Агент заговорщиков

1

ТЁМНЫЙ ВЕК

Книга 2

АГЕНТ ЗАГОВОРЩИКОВ

Да, товарищи-граждане, что ни говорите, а старушка Судьба такая затейница, так с человеками играет, что просто диву даёшься. Может подбросить к вершинам, а может и притвориться грозным атаманом, что «за борт его бросает в набежавшую волну». Впрочем, это, конечно, редкие эксцессы. А в массе своей человеческий рой дрейфует по воле рока, не слишком выбиваясь из «стройных рядов». Как некогда пелось в одной из шутейно-притчевых песенок моего родного мира: «положим, жил ты дворником. Родишься вновь прорабом, а после из прорабов до министра дорастёшь[1]»…

Мне пока что до министра — как до Марса, но определённый прогресс в общественном положении просматривается. Хотя что считать прогрессом — вопрос неоднозначный. Перед тем, как очутиться в этом ненормальном времени, жил я себе, как теперь понимаю, припеваючи, посещал лекции, периодически их прогуливая, в свободное время ездил на покопушки в степь, ища «артефакты» солдатского быта Второй Мировой и останки бойцов, попутно на практике изучая забытую историю войны. Может, это и не совсем нормальное увлечение с точки зрения «поколения жесть», а как по мне — всяко лучше, чем тупо «резаться» в компьютерные игрушки или сосать пиво на дворовой лавочке. В конце-то концов, интерес к той войне — семейная традиция: батя мой сам родился и вырос в послевоенном Сталинграде, где в те годы ещё тут и там гнилыми великанскими зубами щерились полуразрушенные обстрелами строения. После трёх лет «срочки» пошёл в военное училище, в родной Советской Армии заработал тридцать один годок «выслуги», контузию средней тяжести, язву желудка и какой-то экзотический подвид афганской лихорадки. Старшего сына Сашку, моего, значится, сводного брательника, тоже «наладил» по тому же пути, но дослужить Родине у брАтки не получилось: пришёл всеобщий карачун в исполнении господ Горби, ЕБН & company, и гвардии капитану Александру Белову пришлось обустраивать жизнь на «гражданке». Устроился, куда деваться, хотя и не без «приключений»: по зову души и за счёт личных сбережений, ездил добровольцем в Сербскую Краину, воевать за сербов. Когда я его спросил, а на фига, собственно? — ответил, что раз не случилось сохранить целой свою страну, то надеялся помочь спасти от развала братьев-славян. Не получилось, но хоть перед собой не стыдно. Поскольку дружно — не грузно, а врозь — хоть брось, вернулся Саня в наш Сталинград к семье (у нас дома город никогда «Волгоградом» не называли между собой, так повелось ещё от деда с бабкой, которые на этих улицах дрались с врагом, а после восстанавливали разрушенное по кирпичику. Ну, и пристрастился мой старший брат ездить по местам боевой славы, а как я подрос — так и меня с собой таскал. Причём мотивируя исключительно заботой о младшем братишке: «Этот балбес всё равно во всякие истории попадает, а при мне хоть под приглядом будет, да и полезным делом займётся». Так что копарь я, что называется, «олдовый»: с четырнадцати лет с прибором и лопатой подружился…

Ну, а мне вот послужить не довелось: молод ещё был ваш покорный слуга в момент окончания школы, так что под призыв не подпадал. Попал в ВУЗ, учиться, как принято говорить, «на манагера» и проучился аж до третьего курса.

Тем не менее, братец мой невольно оказался пророком: «в историю» я всё же попал… Причём в прямом смысле слова.

Хочешь верь, хочешь, не верь, но «не по собственному хотению, а только волею»… А чёрт его знает, чьей волею! Словом, очутился я как-то ни с того, ни с сего в самом настоящем Средневековье. Не, ребята, не в том, что нам в голливудском кино показывали, с блестящими рыцарями и прекрасными принцессами, а в простом, грубом и надёжном, как вот этот мой дорожный посох, Средневековье.

Рыцари тут, правду говоря, имеются, что есть, то есть. Лично знаком. Только ни фига они не «блестящие», хоть и не оборванцы какие. В смысле: куртуазности у дядек ни на копейку нету, если что не по ним — могут так откуртуазить, что костей не соберёшь. О наличии прекрасных принцесс ничего не знаю. Нет, конечно, раз где-то существуют короли — а они таки существуют — то и принцессы должны быть, в том числе и прекрасные: не может же быть, что в королевских семьях рождаются только мальчики или уродины! Однако находятся они от меня на таких расстояниях, что и смысла нет заморачиваться.

