё утром всё тут были, – Енох подлетел к печи и указал на остывающий горшок с кашей.

– Может пообедать? – задумался я. – Всё равно еда пропадает… Хотя не удобно, вдруг хозяева вернутся. Я же не вор.

– В ближайшее время не вернутся, – ответил Енох, который следовал за мной.

Исходя из какого-то негласного соглашения, мои призраки разделились: Енох увязался за мной, а Моня мужественно остался сторожить мертвецов, хоть и видно было как не по себе ему.

– И животных нету, – задумчиво констатировал я, – сколько изб обошли, ни котов, ни собак. Даже птиц нету.

– Куры были, – возразил Енох.

– Куры глупые, – сказал я, – особенно чёрные.

– Чёрные да, – согласился Енох и, после секундного размышления добавил, – вот была у меня знакомая чёрная курица по имени Харитон…

– Погоди, Енох, – велел я, – давай ещё раз посмотрим. Только нужно искать и живых, и неживых. Мы прошли «по верхам», особо никуда не заглядывая. А ведь может же быть, что кто-то в подпол спрятался, или на чердаке?

– А мне кажется, люди отсюда насовсем ушли.

– Но ты обрати внимание, ничего не разбросано, не перевёрнуто, – возразил я, – если бы они второпях убегали, в каждой избе всё бы вверх дном было. Дав и подушки все эти, перины – они бы с собой забрали!

– Ну это да… – задумался Енох.

– Коров, лошадей, коз ведь тоже нету!

– Может, они их с собой увели? – предположил Енох. – А для подушек места не хватило.

– Куда увели?

– В лес… или в соседнюю деревню.

– Ага, и никаких следов! – горячился я, – вот иди за мной, что-то покажу!

Я выскочил из избы на улицу, пробежал мимо двух домов и свернул в небольшой переулочек-пятихатку. Во дворе крайней избушки, самой бедной, практически землянки, весь двор был земляной, так что там даже трава не росла.

– Иди сюда! – поманил я Еноха и подошел к покосившемуся сараю. Очевидно, в нём хозяева держали коз, так как корова обычных размеров туда не поместится.

– Иду, – буркнул Енох. Ему это всё явно не нравилось.

– А теперь смотри! – я раскрыл дверь абсолютно пустого сарая. В углу лежала почти не тронутая охапка сена.

– И что? – не понял Енох.

– То, что здесь была коза. Или овца. Ну, в общем, кто-то небольшой был.

– Скажи ещё – пони или единорог, – ехидно хмыкнул Енох.

– Ну, во всяком случае, кто-то жвачный, кто ест сено. Обычно в деревнях это коровы, лошади, овцы или козы, – сказал я и рассердился, – да и не важно это! Пусть хоть кентавр! Важно, что в сарае кто-то был. Условно давай примем рабочую версию, что это коза.

– Ну, хорошо, давай, – кивнул Енох и заметил, – и что из этого?

– А ты смотри дальше! – сказал я и вернулся во двор. – Сюда глянь.

– Что смотреть? – не понял Енох.

– Да ты на землю смотри! – меня уже начинала бесить его непонятливость, – на землю глянь, что ты видишь?

– Ну… грязь, камешек, – начал перечислять Енох, – твои следы, ещё камешек…

– Да! Именно так! – вскричал я, – ты видишь только мои следы! Мои свежие следы. А где тогда следы хозяев? А где следы этой козы из хлева?

– А, может её в хлеве не было… – начал Енох.

– А сено тогда зачем бросили? Сено-то свежее!

– Ну это да… – задумчивым голосом протянул Енох.

– Теперь иди сюда, – поманил я его за собой. – Давай зайдём в первую попавшуюся избу.

Я вышел из земляного двора и повернул к соседнему двору, где новый бревенчатый дом смотрел на нас широко раскрытыми резными ставнями сразу трёх окон. И ворота там были новые, только недавно окрашенные, да ещё и щедро разрисованные кривоватыми незабудками.

– А почему именно к этому дому? – спросил Енох, мерцая от любопытства, – чем тот дом плох?

– В том доме, по всей видимости, одинокая старушка жила. Или старичок, – сказал я. – Выборка будет недостоверна. А я тебе хочу доказательства так привести, чтобы ты и возразить ничего не мог.

– Ну ладно, давай свои доказательства, – вздохнул Енох.

– В этом доме много народа жило, он большой, новый, – пояснил я, – ну или молодая семья.

– Да понял я, понял!

– Смотри сюда! – я подошел к большому хлеву, предназначенному как минимум для трёх-четырёх коров и раскрыл дверь – картина повторилась: сено есть, даже вода в ночвы налита, а вот самого скота нету. Пусто. Словно испарились.

– Пошли в дом! – велел я и первым взбежал по ступенькам крыльца.

Толкнул дверь, вошел в пахнущие зверобоем и сушенными яблоками холодные сени, затем зашел в следующие, что были поменьше. Открыв оббитую новой мешковиной дверь, вошел в дом. Там тоже было абсолютно тихо и безлюдно.

– Эй! Хозяева! – на всякий случай крикнул я.

В ответ ожидаемо – тишина.

В этом доме было несколько комнат. Мы с Енохом прошли первую, с большой выбеленной извёсткой печью, от которой доносились умопомрачительные, с дымком, запахи настоявшегося борща с мясом и фасолью. Так одуряюще пахнет лишь еда, приготовленная в русской печи.

Я невольно аж слюнки сглотнул. Гудков прямо с утра отправил меня в Хохотуй и я не успел позавтракать. А уже время давно перевалило за обед.

В животе жалобно заурчало.

В общем, ситуация была такая – после всего того, что приключилось с нами той коммуне, которая в результате оказалась тайным женским монастырём, наша Агитбригада «Литмонтаж» отправилась дальше строить коммунизм и бороться с мракобесием в крестьянских массах, согласно графику, согласованному от Культпросвета города N. Я всё свои дела сделал, с отшельником встретился, всё более-менее выяснил, и даже приобрёл настоящее оружие против потусторонних сил. Поэтому я уже сильно настроился возвращаться обратно в город. У меня там была непереведённая книга Лазаря с тайнами и секретами, куча незаконченных дел и главное – перспектива поездки в столицу, в магазин «МамбуринЪ и сыновья», чтобы начти ключ к миллионам Генкиного отца. Но график Агитбригады культстроителей коммунизма был суров и негибок.

Этот чёртов график, который ну никак нельзя было нарушать, так вот он гласил, что у нас еще несколько населённых пунктов, которые нужно посетить с выступлениями и пропагандой. Причём в обязательном порядке. И вот два дня тому назад мы прибыли в городок с поэтическим названием Хлябов. Глава этого поселения собирался забабахать большой праздник в пику христианской пасхе. С демонстрацией, маршами, речёвками, транспарантами и театральной пропагандой, куда и пригласили присоединиться нашу Агитбригаду. Гудков никак не мог пропустить такое мероприятие, так что пришлось задержаться.

Дело усугублялось приездом неких полуответственных товарищей, которые должны были выступить с пламенными речами на демонстрации в поддержку праздника. А так как все бегали, суетились, готовились и разучивали слова, то встретить товарищей Гудков отправил меня. Нет, вы не подумайте, что никого более ответственного не нашлось, но я же говорю – в городе царили суета, кавардак, все «красили траву», так что да, пришлось «сбегать» мне. Благо тут всего три километра.

И вот результат – шесть трупов и полностью опустевшее село… А я брожу тут и не знаю, что делать.

– И что ты собираешь мне тут показывать? – начал было Енох, но закончить ему не дали. Во дворе послышался какой-то звук.

– Хозяева вернулись? – удивился и я выскочил из дома.

Енох устремился за мной.

Я огляделся: во дворе было всё по-прежнему.

– Глянь туда, - сказал Енох и кивнул на забор.

Я обернулся. Верхом на заборе сидела маленькая девочка с трогательными косичками и увлечённо баюкала замурзанную тряпичную куклу.

– Генка, это же ребёнок! – удивился Енох. – Что он тут один делает?! Одна, то есть…

– Тихо ты! Напугаешь, – шикнул на него я, мучительно размышляя, как заговорить с нею, чтобы не испугать.

– Придётся с собой забирать, – вздохнул Енох, – вот Гудков «обрадуется», когда ты вместо этих ответственных товарищей приведёшь её.

– Да не собираюсь я её никуда тащить! – огрызнулся я шёпотом, наблюдая за девочкой.

– Сам посуди, ну разве можно ее здесь бросить? – вопрос был важным и не давал покоя. – Такую маленькую. В этой странной деревне. Одну.

Я вздохнул и покачал головой. Обзаводиться ребёнком мне не улыбалось.

– Маленькие дети должны быть рядом со взрослыми, – продолжал убеждать меня Енох. – Иначе они становятся непредсказуемыми. Шумят. Бегают. Нет ничего хуже, когда шумят и бегают. Мда... вот как-то меня временно приютили в одном монастыре, и у нас там был один маленький ребенок. Правда не девочка, а мальчик. Но тоже шумел и бегал. Настоятель от такого беспокойства совсем не мог спать и постоянно пил вино. Уфффф… хорошее вино было у настоятеля...

Енох сглотнул, но тут вспомнил о маленькой девочке, которая продолжала сидеть на заборе и баюкать куклу.

– Да, хорошее вино…

От забора послышалось сдавленное хихиканье.

– Генка! Она меня слышит! – удивился Енох и крикнул ей, – эй, девочка! Ты меня видишь?

Девочка, не поднимая низко опущенной головы от куклы, кивнула.

– Ты правда видишь меня и слышишь? – не унимался донельзя удивлённый Енох.

Девочка кивнула опять.

– Генка, нам нужно её отсюда забирать, – тревожным шепотом сказал Енох. – Она меня видит! Ты представляешь?!

Пока я мучительно думал, как поступить, Енох опять окликнул её, строго сдвигая брови.

– Ты пойдёшь с нами?

Девочка хихикнула и кивнула.

– Она согласилась! – сообщил мне Енох и опять крикнул девочке, – Обещаешь вести себя хорошо?

Девочка, чуть помедлив, кивнула, от чего обе косички весело подпрыгнули.

Солнце припекало, старательно освещая забор, двор и избу. От этого света и весь хутор Хохотуй, и маленькая хрупкая девочка казались золотисто-прозрачными, почти розовыми. Густо и безмятежно пахло весной. Большие шмели с сердитым жужжанием носились над дворами.

– Тебя как зовут? – не унимался Енох. – Где твои родители?

Девочка не ответила, продолжая играть с куклой.

– Ну что ж, – вздохнул Енох и задумчиво замерцал. – Без имени никак нельзя. Нужно дать тебе имя. Хотя бы временное.

Он засмотрелся на покрытую дранкой крышу дома, беззвучно шевеля губами. С сердитым жужжанием у самого лица пролетел шершень. И хоть он пролетел сквозь Еноха, но тот всё равно нетерпеливо от него отмахнулся и сообщил результат:

– Будешь Маруся?

Девочка повернула голову и кивнула. Бледно-восковое лицо ее искажал косой рваный шрам, тонкие губы разошлись в оскале, обнажив два ряда длинных и острых зубов. Нижней части подбородка у нее и вовсе не было, и позвоночная кость алебастрово белела сквозь зияющую дыру.

– Эммм… в-вот и с-славненько, – охнул Енох.

Глава 2

– Ты в этом точно уверен? – я очумело посмотрел на чёртового Еноха, – что-то я в сомнениях…

– Ты у нас главный, вот ты и решай! Не надо на меня перекладывать! – сварливо выкрутился Енох и заторопился куда-то, по одному лишь ему понятному делу.

А я остался во дворе с Марусей. Между прочим, наедине. И, между прочим – в странной деревне, где недавно совершили ритуальное убийство шести человек. Причём не просто человек, а ответственных товарищей.

Я посмотрел на Марусю. Маруся посмотрела на меня. Меня аж прошиб пот и зазнобило.

– Ну пойдём, что ли... – промямлил я непослушными губами, в надежде, что ну а вдруг она где-то по дороге потеряется.

Маруся кивнула. При этом отсутствующая часть подбородка полыхнула перламутрово-белым. Я поёжился и оглянулся. Гадского Еноха и след простыл.

– Спросить тебя, кто ты и что ты здесь делаешь бессмысленно, да? – спросил я Марусю.

Она повернула ко мне лицо. Тонкие острые зубы ощерились в оскале (улыбкой назвать это язык не поворачивается).

– Ну, ладно, – сказал я, про себя костеря Еноха на все лады. – Пока пошли, а дальше будет видно…

Маруся схватила куклу и сильно прижала к себе. Затем она спрыгнула с забора на землю. Выглядело это так, словно сверху сбросили мешок цемента (я потом посмотрел, там, на земле была вмятина, словно точно мешок с цементом со всей дури швырнули наземь).

Но маленькая девочка, даже пусть и такая, не может столько весить!

Маруся не дала мне времени на раздумья и бодро пошагала вперёд, только косички взметнулись. Я, соответственно, поплёлся сзади.

– Ну, где вы столько ходите! – набросился на меня истосковавшийся по живому общению Моня. – Сколько вас ждать можно?! Бросили тут меня с мертве…

Он осёкся на полуслове, внезапно узрев Марусю.

– К-кто эт-то? – выдавил он из себя.

– Да это Енох тут по случаю подружкой обзавёлся, – тут же наябедничал я и не удержался от сарказма. – Видимо, удочерить хочет.

– Почему сразу Енох?! Чуть что, там Енох! – сварливо маякнул прямо в воздухе передо мной Енох и тут же исчез.

Повисла тяжелая пауза.

Точнее для нас она была тяжелая, так как девочка стояла и с любопытством рассматривала натюрморт из мертвецов в круге. Ноздри её при этом хищно раздувались.

– К-как тебя з-зовут, девочка? – выдавил из себя Моня, внезапно решив поиграть в воспитанность.

– Ми-ми, – довольно членораздельно ответила Маруся и с гордостью посмотрела на меня.

– Молодец, – похвалил я.

Маруся, или как она себя сама назвала, Мими, одобрительно кивнула и переключила внимание на мертвецов в круге. Глаза её при этом загорелись красным и замерцали, примерно, как Енох в волнении.

– Даже и не думай, – на всякий случай сказал я ей. – Иначе наши пути разойдутся. Если ты хочешь идти с нами, то будешь выполнять общие правила и мои приказы.

Мими внимательно посмотрела на меня. Безэмоционально.

– Пойми, Мими, я никого возле себя не удерживаю, и ничего не заставляю. Но если кто-то решил идти со мной, то он прежде всего должен делать то, что я скажу.

Мими продолжала пристально на меня смотреть.

– Так что сама делай выбор. Или ты с нами и подчиняешься общим правилам, или мы расходимся, и дальше каждый сам за себя.

Мими задумчиво рассматривала меня, склонив голову набок. Под этим взглядом я аж взмок.

Наконец, очевидно, приняв для себя какое-то только одной ей понятное решение, Мими кивнула и сказала:

– Ы!

– Это означает согласие? – на всякий случай решил уточнить я.

– Ы! – настойчиво повторила Мими и потеряла ко мне интерес, переключившись на чашу с рыбой. Заключалось это в том, что она, пьяно покачиваясь, бродила вокруг ритуального круга и, хищно раздувая ноздри, принюхивалась к чаше с дохлой рыбой.

– Ты вилы взял? – тут же влез Моня, бросая на неё опасливые взгляды.

– Какие там вилы! – возмутился я, – чёртов Енох сбежал, сбросив на меня Мими.

– Кто бы сомневался, – ядовито хихикнул Моня.

– Между прочим, я бы попросил! – возмущённо проревел Енох, появляясь прямо из воздуха. – И за спиной обсуждать – это признак невоспитанности…

– Енох, – мстительно перебил я его словоизлияния. – Проведи Мими инструктаж, как тут у нас и что. Теперь мы с Моней сходим за вилами. И не отходи отсюда никуда!

Моня довольно захохотал, Енох что-то сварливо пробурчал, что, очевидно, означало крайнюю степень негодования, но я его слушать не стал, ибо это будет надолго.

Мы с Моней вернулись в деревню.

– Здесь все дома пустые, – пояснил я ему. – Люди исчезли, скот с хлевов исчез. Даже следов на земле нету. Только еда в печи горячая осталась и сено свежее в хлеву.

– Этого не может быть, – растерянно вякнул Моня.

– Согласен, – подтвердил я, – но это именно так и есть.

– Они не могли просто взять и испариться.

– Да? – я аж остановился и скептически посмотрел на Моню, – тогда что здесь произошло, по-твоему?

– Ну, я не знаю, – дипломатично увильнул Моня, – ты у нас главный, ты и решай.

– А на что оно мне? – задал резонный вопрос я.

– А зачем ты тогда всё это затеял?

– Возьму вилы, заберу чашу и камни и свалю отсюда.

– А Гудкову что скажешь?

– Ну… что они мертвы… – пожал плечами я.

– И он сразу же возьмёт и тебе поверит, да? – язвительно хмыкнул Моня.

Меня аж досада взяла. Как ни крути, а он прав, Гудков мне не поверит. Более того, зная Зубатова, вполне могу допустить, что эти убийства могут повесить и на меня. А если и не сами убийства, так то, что бросил трупы здесь.

Чёрт! Куда не кинь – всюду засада.

И что делать?

Решение возникло, как ни странно, в момент, когда я выбирал вилы среди наваленных скопом инструментов в одном из сараев.

– Вот эти бери! – одобрил мой выбор Моня, – у них ручка длиннее и крепче.

Я взял вилы и, на всякий случай прихватил топор.

И тут появилась Мими.

Сонно щурясь на солнце, она подошла к нам почти вплотную, так, что Моня, тоненько взвизгнув, растворился в воздухе.

И этот гад бросил.

– Ну, что тебе? – нелюбезно спросил я. Спросил, внутренне замирая. Но подавать вид, что я опасаюсь, было неправильно. Нужно сразу продемонстрировать, кто в стае главный, иначе пойдет разброд и шатание, а я этого допустить не могу.

– Ы! – сказала Мими.

– Я тебя не понимаю, – пожал плечами я.

– Ы! – настойчиво повторила Мими и поманила меня пальчиком.

Ну ладно, пойдём поглядим.

Я вышел со двора на улицу. Мими пошла вперёд, а я опять поплёлся следом.

На окраине деревни она показала на слабо накатанную дорогу:

– Ы! – сказала она и показала пальцем куда-то вдаль.

Я посмотрел в ту сторону. Но сколько я бы не прищуривался, проклятое солнце слепило глаза и рассмотреть, что там за «ы», не представлялось возможности.

– Дым, – сказал материализовавшийся сзади Моня.

От неожиданности я чуть не подпрыгнул.

– Тише ты! Так и до инфаркта довести можно! – рассерженно прошипел я.

– Дым от печи. Не костёр, а дым. Там изба, или избы, – повторил Моня, которому солнечные блики совершенно не мешали.

– Ты хочешь сказать, там деревня? – переспросил я.

– Именно так, может, просто пятихатка на отшибе, но избы там точно есть и они сейчас топятся, – сказал Моня, а Мими согласно кивнула.

– Так, – глубокомысленно сказал я, думая, а зачем мне эта деревня.

– Там можно попросить телегу и лошадь, – подсказал Моня, поняв, что я зависаю, – и перевезти трупы в город. Как доказательство. Иначе Гудков тебя сожрёт.

– Понятно, – но я таки решил сперва вернуться и забрать чашу и камни, раз Енох говорит. Авось потом пригодится всё это.

Не буду описывать, с какой попытки удалось подцепить эту чёртову чашу, да так, чтобы не расплескать её содержимое.

– И что теперь с этим дальше делать? – пробормотал я, склонившись над чашей, до полвины, заполненной подсыхающей, словно испорченное желе, кровью, из которой торчала дохлая, воняющая тухляком, рыба. Глаза у этой рыбы, между прочим, были разного цвета – один вишнёво-коричневый, второй – желтовато-зелёный. Интересно, в природе разве такое бывает?

– Как что? Забирай чашу и начинай собирать камни, – склочным голосом старой еврейской бабушки подсказал Енох.

– Это я понимаю, – сказал я, – с рыбой что делать?

– На ужин… – опять развеселился Енох, но под моим тяжелым взглядом сник.

– Выбрось её обратно, на то же место… – посоветовал Моня.

– Вот кто тебя, такого дурака, спрашивает? – возмутился Енох, – эту рыбу никак нельзя обратно. На ней же всё завязано. Ты не понимаешь разве, что она стоит на пересечении прямой линии, ведущей от самой нижней Сефиры Малкут к наивысшей Сефире Кетер! И если её там опять закрепить, то Седьмой Ключ…

– Ничего себе! – сказал Моня, а Енох раздражённо сплюнул и замолчал. Добиться от него больше ничего не вышло.

Пока мы так спорили, Мими подошла ближе. В одной руке она держала свою тряпичную куклу, в другой, прихваченное откуда-то со двора – кайло (кирку).

Ни на кого не обращая внимания, Мими деловито вошла в круг и окунула кайло в чашу с кровью.

– Ты гля, что делает? – охнул Моня.

– Интересно, а зачем? – сказал я, ни к кому не обращаясь.

– Она явно что-то задумала, – изрёк великую мудрость Енох.

Но этого Мими показалось мало, она ловко, двумя пальцами вытащила дохлую рыбу из чаши, и принялась внимательно её рассматривать, хищно раздувая ноздри.

– Сейчас съест? – предположил Енох.

– Бугэээ, – ответил Моня.

Мими есть дохлую рыбу не стала. Ухватила её за хвост и ушла из круга.

– Куда она её потащила? – слабым голосом спросил Моняю

– Может, хоронить? – предположил Енох.

– Зачем её хоронить эту рыбу? – хмыкнул я.

– Ну не знаю… – задумчиво сказал Енох, – может, это какая-то знакомая её рыба?

На это я не нашелся, что сказать.

– Быстрее собирай камни, – велел мне Енох, и дальше размышлять о дальнейшей судьбе дохлой рыбы я не стал.

Пятихатка находилась на расстоянии примерно два километра от Хохотуя и жила себе тихой-мирной жизнью, как обычное село. Когда я ступил на грунтовку короткой улочки, честно говоря, сперва аж растерялся – настолько вся эта сонная тишина контрастировала с тем, что произошло рядом.

– Хозяюшка, – обратился я к дородной женщине с такими большими… эммм… ну в общем, на её перси можно было легко поставить несколько бокалов пива.

– Чегой? – улыбнулась она мне сонной улыбкой.

– А мужики у вас тут есть?

– А чего ж не быть? – пожала плечами женщина и спросила, – а ты, мил человек, чьих будешь?

– Мне нужна телега с лошадью, – проигнорировал её вопрос я, – нужно перевезти кое-что. Я заплачу.

– Ну это тебе к нашему деду надо, – она махнула рукой на крайнюю избу, покрытую новой дранкой, – Дед Христофор. Он у нас самый главный тут.

– Ага, спасибо, – кивнул я.

– Так, а что ты хотел? – прицепилась она, но я уже, получив нужную информацию, не стал с ней точить лясы, а направился прямо к указанному двору.

Во дворе было тихо. Если не считать нескольких куриц, которые деловито копошились в куче свежей стружки возле поленницы дров.

– Эй! Хозяева! – крикнул я.

Пару минут было тихо, но потом скрипнула дверь и на крыльцо выглянул взъерошенный и заросший щетиной, дед.

– Чегой шумишь? – неприветливо спросил он, почёсываясь.

– Мне сказали, у вас нанять телегу можно с лошадью, – начал я.

– Зачем?

– Нужно перевезти кое-что из Хохотуя в Хлябов. Плачу живыми деньгами, – торопливо сказал я, боясь, как бы дед не передумал.

– Матерь божья! – тоненько охнул дед Христофор, когда мы подъехали к кругу.

– И не говорите, – вздохнул я, – У вас есть какие-то предположения, кто это мог сделать?

Но судя по ошарашенному стеклянному взгляду деда, предположений у него не было. И мыслей тоже. Я уже начал было опасаться, как бы его кондрашка не хватила, когда он отмер и, мелко крестясь, принялся перетаскивать трупы и сгружать их на подводу.

– Там всё село исчезло, – махнул я рукой на дома Хохотуя, – все люди и вся скотина испарились. Не знаете, что это может быть?

– Не знаю, – сокрушенно покачал головой дед Христофор, а потом удручённо спросил, – а остальное добро, говоришь, пооставалось?

– Угу, – кивнул я. – Даже еда горячая в печах стоит.

– Надо своим сказать, пусть наведаются, – задумчиво пробормотал дед, – нечего добру пропадать.

С этими словами он заторопился:

– Садись давай, до Хлябова дорога не быстрая.

– Как не быстрая? Я сюда за час дошел, – не поверил я.

– Так ты напрямик шел! А мы по дороге поедем, – загорячился дед. Ему было явно некогда, после поездки предстояла благородная процедура мародёрства и тратить лишние минуты ему было жаль, – нужно было успеть до односельчан, иначе ничего не останется.

Мими подошла к лошади и погладила её по гриве. Лошадь захрипела и шарахнулась.

– Трпррру, зараза! – дёрнул за вожжи дед Христофор, – сдурела, что ли?! Я те задам! А ну не балуй!

Мими он не видел.

Я примостился рядом с дедом на облучке, Мими влезла в телегу и села на один из трупов, старательно баюкая куклу. Кирку она положила рядом возле себя.

– А у вас ведьмы есть? – начал я разговор, пытаясь прояснить картину.

– Да какие там ведьмы! – фыркнул дед, – ведьмы – это бабские сказки. Ты бы ещё о Кощее Бессмертном спросил. А ещё комсомолец!

– А куда тогда люди из села делись?

– Да кто ж их знает, – пожал плечами дед Христофор, – раз нету нигде, ушли значит.

– И что, скотину всю забрали, детей малых, и даже кошек! – сердито выпалил я, – зато ни еду, ни вещи не взяли. Я в одной избе деньги за иконой видел. Их тоже не взяли.

– В какой избе говоришь? – заинтересовался дед.

Я не ответил. Дальше ехали молча.

Я размышлял о непонятных вещах, которые творятся в глубинке. То секты какие-то, то спиритизм, то колдуны, то монастыри, притворяющиеся коммунами, а теперь ещё и ритуальные жертвоприношения в кучу. Вот и где оно всё взялось? И, главное, куда потом всё делось?

Вопрос был риторический. Конечно же вслух я его задавать никому не стал.

На большой сцене-помосте, поставленной в центре Хлябова шла генеральная репетиция: здесь выстроились почти все агитбригадовцы, за исключением разве что Клары Колодной: Нюра Рыжова, Люся Пересветова, Виктор Зубатов, Гриша Караулов, Жорж Бобрович, Семён Бывалов и Макар Гудков. Немного сбоку стоял Зёзик Голикман и старательно выбивал на барабане бравурную музыку. Все они были одеты в одинаковые спортивные трико в голубую полоску и с алыми лампасами по бокам. А у Нюры и Люси в волосах были алые маки из гофрированной бумаги.

Они сейчас выполняли очень сложную фигуру под названием «малые ворота из семи человек». Жорж, Макар и Семён выстроились в колонну. К ним подошли Виктор и Гришка. Виктор положил левую кисть на правое плечо Жоржа, придерживаясь правой рукой за его предплечье; Гришка же сделал всё то же самое с левым плечом Макара, придерживаясь левой рукой; Виктор поднял левую ногу, Гришка – правую. Парни подошли к Нюре и Люсе сзади, схватили их за поднятые ноги и по сигналу Семёна под­няли их вверх на прямые руки до горизонтального положения. Поднимаясь вверх, двое висящих, Виктор и Гришка, повернулись боком, выпрямили руки и сделали упор – первый на левой руке, второй — на пра­вой, упираясь головой в ноги Жоржа, стоящего на плечах у Семёна, а Нюра и Люся, стоя на самом верху, высоко подняли сигнальные флаги.

– Але-оп! – громко и синхронно крикнули все агитбригадовцы, зрители ахнули, затаив дыхание, а Зёзик исполнил тревожный барабанный паттерн.

– Браво! Браво! – раздались радостные крики. Вокруг тренировки собралась большая толпа зевак. Здесь были как уличные мальчишки, так и вполне степенные горожане. Все они смотрели на репетицию представления, открыв рот, мальчишки подбадривали особо сложные кульбиты приветственными возгласами.

И тут, когда Нюра взмахнула алым стягом с плюмажом, а затем перебросила его Люсе, – на площадь, громыхая, въехала телега, забитая трупами, на облучке которой сидели мы с дедом Христофором.

Глава 3

– Генка! – сварливо начала Клара. – Я хочу, чтобы ты приворожил ко мне Виктора! Срочно!

– Но ты же сама передумала, – возмутился я. – Из-за монашки этой.

– Анна уже в прошлом, – она брезгливо поморщилась, – сейчас Виктор уйдёт на повышение, я слышала, как Гудков рассказывал, и ему отдельную квартиру дадут. Со всеми удобствами, между прочим. Нет, я своё терять не хочу!

– Клара, он тебе не нужен, – попытался увещевать девушку я, – ты же сама видишь, у него мораль как у хомяка. С таким никогда ни в чём нельзя быть уверенным. Он, если надо, и через родную мать переступит.

– Я ему не мать, – отмахнулась Клара и горько добавила, – понимаешь, я думала, что после всего этого, с монашками, меня от него навсегда отвернуло. Но время идёт, а я только о нём и думаю. Ещё больше даже думать стала…

Она всхлипнула, но сразу взяла себя в руки.

– И сейчас вокруг него эта Ирина увивается, – на её тонком, обтянутом кожей личике заходили желваки, – а я не позволю всяким дешёвым провинциалкам разевать роток на мои куски. Что мне причитается – всё моё!

– Но Клара…

– Всё, Генка! – отрезала категорическим тоном Клара, – вопрос закрыт. Даю тебе сроку – три дня. Пока мы уедем, наконец-то, из этого захолустья, он уже мне должен предложение руки и сердца сделать. А к Ирине этой пусть начнёт ненависть испытывать. Можно её туда же отправить, где Анна. Я не расстроюсь!

– Клара, послушай…

– Ты тоже хочешь туда же, где сейчас Анна? – зло выпучила глаза и поджала тонкие губы Клара, чем стала похожа на замшелую сову. – Так я тебе быстро устрою, поверь! Или стукну, куда надо, и тебя на опыты заберут. Лоботомия и остальное…

С этими словами она подскочила и вышла из моей комнаты, громко хлопнув дверью.

Мими, которая чинно сидела на краю моей кровати, болтала ногами и очень внимательно слушала весь этот разговор, моментально соскочила на пол (с грацией мешка цемента, я уже упоминал это) и пошла, переваливаясь, за ней.

– Мими, – строго сказал я. – Даже и не думай!

– Ну вот что ты сразу начинаешь! – вступился за свою протеже Енох (как бы он не доказывал, что ничего подобного, но все это заметили, даже Моня), – она же ещё ребёнок.

Мими склонила голову на плечо и посмотрела на него, как мне показалось слегка даже насмешливо.

– Мими, – я пропустил возражения Еноха мимо ушей, тоже мне педагог нашелся, Сухомлинский, мля, недоделанный, – если узнаю, что ты ей причинила вред – ты сама знаешь, что будет.

Мими изобразила мне насмешливый реверанс и, схватив куклу, вернулась обратно и взгромоздилась на сундук, периодически зыркая на меня периодически полыхающими глазами.

Я находился сейчас на квартире. Глава Хлябова расстарался, принимая нас в городе. Всех нас определили на отдельные квартиры. Только Люся и Нюра жили вместе, но тут уже они сами так попросились, потому что боятся спать в темноте. Вообще я даже восхищался этим человеком, если отбросить его непомерные амбиции, то хозяином он оказался крепким: городок держал жесткой рукой, о жителях заботился, как о родных детях.

Наше прибытие он воспринял, как очередную возможность показать себя наверху с хорошей стороны, поэтому расстарался максимально. Нас заселили в отдельном двухэтажном доме, из которого жильцов уже переселили в новые дома, а здесь планировалось создать временное ведомственное жильё для молодых служащих. Вот лично мне досталась аж двухкомнатная квартира, в которой даже была огромная чугунная ванна на кривоватых ножках. Воду в эту ванну подразумевалось таскать вёдрами от колонки в соседнем дворе, греть её на плите, короче, куча суеты при минимальном результате. А потом, после помывки, таким же путём грязную воду надо было выносить опять же вёдрами. Меня на такие подвиги не тянуло. Поэтому умывался-ополаскивался я в большом тазу, а чаще даже – под всё той же колонкой, в соседнем дворе, а полностью нормально мыться ходил в местную баню. Право работала она (во всяком случае мужское отделение) ежедневно (о женском, если честно, не знаю).

Единственным (и существенным) недостатком здесь были клопы. Дом старый и поэтому клопов была уйма, особенно в моей квартире почему-то. Но тут помог Моня. Я так и не понял, что он сделал, но пока я жил в этих комнатах, ни один клоп не проник в моё жилище.

Зато вторым достоинством этой квартиры было наличие отдельного входа. Так-то был общий вход, по большой лестнице в подъезде, но конкретно из этой квартиры был ещё один, чёрный. Как я понял, по нему заносили дрова и уголь, и выносили помои.

Рядом с моей квартиркой поселили Макара Гудкова и Виктора Зубатова (им достались аж четырёхкомнатные апартаменты), с другой стороны – Клара Колодная и Семён Бывалов, но тем дали трёхкомнатные. Остальные агитбригадовцы разместились на первом этаже, но тоже неплохо так. Думаю, мне повезло попасть в такую элитную, можно сказать, компанию, так как именно в эту квартиру никто заселяться не хотел – из-за большого количества клопов, как я уже говорил.

После нашего эпичного въезда с нагруженной трупами подводой в Хляпов, суета началась знатная. Мало того, что я получил нагоняй за срыв генеральной репетиции, и за нарушение сроков (по мнению Гудкова, я должен был управиться за полдня, а я проторчал в Хохотуе почти весь день), так ещё и сорвал городской праздник. Этого мне глава Хлябова простить не мог и лишь наличие трупов высокопоставленных товарищей и необходимость разобраться в этом таинственном деле сдерживало его досаду. Пока ещё сдерживало.

Кстати, совет моих призраков взять телегу на хуторе мне очень помог – дед Христофор стал важным свидетелем, он смачно, в красках, с бесконечными подробностями описывал как лежали мертвецы в круге и что он при этом почувствовал. Иначе, если бы не он, думаю, Зубатов раздул бы это капитально, и я бы стал крайним.

Глядя на него, как он изменился, я уже начал задумываться, действительно, может стоит приворожить его к Кларе. Пусть всю жизнь мучается. Пусть они оба мучаются.

Но это я шучу, конечно же. Я не собираюсь этим заниматься. И, тем более, позволять вить из меня веревки каждой дуре. С Кларой, кстати, что-то предстояло решать. Она дала мне три дня и за это время я должен найти выход. Не такой кардинальный, как подразумевала Мими, но тем не менее.

Мы находились в здании городского Дома культуры и уже битый час спорили, как лучше проводить цикл агитационных лекций – начать с развенчания образа Ильи-пророка или всё-таки с верований дикарей острова Пасхи. Лично мне было фиолетово, но Зубатов заспорил с Гудковым. Я сначала не понял, в чём тут дело, но, когда обозрел присутствующих и обнаружил рыжую дамочку с лисьей мордочкой и острыми чёрными глазками – всё стало ясно.

– Это и есть приснопомянутая Ирина, – подчёркнуто-бесстрастно прокомментировал Енох, но потом не удержался, фыркнул и, как обычно, ехидно добавил, – твоя клиентка, между прочим.

Я оставил его гнусный выпад без ответа.

– Ты Геннадий, да? – прощебетала дамочка глубоким грудным голосом, тряхнула рыжими кудряшками так, что они подпрыгнули и красиво упали на меховое манто из непонятного животного (надеюсь, не крашеный тушкан из меха кота или свиноногого бандикута).

– Я, – ответил я.

– Тогда нам с тобой нужно будет сделать стенгазету к празднику. Виктор сказал, что ты поможешь.

Я скривился, как от лимона, но спорить не стал.

– Виктор считает, что мы должны нарисовать карикатуры на рассказы из священной истории. Он даже перечень составил. Правильно, Виктор? – она захлопала густонакрашенными ресницами и с обожанием уставилась на Зубатова.

Клара фыркнула и бросила на меня предупреждающий недовольный взгляд. Зубатов зарделся. Ему нравилось, когда ним восхищались и обожали.

– Смотри сюда, – тем временем объяснял ему Гудков, – если цикл лекций начать, как ты говоришь, из Ильи-пророка, интерес будет меньше. Всё-таки дикари вызывают большее любопытство публики, особенно у домохозяек.

– Мы не должны ориентироваться на баб, – возмутился Зубатов, но, глянув на рыженькую, поправился, – в смысле на женщин. У нас основная целевая аудитория – рабочие и мещане.

– Всё правильно, – проворковала рыжая, – бабы они и есть. У них кроме приготовления обеда и новой шляпки, больше других интересов и нету.

Они хихикнула и кокетливо поправила свою фетровую шляпку с большим цветком. Клара заскрежетала зубами и ещё более выразительно посмотрела на меня.

– Мне кажется, она тебя сейчас убьет, – развеселился Моня. – Причём особо жестоким способом.

Мими зашипела. Глаза её полыхнули.

– Нет, – я покачал головой, предупреждающе-строго глядя на Мими.

– Почему это нет? – капризно надула губки рыженькая, приняв мои слова на свой счёт (Мими они все, к счастью, не видели).

– Все женщины заслуживают уважения, даже те, что думают только об обедах и шляпках, – попытался толерантно выкрутиться я, за что схлопотал недовольные взгляды он Зубатова и Гудкова.

– Капустин! – рыкнул Зубатов. – Тебе Ирочка задание очертила?

Я кивнул, не показывая, как меня развеселило его это «Ирочка».

– Ну так чего стоим, чего ждем? – процедил он. – Или и выполняй!

Ну ладно, я взглянул на Ирину. Та. С сожалением оторвалась от беседы агитбригадовцев и повела меня на соседнюю улицу. Там была городская библиотека, которая, как я понял, находилась в ведении Ирины. И где нам предстояло рисовать стенгазету.

– Ты же рисовать не умеешь, – озабоченно сказал Моня.

Я только кивнул. Сам не понимаю, что это. Он же прекрасно знает, что я не умею. Та же Клара замечательно рисует. Или Зёзик. Тот вообще даже два курса художественного училища закончил, пока его за прогулы и драки не выгнали. Но нет, Зубатов зачем-то скинул на это дело на меня.

– Это что ещё за парад? – раздалось рядышком дребезжащее хихиканье.

Я обернулся – на фонарном столбе сидел маленький тщедушный старичок, с интересом рассматривал нашу процессию и хихикал.

Я окинул нас взглядом, так-то картинка действительно получилась нелепая. Впереди шествовала Ирина, в меховом манто, вся из себя такая-растакая. Затем шел я и рядышком Моня. А позади нас – Мими с Енохом.

Я посмотрел на вредного дедка с демонстративным скепсисом.

– В военном деле такой тупоконечный клин называют свиньёй! – сообщил мне дедок, захлопал в ладошки, затем, от избытка чувств съехал со столба на землю.

– Упокой его, Генка! – раздражённо сказал Енох, – ещё меня всякие недобитки свиньёй не называли!

– Нож забыл, – развёл руками я.

Я специально сказал это очень тихо, так как Ирина шла впереди и, не обращая внимания на то, иду я или давно уже сдриснул, воодушевлённо щебетала, рассказывая, вроде как историю архитектуры Хлябова. Но я всё равно не слушал.

Но дедок меня услышал и удивлённо посмотрел на меня:

– ты что, меня видишь?

– И вижу, и слышу, – кивнул я, – и упокоить тоже могу. Так что давай, продолжай развлекаться за наш счёт.

– Дела, – присвистнул дедок, но я уже пошел дальше, стараясь не отставать от Ирины.

Минут через пятнадцать мы дошли до места назначения. Там меня усадили за длинным столом в читальном зале, положили огромный кусок бумаги и поставили коробку с гуашью. И вот я сидел и изучал длинный список Зубатова, что надо рисовать, и думал, что мне делать, ведь рисовать я не умею, как прямо из воздуха материализовался дедок.

– Ты и вправду упокоить можешь? – без обиняков ринулся он в бой.

– Он может, но мы бесплатно не работаем! – заявил Моня, не дав мне сказать и слова.

– И где я тебе денег возьму? – опешил дедок, – я вообще-то призрак, как и ты.

– Но ты можешь показать, где тут в Хлябове клады находятся, – начал перечислять Моня.

– Здесь нету кладов, – плечи дедка печально поникли, – был один, да недавно тут котлован рыли, Дом пионеров стоят, вот и нашли весь клад. Теперь он в местном краеведческом музее. Но там ничего особенного нету, так, монеты древние и две чаши.

– Ну тогда тебе не повезло, – жестко сказал Енох, материализовавшись из воздуха.

– Ну вот чего вы такие недружелюбные, – возмутился дедок, – я к вам со всей душою, а вы…

– Жизнь такая, – заявил Моня, – а благотворительностью заниматься мы не намерены. Пусть дураки этим занимаются!

– Могу упокоить взамен информации, – торопливо сказал я, а то сейчас мои призраки тут наторгуют, знаем, проходили уже.

– Какой? – подобрался дедок. – Что знаю, расскажу.

– Ты в курсе, что на площади сейчас было? – спросил я.

– Это когда ты трупы после жертвоприношения привёз? – спросил дедок и, дождавшись моего кивка, хвастливо сказал, – я во всём тут в курсе. Ничего мимо меня не проходит.

– А ты ещё что-то подобное тут замечал?

– Ты имеешь в виду знаки у них на лбу? – хитро прищурился дедок.

– Угу, – кивнул я. – И знаки тоже.

– Есть такое, – задумался дедок, а я аж подобрался.

– Рассказывай, – велел я.