Тем паче, что свою «принцессу» я уже давно нашёл, и нашёл именно в этом, четырнадцатом столетии, причём под крышей собственного трактира.

Ну да, моего трактира. Волей-неволей, попав ранней весной в оккупированную монголами Богемию, я из обычного студента превратился в необычного бродягу. А как же: человек незнамо откуда, одет, с точки зрения местного населения совершенно по-идиотски, балаболит хоть и понятно в основном — спасибо учителям немецкого! — но с каким-то жутким акцентом, ни повозки, ни коня не имеет… Одно слово — бродяга!

Тем не менее, меньше, чем за год, мне удалось радикально улучшить своё положение в этом мире. Попав сюда не то, чтобы совсем уж «голым и босым», но никак не вписывающимся в местный «имущественный ценз», я сумел почти «на пустом месте» приобрести кое-какой капитал, создать в одном из ближайших к месту появления в этом мире чешских городов исправно функционирующую «точку общепита», обрасти связями, шо тот полевой коммутатор проводами и даже войти в местное «Движение Сопротивления».

Эге ж. Вот из-за этого, блин горелый, «Резистанса», и морожу сейчас морду лица под ледяным ветром, вместо того, чтобы спокойно стоять за стойкой в «Чаше и Кресте», наслаждаясь идущим от печки приятным теплом.

Ничего не поделаешь: настоятельные просьбы, если они исходят от определённых лиц, крайне желательно выполнять качественно и в кратчайшие сроки. Ну вот ей-богу: знал бы я декаду назад, с чем именно прибыли в моё заведение старые знакомцы: рыцарь Чернин и бенедиктинец отец Филипп — заранее постарался сделать так, чтобы они поискали-поискали Макса Белова, но так и не нашли… А я-то, дурная башка, обрадовался тогда, «поляну накрыл», сам к этим двоим «карбонариям» пристроился… Ну, а они, конечно, на правах «комсостава», меня и «озадачили» в лучшем стиле русских сказок. В смысле «пойди туда, не знаю куда, отнеси то, не знаю что»…

Одно радует: «Сопротивление» наше позаботилось, чтобы посланный далеко и надолго скромный трактирщик совершил путешествие во-первых, максимально быстро, а во-вторых, что немаловажно, относительно комфортно. Бенедиктинец вручил мне два разноразмерных кошелька с серебром и третий — с медно-бронзовой «мелочью» и заявил, что с уезжающим завтра с ярмарки торговцем всё уже обговорено, а моя задача — всего лишь с утра прибыть к городским воротам и занять своё место в санях.

Вы понимаете: они даже и не сомневались в моём согласии! И правильно.

В конце концов, с хозяйством моим в Жатеце ничего не случится, минимальный набор блюд Зденек — ученик мой — приготовить уже способен, да и Дашка, его старшая сестра, а, кроме того, моя невеста, — девушка серьёзная, за порядком приглядит.

Ну, а простому жатецкому трактирщику «родом из Царства Пресвитера Иоанна» придётся в меру скромных сил послужить славянскому делу. Потому-то я и еду сейчас, кутаясь в кожух и надвинув на самые брови войлочную шляпу с беличьим подбоем, в неизвестный мне доселе Пражский Град. Бок о бок со мной в кошевке дремлет земан Ян Жбан — мелкий дворянин из-под города Лоуни, что в дне пути от Жатеца.

Небольшого роста, жилистый, с иссечённым морщинами смуглым лицом, он внешне никак не соответствовал своему родовому прозвищу. Да, помню, здорово он удивился, когда в неурочную вечернюю пору в горницу маетка, где ужинали Жбан с сыновьями, караульный ввёл какого-то неизвестного парня, от макушки до каблуков обсыпанного снегом.

Положив ложку на край глиняной мисы, старый пан воззрился на нежданного гостя:

— Кто таков? С чем явился?

Соблюдая богемские правила приличия, отвешиваю поклон хозяину и чуть менее глубокий — остальным.

— Макс Белов, из Жатеца, вольный мастер, к услугам Твоей чести, шановный пан земан. Пан Павел Чернин просил узнать, поздорову ли живёшь?

— Здоров, слава Йсу! И ему вкупе с дядюшкой его того же желаю. Так и передай. Чего от старого Жбана Черниным позанадобилось? Ведь не просто так тебя ко мне послали-то?..

— Во веки веков слава! Просил меня пан Чернин показать одну вещицу, тебе известную да обговорить дело некоторое…

С этими словами я принялся рассупониваться, чтобы без помех залезть за пазуху. Краем глаза отметил, что двое младших Жбанов как-то напряглись, один даже как бы невзначай переместил руку вплотную к черенку лежащего на столе ножа. Странно, чего это они? Выуживаю приметный крестик, подаренный мне некогда рыцарем в память о его спасении от монгольского плена, стаскиваю через голову гайтан и протягиваю на ладони старому земану.

Тот принял распятие, по-старчески поднёс поближе к глазам, покрутил в пальцах, попытался согнуть… Выпрямился, глянул на сынов:

— Вот что, Франта, ступай-ка в гридню, пусть сменят караулы. Попутно кликни сестру, нехай угощенье подаст, бо человек с дороги! А ты, Карел, вели-ка Гонзику, пусть проверит копыта у коней, подковы новые поставит, да чтоб зимние! И, это, присмотри там за ним, чтобы этот пьяница ничего не напутал, не то кони обезножат!

Ни слова противоречия: видно, послушание привычно сыновьям старого пана Яна Жбана. Вытерли хлебом деревянные ложки, запили тот хлеб несколькими добрыми глотками пива, поднялись из-за стола. Поклонившись отцу, один за другим покинули горницу.

— Ну, коли явился от Чернинов, так скидай одёжину, да садись к столу. Ярмила вскорости снедать принесёт. Там и расскажешь толком, с чем прибыл-то.

Разместившись за солидным сосновым столом, я, наконец, приступил к делу, с которым был послан:

— Пан Ян, меня направили к тебе с тайным поручением, которое ни один из нас не выполнит в одиночку. По поручению вейводы Славянского братства, нам предстоит поездка в Прагу. Причём крайне желательно успеть оказаться там до Рождества.

— И на что мне сдалась эта Прага? Копыта коням через пол-страны бить, да людям задницы морозить? Нынче такие путешествия — дело затратное. Корм коням, да харчи самим, да за постой по дороге платить придётся: чай, не лето, в чистом поле не заночуешь. Да и дел у меня там никаких сейчас нету…

— Ошибаешься, пан Ян: есть у тебя дело в Праге. Дело важное и необходимое. Что до расходов, так братство об этом позаботилось, учитывая твоё не самое богатое хозяйство.

Сунув руку в карман моих защитных армейских штанов, надетых поверх местных суконных, я выудил здоровенный кошелёк, туго набитый серебряными монетами.

— Этого серебра хватит не только на поездку в Прагу и обратно, но и на найм отряда пехоты в сорок-пятьдесят копий. Таков приказ: собрать хоругвь копейщиков, так, чтобы на каждую дюжину молодых приходился хотя бы один опытный боец, за оставшееся до весны время обучить правильному строю и бою. А уж весной твои воины сами начнут учить новые десятки из хлопов и седлаков. Ты же, пан Жбан из Лоуни, станешь вейводой копейного полка.

— Хе, не забыли, значит, старого Яна, не забыли… Недаром во время оно я командовал хоругвями князя Владислава, да и Пястов… Что ж, коль такое дело затевается — значит, сдаётся мне, заполыхают вскорости огни на заставах и башнях?!

— Верно.

Вдруг лицо старого рыцаря омрачилось:

— Добрая весть. Але ж тебе-то зачем со мной ехать? Или доглядчиком приставлен? Так эдакого неподобства я не потерплю! — Грохнул он кулаком по столу. — Ишь, чего удумали!

В этот момент, распространяя аромат жареного мяса, в горницу вошла молодая женщина в наглухо повязанном чёрном платке, прижимающая к себе отпотелый керамический жбан, глиняную кружку и плетёную корзинку с выглядывающей ковригой хлеба.

Молчаливо поклонившись, поставила посудину с пивом в центр стола и протянула корзину умолкнувшему пану Яну. Тот, вынув висящий на поясе кривой нож, солидными ломтями нарезал хлеб, после чего вернул корзину. Женщина подала каждому из нас по здоровому ломтю хлеба с куском сыра, сдобренного ложкой поджаренного с салом лука.