– В соседнем доме мужик повесился, – начал дедок, но Моня его ехидно перебил:

– Ерунда! В каждом городе кто-то постоянно вешается! Ерунда! Тебя же не об этом спрашивают!

– Моня, – цыкнул я на него.

– Молчу, – вздохнул Моня и посмотрел на Мими, которая сидела на самом высоком стеллаже с выставочными книгами к какой-то годовщине, и флегматично баюкала свою куклу.

– Во дурень, – показал мелкие острые зубки в оскале дедок, – ты бы выслушал сперва, прежде чем дурака из себя изображать…

– Давайте ближе к делу, – прервал дискуссию я.

– Да. Ближе к делу, – кивнул дедок. – На лбу этого мужика был точно такой знак, как на твоих трупах (вот они уже и стали моими).

– Опиши знак, – велел я.

– Да что там описывать, – развёл руками дедок, – круг, треугольник и точечка. Но самое главное…

– Гена, ну что, получается? – в читальный зал заглянула Ирина, дедок охнул и торопливо исчез.

– Да не очень, если честно, – честно признался я и пожаловался, – не пойму, зачем этот Зубатов меня к вам сюда определил, ведь я рисовать не умею от слова совсем.

– А это я попросила, – спокойно сказала Ирина и подсела за стол напротив меня, – газету я и сама нарисую. Я хорошо рисую и быстро.

– А я тогда зачем?

– Да разговор у меня к тебе есть. Точнее даже просьба. А больше нигде свободно поговорить и всё обсудить не получится.

Я поморщился. Вот терпеть не могу, когда так начинают.

– Ты гля какая дамочка деловая! – расхохотался Моня, – быстро тебя в оборот взяла. Ох и любят они тобой крутить, Генка.

– А что, соглашайся на просьбу, а в награду ты знаешь, что у баб просить, – и себе заржал Енох. – Это, конечно, похуже, чем твоя Изабелла, но городишко здесь паршивенький, так что и такая сойдёт.

– Слушай ты, конь развесёлый, – прошипела вдруг Ирина и пристально посмотрела на Еноха, – ты рот свой поганый закрыл бы. А то места в моём городишке тебе не будет. Это я уж точно говорю!

Енох побледнел и исчез. Моня ретировался следом. Мими осталась сидеть на стеллаже. Кажется, ей было весело. Если не ошибаюсь, она вовсю смеялась.

– Давай говори свою просьбу, – вздохнул я.

Поздно вечером я вернулся в комнату и с удовольствием плюхнулся на кровать. Умаялся в этой суете ужасно. Уже проваливаясь в царство Морфея, услышал жуткий, душераздирающий крик.

Кричала Клара Колодная.

Я подскочил и, как был, в одних трусах, бросился к ней, право же её квартира была рядом. По коридору пробежали Гудков, Зубатов и Бывалов.

Крик не прекращался, переходя в булькающие звуки.

Зубатов дернул ручку – заперто.

– Клара, открой! – закричал Гудков.

В ответ лишь дикий вой ужаса.

– Выбиваем, – сказал Гудков, и они с Бываловым навалились на дверь. После третьей попытки крепкая дубовая дверь поддалась.

Мы вчетвером влетели в квартиру и обнаружили Клару, которая тряслась и захлёбывалась в рыданиях, глаза её были выпучены от ужаса, руки дрожали.

– Что, Клара, что? – бросился к ней Гудков.

– Ы-ы-ы-ы, – завыла Клара и ткнула рукой на кровать.

Мы посмотрели туда и ахнули: на кровати, головой на окровавленной подушке, лежала огромная дохлая рыба. С разноцветными глазами.

Глава 4

– Ну это чёрт знает, что такое! – уже в четвёртый (или в пятый?) раз возмущённо воскликнул Гудков. – Я хочу знать, кто из вас сделал это?!

Все с надеждой переглянулись и опять преданно уставились на Гудкова.

Дело происходило в комнате Клары. Гудков велел всех срочно собрать и уже второй час он всем нам проводил воспитательную экзекуцию. Все дико устали и мечтали поскорей упасть и уснуть, ведь было уже далеко за полночь.

– Я ведь всё равно выясню! – злобно сообщил всем Гудков и для дополнительной аргументации потряс сжатым кулаком в воздухе. – И вам же лучше признаться, и тогда мы все разойдёмся!

Но ни на кого эти крики впечатление не произвели – во-первых, он уже не первый раз вот так угрожал, во-вторых, все смертельно хотели спать, поэтому было в принципе уже безразлично.

– А завтра представление, – жалобно пробормотала Нюра. – Точнее уже сегодня…

– А мне плевать! Мне плевать, в каком вы виде будете выступать! Вы оскорбили, обидели, унизили, напугали товарища! – брызгая слюной, Гудков забегал ещё пуще по комнате. – Мерзкий бесчестный поступок! И я желаю знать, какой мерзавец сделал это?! А если этот мерзавец вдобавок ещё и трус, то будем все здесь сидеть до вечера!

Я незаметно оглядел собравшихся. На подоконнике, еле сдерживая зевоту, сидел Зёзик. Жорж развалился на сундуке (у нас в каждой квартире был большой сундук, видимо, вместо шкафа) и вполглаза дремал. Люся и Нюра чинно примостились на свободном стуле, вдвоём на одном. Нюра зябко куталась в вязанную шаль, хоть в комнате и было душно. Остальные расселись на полу, даже Клара. Так как кровать была вся залита кровью, а на подушке возлежала и укоризненно смотрела на нас разноцветными глазами дохлая рыба, то пришлось всем нам сидеть на полу. Хорошо, хоть Клара – чистюля и пол в своей квартире вымыла как надо (не то, что я).

– Я в последний раз спрашиваю – кто это сделал?! – заверещал Гудков.

Все вздохнули. Экзекуция пошла уже по шестому кругу.

Снаружи о стекло монотонно билась ветка и стучали, убаюкивая, крупные капли дождя – ветер крепчал. Где-то в глубине Хлябова, кажись в частном секторе, закукарекал первый петух. За ним подхватил второй. Спать захотелось ещё сильнее.

– Вот видишь, Мими, из-за тебя всё, – укоризненно сказал Моня, который парил на полметра над полом и пытался увидеть себя в большое напольное зеркало. – Генка спать вон как хочет, а теперь ему сидеть тут до утра придётся и слушать все эти вопли.

– Да, Мими, ты зря так, – поддержал одноглазого Енох.

Мими, которая на слова Мони не обратила ровно никакого внимания, ощерилась и мгновенно спрыгнула с сундука (она его делила с ничего не подозревающим Жоржем). Звук как от удара мешка с цементом, казалось, заставил задребезжать стёкла, причём во всём здании. Я аж голову в плечи втянул. К счастью, никто ничего не услышал. Мими усмехнулась и поковыляла прочь из квартиры (хорошо, что из-за духоты, дверь была открыта на коридор. А то даже не представляю, если бы она её туда-сюда открывать стала прямо на глазах у агитбригадовцев).

– Так, давайте ещё раз! – рубанул воздух ладонью Гудков и откашлялся. – Мы вошли в здание все вместе. Дальше! Какие у кого дальше действия?

– Мы сразу пошли к себе, – со вздохом сказала Нюра.

А Люся согласно кивнула.

– Ладно, – хрипло сказал Гудков и перевёл взгляд на Жоржа.

– Я зашел к себе, взял ведро. Вышел в коридор, а Люся попросила им тоже набрать и дала ведро. Я сходил до колонки, набрал два ведра воды, – послушно повторил Жорж, – одно ведро поставил под дверью девчат и постучал им, чтоб забрали, а второе занёс к себе. Потом разделся, умылся и сразу лёг спать.

– Так было? – Гудков прищурился на Люсю.

– Да, – кивнула та.

– Вы больше не выходили?

– Нет, мы умылись и ещё раз стихи повторили, а потом проверили друг у друга, – перебила Люсю Нюра. – У нас же новые стихи, ты ведь знаешь. Амфибрахий, трудно учить.

– Знаю, – кивнул Гудков и, потеряв к ним интерес, повернулся к Зёзику. – А ты?

– А я сразу ушел к себе, – таки не сдержал зевок Зёзик, – и лёг спать.

– Кто это может подтвердить? – подозрительно прищурился Гудков.

Все затихли.

– Мы можем, – пискнула Нюра.

– Ого! – уважительно присвистнул Семён и заговорщицки подмигнул Зёзику.

– Да нет! Не в том виде! – вскинулась Люся и сильно покраснела.

– Ага, – хохотнул Семён. – Мы знаем. Стихи вы читали друг другу!

По комнате прошелестели понимающие смешки. Люся сидела вся красная, Нюра – наоборот, побледнела. Губы её дрожали.

– Прекратить! – вызверился Гудков и смешки прекратились.

– Всё не так было! Не так! – выпалила Нюра. – Зёзик так храпел, что мы с Люсей стучали в стенку. А он ругался. Поэтому мы можем подтвердить, что он точно был в комнате.

– Ладно. Принято, – пробормотал Гудков и наморщил лоб. – Так, ну Клара, Генка Капустин и Семён были у меня на виду, Виктор тоже, я шаги его в комнате слышал. А вот где этот гад Караулов шляется?

– Так он к той блондиночке пошел ночевать, – наябедничал Зубатов. – Сразу после всего.

– А он с нами разве не входил в здание? – уточнил Гудков. – Я что-то и не вспомню.

– Не входил, – почти хором сказали все.

– И сейчас не вернулся ещё?

– Нет!

– Макар, а давай я сбегаю, гляну! – подорвался Зёзик, который похоже мечтал улизнуть и поспать хоть часок.

– А ну сядь! – рявкнул Гудков, – дверь в здание заперта на засов изнутри. Так что он не войдёт, а будет стучать – так мы услышим.

– Да он до утра теперь не вернется, – хохотнул Зубатов. – Там у этой блондиночки такие бубсы, что ой.

Люся посмотрела на него укоризненно, и он покраснел.

– Товарищ Зубатов, попрошу не выражаться, – едко промолвила Клара и поджала губы.

Она уже слегка пришла в себя и только по дёргающемуся глазу можно было понять, что недавно её так перепугали дохлой рыбой.

Экзекуция продолжалась ещё примерно минут сорок.

Наконец, к огромному облегчению всех агитбригадовцев, Гудков устал. Вымотался.

Он, наконец понял, что его угрозы и крики не оказывают на ребят никакого воздействия, да и сам окончательно умаялся. Поэтому со вздохом распустил нас, напутствовав грозными словами:

– И пусть тот мерзавец, что сделал это, хорошо подумает. Я надеюсь, что человеческого в нём больше, чем мещанского. И завтра жду его с раскаянием.

Мы все выдохнули и начали торопливо расходиться.

– Нюра, Люся, – окликнул Гудков девчат, – думаю, Клара одну ночь у вас переночует. Там есть ещё угловая квартира, но у меня сейчас ключа нету. Завтра у коменданта возьму, и она переедет. Кто ж думал, что так всё будет…

– Хорошо, – сказала Нюра, – только тогда пусть Жоржик с Генкой сдвинут наши кровати. Мы втроём прекрасно поместимся.

– Ой, сколько там того Генки, – с подвыванием зевнул Жорж и крепко, до хруста, потянулся, – сам сдвину.

– Но они тяжелые… – девчата и Жорж вышли в коридор и оттуда долетали обрывки спора.

– А ты чего стоишь? – нахмурился, глядя на меня Гудков, – или спать!

– Генка, уходи лучше побыстрее, а то сейчас опять за что-нибудь прицепится, – поддакнул Моня.

– Спокойной ночи, – сказал я и вышел вслед за Зубатовым.

Гудков выглянул в коридор, где Зубатов как раз заходил к себе в комнату:

– Виктор, на минуточку, – отрывисто сказал он.

– Иду, – подавил тяжелый вздох Зубатов.

– Да нет, пошли лучше ко мне, здесь курить нельзя, а у меня балкон, – сказал Гудков. – Я вот что думаю…

Концовку я не расслышал, закрыл свою дверь и приготовился рухнуть на кровать. Спать оставалось всего каких-то пару часов.

И только я снял штаны (после инцидента у Клары Гудков позволил хоть сбегать одеться), как из квартиры Гудкова, справа раздались такие маты и крики, что я думал, у меня уши в трубочки посворачиваются.

– Что там стряслось? – подскочил я.

– Сейчас я гляну, – кивнул Моня и просочился сквозь стену.

Я принялся торопливо натягивать штаны обратно.

Через секунду вернулся Одноглазый и коротко сказал:

– Мими.

Рядом хлопнула дверь у Бывалова – он тоже услышал шум.

Я вылетел в коридор и толкнул дверь в квартиру Гудкова:

– Что такое, Макар? – спросил я, заглядывая внутрь.

Картина, открывшаяся перед глазами, повергла меня в эсхатологический ступор – с потолка, на грязной верёвке свисала дохлая кошка. Причём дохлой она была уже давно, примерно с месяц, если не больше, так как вонь от неё шла такая, что я торопливо зажал нос. При этом кошка казалась вполне живой, так как её лапы подрагивали, а живот шевелился. От ужаса я аж вздрогнул, но потом увидел, как в прорехи в облезлой шкуре вываливаются белые мучнистые опарыши.

Но самым жутким элементом зомби-натюрморта был невинный розовый бантик, аккуратно завязанный на шее у кошки. Точно такой же я видел у Мими на косичках.

– Капец, – только и сказал я.

Семён Бывалов, который заглядывал в комнату поверх мой головы, выразился значительно крепче.

В связи с тем, что все агитбригадовцы были на глазах у Гудкова, а когда он выскочил на шум к Кларе, никакой дохлой кошки у него в комнате точно не было, то шум в этот раз решили не поднимать, девчат, Жоржа и Зёзика не тревожить, пусть спят.

Бывалов, Зубатов и Гудков прошлись ещё раз по всему дому, внимательно заглядывая во все возможные места, где теоретически мог притаиться злоумышленник. Меня же отправили спать и велели никому ни слова.

А я что? Я ничего.

Когда я вернулся обратно на квартиру, Мими, как ни в чём ни бывало, сидела на сундуке, болтала ножками и баюкала куклу.

– Я сейчас спать, – строго сказал я ей, – а завтра у меня к тебе будет серьёзный разговор.

Мими ощерилась.

– Зря ты её ругаешь, – вступился Енох, – этой кошкой она сделала тебе и остальным железное алиби.

– А рыбой? – ехидно хихикнул Моня.

– Ну знаешь… – вскинулся Енох, но что там они обсуждали дальше я уже не слышал – провалился в сон.

Утром, точнее уже ближе к обеду, агитбригадовцы опять собрались. И опять всем гудков устроил головомойку. Мне повезло (или не повезло) – нужно было идти к дознавателю, давать показания, как я обнаружил трупы в Хохотуе.

Не знаю, что «лучше» – слушать гневные истерики Гудкова или давать показания дознавателю.

К мой радости, дознаватель сегодня меня долго не мучил – насколько я понял, в городе ночью случилась пьяная драка с поножовщиной, причём там какие-то лозунги кричали. Этот факт очень встревожил дознавателя и сейчас он торопился на объект.

Мне задали несколько типичных вопросов и заставили расписаться.

Ответил. Расписался.

Из-за всех этих событий наш агитбригадовский график совсем сбился и сейчас у меня образовалось свободное время. Которое я и решил потратить на выполнение просьбы Ирины.

– Нет! Сделаем, как говорю я! – я чуть повысил голос, – Моня идёт к агитбригадовцам и слушает, что они там порешают. Моня, это важно. Врагов у меня хватает, и тот же Зубатов или Клара могут сделать крайним меня. Так что внимательно случай и потом мне расскажешь. Тебе ясно?

– Ясно, – буркнул Моня. Он был недоволен моим решением.

– Дальше, – сказал я и перевёл взгляд на Марусю. – Мими. Ты возвращаешься на мою квартиру. Охраняешь её. Никого не калечить, не убивать. Никаких дохлых кошек, рыб и прочей живности. Тебе всё ясно?

Мими кивнула и, схватив куклу за ногу, поволокла её за собой.

– Теперь Енох.

– Слушаю! – скелетон был сама любезность.

– Тебе отдельное задание, – вздохнул я, – найди того дедка и попытайся у него выяснить всё об этом мужике. Ну, который повесился и у него рисунок на лбу был.

– А ты? – тут же влез Моня.

– А я пойду выполню просьбу Ирины этой. Иначе не отцепится. Да и награду она обещала интересную.

– Как?! – взвился Енох, – ты что, сам идти туда собираешься?! Ты с ума сошел!

– Успокойся, Енох, – отмахнулся я, – ну что ты опять начинаешь. Там делов-то на пять минут.

– Но это опасно! – не согласился Енох.

– Да какое там опасно?! – возмутился я, – ты как наседка уже стал! Там работа такая, что даже ребёнок справится! Пойти, найти этого призрака и упокоить. Всё!

– Ты не знаешь, что это за призрак! – не сдавался Енох.

– Енох, Ирина описала его. Там самый начальный уровень. Даже не первый, скорее нулевой.

– А ты не думал, почему она сама не сделает это?!

– Она не может. И ты пойми, не все владеют такими способностями. Зато она другое может.

– Не доверял бы я ей.

– Это потому, что ты ей не понравился и она на тебе отрывалась, – поддел я его.

– Почему это я ей не понравился?! – возмутился Енох.

– Она тебе угрожала, что выгонит из Хлябова, – влез Моня и тут же продажно добавил, – я тоже считаю, Генка, что тебе никуда идти одному не надо. Давай я с тобой пойду?

– Почему это ты? – заверещал Енох, – тебе же сказано идти на собрание и слушать. Вот иди и слушай!

– Ага! Ты сам хочешь пойти!

– И пойду! Мы с Генкой и не такие дела проворачивали!

– Мы тоже с ним проворачивали! Между прочим, Лазаря я ему убить помог! Я. а не ты!

– Да ты знаешь…

– Тихо вы! – рявкнул я, не выдержав. – Берите вон пример с Мими. Пошла и дисциплинированно исполняет.

– Но, Генка…

– Так, всё! – рявкнул я, окончательно теряя терпенье. – Быстро дуйте по местам! Выполнять!

Призраки, ворча и возмущаясь, ретировались.

А я пошел на окраину Хляпова. Там, в доках, находился мой заказ – призрак, которого нужно было упокоить.

Вообще Хлябов был довольно уютным, я уже говорил, что местный глава лелеял великие амбиции, надеясь пробиться наверх, аж в Москву. Поэтому работал на совесть (хотя в это время многие работали на совесть, так как наивно верили в счастливый и справедливый исход) и благоустройством города занимался с полной отдачей.

Здесь не было так характерных для остальных городов туалетов-скворечников на каждом углу, огромных тухлых луж возле колонок и колодцев. Стихийных помоек и свалок тоже не было. Зато везде были клумбы, парки, газоны, скверы и маленькие, но уютные беседки, где красивые комсомолки любили читать книжки.

Старинные памятники он приказал снести (директива такая была, везде всё дореволюционное посносили), но уничтожать запретил. Натомись в одном из парков он велел сделал экспозицию из античных и прочих скульптур, назвал её «От обезьяны к человеку. Эволюция мещанского мировоззрения». Так что можно было ходить любоваться без боязни прослыть контрой и враждебным элементом.

Но не в том дело.

А веду я к тому, что как только начался район доков, я аж обалдел – такие трущобы я видел только в фильмах о притонах Бангладеша и гетто Пакистана. Хотя здесь они были ещё грязнее и запутаннее.

Здесь было сыро. Пахло гнилой тиной и выгребными ямами. Неприятная прогулка, в общем. Вот не мог он где-нибудь в парке, на клумбе среди незабудок и лютиков поселиться! Ну, почему таких вот призраков всегда тянет в вонючку?!

Искомый призрак, по словам Ирины, обитал в большом, ныне заброшенном ангаре, который аж покосился от старости. Раньше в нём зимовали рыбацкие лодки, потом там устроили склад для овощей. А потом и вовсе забросили. Кстати, овощи не все оттуда убрали и сейчас давно перегнившие остатки ровным слоем покрывали весь пол, который из-за этого аж пружинил при ходьбе.

Ну и где этот призрак?

Я обошел весь ангар, но что-то никаких следов не увидел.

– Эй, призрак, а ну, давай выходи! – теряя терпение, крикнул я в пустое полутёмное пространство.

В ответ – тишина.

Неужели обманула Ирина? Интересно, зачем ей это? Я же не напрашивался. Сама меня выпросила у Гудкова и уговорила заняться этом делом. Да и награда была такая, что я не смог устоять.

Да нет, просто он прячется.

– Леопольд, подлый трус, выходи! – дурашливо протянул я.

Сбоку раздался отчётливый шорох.

Я резко обернулся на звук. И в этот момент почувствовал мощный удар по голове сзади. И всё, дальше – темнота.

Глава 5

В себя приходил тяжко. Сквозь плотно-тягучую боль пытался продраться наружу, но не получалось что-то никак. Такое впечатление, словно меня сунули в густой кисель из обжигающей боли.

Что ж так плохо-то, а?