Ещё раз поклонившись старому рыцарю, но не дождавшись от него никакой реакции, она тихонько удалилась, прикрыв за собой громоздкую дверь.

Я же поспешил рассеять неприятные подозрения хозяина маетка, не раскрывая, разумеется, подлинной задачи:

— Какой из меня доглядчик, шановный пан! Верить ли, нет ли — твоя воля, но у меня иной интерес имеется. Пока ещё зима не больно морозная стоит, а у людей по сусекам кое-что водится, нужно в Праге продуктов закупить, да в Жатец свезти. Сам знаешь: войско без продовольствия безо всякой битвы с голоду повымирает. Так если будет на то твоя воля, пан Ян, дозволь попутчиком стать? Для одного-то дорога зимняя опасна, да и веселее толпой ехать! А я, коль дозволишь, в пути до Праги буду пищу на всех готовить, не зря же неплохим куховаром считаюсь. Обузой не стану!

— Ну, смотри мне, а то ведь не погляжу… Дозволяю.

А теперь приступим к напитанию тела грешного! Благослови, Господи, день сей и пищу, тобою даденную! — Мелко перекрестившись, старый рыцарь, подавая пример гостю, запустил ложку в горшок с варевом…

[1] В.С. Высоцкий, «Песенка о переселении душ»

2

***

Через день, подготовив за сутки припасы, сбрую, оружие, коней и двое возков, мы выехали с гостеприимного маетка пана Жбана. Мы — это старый пан с младшим из сыновей, пятеро верховых кметей в лёгкой броне с копьями и пращами, и пара хлопов, исполнявших обязанности кучеров и рабочей команды одновременно. Ну и, разумеется, ваш покорный слуга, для всего отряда занявший место на «социальной лестнице» чуть ниже вояк, но значительно выше бессловесной «быдлоты». В попечении моём находился основной запас провианта, здоровый медный казан и два меха с мерзким на вкус и запах, но достаточно крепким вином, прихваченном в целях возможного обеззараживания воды. Вопреки местным традициям, пива с собою был взят лишь один бочонок, что мотивировалось спешкой и предстоящим недосугом.

Впрочем, «недосуг» не помешал нашей честной компании заехать в Лоуни, где Франтишеком Жбаном был отловлен местный ксендз, каковой волей-неволей согласился отслужить молебен о путешествующих, а главное — об их — то бишь нашем — благополучном возвращении.

Отстояв, сколько положено, в городской церкви, члены нашего отряда, наконец-то, выехали на пражский шлях.

И вот наконец, на одиннадцатый день после памятного визита в мой трактир рыцаря и монаха, мы приближаемся к бывшей столице Богемии. Увы, но после захвата здешних земель косоглазыми воинами Бату, единой централизованной власти тут не стало. Страна разделена между несколькими князьями, соперничающими между собой за получение от новых хозяев-захватчиков «ярлыка» на право представительства при ханской ставке и централизации сбора дани для монголов. Говоря откровенно, Богемии в этом мире ещё крупно повезло. С территорией соседней Польши завоеватели обошлись гораздо более жестоко: когда в 1245 году изъявившие незадолго перед тем покорность шляхтичи подняли традиционный рокош, — вот уж верно: «национальная польская забава», — монголы железной лавой прошлись по землям пращура Леха, изничтожая по пути всех мужчин и мальчиков, ростом достигших тележной чеки. Сколь-нибудь крупных городов и мощных замков от Сана до Одры попросту не осталось, от нашествия уцелели лишь затерянные в глуби лесов вёски и редкие маетки, до которых привыкшие к «оперативному простору» завоеватели попросту не добрались. Духовенство Польши, выступавшее в массе в поддержку антимонгольского рокоша, постигла та же участь, что и паству: множество ксендзов и монахов погибло, обитательницы женских монастырей стали ясырками. Огромное число поляков и лужичан бежали от «гогов и магогов» на земли Моравии, Богемии, Ганзы, Мадьярского королевства и Червонной Руси…

Так что славяне, как будто не было до этого тысячелетнего разделения, основательно перемешались между собой, вновь живя в единых границах надгосударственного образования, хотя и под властью злейших врагов.