Наконец, собравшись, мощным усилием воли я таки вынырнул из бессознательного клея и с трудом разлепил глаза. Болело всё: каждый сантиметр головы, каждая молекула головного мозга.

Невольно я застонал.

– Очнулся! – ударил по ушам знакомый голос. Да так громко, что я поморщился.

– Моня, – прохрипел я, – не ори…

– Генка, – свистящим шепотом завопил Моня и вдруг сообщил мне, – ты живой!

По поводу последнего я был не совсем уверен, но разубеждать одноглазого не стал.

Когда взгляд сфокусировался, я обнаружил себя лежащим на грязном вонючем полу ангара, а вокруг меня собралась вся моя нечисть: Енох, Моня и Мими. Но если Енох и Мими хранили молчание: Енох озабоченное, а Мими, как обычно, отстранённо-равнодушное, то Моня метался, словно бешенная пчела, которая сдуру обожралась перебродившего мёда.

– Генка, – сказал Енох и вид у него был крайне серьёзный, – ты же чуть не погиб.

– Ыыыы, – простонал я.

– Если бы не Мими… – продолжил он, – ты бы точно умер.

– Мими? – удивился я и перевёл взгляд на Марусю.

Та не обратила на меня ровно никакого внимания и продолжала заниматься куклой.

– А причём здесь она?

– Мими тебя нашла и спугнула тех, кто на тебя напал, – пояснил Енох.

– А как она тут оказалась? – не понял я. – Я же отправил её домой.

Я перевёл взгляд на Мими, но та сделала вид, что кроме куклы её больше ничего не интересует.

– Мими, – ты почему ослушалась? – из-за слабости у меня не получилось придать голосу строгости, возможно поэтому Мими меня проигнорировала.

И тут мне в голову пришла ещё одна мысль:

– Ладно, предположим Мими выследила меня, пришла и спугнула нападающих. А вы-то как здесь оказались?

Енох смущенно потупился, а Моня вообще сделал вид, что внимательно наблюдает, как Мими играется с куклой.

– Бунт? – тихо спросил я.

– Пойми, Генка, – печально сказал Енох, – мы же от тебя зависим, мы повязаны. И если бы они тебя убили, то непонятно, что с нами было бы. Ну, кроме Мими, наверное. Поэтому мы не можем рисковать тобой.

Вот, значит, как. У меня появилась охрана. Или таки тюремщики?

Но разбираться с моральной дилеммой лёжа на грязном полу и вдыхая миазмы тухлых испарений, мне совершенно не улыбалось, поэтому я попытался встать. Голова сразу же отозвалась вспышкой дикой боли. Поневоле я застонал.

– Попробуй через правый бок, потихонечку, – посоветовал мне наблюдавший Енох, – индийские йоги так делают.

Я внимательно посмотрел на него, но он сделал вид, словно это самые обычные знания любого призрака.

– Мими, – сказал я, – кто на меня напал? Ты видела?

Мими сперва пожала плечами, затем кивнула и сказала:

– Ы!

– Понятно, – вздохнул я.

– Это были люди, – вдруг сказал Моня.

– Откуда ты знаешь? – вскинулся я.

– Следы, – Моня указал на отпечатки обуви. – Взрослые. Мужчины. Двое.

– Ты прям как Шерлок Холмс и Собака Баскервилей в одном флаконе, – язвительно прокомментировал Енох.

– Почему это?! – взвился Моня.

– Умничаешь, когда не просят, и бесишь так, что пристрелить хочется, – он обидно заржал.

Моня надулся.

– Ладно, – я с трудом встал на ноги и попытался отряхнуть грязь с брюк. – Надо отсюда уходить.

– Сумку не забудь! – кивнул Енох на мой рюкзачок, который я сшил самолично из всякого ненужного Кларе хлама. Он был небольшой, но зато его было удобно таскать на плечах.

– Угу, – сказал я и поплёлся к раскуроченному рюкзаку.

Мда. Досталось ему знатно.

Я поднял рюкзак и, постанывая от боли в голове, натянул лямки. Заодно прохлопал себя по карманам и застонал уже громко.

– Что?! Что случилось?! – наседкой закудахтал Енох.

– Нож! – выдохнул я, – в смысле заточка, что дал отшельник. Нож пропал!

– Кто тебя так? – ко мне заявилась с очередными претензиями (или хотелками Клара), но, увидев, в каком я состоянии, передумала добивать меня.

– Не знаю, – страдальчески прошептал я.

– Держи! – Клара протянула мне узел со льдом, – прикладывай давай.

– Так холодно же. И жжется! – попытался воззвать я к материнскому инстинкту Клары.

Увы, но не вышло.

– Давай прикладывай побыстрее! – фыркнула Клара, – некогда мне на тебя тут любоваться! Ты хоть в курсе, что Ирина вытащила Виктора на свидание?!

– Какой кошмар, – я постарался вложить хоть немного эмоций, чтобы уж совсем равнодушно не получилось, но, когда говорил, потревожил разбитую губу и получилось достаточно убедительно.

Во всяком случае Клара прониклась и ещё минут пять обличала мелкую хищницу Ирину, которая разевает роток на чужую собственность (под чужой собственностью, очевидно подразумевался Зубатов. Интересно, а он сам-то хоть знает об этом?).

Когда она ушла на разборку, Енох сказал:

– Я думаю, что Ирина тебя туда специально послала. Никакого призрака там нету.

– Чтобы отобрать нож?

– Думаю, да, – кивнул он.

Из воздуха материализовался Моня.

– Ну что? – опередил меня Енох.

– Следы при выходе из ангара теряются, – вздохнул Моня.

– В смысле теряются? – всплеснул призрачными руками-костяшками Енох.

– В прямом! – ответил одноглазый, – такое впечатление, что они шли, шли, а потом исчезли или полетели по воздуху.

– Этого не может быть! – воскликнули мы с Енохом одновременно.

– Сами идите посмотрите! – возмущенно огрызнулся Моня.

– Надо догнать Клару, – я с трудом, но я таки слез с кровати.

– Ты куда! Лежи! – воскликнул Енох.

– Надо срочно поговорить с этой Ириной, – сказал я, – она сейчас с Виктором. Клара пошла туда. Значит, она знает, где они. Я не хочу ждать до завтра.

– И что ты ей предъявишь? – насмешливо поддел меня Енох.

– Что она отправила меня на такое и подставила.

– А она скажет, что вообще не в курсе всего этого, – поддержал Моня Еноха.

– Но призрака там не было!

– Откуда ты знаешь? – покачал голым черепом Енох.

– Раз ни я, ни вы не видели – значит нету и не было его там.

– А, может, он сперва прятался, а потом эти парни, что напали на тебя, упокоили его твоим ножом?

Я завис. Такое развитие событий я даже не рассматривал.

– Что мне делать? – глухо спросил я.

– Лежать и выздоравливать, – ответил Енох.

– Но…

– Мы сами!

С этими словами Енох и Мими вышли из комнаты. Возле меня остался сторожить Моня.

– Моня, – сказал я слабым голосом, – идём искать Клару.

– Лежи! – непреклонным тоном велел он.

– Да что это такое! Только нянек мне не хватало! – окончательно вышел из себя я, откинул одеяла и вскочил с кровати.

Обулся и вышел в коридор.

– Генка! – Моня возмущённо парил сзади. – Вернись в постель! Тебе надо отлежаться!

Он ещё что-то бубнил, да так громко, что я из-за него чуть не спалился перед Гришкой.

– Генка! – позвал он меня, – что с тобой?

– А что?

– Я тебя уже второй раз зову, а ты не слышишь? Что случилось?

– А! да это я не выспался, – состряпал реальную отмазку я.

– Ха! Это я не выспался. А вот что делал ночью ты? – хохотнул Гришка. Он был в прекрасном и даже приподнятом настроении.

– А! Да ты же не знаешь! – вспомнил я, что он не ночевал дома.

– Ты о чём?

– Да у нас тут сперва всю ночь чёрте что творилось, затем Макар всех собрал и полночи ругался.

– Что творилось? Почему ругался? – живо заинтересовался Гришка. Сплетни, интриги и всякие жаренные новости он люто любил.

– Да кто-то подбросил Кларе дохлую рыбу в кровать… – начал я, но тут открылась дверь из квартиры Гудкова, и он едко сказал:

– Спасибо, Капустин. Дальше не продолжай, мы сами с Карауловым разберёмся, – и бросил Гришке, – а ты зайди!

Гришка вздохнул и поплёлся «на ковёр к шефу», а я вышел из здания на улицу.

А там было хорошо. Приятный вечер, такой тихий и прозрачный, как шелк, такой не часто бывает. В воздухе остро пахло какими-то приятными ночными цветами и гороховым супом из чьего-то окна.

Моня следовал за мной как собачка.

– Куда Клара пошла? – спросил я.

– А я откуда знаю, – закрысился Моня, – тебе надо, ты и ищи. А не можешь найти – иди обратно и ложись в кровать. Тебе лечиться надо. Там, может, и переломы есть. А ты ходишь тут.

– Не дождёшься, – усмехнулся я и прикинул, что злачные места в Хряпове концентрировались на главной улице. Если они и пошли, то туда.

– Думаю, Ирина его в ресторан поволокла, – предположил я, – можно обойти все рестораны. Их тут, если не путаю, три или четыре.

– Три, – вздохнул Моня и прибавил, – вот ты упрямый, Генка.

– Я должен найти свой нож, отомстить тем, кто чуть не убил меня и поговорить с Ириной.

Я сделал пару шагов по направлению к улице с ресторанами, но сразу же остановился.

Неожиданно мне в голову пришла другая мысль.

– Ты чего это? – подозрительно спросил Моня.

– Сначала я должен поговорит с тем дедком. Который призрак!

Я круто развернулся и отправился на улицу, где в прошлый раз встретил развесёлого дедка, который так боялся Ирины и видел самоубийцу со знаком на лбу.

Дедка я обнаружил на том же месте. Он пытался прыгнуть в фонтан, но так, чтобы при этом были брызги. Прыгал он хорошо. А вот с брызгами у него никак не получалось. Но дедок оказался упорным и не сдавался.

– Привет, труженикам призрачного фронта! – поздоровался с ним я.

– Сам привет! – буркнул дедок, продолжая свои прыжки.

– Мы в прошлый раз не договорили, – сказал я, – так что там по поводу знака на лбу у повешенного?

– Не интересует! – фыркнул дедок и прыгнул так сильно, что буквально перемахнул через фонтан.

– Чего это вдруг? – удивился я. – Договор, есть договор.

– Ты не только неудачник, но ещё и врун, – заявил дедок.

– Ты давай полегче! – вызверился на него Моня. – Думай кому ты и что говоришь! А то Генка сейчас прямо тебя упокоит! Да так, что попадёшь куда не надо!

– Потому и врун! – настойчиво повторил дедок, – и ты тоже врун!

– А я почему? – удивился Моня.

– Сам же знаешь, что нету больше у него ножа, – насмешливо хмыкнул дедок, – так что и интересу болтать со всяким сбродом больше у нас тоже нету.

– Ты гля, какой борзый! – всплеснул руками одноглазый.

– А вот и не правда, – спокойно сказал я, сдерживая ярость, – ножа у меня действительно нету, но упокоить я могу. Я слова специальные знаю. Ведь у меня и нож-то появился недавно. А до этого я же как-то упокаивал…

– Врёшь! – не поверил дедок.

– Ну проверить ты не сможешь, пока мы не побеседуем, – ответил я. – Так что давай решай, будешь рассказывать или нет, а то я прошлую ночь не спал, и вторую я тоже тратить на болтовню не хочу. Лучше пойду спать.

– И то правда! – обрадовался Моня, – пошли спать лучше.

– Погоди! – всполошился дедок, – поклянись, что ты можешь упокоить.

– Да зачем мне это? – решил взять на понт призрачного старичка я. – Ты всё равно ничего не знаешь.

– Э-э-э! – захихикал дедок, – а ты хитрый. Я кое-что знаю. Но пока не поклянешься, мне нет смысла тебе ничего рассказывать.

– Тогда спокойной ночи! – сказал я и зло сплюнув, пошел обратно.

Да, я что-то до того устал и вымотался, что бегать по ночному городу и играть в догонялки с дедком, с Ириной, с неизвестными похитителями ножа, с Кларой и со всеми остальными совершенно не хотелось. Пойду лучше высплюсь, а потом всё остальное.

Что-то на меня такое безразличие нашло, что я, недослушав, что там лепетал дедок, развернулся и пошел обратно.

Но стоило только войти в свою комнату, как появился дедок.

– А ну пшёл вон! – налетел на него Моня, но дедок только отмахнулся:

– Не мельтеши! Ты мне всё равно ничего не сделаешь. Как и я тебе. Так что давай не мешать друг другу. Быстрее поговорим – быстрее всё выясним и разойдёмся.

– Ну давай, говори, – буркнул я, раздеваясь, – только кратко. Спать хочу. Или приходи завтра.

– Так спрашивай, – развёл руками дедок.

– Хорошо, – кивнул я и задал первый вопрос, – так что там с тем висельником не так было.

– Да понимаешь ли, тут такое дело. Был у нас в Хряпове истопник Тарелкин. Хороший, кстати, истопник. Член в Партию. Активист. И тут вдруг в один прекрасный день, как говорится, нежданно и нагадано пришел домой после профсоюзного собрания и повесился.

– Так, может, его на собрании пропесочили? – предположил я, – Ему стыдно стало, вот и повесился.

– Там на собрании обсуждали революционные протесты против Кармоны.

– Что за карманы? – влез некстати Моня.

– Не карманы, а Кармоны, – покачал головой дедок, – темнота ты бескультурная. А ещё одноглазый. Кармона – это военный диктатор в Португалии. Генерал, между прочим.

– Давай ближе к теме, – поморщился я и сделал замечание Моне, – Моня, ещё раз влезешь не по делу – будешь сидеть в кукле.

– У тебя нет куклы, – хмыкнул Моня.

– Зато кукла есть у Мими, – теперь уже хмыкнул я, – и она тебя качать постоянно будет.

– Молчу! – сразу стал шелковым Моня, и действительно замолчал.

– Умеешь! – с уважением похвалил меня дедок. – Эк выдрессировал ты их. Как шелковые!

Моня вскинулся едко ответить, но, наткнувшись на мой предупредительный взгляд, надулся и замолчал.

– Продолжим, – подбодрил дедка я, – так что там не так с Тарелкиным?

– Ну он весь день нормальный был, весёлый даже, – начал перечислять дедок, – ничего, как говорится, не предвещало…

– Так, может, его девушка бросила.

– Тоже мимо! У него была девушка, Лёля. Красивая. Они даже заявление в ЗАГС подали.

– Может, поругались?

– Тоже нет. Лёля очень его любила и очень хотела замуж, – опроверг моё предположение дедок.

– И, кроме того, на лбу у него выцарапан такой знак.

– А он не мог сам себе выцарапать и потом повеситься? – задумался я.

– Доктор сказал, что выцарапано было уже после того, как он умер.

– Мда, дела, – покачал головой я, – а не нашли, кто это сделал?

– Нет. Да и кто там искать будет?!

– Понятно, – кивнул я, хоть и было ни черта не понятно, – а с Ириной этой что у вас не так?

– Гнилушка она, – сказал дедок и при этом воровато оглянулся, не слышит ли кто.

– Что такое гнилушка? – спросил я.

– Бесиха она, – почти неслышно сказал дедок и торопливо добавил, – так что, упокоишь теперь?

– Ещё пару вопросов, – не стал уступать я.

– Ну давай, – вздохнул дедок.

– Кто на меня напал в ангаре.

– Это из шайки Рыжего, – сказал дедок, – они обычно ошиваются на рынке.

– Кто их послал? И зачем?

Ну ясно кто! – округлял глаза дедок, – Рыжий. А зачем – не знаю. Сам у него спроси.

– Это Ирина меня сдала?

– Не знаю, – развёл руками дедок, – может, и она. Кстати, она когда-то была полюбовницей Рыжего. А потом он её прогнал. У него молодая маруха появилась.

– Хм, странно, – задумался я.

– Всё! Я больше ничего не знаю! Упокаивай! Ты обещал!

Ничего не оставалось, как прочитать слова заклинания, и, через миг, вредноватый дедок исчез, развеялся.

– Всё, можешь отмереть, – разрешил я надутому Моне. – Я ложусь спать, а ты следи. Чуть что – буди меня.

– Хорошо, – буркнул Моня, – а всё-таки старый хрыч тебя надул.

– Почему это?

– Мне кажется, что он здесь всё знал. Просто не хотел рассказывать.

– Ну пусть это будет уже на его совести, – зевнул я и продолжил раздеваться. – Завтра трудный день. Так что хоть высплюсь.

– Интересно, Клара с Ириной подрались? – поддел меня Моня из вредности.

Но в теле пацана был взрослый человек, так что на меня глупые подколки не подействовали:

– Хорошо бы Ирина Кларе накостыляла, – вздохнул я, почти проваливаясь в сон, – меньше будет бегать за Зубатовым и фантазии свои пытаться воплотить в жизнь.

– Эх, не жалеешь ты девушек, Генка… – хихикнул Моня, но я его уже не слышал. Провалился в царство Морфея.

Но долго поспать мне не дали. Не суждено, видимо, было мне и сегодня ночью поспать. Скрипнула дверь и сон ушел из моих глаз. Я скосил взгляд – в квартиру вошла Мими.

Причём скрипнула запертая на засов дверь! Я поднял голову от подушки и невольно охнул: платье на ней было порвано, волосы распатланы.

И неизменной куклы тоже не было.

Глава 6

– Ипическая сила! – потрясённо выпалил Моня, рассматривая одним глазом открывшуюся картину.

А обалдеть от чего было: в отдельном кабинете провинциального ресторана, который и рестораном называть можно было лишь с большой натяжкой, прямо на полу лежали три трупа: Ирины, Зубатова и незнакомого мне официанта. Горло Ирины было перерезано, точнее создавалось такое впечатление, что оттуда зверски вырвали большой кусок вместе с гортанью. Официант выглядел чуть получше – ему просто проломили голову бутылкой шампанского и сейчас под ним натекла огромная лужа крови пополам с комочками мозговой субстанции (никогда бы не подумал, что у официантов может быть столько мозгов). А вот Зубатов, как ни странно, был абсолютно цел, как огурчик. И лишь отсутствие дыхания и сердцебиения, что подтвердил случайно затесавшийся на гулянку в общем зале фельдшер, указывали, что его с нами больше нет.

– С ума сойти! – в очередной раз растерянно повторил Моня.

Я ответить ему не мог. Иначе это странно было бы воспринято окружающими. В кабинет набилось народу столько, что яблоку негде было упасть, от служащих заведения до посетителей, и даже репортёр один затесался. Поэтому Моня мог причитать сколько угодно, я вынужден был молчать, ведь деваться мне было некуда.

– Р-рас-ступись! Дайте пр-ройти! Дор-рогу! – раздался зычный начальственный рык, но небольшая толпа, и так опьянённая свежей кровью и любопытством, сомкнулась ещё плотнее.

– Дор-рогу! – требовательно гаркнуло ещё несколько казённых глоток.

Понемногу начальство пробивало себе путь сквозь стадо зевак. Голос раздавался всё ближе, мысли мои заметались в поисках выхода, но из-за такой толпы уйти незаметно теперь стало невозможно. Ну и чёрт с ним. Буду смотреть чем всё закончится.

– Генка, уходи, они же могут к тебе прицепиться, – подкинул дровишек в пожар моего беспокойства Моня.

Я в какой раз пожалел, что не умею воздействовать на призраков физически – так хотелось его чем-нибудь треснуть.

– Енох, – хрипло прошептал я (скорее просипел).

Ответа не последовало.

– Енох! – чуть громче, чем следовало, рыкнул я.

– Что? – повернулся ко мне репортёр, но я пожал плечами, кивнул на официанта и доверительно сказал, – какой ужас!

– Мда-с, кошмар, – охотно подтвердил писака и вдруг спросил, – а вы что, знакомы с убитыми?

– Да кто ж их не знает, – пожал плечами я, – вон тот прибыл из соседней губернии с Агитбригадой, давали недавно генеральную репетицию…

– Ага, я тоже посетил, – кивнул писака. – Там ещё в конце телега с трупами приехала…

– Женщина работала в клубе, её в Хляпове все знают. А официант… Думаю, что завсегдатаи сего почтенного заведения его знают лучше меня.

– Мда-с, – поскрёб кудрявую голову акула пера, – а вы чем занимаетесь?

– А я – воспитанник трудовой школы, – честно ответил я.

– А что воспитанник трудовой школы забыл в ресторане? – попытался поддеть меня журналюга.

– Увольнительная у меня сегодня, – доверительно сказал я, – и вот, пользуясь возможностью, желал мамзельку склеить, чтоб приличная была…

– Понятно-с, – кивнул журналюга и потерял ко мне всякий интерес, сосредоточившись на том, что таки протиснулись начальственные личности и принялись выяснять, что здесь произошло.

– Енох пропал, – растерянно сказал Моня, появившись прямо у меня перед лицом.

Я изогнул бровь в вопросительном жесте. Задавать вопросы и опять попасться на прицел журналиста было чревато.

– Что? – затупил Моня.

Я изогнул вторую бровь.

– Что такое? – продолжал изображать дятла Моня.

Ну вот как ему объяснить, если говорить я не могу, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания?

Я ещё раз бросил взгляд на трупы. У всех на лицах застыло одинаковое выражение – крайнего удивления. Это меня зацепило: ведь если Зубатова непонятно как убили, то теоретически он мог в этот момент удивиться. Даже в ситуации с официантом я ещё кое-как допустить могу. Но вот Ирина. Никогда не поверю, что она удивлялась в том момент, когда ей вырывали гортань. Боль, ужас, ярость, всё что угодно, но только не удивление.

Вот это-то и было самым странным.

И не логичным.

Ещё такие моменты меня цепанули тоже: куда девался Енох? Что случилось с Мими? Кто отобрал у неё куклу. Которую она почти никогда не выпускала из рук? Где Клара? Причастна ли к этому Клара?

– Дайте пройти! – опять раздались голоса. Смутно знакомые голоса.

Я вздрогнул. Вот и Гудков пожаловал. Ну так-то это логично. Виктор Зубатов из Агитбригады, которую возглавляет Макар. Так что, конечно же, ему сообщили в первую очередь.

– А ты здесь что делаешь? – зацепился за меня взглядом Гудков.

– Все побежали, и я побежал, – пожал я плечами, – интересно же, что случилось. А потом смотрю – а тут Виктор.

Журналист развернулся и впился в меня пронзительным взглядом.

– А я говорил, тебе надо было уйти незаметно, – попенял меня Моня, – сейчас начнётся.

Я пожал плечами.

Журналист расценил это, как мой ответ ему и, кажется, обиделся.

– А что ты делал… – начал было гудков, но я перебил:

– Макар, ты же сам меня видел в коридоре. Я с Гришкой разговаривал.

– А сюда тебя чего принесло? – нахмурился гудков.

– Да я так просто… – изобразил смущение я.

– Отвечай. Капустин. Иначе я за себя не ручаюсь! – рыкнул гудков, и я сделал вид, что испугался:

– С мамзельками хотел познакомиться…

Навостривший уши журналист отмер. Гипотезы, высказанные ему и Гудкову, вполне сходились.

– Да ты! – задохнулся от возмущения Гудков, – а ну марш домой! Скажешь Бывалову, что ты под домашним арестом. Я вернусь и разберёмся с тобой ещё!

Выпустив пар, Гудков принялся разговаривать с представителями властей и рабочей милиции. А я пошел домой.

Кстати, мне показалось или нет – но вот Гудков ни капельки не расстроился, обнаружив, что Зубатов мёртв. А ведь они были приятелями. Во всяком случае держались вместе и поддерживали друг друга. Из всех агитбригадовцев Макар его выделял.

Или он себя так в руках умеет держать?

Я шел по пустынному в это время городу, щурясь от редких уличных фонарей. Мимо меня неспешно проехал тарантас, я посторонился.

– Как думаешь, куда пропал Енох? – подал голос Моня.

– Зная его, не удивлюсь, что он спокойно ждёт нас на квартире, – пожал плечами я, – И даже придумал вполне аргументированное обоснование.

– Мне почему-то кажется, что это Клара их…

– И официанта? – хмыкнул я.

– Ну а что, она пришла в ресторан. Выяснила, где Зубатов, зашла в кабину и увидела его там с этой Ириной, – сказал Моня, – у неё воспылала ревность, вот она в сердцах и убила их. И официанта заодно.

– У них у всех на лицах было удивление, – заметил я.

– Ну они могли удивиться, что она их нашла, – предположил Моня, но умолк, и сам понимая сколь нелепы его домыслы.

– Ага, ещё скажи, что гортань у Ирины вырвала тоже она. Зубами, видимо, – хмыкнул я и Моня, надувшись, обиженно умолк.

До самого дома мы шли в молчании.

Уже в коридоре Моня вдруг сказал:

– А ты заметил, на ладони у официанта такой же знак?

– Что за знак? – в сердцах воскликнул я. Надо же, я проглядел, а этот гад только сейчас мне сказал.

– Ну кружочек с треугольничком и точечка, – вякнул Моня, глядя, как я начинаю закипать, и виновато протянул, – я думал, ты тоже увидел.

Ответить я не успел – открылась дверь, и заспанная Люся сердито мне сказала:

– Капустин, ты хоть время видел? Ночь на дворе, а ты, мало того, что шляешься где попало, так ещё и шумишь тут!

– Зубатова убили, – тихо сказал я. – И Ирину тоже...

Люся охнула. За её спиной раздался сонный голос Нюры, но я уже пошел дальше.

Хоть мы и жили в этом доме одни, своей группой, но квартиры Гудков велел всем запирать на ключ. Особенно, после того случая с дохлой рыбой и кошкой.

Поэтому я вытащил большой латунный ключ и принялся отпирать замок. К моему удивлению, руки у меня заметно так подрагивали и в замочную скважину я смог попасть только с третьей попытки.

– Генка! – по лестнице послышались торопливые шаги и меня моментально окружили взволнованные Нюра, Люся, Зёзик и Жорж.

– Что?!

– Что случилось?!

– Что с Виктором?!

– Рассказывай же!

Меня буквально засыпали вопросами и пока я собрался ответить, как раскрылась дверь и оттуда выглянула Клара. Вид у неё был при этом донельзя странный, на щеках лихорадочный румянец, глаза горят.

– Да что рассказывать! Я ходил в ресторан, – сказал я, – и там увидел в одном из кабинетов толпу людей и услышал крики. Ну я и полюбопытствовал. Тоже заглянул, а там на полу Виктор, Ирина и официант. Все убитые.

– Охтыжбожежмой! – охнула Люся.

А Нюра заплакала.

Парни принялись растерянно комментировать, а я посмотрел на Клару.

Она стояла практически с бесстрастным выражением лица, лишь в глазах промелькнуло мрачное торжество. И я так и не понял, к чему это.

– Генка, я ты точно видел, что он мёртв? – спросил Жорж. – Может, он просто ранен? Или без сознания?

Ответить я не успел, потому что в этот момент Моня воскликнул:

– Генка, гля на Клару!

Я обернулся и увидел, как из-под наброшенного домашнего халата, одна пола которого внизу чуть разошлась, показался край шерстяного платья, в котором она обычно ходила на улицу или по делам.

– И на обувь её глянь! – не унимался Моня.

Я глянул: на ногах у неё были чёрные ботинки. Заляпанные свежей рыжей грязью ботинки.

– Угу, – пробормотал я.

– Что угу?! – возмутились агитбригадовцы.

– Рассказывай давай!

Пришлось подробно рассказать всю версию, как и то, что Гудков отправил меня под домашний арест.

– Ну так ты должен сказать об этом Семёну, – покачала головой Нюра, подошла к двери Бывалова и постучала в дверь.

В ответ – тишина.

– Семён! – уже громче стукнула Нюра.

Тишина.

– Его нет дома, – удивилась Люся.

– И куда это он на ночь глядя ушел? – поморщился Жорж.

– Так, а Гришка хоть на месте? – спросил Зёзик.

– Сейчас схожу гляну, – ответил Жорж и спустился вниз.

Гришкина квартира находилась на первом этаже.

Оттуда послышался стук в дверь (словно носорог со всей дури долбился, не услышать было нельзя), затем раздались встревоженные голоса.

– Гришка на месте, – выдохнула Люся.

Оказалось, что мы все, включая и меня, стоим, затаив дыхание и прислушиваемся к звукам снизу.

– Получается, что нет только Семёна, – констатировал Зёзик.

– И Гудкова, – сказала Нюра.

– Гудков в ресторане, – ответила Люся и переспросила у меня, – он там остался?

– Да, он даёт показания.

– Генка! Вот ты не можешь без приключений! Давай рассказывай! – по лестнице поднялись Жорж с Гришкой.

И, конечно же, Гришка тоже прицепился ко мне с расспросами. Он был заспанным (предыдущая ночь с блондинкой явно не прошла бесследно) и оттого особо злым.

Пришлось рассказывать заново.

– Всё, я иду спать! – наконец не выдержал я, когда молоть языком совсем устал.

– Нет! Никто никуда не идёт! Давайте не будем расходиться, товарищи! – возмутилась Нюра.

– Мы должны держаться все вместе! – с чуть истерическими нотками поддержала её Люся.

– Да ну тебя! – скривился Гришка, который, как и я, ужасно хотел спать, – Гудков не говорил, чтобы мы все толпой ждали его посреди коридора. Наоборот, я предлагаю идти всем спать.

– А если Макар вернётся и ему нужна будет помощь? – задала резонный вопрос Люся.

– Тогда он разбудит тех, кто ему нужен, – отрезал Гришка, – нет смысла нам всю ночь торчать в коридоре.

– А если тот человек, преступник, который убил Виктора, заявится сюда? – дрожащим голосом спросила Нюра и стало понятно, что она смертельно боится.

– Да никто сюда не заявится! – отмахнулся Гришка, – кому мы нужны?!

– Но кто-то же подбросил Кларе дохлую рыбу, а Макару повешенную кошку! – прошипела Люся и посмотрела на нас всех затравленным взглядом.

Повисло задумчивое молчание.

Все думали, искали выход.

Я же молчал просто так. В надежде, что рано или поздно все эти тревожные разговоры иссякнут, и мы, наконец, разойдёмся спать.

– Запрём дверь внизу на засов, вот никто и не зайдёт, – сказал Жорж.

– Если этот кто-то захочет, то сможет и через окно влезть, и через чердак, – пискнула Нюра. – Нет, я считаю, что мы должны держаться вместе. Иначе нас всех по одному перебьют.

Они приянлись спорить, доказывать что-то друг другу, аргументировать. Нюра и Гришка аж поссорились.

Наконец, Жорж не выдержал и сказал:

– В общем поступим так. Сейчас все дружно расходятся по квартирам спать. Входную дверь запираем на засов. И будем дежурить по очереди. Сейчас я. Через два часа – Зёзик. Потом – Гришка. Потом – Генка.

– Генка ещё ребёнок, – вступилась за меня Нюра, – это может быть опасно.

– Этот ребёнок шляется ночами по кабакам и постоянно попадает во всякие неприятности, – хмыкнул Зёзик, – так что нормально ему будет дежурить. Он мужик, а не кисейная барышня.

– А если что-то эдакое будет, то от него требуется просто поднять крик, – поддержал Зёзика Жорж, – а дальше мы уж сами.

– А давайте мы сдвинем кровати и Зёзик пусть ночует у нас? – пискнула Нюра.

– О! Это я с радостью, – молодецки крякнул Зёзик.

– Дурак! Я же не в том смысле! – фыркнула Нюра и вспыхнула до корней волос.

– Зачем вам этот Зёзик, барышни? – моментально проявил интерес Гришка, – он старый и печальный. К тому же храпит, да и сам боится. А вот я…

– Товарищи! Хватит хохотушки устраивать! Наш товарищ погиб, а мы тут пошлые вещи обсуждаем. Как-то не по-человечески, – попенял всем Жорж.

Все сконфуженно умолкли.

– А коли нету других идей и возражений, то расходимся по квартирам, товарищи, – велел Жорж и первым пошел вниз.

С огромным облегчением, я вошел в квартиру.

Клара, которая всё это время, пока шло обсуждение, безучастно стояла и просто смотрела, тоже закрыла дверь. Я услышал скрежет запираемой на замок двери.

Вот и ладненько.

Всё остальное потом.

Я зашел в квартиру и принялся торопливо раздеваться. Но не до конца. Раз поспать мне сегодня выпало часа три. Значит, скоро подъем. Да и в самой квартире не жарко.

Я скинул куртку. Принялся развязывать шнурки ботинок. На сундуке, потерянно и печально сидела Мими.

При виде её у меня аж сердце закололо, такой грустный был у неё вид.

– Посмотри на Мими, – шепнул мне Моня.

– Мими, что с тобой? – спросил я и босяком прошлёпал по холодному полу к ней, поджимая пальца ног.

– Ы, – она прохрипела это «ы» так печально, что стало ясно, что случилось что-то очень плохое.

– Не можешь объяснить, да? – спросил я.

Мими покачала головой.

Клянусь, по её щеке скатилась призрачная слезинка.

– Кто тебя обидел, Мими? – спросил я.

– Ы, – опять сказала она.

– Ну и вот и что я должен делать?! – в сердцах спросил я у Мони.

– Задавай ей вопросы, на которые есть ответ или «да», или «нет», – посоветовал одноглазый, – вместо «да» пусть говорит «ы», а вместо «нет»…

Он замялся, а потом быстро исправился:

– А после «нет» пусть ничего не говорит.

Мими кивнула.

– Но так мы до утра можем гипотезы предлагать, – вяло попытался посопротивляться я.

– А ты постарайся, – дал «ценный» совет Моня.

– А давай ты ей будешь вопросы задавать, а Мими будет отвечать или не отвечать своё «ы», а я пойду немного посплю?

– Нет, у тебя это лучше поучается, – не согласился ленивый Моня.

– Мими… – приступил я к полевому допросу.

Примерно через шесть вопросов стало понятна печаль Мими. У неё нет больше куклы, а без куклы она не может.

– Так в кукле дело. Да? – переспросил я.

– Ы, – кивнула она.

– Тогда это не вопрос, – вздохнул я, предвкушая, как пойду сейчас спать.

Я подошел к своему старому рюкзаку, в который я последние дни даже не заглядывал, и вытащил оттуда одну из приобретённых мною кукол.

– Такая пойдёт? – спросил я Мими и протянул ей

Мими радостно схватила её и крепко прижала к своей груди.

– Вот и ладненько, – довольно выдохнул я и сделал важное заявление, – пойду спать. Всем тихо.

Я стянул штаны и рубаху и остался в кальсонах и нательной рубахе. И плюхнулся в кровать, натягивая одеяло до самого подбородка.

Но уснуть мне не дали. Внезапно в комнате замерцало зелёным.

– Я знаю, куда ходила Клара! – перед нами материализовался целый и невредимый Енох.

Глава 7

– Напугал! – чуть не подпрыгнул от неожиданности я.

– Ты меня слышишь, Генка?! – возмутился Енох, – я говорю, что знаю, куда ходила Клара!

– Куда? – моментально влез Моня, опередив меня на какую-то долю секунды.

Я же спросить не успел, так как за спиной послышался какой-то глухой звук. Я машинально обернулся – Мими где стояла, прижимая куклу к себе, там и уселась на пол. Причём, когда она обычно прыгала, то звук был словно от удара мешка с цементом, то, когда она уселась, то звук вышел точно таким же, только ещё более сильным и глухим.

И сейчас она рассматривала куклу с таким неподдельным изумлением, словно это не самая обычная дешевая игрушка, а, как минимум, живой утконос. При этом вертела её перед глазами туда-сюда и даже трясла.

– Что это с ней? – удивился Енох.

– Не знаю. Она вернулась без куклы, Генка ей дал эту, ну и вот… – попытался объяснить Моня.

– Может, не нравится она ей? – предположил Енох. – Бантиков и рюшиков там не хватает, к примеру? Или что там маленькие девочки обычно любят в куклах?

– Так что там с Кларой? – поторопил его я.

– В общем, слушай. Вышла она из дома, а я увязался за ней…

Договорить ему не дала Мими.

С утробным рычанием она оторвала кукле голову и отпрыгнула в сторону, зло ощерившись.

– Что это она делает?! – взвизгнул Моня и на всякий случай отлетел подальше.

– Может, играет? – предположил Енох недовольным тоном, так как его уже в который раз перебивают из-за ерунды.

– Так не играют! – заметил Моня, рассматривая издалека, как Мими, угрожающе рыча, крадучись, ходит вокруг безголовой куклы на некотором расстоянии, словно опасаясь приближаться.

Такое впечатление, что она то ли боится эту куклу, то ли наоборот.

– С ума сойти! – покачал головой я. Меня уже всё это начинало раздражать. Хотелось спать, а не вот это вот всё.

– Предыдущей кукле она голову не отрывала, – тревожно заметил Моня и добавил громким шепотом, – и вот зачем она это делает?

– Так спроси у неё! – сварливо ответил Енох.

– Сам спроси! – вызверился Моня.

Мне это уже вконец надоело.

– Так! – строго сказал я, – отставить галдёж! Я спать хочу. Мими!

Мими повернула голову ко мне.

– Что ты эту куклу мучаешь? Если не нравится, я тебе завтра другую куплю. Пойдём в магазин, и сама выберешь. Договорились?

Мими зашипела, бросилась к кукле, осторожно потянула её за ногу и уселась в углу, настороженно наблюдая за безголовым игрушечным трупиком. Кудрявая голова осталась одиноко лежать на полу в центре комнаты, укоризненно глядя на нас пуговичными глазками.

– Ну как хочешь! – пожал я плечами, – потом не говори, что тебе не предлагали.

Мими вытянула голову и возмущённо зашипела.

– Дальше! – я обернулся к призракам, – Моня! Закрой рот и молчи!

Моня набрал воздуха, чтобы возразить, но, наткнувшись на мой недобрый взгляд, сдулся.

– Дальше! Енох!

При упоминании его имени, Енох расцвёл и замерцал, как новогодняя ёлка.

– Рассказывай, куда ходила Клара! Только кратко и ёмко! Без лирических отступлений.

– Ну так вот, увязался я за ней и догоняю её, а потом смотрю…

– Енох!

– Ладно, – вздохнул Енох, – к гадалке она ходила. На соседней улице живёт, в частном секторе.

– Зачем?

– Попросила сделать Зубатову приворот на неё, и отворот на Ирину эту.

– Гадалка-то хоть настоящая? – спросил я. – Могла она такой отворот сделать, что Зубатов с Ириной сразу умерли?

– Настоящих гадалок не бывает! – влез Моня, – шарлатанки они все!

– Моня! – рыкнул я. – прошлая гадалка в Яриковых выселках была как раз настоящей!

– Да молчу я, молчу! Больно надо! – фыркнул Моня и, надувшись, демонстративно отвернулся от нас с Енохом и принялся смотреть, как Мими играет с кукольным трупиком.

– Она погадала ей на картах, потом на кофейной гуще, – принялся перечислять Енох, но договорить опять не успел, раздался крик Мони:

– Смотрите!

Мы с Енохом обернулись – одноглазый призрак указывал дрожащим пальцем на Мими:

– Ч-что? Ч-что это?

Я перевёл взгляд на Мими и глаза полезли у меня на лоб – та тыкала куклу когтями и из трупика поднимался зеленовато-сизый дымок.

– Вы это тоже видите? – заикаясь, бормотал Моня.

– Угу, – сказал я, продолжая наблюдать, как из дымки формируется полноценный призрак. Сперва он был в виде эфемерного марева, затем эфир всё уплотнялся, пока не принял смутно знакомые очертания.

– Епифан! – пробормотал я.

– Ага, он, – поддакнул Енох.

У меня аж руки похолодели. Я помнил, чего мне стоило победить Епифана. Секту он тогда создал мощную, что ого. Чуть не погубил ведь всех нас. И лишь чудом удалось с ним справиться и пленить его дух в куклу. Но тогда у меня хоть оружие, выданное Софронием, было. А сейчас – ничего нету. И что я против него могу с голыми руками?

– Ща начнётся, – упавшим голосом подкинул дровишек в костёр моего сомнения Енох.

– Беги, Генка! – сказал Моня, правда неуверенным голосом, – мы задержим его!

Енох посмотрел на Моню, как на придурка, но ничего не сказал.

– Мими! – потрясённо вымолвил я, – что же ты натворила! Зачем?!

Мими повернула голову ко мне и спокойно сказала:

– Ы!

При этом она ткнула пальцем в Епифана. Тот моментально развалился на куски.

– Она что, его убила? – потрясённо выпалил Енох. – Вот это да!

– Нет, гля, он обратно слипается! – сказал Моня.

И действительно, куски призрачной «ваты» вдруг начали слипаться, срастаться и уже буквально через пару мгновений перед нами стоял всё тот же Епифан.

– Что делать? – спросил я мою нечисть, впрочем, не ожидая внятного ответа, просто, чтобы слышать звук голоса.

– Ы! – сказала Мими и подошла к Епифану, нацелившись на него когтями.

– Генка! Скажи ей! – вдруг попросил меня Епифан. – Пусть не трогает меня!

– Зачем? Чтобы ты на меня напал? – покачал головой я и принялся наблюдать, как Мими опять ткнула Епифана, заставив его развалиться.

– Это ж она и нас так может, – глубокомысленно сообщил умную мысль Моня.

Енох аж завис и не ответил ничего.

– А ведь это ты, Енох, считай, её к нам притащил! – обличительно возмутился Моня и сварливо добавил, – надеюсь, она так разорвёт только тебя, а меня не тронет.

Пока призраки пререкались, Мими ещё трижды «разрывала» Епифана. Сейчас она напоминала мне толстого сытого кота, который играет с мышкой, прежде, чем её сожрать.

– Генка! – умоляюще вскричал Епифан, когда опять слипся, в очередной раз.

– Не слушай его! – моментально влез Енох.

– Нужно его обратно в куклу загнать. А куклу сжечь! – посоветовал Моня, но Мими так грозно на него взглянула, что Моня аж съежился и сделал вид, что он совсем не это имел в виду.

Мими ещё пару раз погоняла Епифана, пока он не стал совсем уж прозрачно-зеленоватым. Концентрация эфира в нём значительно уменьшилась, процентов на семьдесят. После этого Мими ткнула безголовую куклу прямо в центр Епифана и того с громким чпоканьем втянуло обратно прямо внутрь.

– Офонареть! – констатировал увиденное Енох.

Моня выразился более экспрессивно.

Я промолчал, мучительно размышляя, чем это всё чревато.

– Мими, а ты управлять ним можешь? – спроси Моня.

Мими согласно кивнула.

И в этот момент в дверь моей квартиры постучали.

– Это Клара, – сказал Моня, метнувшись за пределы двери и возвращаясь обратно, – и вид у неё решительный и свирепый.

Стук повторился и более громко. Вздохнув, я пошел открывать. А то перебудит весь дом.

Вид у Клары действительно был решительный:

– Капустин! – прошипела она, – когда я велела тебе разобраться с Зубатовым и этой Ириной, то убивать их не говорила. А ты что наделал?!

Я аж икнул от неожиданности, но быстро взял себя в руки и сказал:

– А я думал, что это ты их убила.

– Я?! – рыкнула она, – ты думай, что говоришь, Капустин!

– А ведь кроме тебя, ни у кого больше причины их убивать не было, – пожал я плечами, – вот ты их и укокошила… из ревности.

Лицо Клары стало пламенеть прямо на глазах.

– Найди, кто убил их! – велела она и добавила угрожающим тоном, – а Зубатова верни к жизни! Иначе я всем расскажу про тебя!

– Да ты совсем с ума сошла? – вытаращился на неё я, – Сказок перечитала, Клара? Как ты себе это представляешь?

– Мне плевать как! Зубатов должен быть живым и влюблённым в меня! Иначе я сдам тебя НКВД. И я не шучу!

С этими словами она развернулась и вышла из комнаты. Даже, по обыкновению, дверью не хлопнула.

– Она сдаст, – в наступившей тишине голос Мони прозвучал слишком резко, что я аж вздрогнул.

– И что теперь делать? – задал единственно верный в данный момент вопрос Енох.

– Бежать ему нужно, – предложил Моня.

– Поймают, – не согласился Енох.

– Отведём всем глаза, – сказал Моня.

– Это НКВД! Им так просто не отведёшь!

– В первую очередь они – простые люди! – не сдавался Моня. Вот смотри, Генке нужно добраться всего лишь до границы Финляндии. А оттуда пешком…

– Нет! Это плохой вариант, – возразил Енох, – ему лучше до Одессы поездом. А потом на теплоходе до Владивостока. А оттуда – в Манчжурию…

– Нет, бежать я никуда не буду, – сказал я, – всю жизнь не пробегаешь. Рано или поздно поймают.

– В тюрьму захотел? – возмутился Енох.

– На Соловки? – поддакнул Моня.

– Да не знаю я, что делать?! – вызверился я, – единственное, что приходит в голову – грохнуть Клару. Задолбала она меня.

– Ы! – сказала Мими и протянула мне безголовую куклу.

– Что? – не понял я.

– Ы! – повторила Мими и я вдруг всё понял.

Ночь была в самом разгаре. Причём мрачная и безлунная настолько, что ничего не видно было уже за шаг. А на этой улице, по которой мы шли, вдобавок, ещё и фонари не работали.

– Присвети! – шикнул я и Енох замерцал впереди, освещая всё примерно на два-три шага призрачным зеленоватым светом.

Ну хоть так. Уже лучше.

Мы всей толпой шли к ресторану. Точнее шел я, а оба призрака плыли за мной. Где делась Мими, я не представлял. Будем надеяться, что ничего эдакого она сейчас не делает (хотя не удивлюсь, если новый визит к Кларе одной дохлой рыбой уже не обойдётся).

Я переложил безголовую куклу в другую руку и зорко огляделся (не хватало, чтобы меня увидел ещё кто).

– Правильно идёшь, – пришел на выручку Моня.

– Надеюсь, Зубатов всё ещё там, а не в морге, – прошептал я раздражённо. Где искать морг по ночному городу я не представлял совершенно. Да и спать хотелось всё сильней и сильней.

– Стопроцентно там, – успокоил меня Енох, – обычно такие дела, допросы всякие, они за полчаса не решаются. Так что до утра там всё точно будет. Тем более городок мелкий, морг стопроцентно по ночам не работает тут, в провинции.

В его словах был здравый смысл.

Я переложил куклу обратно (тяжелая, зараза, никогда бы и не подумал. Кстати, первоначально, когда я только загнал Епифана туда, она вес не изменила. И только сейчас, после манипуляций Мими, она стала как мешок картошки) и вспомнил, как это было:

Тогда Моня с Енохом спорили, кудой мне лучше бежать. Я злился, но ничего дельного придумать не мог, кроме того, что лучше всего Клару грохнуть. И вдруг Мими потрясла тогда куклой и из неё буквально вывалился Епифан. Только сейчас это была бледная тень былого Епифана.

– Ы! – сказала Мими и посмотрела на Моню.

Тот сообразил правильно:

– Жить хочешь? – перевёл он её «ы» на человеческий язык.

– Хочу, – пробурчал Епифан, – но только что это за жизнь…

– Ы! – зло перебила его Мими.

– По-настоящему хочешь? – продолжил перевод Моня. – По-человечески?

– Как? – в глазах Епифана зажегся осторожный интерес…

И вот теперь я крадусь по спящему городу, мечтая не напороться на что-нибудь и остаться без глаза. А то будем потом с Моней, как близнецы-братья, оба одноглазые.

Я сдержал нервный смешок.

Эта ситуация меня изрядно нервировала. Попахивало чем-то очень нехорошим. Когда-то, в прошлой жизни я читал рассказ Кинга о кладбище домашних животных. Так вот, там всё это ничем хорошим не закончилось. Боюсь, в моём случае может быть ещё гораздо хуже.

– Не переживай, Генка, – увидел мои сомнения Енох, – Мими всё хорошо придумала.

Я промолчал.

Наконец, мы дошли до ресторана. Енох оказался прав. У входа дежурил мордоворот в форме. Вокруг сновали какие-то ответственные товарищи, а внутри сиял свет и слышались голоса.

Я задумался, как мне попасть внутрь и не привлечь к себе лишнего внимания. И тут Моня сказал:

– Туда! – и махнул рукой.

Ну ладно, раз туда, значит пойду туда. Надеюсь, он дорогу знает.

Моня провёл меня по каким-то узеньким переходам, очевидно в дореволюционное время сюдой ходили слуги, когда выносили помои. Во всяком случае остро пахло тухлой рыбой и кошками. Я шел осторожно, стараясь не оступиться на осклизлых камнях, которыми был выложен пол.

Наконец, переходы-лабиринты закончились, и я оказался в большом помещении, судя по всему это был склад.

– Сюда! – велел Моня.

Я пересек склад и попал в коридор. Рядом находилась открытая дверь, по всей видимости на кухню, где видно было, как дородная тётка вымешивала квашню в большом корыте. Её мощные руки с такой слой вымешивали, что тесто аж квакало, а стол ходил ходуном.

Вот и чудненько, зато моих шагов не было слышно.

Перебежками, я преодолел и этот отрезок пути и очутился, наконец, в смежной комнате с закрытым вип-залом, куда уже перенесли трупы Зубатова, Ирины и безымянного официанта (его имя я так и не удосужился узнать. Что ж, бедняге не повезло).

В помещении находился усатый дядька в форме, судя по всему – главный дознаватель. Кроме него был наш Гудков, а также ещё один мужичок, я помнил его, это был чиновник, от местных властей. Врач в белом халате что-то объяснял толстяку в форме. Тот записывал. Очевидно, протокол, или ещё-то-то подобное.

– Я вам человеческим голосом, в который раз объясняю! – раздражённо говорил Гудков мужику, – не мог Зубатов иметь претензий к официанту. Он вообще в Хляпове никого не знал.

– А как же гражданка Курочкина?

– С Курочкиной он познакомился тогда же, как и все мы! – возмущённо ответил Гудков, – мы репетировали постановку на праздник, а Ирина делала стенгазету и некоторые плакаты для нас.

– Вот бедняга, – сочувственно прокомментировал беседу Енох, – нет, Генка, хоть ты Гудкова и не любишь, но что ни говори, а это собачья роль – прикрывать задницы всем агитбригадовцам. Вот ваши все сейчас сладко спят, а он вынужден тут распинаться. И всё почему? Потому что этот придурок Зубатов, господи прости, решил перед бабой перья распустить.

– Всё зло от баб! – подтвердил Моня, который внимательно следил за обстановкой в зале.

– Ы! – Мими появилась за спиной так внезапно, что я от неожиданности чуть куклу не уронил.

– Давай! – перевёл Моня.

Я положил куклу на пол и сделал два шага назад. Мими наоборот, подошла к самой кукле и потрясла её. Когда появился Епифан, она сказала:

– Ы!

– Вон тот, в синем кителе, – пояснил Моня, показывая призрачным пальцем на труп Зубатова.

– И имей в виду, что самодеятельности мы не потерпим!

– Да понял я, понял! – нетерпеливо сказал Епифан, – я всё сделаю, как вы хотите!

С этими словами он подлетел к трупу Зубатова, немного покружил над ним и вдруг резко влетел прямо в его грудь.

– А я вам говорю, Виктор Зубатов у нас заведовал всей политической жизнью в агитбигаде. Его работой был именно культпросвет безбожников и идеологическая пропаганда. Он был идейный. Вы понимаете? Идейный! А не какой-то там мещанский элемент!

Мужик в сюртуке кивнул и что-то записал в блокнот.

– И если он решил встречаться с этой Ириной, то это свидетельствует только о её высоких нравственно-моральных качествах! И великих человеческих достоинствах. С обычной барышней он бы никогда проводить время не стал бы.

– Угу, великие человеческие достоинства! – хмыкнул второй дознаватель, – сиськи у неё великие, вот и все её достоинства!

– Да что вы себе… – вызверился Гудков, вне себя от ярости.

И тут, в этот момент, труп Зубатова с Епифаном внутри сел на полу и спросил глуховатым удивлённым голосом:

– Товарищи! А собственно говоря, что здесь происходит?

Глава 8

В помещении моментально воцарилась такая тишина, что было слышно, как стучат о паркет капли воды из перевёрнутого на столе стакана.

Епифан-Зубатов продолжал сидеть на полу с негодованием глядя на собравшихся.

– Пожалуй, повторю вопрос – что здесь происходит?

Какая-то дамочка в платье с пышными оборками, явно из понятых, грохнулась в обморок. Дознаватель икнул, а директор ресторана испуганно перекрестился.

– Зубатов! – воскликнул Гудков. По сути он был единственный, кто не растерялся. – Ты жив! Что здесь произошло? Рассказывай!

– А ты что здесь делаешь? – сориентировался Епифан-Зубатов и вопросительно посмотрел в ту сторону, где прятался я.

– Он же тебя сейчас спалит! – возмутился Моня и, подлетев к нему, грозно зашипел, – ты что творишь, додик? Забыл, кому жизнью обязан? Так я сейчас быстро Мими на тебя напущу.

Епифан-Зубатов побледнел и охнул.

– Виктор, что с тобой? – встревожился Гудков и крикнул, – Воды! И доктора!

– Да, где доктор? – и себе завопил дознаватель.

Доктор был в соседнем, общем зале, но на крики прибежал довольно быстро.

– Вот, полюбуйтесь, голубчик, – язвительно сказал ему дознаватель, указывая на сидящего на полу Епифана-Зубатова, – воскрес ваш покойничек.

– Не может этого быть… – растерянно протянул доктор, – я точно проверил. Отсутствие сердцебиения, дыхания и трупное окоченение.

– Плохо, значит, проверили, – недовольно рявкнул дознаватель, – а, может, у вас сейчас половина трупарни с живыми людьми? Вот потеха будет, если там все жмурики проснуться, как этот, и будут вопрошать, что случилось!

Мелкий чиновник, который всё это время старался особо не отсвечивать, подобострастно и явно с облегчением хохотнул. Он был доволен, что член агитбригады из соседней губернии, к тому же идейный, оказался жив. Официант и местная библиотекарша его заботили гораздо меньше.

– Да вы с ума сошли! – возмутился Гудков и резко прервал перепалку. – Товарищи! Тут человеку плохо, а вы балаган устроили! Чёрте что!

Пока они переругивались, Епифан-Зубатов постоянно посматривал в мою сторону с странным выражением лица.

– Нет, таки он тебя решил спалить! – не унимался Моня.

– Погоди, Моня, – вдруг сообразил я, – Епифан же не знает ничего, даже имен наших. И не знает, что делать и что говорить. Потому и ждёт от меня указаний.

– И как ты собираешься ему суфлировать? – спросил Енох.

– Да! Ты же спалишься сразу, – добавил Моня.

– Вы правы, – кивнул я, – но Епифана надо выручать, а то он сейчас такого нагородит, вовек не отделаешься.

– И что же делать? – спросил Енох.

– Да я и сам не знаю, – раздраженно пожал плечами я.

– Всё просто! – просиял Моня, – я-то могу ему суфлировать. Меня никто не услышит.

– И я могу! – возмутился Енох.

– Я первый сказал! – сварливо воскликнул Моня.

– А я лучше знаю, как надо! – парировал Енох.

Тем временем, ситуация набирала обороты: Гудков и дознаватель наседали на Епифана-Зубатова, а тот только хлопал глазами и не мог сообразить, что отвечать.

– Дело дрянь, – констатировал Енох и устремился к нему.

– Я первый был! – рассердился Моня и полетел вслед за ним.

Мне оставалось лишь прятаться и наблюдать, чем дело обернется.

– Расскажите, как вы с потерпевшей оказались здесь? – велел дознаватель, а его помощник, толстяк в форме, приготовился записывать.

– Скажи, что Ирина пригласила тебя в ресторан, чтобы поговорить, – подсказал Енох.

– Нет, скажи, что ты сам её пригласил! – перебил Еноха Моня.

Епифан-Зубатов нахмурился и выдал:

– Это Ирина. Мы с ней посетили ресторан.

Ну ладно, хоть так.

– А чья была инициатива? – не унимался дознаватель.

– Обоюдная, – быстро ответил Епифан-Зубатов, не дав моим призракам сказать ни словечка.

– Как долго вы были знакомы с гражданкой Курочкиной? – опять спросил дознаватель.

Тут уж Епифан-Зубатов поднял взгляд на призраки. Но они, словно сговорившись, оба отвернулись.

Вот гады! Знают, что сейчас ни я, ни Епифан-Зубатов ничего им сделать не могут и начинают. Но ладно, козырь в рукаве у меня есть.

– Мими, – шепнул я, – пни этих придурков, Еноха и Моню, чтобы дурака не валяли. Пусть подсказывают нормально.

Мими серьёзно кивнула и, прижимая безголовый кукольный трупик к себе, попёрла прямо на призраков.

– Ох! – сразу понял Енох, – мы же подсказываем!

– Надо ж было сформулировать! – добавил Моня и быстро сказал Епифану-Зубатову, – с момента появления в Хлябове Агитбригады. Примерно около недели.

– Мы приехали в город, – послушно повторил тот, – и на репетиции Агитбригады я познакомился с Ириной. Прошло несколько дней. Пять, или шесть.

– Угум-с, – глубокомысленно покивал дознаватель, а толстяк всё зафиксировал в блокнот.

– Как произошло нападение? – задал он следующий вопрос.

Здесь Епифан-Зубатов не стал ждать подсказок и сам ответил:

– Я не помню. Только что сидели, ужинали и разговаривали. И вот я открываю глаза, а вокруг вы.

Дознаватель задал ещё пару общих вопросов и, наконец, отпустил его.

– Подписку я от вас брать не буду, – многозначительно сообщил он, – достаточно вашего слова и того, что вы комсомолец. Но попрошу до окончания следствия Хлябов не покидать.

Гудков заверил, что никто покидать и не собирался, подхватил Епифана-Зубатова под руку и потащил к выходу. Мне оставалось последовать за ними.

– Енох, ты остаешься, слушаешь, что говорят. Особенно дознаватель! – сердито шикнул я на призраков, – а ты, Моня, продолжай суфлировать. Ни на шаг не отходишь от него.

– А как же ты? – возмутился Енох, которому явно не хотелось оставаться и слушать скучные речи дознавателя. – мы же договорились, не бросать тебя одного!

– Со мной Мими, – ответил я, а Мими в подтверждение моих слов сверкнула своей жуткой усмешкой.

Тем временем Гудков, который цепко ухватил Епифана-Зубатова под руку и тащил его домой, начал рассказывать:

– Вот ты меня напугал, Виктор! Ты даже не представляешь, как. Если бы с тобой что-то плохое случилось, что бы я говорил твоему дяде? Да он бы меня со свету сжил! Больше так не делай никогда! Хочешь за бабами волочиться – выбирай попроще. Вон та же Клара по тебе сохнет, уже сколько лет. Так нет, то ты Монашку тайную выбрал, теперь вот эту…

Гудков говорил долго, он распалился, и нотация его явно затянулась. Епифан-Зубатов успевал лишь иногда вставлять междометия.

Но самый главный сюрприз поджидал меня, пока я крался на небольшом расстоянии за ними, когда Гудков и Епифан-Зубатов вошли в дом, в котором жили Агитбригадовцы, то дверь Гудков закрыл. Причём изнутри ещё и на засов.

– Капец, – сказал я, когда, дождавшись, пока шаги их утихнут, и попытался войти. И не смог. Дверь была крепко заперта.

– Как всегда, – вздохнул Моня и добавил, – Что будешь делать?

– К моей квартире ведёт чёрная лестница, – вспомнил я.

– Сейчас! – сказал Моня, – никуда не уходи. Я проверю.

И он исчез.

Ну а куда я уйду, если живу здесь.

Я сел на старое бревно и приготовился ждать. Ночной ветер был довольно сильный. К тому же он принёс мерзопакостную сырость и уже через пару минут я продрог до костей. Не помогал ни поднятый воротник, ни приплясывания на месте.

Где-то через пару минут, когда я окончательно замёрз, появился Моня.

– Ну что? – спросил я, подпрыгивая на месте, чтобы согреться.

– Плохо дело, – не стал юлить Моня, – пожарная лестница вся хламом завалена.

– Так может я расчищу и как-нибудь проберусь?

– Тебе месяц там всё чистить придётся, – добил меня Моня, – там чересчур много барахла. Даже шкаф стоит.

– И что делать? – растерялся я.

И тут Мими подошла к двери, потом прошла через неё. Послышался шум отодвигаемого засова и через миг дверь раскрылась.

– Вот это да! – восхищенно сказал Моня.

– Круто! Спасибо, Мими, – поблагодарил я.

Мими кивнула и присела в некоем подобии реверанса.

Я успел войти в дом, поднялся к себе на второй этаж и услышал, как Гудков распекает Епифана-Зубатова.

– Моня! ­ – шикнул я, – бегом туда и помогай ему!

Моня замерцал, демонстрируя возмущение, но всё-таки исчез.

А я вошел в квартиру, разделся и плюхнулся в постель. Успел только подумать, что эти бессонные ночи меня окончательно вымота…

Утром долго понежиться в постели мне не дали. Тишину полусонного дома разорвал женский визг.

Я подхватился, но бежать никуда не стал, вместо этого лениво приказал Моне:

– Глянь, кто там?

Моня проворчал что-то нелицеприятное и просочился сквозь дверь.

Не успел я повернуться на бочок и задремать, как он вернулся:

– Нюрка увидела Епифана и орёт от радости, – сообщил он.

– Ну пусть себе орёт, – зевнул я и попытался уснуть.

Однако радостные возгласы, визги, писки дальше спать не давали. И буквально через пару минут мне затарабанили в дверь.

– О, чёрт, – проворчал я и. сонный и лохматый, поплёлся открывать.

– Генка! – взвизгнула Нюра, – ты представляешь?!

И тут она увидала, что я в одних трусах, ойкнула и покраснела.

– Ты почему в таком виде?! – накинулась она.

– Спал, – зевнул я.

– Одевайся! – велела она.

– Зачем? – скривился я, – ещё рано. А репетиция после обеда аж.

– А, ну да! Так ты же не знаешь! – улыбнулась она, – ты представляешь, а Виктор Зубатов живой! Он не умер!

– Угу, – кивнул я и, видя, что от меня ожидают более весомой реакции, добавил, – замечательно.

– И всё? – удивлённо нахмурилась Нюра.

– А что надо? – не понял я.

– Ты разве не хочешь его увидеть? Обнять?

Вот чего-чего, но обнимать Зубатова я не хотел. Но говорить вслух это Нюре было сейчас чревато. Уж слишком лучезарное у неё было настроение. Поэтому я сказал другое:

– А Клара знает?

– Ой! – обрадованно ойкнула Нюра.

– Ну, вот беги и обрадуй её, – сказал я, – ты же знаешь, как она к нему относится.

– И правда! – кивнула Нюра и расцвела улыбкой, – Генка, ты умничка!

Внезапно она чмокнула меня в щеку и выскочила из комнаты.

Запирая дверь, я услышал женские возбуждённые голоса. Похвалив себя, как удачно я перевёл стрелки, я вернулся в постельку с твёрдым намерением подрыхнуть ещё часика два.

Угу. Размечтался.

Не успел я придремнуть, как в дверь опять затарабанили.

– Да ё-маё! – простонал я, натягивая одеяло на голову.

Стук не унимался.

– Ну кого там ещё принесло? – я вытащил из-под себя подушку и примостил её на уши сверху.

Но всё равно стук было слышно.

– Моня, убей их, – тяжело вздохнул я, – причем особо жестоко. Можешь даже четвертовать. И каждый кусок соли крупной солью, чтоб больней было.

– Это Епифан, – Моня уже слетал на разведку за дверь.

– Скажи ему, пусть идёт к чёрту! – вызверился я, – я спать хочу.

– У него там что-то случилось, – ответил вредный Моня, – я ему говорил, но он всё равно хочет поговорить с тобой.

– Натрави на него Мими, – нашел выход я.

– Мими с утра ушла куда-то, – ответил скотина Моня.

Стук продолжился. Ничего не поделаешь, пришлось идти открывать дверь.

– Чего надо? – нелюбезно прошипел я Епифану-Зубатову.

– Поговорить, – хмуро сказал тот.

– Другого времени не нашлось? – я сегодня был малолюбезен и зол.

– Не нашлось, – нахмурился Епифан ещё больше.

– Говори.

– Что говорить? – не понял он.

– Ну, ты пришел поговорить, ипиегомать! – вскипел я, – и уже пять минут мне какую-то дичь втираешь!

– Что делаю? – не понял тот слэнг из моего мира.

– Говори или проваливай! – еле сдержался я, чтобы не покалечить придурка.

– А, да… – кивнул Епифан и вздохнул, – проблемы у меня.

– У всех есть проблемы, – хмуро буркнул я.

– Я ничего не знаю об этом человеке, – начал Епифан, – тот, начальник ваш, не знаю, как зовут его, настаивает, чтобы я сегодня провел большую лекцию о развенчании мифа о троице.

– Ну так проведи, – зевнул я.

– Но…

– ты же, когда сектой своей рулил, сколько этих лекций провел? – пожал плечами я, – вот и сейчас проведи.

– Но тема…

– А что тема? Троица – духовный христианский праздник. Вот и расскажи о ней, только с негативной точки зрения. Вот и всё.

– Хм… ну ладно, – протянул Епифан-Зубатов.

– Если у тебя всё – то выметайся.

– Но тот ваш руководитель…

– Макар Гудков. Твой друг и идейный соратник, – сказал я.

– Да, Макар Гудков, он же меня всё расспрашивает…

– Моня будет теперь рядом с тобой и, если что – подскажет, – распорядился я и опять зевнул.

– Но я не могу быть всё время рядом с этим! – возмутился Моня.

– Почему?

– У меня и свои дела есть, – раздраженно начал искать отмазки тот, – кроме того, тебе тоже нужна будет моя помощь.

– Да не вопрос, – отмахнулся я, – если нужна будет, тебя Енох заменит.

– А что ты говорил, что от меня требуется? – напомнил мне Епифан-Зубатов.

– А… точно! – я хлопнул себя по лбу, – в общем, слева от меня по коридору находится комната. Первая дверь. Там проживает Клара Колодная. Она влюблена в Зубатова, кстати, его зовут Виктор, так вот, она влюблена в него. Ты должен показать ей, что тоже влюблен в неё. Пофлиртовать немного и потом встречаться.

– Да не вопрос! – расцвёл улыбкой Епифан-Зубатов, – баб я люблю.

Я сразу вспомнил сестру Марию Магдалину и сестру Саламею-мироносицу, с которыми сожительствовал Епифан, когда был Мессией.

– Вот и хорошо, – кивнул я и выпроводил Епифана-Зубатова вон.

Сам же вернулся обратно и улёгся на кровать. В доме было тихо. Ахи-охи поутихли и можно было доспать. Вот только сна у меня больше не было ни в одном глазу.

Я поворочался на кровати туда-сюда и понял, что всё зря. И нужно вставать.

Только я завершил все гигиенические процедуры, как вернулся Енох.

Был он возбуждён и преисполнен собственной важности.

– Ну что там? – спросил я.

– Дознаватель отчитывался своему начальнику, и они совещались, – начал издалека Енох.

– Давай ближе к делу! – велел я, – что они говорили? Кого подозревают.

Енох на такое моё нетактичное замечание надулся. Пришлось его слегка поуговаривать. А когда мне это надоело, я пригрозил, что позову Мими. Это сразу сделало Еноха более сговорчивым, и он чётко и внятно рассказал все три версии следствия.

По первой версии выходило, что это Зубатов. Он якобы поругался с Ириной, убил её, а когда неожиданно вошел официант – убил и его. А сам притворился мёртвым и потом «воскрес», чтобы отвести от себя подозрения.

По второй версии это был Рыжий. Бывший возлюбленный Ирины. Который якобы из ревности устроил все это – убил бывшую любовницу, её нового друга Зубатова и случайно подвернувшегося официанта.

А вот по третье версии – это был я. Тот журналист всё-таки сдал меня. И они решили внедрить в нашу Агитбригаду своего агента и посмотреть, какие у меня были мотивы.

Дальше наше совещание с Енохом прервал стук в дверь.

– Открыто! – крикнул я, продолжая валяться на кровати. Вставать было лень.

В открытую дверь проскользнула Клара. И вид её разительно отличался от привычной Клары Колодной, слегка зачуханной костюмерши Агитбригады, причём не первой свежести. А вот сейчас это была Женщина. С большой буквы. Глаза её горели каким-то таинственным блеском, на припухших губах блуждала еле уловимая улыбка.

– Капустин, – сказала она и победно улыбнулась.

И её улыбка мне совсем не понравилась.

– Чего? – спросил я.

– Хотела сказать тебе спасибо за Зубатова! – прощебетала она. – Это было восхитительно! Чудесно!

Я не стал комментировать, что раз ей не с кем сравнивать, то как она определила, что это чудесно?

Но промолчал.

– Капустин! – Клара встала напротив меня и вонзила тяжелый взгляд. И этот взгляд мне тоже очень не понравился.

– А?

– Говорить спасибо тебе за Зубатова не буду, – хмыкнула она, – ты и так должен был сделать всё это еще давно. Когда я тебя просила.

Я не стал комментировать, а Клара продолжила.

– Но раз у тебя так хорошо получается, сделай теперь так, чтобы я была руководителем Агитбригады! Срок тебе – две недели.

– А Гудкова мне что – убить? – не выдержал наглости я.

– Как хочешь. Мне без разницы.

– Ты с ума сошла, Клара, – покачал я головой.

– А если не сделаешь, я всем расскажу, как ты оживил Зубатова.

Глава 9

В комнате мгновенно стало тихо – я изумлённо воззрился на Клару, а Клара победно уставилась на меня.

– Ты меня, надеюсь, хорошо понял? – её тонкогубый рот растянулся в триумфальной ухмылке.

Рядом злобно зашипела Мими. Но я зыркнул на неё предупреждающе и она, недовольно урча, утихла.

Да, сейчас Клара перешла грань. Прошлый раз, я её пожалел. Считал, что она – бедная влюблённая дурочка, барышня не первой молодости, некрасивая. И шансов у неё привлечь яркого Зубатова не было. Поэтому она и бросается в крайности от отчаяния и любви. Так, по крайней мере, я её тогда оправдал. Но вот сейчас я смотрел на неё и понимал, что нельзя таких вот оправдывать. Под маской жертвы обычно прячется подлый манипулятор. Про таких раньше говорили: «Волк в овечьей шкуре». Поэтому с заблудшей овечкой нужно срочно разбираться. Иначе будет, как в сказке про золотую рыбку.

– Хорошо, Клара, – сказал я, не заостряя конфликт, – только дай мне хотя бы три недели? За две, боюсь, не успею.

– Не ври, Капустин. Всё ты успеешь! А если не успеешь за две недели – я тебя сдам!

– Но почему так мало времени? – возмутился я (а на самом деле мне стало любопытно).

– Потому что как раз закончится следственный процесс, и мы сможем уехать отсюда, – отрезала Клара, – и к этому времени я уже хочу управлять Агитбригадой. Здесь нужны перемены и умный руководитель!

С этими словами она вышла из моей квартиры, напоследок смачно хлопнув дверью.

– Вот мразь! – прокомментировал её поведение Моня, который тут же материализовался из воздуха.

– Почему ты запретил Мими её укокошить? – возмущённо спросил меня Енох. – Это отдаёт слабостью. Она чувствует и вьёт из тебя верёвки. Поверь, Генка, моему опыту, даже если ты укокошишь Гудкова и сделаешь её руководителем Агитбригады, на следующий день она что-то новое придумает!

А Мими просто уставилась на меня с удивлением.

– Всё просто, – объяснил я неживому коллективу, – укокошить Клару мы всегда успеем. И, скорей всего именно так потом и сделаем. А то у неё крыша совсем поехала, и она действительно стала опасной.

– Почему потом?! – проворчал Енох, – ждёшь, когда она потребует сделать её секретарём ВКП(б)?

– Нет, – покачал головой я, – если бы ты пошевелил мозгами, то вспомнил бы, что мой нож, который дал Софроний, кто-то украл. Кроме того, на меня недавно покушались, и на Мими покушались. А ещё все эти странные жертвоприношения…

– Так ты решил сделать из неё приманку? – первым догадался Моня.

– Ну не из себя же я жертву буду делать, правда? – хмыкнул я.

Мои призраки повеселели, и даже Мими одобрительно кивнула.

Вот и ладненько.

В связи с тем, что в Хлябове произошло столько печальных событий, было принято решение, что наша Агитбригада театральные и цирковые выступления не даёт. Да и остальные концерты и показ кинофильмов были отменены. Но, так как мы приехали, и средства на нашу дорогу были затрачены, кроме того, нужно было продолжать вести разъяснительную работу среди населения, то нам все мероприятия заменили на лекции и беседы.

Причем и лекции, и беседы разделили между всеми членами Агитбригады. Кроме Жоржа и меня. Но хитрый Жорж спрыгнул, мол, лошадь захромала и ему нужно животное подлечить. Да и фургоны наши пора проверить, а то дорога предстоит дальняя, хоть бы выдержали. Поэтому его отпустили по хозяйственным делам (всё равно оратор из него был так себе). Зёзик пытался тоже в помощники напроситься, но Гудков так на него гаркнул, что больше к этой теме не возвращались.

А вот меня в расчёт не взяли сразу. Мол, недостаточно авторитета. Мал ещё, чтобы почтенных жителей Хлябова агитировать на путь атеизма и светлого будущего.

Но я на такое решение совсем не обиделся. Ведь когда мне ещё такая красота выпадет? Все эти две недели я буду предоставлен сам себе!

И вот сегодня все наши агитбригадовцы ушли в клуб готовиться к лекциям, а я немного ещё повалялся на кровати и решил, что пора искать похитителя моего ножа и обидчика Мими.

– С чего начнём? – задал вопрос Енох, который сегодня был настроен решительно.

– Сперва завалюсь куда-нибудь в кафешку. Нужно позавтракать.

– Это такая дыра, – хмыкнул Моня, – здесь все заведения раньше вечера и не открываются.

– Тогда надо идти на рынок, – потянулся я так, что аж в спине хрустнуло, – там всегда чего-нибудь прикупить можно.

Так и решили. Отправились на рынок.

Первоначально я хотел оставить кого-то из призраков дома на дежурстве, но они так разнылись, мол, столько лет торчали в ограниченных помещениях, что сейчас любая прогулка для них в радость.

В общем, победили меня количеством нытья и жалоб.

Рынок встретил меня разноголосым шумом, суетой и запахами. Да, запахи сейчас были самыми главными. Пахло свежей сдобой, дёгтем, жаренным на углях мясом и сырой рыбой. Мой живот жалобно квакнул.

Я оглядывался в поисках рядов, где торговали готовой едой. Сырая рыба меня интересовала мало.

– Туда, – сказал Моня и полетел сквозь толпу, показывая мне дорогу.

Я пошел за ним, негромко матерясь себе под нос – Моне-то хорошо, он сквозь любую преграду проходит, а мне пришлось лавировать и толкаться.

Но, наконец, мои мучения закончились, и я вышел в пахучие ряды с готовой снедью. Здесь торговали всем, чем угодно: пирогами с мясом, с картошкой, с капустой, с яйцом и луком, с кашей, с печёнкой, с жаренной тыквой, с сыром, с ягодами, с грушами… перечислять можно целый день. Отдельно продавали на развес жаренную картошку, тушенное мясо, запечённую рыбу… Был целый ряд с молоком, квасом, сбитнями и пивом.

У меня аж глаза разбежались.

И всё это продуктовое великолепие так одуряюще пахло, что я не выдержал – ринулся туда и в считанные минуты накупил кучу еды.

– Уф! – довольно сказал я, прижимая к себе торбу со снедью.

– И зачем ты столько еды накупил? – насмешливо фыркнул материализовавшийся Енох, – ты ведь всё это даже за два дня это не съешь, только испортится. Надо было немножко взять, а завтра опять бы сюда пришел за свежатинкой.

Я вздохнул – в словах Еноха была доля правды. Но что сделано, то сделано…

– Нужно найти, где можно всё это съесть, – сказал я, – возвращаться домой неохота, да и кто-то из агитбригадовцев может вернуться и припахать меня к какой-нибудь работе.

– Ой, смотри, тебя же ограбить пытаются! – предупреждающе крикнул Енох.

Я моментально схватил за руку воришку. Оглянулся – щупленький паренёк лет десяти-одиннадцати с немытой шеей и болячками на ушах, которые чуть прикрывал старый потрёпанный картуз, явно не по размеру.

– Попался! – рассердился я и дёрнул неудачливого вора за руку.

– Дяденька, я не хотел! Дяденька, миленький, это случайно! – запричитал воришка, – Отпусти меня, пожалуйста, я больше никогда не буду!

– Не будешь воровать? – хмыкнул я, – вот прямо в эту же секунду возьмёшь и бросишь?

– Не буду! Вот те крест, дяденька! – забожился малой, глядя на меня честными-пречестными синими глазами, которые ярко выделялись на загорелом до черноты остроносом лице.

– Вот как позову сейчас милицию и пусть они с тобой разбираются, – строго сказал я.

– Не надо, дяденька! – перепугался малец, чуть не плача, – лучше сам поколоти! А то они меня в допр запрут! А я там жить не смогу!

– Да отпусти ты его, чего к ребёнку прицепился?! – возмутился Енох.

Я заметил, что он покровительственно относится к маленьким детям. К той же Мими.

– Действительно, Генка, отпустил бы ты его, – рядом появился Моня, – у него явно золотуха. Еще заразишься. Оно тебе надо?

Мне оно было не надо, но я ещё имел к мальцу пару вопросов:

– Ты беспризорный?

– Ну… – замялся паренёк и я понял, что таки да.

– А где ты ночуешь?

– Когда как, – уклончиво ответил малец.

– У вас банда?

– Да ты смеёшься, дяденька? – изрядно удивился малец, так что даже веснушки на остреньком носу посветлели, – мы же не урки какие-нибудь. Да и не сявки…

Я за этим его «мы» сразу понял, что у них своя банда. Ну, или не банда, а просто шайка.

– Веди! – велел я.

– Куда? – перепугался малец.

– К своим!

– Дяденька, ну пожалуйста… – опять заныл он, уже по-настоящему испугавшись и размазывая свободной рукой слёзы по щекам вместе с грязью.

– Общаю, что ничего плохого вам не сделаю, – сказал я, – поговорить надо. У меня задание есть для вас. Денежное.

– А ты не обманешь? – недоверчиво шмыгнул носом беспризорник.

– Не обману, – пообещал я. – Пошли!

Шкет подтянул безразмерные штаны повыше, и мы пошли.

Путь пролегал сначала через респектабельную часть города, идти по брусчатке было нормально. Но, когда мы свернули в какие-то подворотни, дорога стала прямо чавкать под ногами. И это явно было не болото, а какие-то вонючие помои. То ли канализация у них протекла, то ли свиней они тут содержат.

Я еле поспевал за мальцом, стараясь дышать ртом.

Наконец, малец привёл меня куда-то, где сплошной стеной стояли разнообразные сараи и склады.

– Здесь, – хрипло сказал он и нырнул в цель между досками на стене.

Я затормозил, не зная, что делать, вдруг я сейчас полезу, а там здоровый бугай с топором стоит и сразу меня по темечку тюкнет.

– Там только дети, – сказал Моня, который уже слетал на разведку.

– Понял, – кивнул я и с трудом протиснулся в узкою для моей комплекции щель.

В полумраке сарая, который практически не разгоняла слабо тлеющая лучина, на охапках несвежей соломы сидели дети, человек шесть. Причём, как я понял, тот шкет, которого я поймал, среди них был самый старший.

Дети были в ужасных лохмотьях, худенькие и грязные.

«Дети подземелья, чёрт возьми», – подумал я.

– Здравствуйте! – сказал я детям.

Двое из них невнятно ответили. Остальные просто смотрели на меня, кто испуганно, кто застенчиво. Среди пёстрой ребятни взгляд выделил одну девочку.

– Меня зовут Гена, – сказал я, – давайте знакомиться.

– Ванька.

– Санёк.

– Шпилька.

– Карасик.

– Улька, – последней назвалась девочка, такая худенькая, что, казалось невероятным, как её голова с копной всклокоченных волос держится на такой шейке.

– Хома, ты пошамать принёс? Кушать хоцца… – жалобно протянул маленький рыжий шкет в засаленном пиджаке «на вырост» на голое тело.

Слова «хома» он говорил с ударением на первый слог. Как потом выяснилось, это было прозвище, сокращенно от слова «хомяк». Парня так прозвали за домовитость.

– Не вышло, – вздохнул Хома, мой старый знакомец, который и привёл меня сюда.

– Ничего, завтра, может, повезёт, – сказала девочка и невесело улыбнулась.

– Ты вчера тоже самое говорила, Улька, – грустно сказал чернявый пацанёнок, имя его я не разобрал.

– А вот я принёс, – преувеличенно-бодро сказал я, отгоняя щемящее чувство тоски и безнадёги. – Меня Хома потому и привёл к вам. Показывайте, где обедать будем?

– Да вот тут и будем, – Улька на правах хозяйки показала на перевёрнутый замызганный ящик, который служил им вместо стола.

– А чего грязно у вас так? – удивился я и расстелил на грязных досках ящика кусок газеты, в которую торговка завернула мне пироги. – Ну я понимаю, не всегда пошамать что бывает, но гнилую солому подмести можно? И ящик этот почистить?

– Да мы тут второй день только, – пояснил чернявый паренёк, завороженно глядя жадными глазами, как я споро выкладываю из торбы колбасу, жаренную рыбу, пироги и огромный кусок запечённого сыра с изюмом.

Конфеты я тоже купил, но сейчас пока не выложил. А то знаю я этих детей – сразу начнут из сладкого.

– Руки, конечно вы не моего? – строго спросил я.

– Так воды у нас нету, Гена, – вздохнул Хома, – мы раньше жили на чердаке старого дома, там печку топят и тепло было от комина, так там и колонка рядом в соседнем дворе была. Так что у нас чисто было и мы мылись. А потом туда комышовские пришли и нас выгнали. А здесь до колодца далеко. И там гимназисты нас бьют и камнями бросаются. Мы туда редко ходим, а воду только для попить бережем.

У меня аж в горле запершило.

– Но ты не думай, мы вот скоро уже немного денег соберем, Шпильке ногу подлечим и в деревни уйдём. Там летом в лесу жить можно. Халабуду сделаем. А вокруг сады и огороды. Яблоки и картоха будет. А в прудах рыбалка. И раки. Красота.

Малыши радостно засмеялись. Видно, что мечту эту они лелеяли уже давно. И жили той надеждой, что какая красота им будет, когда они станут жить в лесу в шалаше.

– Ну, налетай, малышня! – сказал я, когда закончил нарезать снедь кусками.

Ребятишки, которые сидели и чинно наблюдали за моими приготовлениями, резво начали хватать всё подряд, запихивая еду в рот, глотая целыми кусами не жуя.

Я хоть тоже был голоден, а так как еды было много, то взял небольшой кусочек пирога и принялся потихоньку есть. Но особо аппетита не было.

Уж очень гнетущим было впечатление от всего этого.

Наконец, ребятня наелась, и я спросил:

– Наелись?

– Да, – сыто отдуваясь, счастливо сказал Хома.

Остальные сконфуженно заулыбались.

– Ну тогда вот вам по конфете и начнём серьёзный разговор, – сказал я, вытащил из торбы шесть конфет и раздал всем по одной.

Все моментально стали серьёзными. Даже о конфетах забыли.

Я наклонился к ним и тихо сказал:

– В общем, мне нужно, чтобы вы…

Обратно домой я добрался уже когда солнце свалилось куда-то за крыши домов и стало темнеть. Но фонари ещё не зажгли.

Как ни странно, в окнах дома, где мы квартировали, был свет. Почти во всех окнах.

Хм… странно….

– Что-то опять случилось? – удивился я.

– Сейчас слетаю в разведку, – заявил Моня и первым, пока не сориентировался Енох, метнулся сквозь стену дома.

Енох разразился крепкими непечатными выражениями – ему тоже было любопытно, но он явно не успевал за стремительным Моней.

Через пару минут Моня вернулся, не успел я ещё дойти до входных дверей.

– Ну что там?

– Да всё нормально, – хмыкнул Моня и загадочно добавил, – сейчас сам всё увидишь.

– Тогда зачем ты летал в разведку?! – заверещал Енох, – какая от тебя польза?

– Я убедился, что там нет опасности, – заявил Моня и Енох умолк, только злобно ворчал что-то себе под нос.

Я вошел в дом, везде было светло, только никого на первом этаже не было. Я поднялся по скрипучей лестнице. Сверху доносился смех, голоса и звуки музыки.

Может, репетируют?

Гадский Моня иногда так не вовремя любит напускать таинственности. Аж бесит.

Наконец, я дошел до своей квартиры. Рядом, из квартиры Епифана-Зубатова доносился весь этот шум. Звучала музыка, разговоры, слышался звон стекла. Да и запахи еды пропитали весь этаж.

Я, глядя на этих бедных детей, смог тогда съесть лишь крошечный кусочек пирога, так что сейчас мой голод был таков, что я готов был сожрать целого слона. Без соли.

Поэтому недолго думая, я толкнул дверь и вошел внутрь.

Перед моими глазами открылась удивительная картина: все агитбигадовцы, в полном составе сидели за сдвинутыми столами, явно их стащили со всех квартир. И столы ломились от всевозможной еды. Явно ресторанной. Раскрасневшийся от выпитого Зёзик лихо разливал дамам по фужерам, стаканам, чашкам и бокалам (что нашли, туда и разливал) шампанское. Мужики пили водку и коньяки. Все наперебой разговаривали, была уже та стадия опьянения, когда двое вроде как ведут диалог, но каждый о своём, не слыша друг друга.

– О! Генка! Где ты ходишь?! – радостно воскликнул Гришка Караулов, увидев меня.

– Иди к нам, Генка! – закричала Нюра и замахала рукой.

– А мы тут только недавно о тебе говорили, – пьяненько подмигнул мне Жорж и икнул.

– Капустин, знакомься, у нас в коллективе новый человек, – старательно выговаривая слова, с серьёзным выражением лица сказал Гудков.

– Это не человек, а барышня! – поправил его изрядно захмелевший Зёзик, – причём очень даже ничего!

– Зёзик! Ну как так можно?! – хором, смеясь, возмутились Нюра и Люся, – какая она тебе барышня? Она – человек!

– А что, барышня не может быть человеком? – дискуссия явно набирала обороты и обо мне все уже давно забыли, переключившись на более важные в данный момент вопросы.

– Здравствуйте. Так вы и есть тот самый Генка? – на меня с любопытством уставились чёрные блестящие, с поволокой глаза. – Давайте знакомиться. Я – Шарлотта.

Глава 10

Я окинул взглядом барышню. На вид ей было примерно лет восемнадцать – тридцать. По нынешней моде они сейчас все белили лица для аристократической бледности, густо подводили глаза (чтоб было как у панды) и губы темным, а волосы укладывали так, что сразу и не разберёшь – девица это или зрелая женщина. Вот и Шарлотта была из таковых.

Хоть в комнате было хорошо натоплено, она демонстративно зябко куталась в какие-то бесконечные шали в многочисленных складках и рюшах, завитые волнами короткие волосы жирно блестели то ли от воска, то ли вообще – от бриолина, я особо не разбираюсь в этих бабских штучках-дрючках.

– Шарлотта, значит, – сказал я, и добавил, – и чем же вы, товарищ Шарлотта будете у нас заниматься?

– Я шансонетка! – кокетливо улыбнулась Шарлотта и выпустила струйку дыма. Курила она очень изящно, тоненькую папиросу держала за длинный мундштук и при этом отставляла мизинчик.

– Шансонетка? – вытаращился я.

Нет, я конечно всё понимаю, Агитбригада – это по сути живая газета, театрализованный разговор со зрителем на доступном ему языке, донесение антирелигиозной информации посредством ярких декораций и карнавального выступления. При этом использовались все возможные элементы эстрады и цирка – от хоровой декламации до сальто-мортале или даже танца апашей. Но шансонетка!

Насколько я знаю, комсомольские организации давно и прочно боролись с этим явлением, считая его мещанством и пережитком прошлого. А тут Гудков лично притащил шансонетку в недра Агитбригады! Упасть и не встать! Что-то, как говорится, в лесу большое издохло, не иначе!

Пока я отходил от удивления, шансонетка Шарлотта подставила пустой бокал Зёзику, который щедро плеснул туда шампанского, отпила немножко, а затем протянула мне:

– За знакомство! – сказала она с многозначительным придыханием.

– Ой, извините, я не пью, – ответил я и пояснил, – мал ещё.

Шарлотта капризно надула губки, но тут Гудков попросил:

– Шарлотта, ты же поёшь красиво, спой нам что-нибудь!

– Да, спой! – подхватил Гришка. – Душа просит!

– Пожалуйста!

– Спой!

– Просим! Просим! – отовсюду раздались пьяненькие возгласы.

Шарлотта для виду чуток смущённо поломалась, а потом сказала:

– Но я без музыки не могу.

– Будет тебе музыка!

– Какую музыку ты хочешь?

– Да хоть волынка!

Гудков сказал:

– А на гитаре можешь?

– А то! – томно ответила Шарлотта и повела плечиком.

– Щас будет, – пообещал Гудков, наткнулся взглядом на меня и велел, – Капустин, не в службу, а в дружбу, метнись за гитарой.

– Хорошо, – кивнул я и уточнил, – а где она?

– У Нюры была вроде, – задумчиво сказал Зёзик, – я видел, она после репетиции к себе забрала.

– Это я сперва забрала, а потом Клара её забрала, – ответила Нюра.

– Как Клара?

– Да ладно!

– Не может быть!

– А зачем ей?

– Никак петь собралась! – со всех углов послышалось пьяное ржание и подтрунивание над костюмершей.

– Сказала, что Зубатов её учить будет, – под общий смех пояснила Нюра, неодобрительно покачав головой.

– А то я смотрю, что-то он зачастил к ней, – хихикнул Гришка Караулов.

– Ну так за раз не научишь же! – конец фразы потонул в общем хохоте.

Хотя продолжение я не слушал – вышел в коридор. И направился к Зубатову. Моня увязался за мной. Енох остался там, подслушивать разговоры.

Не успел я дойти до двери Зубатова, как Моня, который успел смотаться на разведку, заявил:

– Его дома нету.

– А где он? – задумался я и спросил, – А гитара там есть?

– Подожди. Я сейчас, – велел Моня и опять просочился сквозь зубатовскую дверь. Невольно я ему позавидовал – хорошо иметь какую-то суперсопособность. Нет, так-то мне нарекать нечего, я сильно отличаюсь от большинства людей, но вот умел бы я проходить через дверь…

Мысли мои мечтательно запорхали в черепной коробке. Я представил, что бы я сделал, если бы умел проходить сквозь дверь. Наверное, прежде всего, нашел какого-то злого буржуя-эксплуататора и ограбил бы его. а лучше – дух, или даже трёх. На полученные деньги приобрёл бы себе автомобиль. Или даже два. Всегда хотел два. Один – красивый, спортивный, чтобы летал аж. А второй – бронированный джип, чтобы в таком, как в танке, можно было и на охоту на тигров не бояться ехать. А ещё прикупил бы остров где-то в центре средиземного моря. Хотя там движняк кораблей сильный. Может, лучше, где-нибудь на Мальдивах. Одного острова мне вполне хватит. Сколько там мне одному надо! Построил бы там себе замок...

Мои мысли самым бесцеремонным образом прервал Моня, как раз, как я представлял, как я загораю на своём острове в окружении трёх сисястых мулаток с упругими жопками.

– Нету гитары! – сообщил Моня.

– Интересно…

– Он, наверное, у Клары! – догадался Моня и сказал мне, – ты подожди, я быстро проверю.

И исчез.

А я остался стоять в коридоре и снова попытался вспомнить то ощущения, когда я на острове с мулатками, но Моня уже настрой капитально сбил.

– Да, он с Кларой, – вернулся Моня и отчитался. – И гитара там тоже.

– Что они делают? – спросил я, размышляя, не будет ли это чересчур, стучаться им.

– Ругаются, – ответил Моня.

– Ругаются? – удивился я, – ну ладно, сейчас посмотрим, чего они там ругаются…

Я подошел к двери Клариной квартиры и решительно постучал. Пару секунд ничего не происходило. Затем дверь рывком распахнулась и в проёме появилось недовольное лицо полуодетой Клары.

Увидев меня, она злобно прошипела:

– Явился не запылился!

– Что случилось, Клара? – спросил я.

– Сам полюбуйся! – вызверилась Клара.

– Я за гитарой, – торопливо ответил я и добавил, – меня Гудков послал. Сказал, срочно надо. Так что давай!

Клара хотела что-то язвительно сказать, но тут выскочил Епифан-Зубатов. Был он донельзя взъерошен. Голову втягивал в плечи. Зато в руках держал гитару:

– Держи, – ткнул инструмент в руки мне и хриплым шепотом сказал, – пошли отсюда! Только быстро!

– А что такое? – тоже шепотом спросил я, стараясь не обращать внимания на гневные выкрики Клары сзади.

Мы трусцой устремились подальше от Клариной квартиры.

– Задолбала она меня! – пожаловался мне Епифан-Зубатов.

– Да что случилось? – не мог понять я.

– Аппетит у неё слишком уж большой, не выдерживаю уже…

Я еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Аж остановился. А Епифан-Зубатов печально сказал:

– Ужас! Кошмар кошмарный! Я уже обратно в куклу хочу, Гришка.

– Но ты же, помнится, вполне себе прекрасно проживал с сестрой Марией Магдалиной и с сестрой Саламеей-мироносицей. Сразу с двумя. А теперь что не так?

– Не с двумя! – самодовольно хохотнул Епифан-Зубатов, – мимо меня ни одна симпатичная прихожанка там не прошла.

– Ну вот, – развёл руками я, – их у тебя сколько было? Пару десятков где-то. А тут одна только тощая Клара.

– Да то, что тощая – то ладно, я на её рожу и не сморю, – вздохнул Епифан. – А вот что она ненасытная, все соки из меня выпила. Нет, не могу я с нею больше. И не проси…

– Ну где ты там?! – дверь распахнулась и на меня уставилось пьяное лицо Гришки Караулова:

– Меня Гудков тебя искать послал…ик…

– Вот он я, – сказал я, – несу и гитару, и Зубатова.

– Я сам иду, – проворчал Епифан-Зубатов и вошел в дверь.

Я последовал за ними.

– Ну наконец-то! – проворчал Гудков и вручил гитару Шарлотте.

Та отпила из своего бездонного бокала и пробежалась пальцами по струнам. Зазвучала серебристая музыка и она глубоким хрипловатым голосом запела:

– Вот сейчас, друзья,

Расскажу я вам –

Этот случай был в прошлом году, –

Как на кладбище Митрофаньевом

Отец дочку зарезал свою…

Тфу, ты! – мне захотелось аж выругаться. Неужели Гудков позволит такую примитивную ерунду внедрить в репертуар Агитбригады?

Но, похоже, песня всем нравилась, потому что слушали её, затаив дыхание.

Особенно пожирал глазами Шарлотту Епифан-Зубатов.

К сожалению, я тогда не обратил на это особого внимания.

Когда мелодия умолкла, все, хоть и были изрядно пьяными, несколько мгновений сидели в полной тишине, осознавая и переваривая услышанное. Шарлота действительно оказалась незаурядно-талантлива. Она буквально заворожила, парализовала своим невыносимо серебристым голосом.

– Молодец! – первым отмер и похвалил Шарлотту Гудков, – красиво как спела!

– Замечательно!

– Чудесно!

– Браво! – раздались голоса агитбригадовцев.

Шарлотта буквально купалась в обожании, упиваясь всеобщим восхищением.

– Шарлотта, позвольте! – рядом с нею присел Епифан-Зубатов и, отобрав бутылку с шампанским, налил ей в бокал. И себе заодно.

– А нам?! – возмущенно воскликнула Люся.

– Держи, Зёзик! Вперёд! Поухаживай за товарищами барышнями. Не спи, казак! – Епифан-Зубатов ткнул бутылку обратно в руки Зёзику. А сам обернулся опять к Шарлотте и принялся поедать её многозначительным взглядом.

Та явно млела.

– Шарлотта… – глубоким грудным голосом промурлыкал Епифан-Зубатов. Сейчас он был похож на большого довольного кота.

– Мммм? – в ответ проворковала она.

– Может, на брудершафт? – заглянул глубоко в черные глаза Шарлотты Епифан-Зубатов. – Так сказать, за знакомство?

– Угу-ммм… – состроила глазки Шарлотта и смущённо зарделась.

Они выпили почти одновременно и смачно поцеловались.

И надо же было такому случиться, что именно в этот момент распахнулась дверь и вошла недовольная Клара.

И увидела.

И возмутилась.

Хотя это было мягко сказано. Очень мягко.

– Скотина! – заверещала она, схватила полотенце, которым Ззёзик тщетно перед этим пытался вытереть разлитое вино, и заехала этим полотенцем прямо…. правильно – по лицу Шарлотты (всё-таки даже в состоянии аффекта инстинкт самосохранения у неё не отказал и бить прилюдно по лицу тряпкой Епифана-Зубатова она не решилась).

Зато уж Шарлотте досталось так, что все содрогнулись.

– Коза уродская! Ах ты ж кикимора! Уродище! Ты куда свою губешню тянешь!

Она приговаривала и после каждого эпитета хлестала Шарлотту грязной тряпкой. Тушь у той растеклась, на выбеленном лице пролегли бурые пятна от вина, и сейчас она стала похожа на индейца Джо, вождя племени Пумпа-Юмпа в боевой раскраске.

– Отстань, дура! – Шарлотта попыталась оттолкнуть Клару, но только сильнее разозлила её.

Клара завизжала как свинья, когда её режут, и бросилась опять на Шарлотту. Она ухватила её за волосы и принялась таскать туда-сюда, норовя, чтобы лицо шансонетки попало в тарелки с салатами.

– Вот тебе! Вот!

При этом, что примечательно, никто из агитбригадовцев не предпринял никакой попытки их развести или хоть как-то спасти Шарлотту. Все уставились на это действо и как завороженные смотрели, словно в кино.

Шарлотта вяло пыталась отбиться, но у неё мало получалось, и сейчас она больше старалась уберечь глаза и лицо от соприкосновения с острой едой.

– Тварь! – завизжала Клара, схватила из рук Зёзика недопитый бокал и вылила всё содержимое на голову Шарлотте.

– Ещё хоть раз увижу! – прошипела она, схватив Шарлотту за волосы, – если хоть на пушечный выстрел к нему подойдёшь – я тебе вилкой глаз выколю! Поняла?!

– П-поняла, – запинаясь и размазывая слёзы, сказала Шарлотта.

– И так будет с каждым! – Клара окинула мрачным взглядом Нюру и Люсю и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

Несколько минут все сидели в полной тишине и прострации, нарушаемое только слабыми всхлипами Шарлотты.

– И что это сейчас было? Кто хоть что-то понял? – удивлённо прокомментировал ситуацию Жорж.

На следующий день, когда все ушли на репетицию, а я уже проснулся и собрался идти на рынок – кто-то тихонечко поскрёбся в дверь. Я вытянул шею и прислушался. Моня понятливо кивнул и пулей вылетел сквозь дверь. Через секунду он вернулся и сказал ехидно:

– Там твои шкеты.

– Отлично! – я встал и открыл дверь.

На пороге соляными столбиками застыли двое мальцов, немного испуганно глядя на меня.

– Заходите, – велел я.

– Сейчас они тебе вшей и гнид в квартиру нанесут, – прокомментировал Моня, неодобрительно качая головой.

– Но это же дети! – возмутился моментально появившийся Енох. – Они не виноваты, что им приходится жить в таких условиях!

– Вот когда Генка запаршивеет, то сразу поймёт, что это за дети! – не унимался Моня.

– А я тебе говорю…

– Тихо там! – шикнул я на призраков и дети, решив, что это им, испуганно вжали головы в плечи.

– Ну вот, детишек перепугал, – проворчал Енох, – им и так не сладко.

Я и сам уже это понял и поспешил успокоить ребят:

– Это я не вам, – пояснил я им, – у меня тут мыши под полом завелись, иногда шумят слишком громко, так я их голосом пугаю.

– Мыши, это ещё ничего, – серьёзно протянул чернявый парнишка, явно подражая взрослым. Вроде вчера он назвал себя Шпилькой, я точно не помню. – Вот когда крысы лезут – вот тогда плохо.

Второй шкет шумно вздохнул и в подтверждение закивал головой так интенсивно, что огромный, не по размеру, картуз практически свалился ему на глаза.

– Ты же Шпилька, да? – спросил я первого мальчика.

Шпилька смущённо зарделся и кивнул.

– Ну, рассказывайте, – сказал я и указал им на стулья.

– Да нет, дяденька, мы тут посидим, – застеснялся Шпилька, глядя то на свои грязные лохмотья, то на светлую обивку стула, а потом просто взял и сел прямо на полу.

– Ну давай, – не стал напрягать поучениями ребёнка я и тоже сел на полу напротив.

Второй ребятёнок остался стоять и я, погрузившись в историю, что рассказывал Шпилька, перестал обращать на него внимание.

– В общем, как ты и сказал, мы разделились. А я пошел посмотреть за торговыми рядами. Иду и вижу – Пиковая Дама по улице идёт. Я давай за ней…

– Кто идёт? – удивился я, даже не думал, что эти дети знакомы с классикой.

– Дык, Пиковая Дама! – нетерпеливо повторил Шпилька, – это барышня у нас такая, живёт в Свечном переулке, ходит вся в чёрном, и глаза у неё чёрные-чёрные, и, говорят, может даже с мёртвыми разговаривать.

Я невольно хмыкнул. Кто бы подумал.

– А как посмотрит – прямо страсть какой ужас берёт. Все боятся на неё смотреть, глаза сразу опускают. А я вот однажды на спор ей в глаза посмотрел! Да! Не побоялся! – похвастался Шпилька. – Кольцо колбасы потом выиграл. Ох и наелись мы тогда колбасы. От пуза!

Он мечтательно заулыбался, а у меня остро защемило в груди.

– Рассказывай дальше, – мягко направил я разговор в нужную мне сторону.

– Ну и вот! – запальчиво продолжил Шпилька, – я такой – шмыг за нею. Она не видит. Я умею ходить так, что меня никто и не увидит! У меня шаг тихий. Иду такой, значится, а она домой пришла и дверь сразу закрыла. Но меня за так не возьмёшь! Я на дерево влез и через окно смотрю.

Он многозначительно посмотрел на меня, ожидая реакции.

Я восторженно вздохнул:

– Ну ничего себе! Какой молодец!

– Вот то-то! – самодовольно молвил Шпилька, и продолжил, – Она на втором этаже живёт. Но я аж на самый верх влез такой и смотрю. Она сняла пальто, села за стол и давай карты метать. Страшно – жуть. Но я всё равно смотрю, как ты велел.

Шпилька посмотрел на меня триумфальным взглядом. Я поторопил его:

– А дальше?

– А потом к ней какой-то дядька пришел. Сел такой, значится, напротив неё. А она ему карты на стол мечет. Ворожит это она так. Мне Хома говорил. что она так, по картам этим, может всю судьбу наперёд посмотреть.

Шпилька завистливо вздохнул. Было видно, что ему очень хочется, чтобы Пиковая Дама ему всю судьбу рассказала.

– Шпилька, – сказал я, – зачем тебе знать судьбу? Тогда же жить не интересно будет.

– Зато я точно буду знать, пошамаю я сегодня или нет, – возразил мне пацан и я не нашелся, что ему на это ответить.

Рядом шумно вздохнул Енох.

– А потом что было?

Шпилька не успел открыть рот, как Моня издал предупреждающий выкрик:

– Генка, смотри!

– Я оглянулся – пока мы беседовали с товарищем Шпилькой, второму шкету, видимо, стало скучно, и он начал тихонько бродить по комнате. И дошел до того угла, где Мими обронила безголовую куклу, в которой раньше был Епифан. Причём в том углу валялся и сам кукольный трупик и отдельно голова. Так вот шкет этот, второй, нашел сломанную игрушку и попытался приладить голову обратно. И у него, как ни странно – получилось. И вот он сел играть с этой куклой, а тут появилась Мими…