Да что говорить: формально улусы прямых потомков Чингисхана до сих пор считались «находившимися под сенью Синего зонта Великого Хана», а вот по факту монгольские «самостийники» всё чаще самовольничали, в смысле выполнения ханских приказов из Ханбалаксуна… Ну, а сам «Великий хан», чьи основные воинские контингенты погрязли в перманентной войне в южных провинциях Китая и в Индии, уже не имел возможности подкрепить свои приказы копьями десятка-другого грозных туменов.

Потому-то руководство Славянского братства и питало надежду одержать победу в борьбе с монгольскими «самостийниками». Шансы невелики, но всё-таки они есть, если объединить силы различных княжеств и поднять на борьбу весь народ. А симбиоз традиционного для славян военного дела, боевых приёмов завоевателей и полупартизанской тактики до сих пор не покорённых крупных стран Западной Европы должен был оказать существенную помощь в этом деле.

Но для успешного начала освободительной войны необходимо прежде всего взять под контроль сколь-нибудь значительную территорию, для обеспечения материальными ресурсами, а также конским составом и людскими резервами. Покрытая десятками замков и укреплённых городов Богемия, имеющая за спиной горный массив Судет, занятый германским герцогством, которое так и не было захвачено монгольскими завоевателями, подходила для этой цели почти идеально.

В случае, если богемские повстанцы сумеют победить и удержать свою территорию, достаточно вероятным было присоединение к восстанию обоих словацких княжеств и карпатской Червоной Руси, где ещё не забыли славу борцов с батыевыми полчищами князей Даниила и Льва Галицких. Но, предвосхищая грядущий тезис вождя пролетариата «дайте нам организацию революционеров и мы перевернём Россию», руководство братства прекрасно понимало, что для освободительной войны необходимо заранее готовить военные кадры и оружие. Для того, чтобы ковать эти кадры, в прежнюю столицу Богемии и направлялся земан Жбан. На мою же долю выпала доставка запрещённого завоевателями вооружения.

Как можно вывезти через полстраны несколько десятков довольно-таки немаленьких арбалетов и полтысячи железных стрел-болтов к ним? На себе в открытую не унесёшь, на пару-другую мулов или лошадей — не навьючишь. Не дай бог нарвёшься на монгольский отряд, а того быстрее — заставу или разъезд одного из панов-коллаборационистов — и каюк!

Так что без маскировки тут никак не обойтись. Вот потому и было решено послать за оружием человека не только верного и ловкого, благо, таких в Жатеце и окрестностях было в достатке, но и нестандартно мыслящего, а кроме того — не вызывающего подозрений. Ведь с купеческим обозом такой груз везти опасно: ненадёжный там народ. Каждый торговец покрупнее давно себе охранный лист прикупил, а ездящие за границу отдельных княжеств — и пайцзу деревянную, а то и медную, на шее носит. Большое подспорье торговому человеку! Ну а те, кто ему такое подспорье выдал, не стесняются использовать купца как соглядатая…

А на зажиточного трактирщика, решившего прикупить в «мегаполисе» оптом продуктов и высококачественной посуды, никто не подумает. Что же до того, что данный мастер-кухарь прибился к попутному отряду едущего по своим делам земана, так ведь путешествие в одиночку зимой — довольно экстремальное занятие. Службы спасения 911 или МЧС в эти времена ещё не предусмотрено, а зимний шлях — совсем не то же самое, что автотрасса М6 «Москва-Волгоград»… Потому-то путешествие в составе вооружённой группы — пусть и на должности повара — гораздо предпочтительнее. Хоть и говорят, что под властью монголов почти прекратился дорожный разбой, но тут ключевое слово «почти». Одиночке и пары-тройки местных шишей[1] хватит за глаза, не говоря уже о волках, охотящихся по зимнему времени стаями…

Ну вот, накаркал.

[1] Шиш — разбойник, грабитель. В отличие от оперирующих в городах татей, шиши предпочитали разбойничать по лесным дорогам, не брезгая налётами на постоялые дворы и мелкие усадьбы

3

***

Выехав на опушку из очередного леса, маленький отряд резко остановился. Сын земана, ехавший в голове, развернул лошадь и подскакал к кошевке и потряс спящего Жбана-старшего за плечо:

— Просыпайся, отец! Неладное впереди!

Выбравшись из-под тёплой полости саней, мы со старым земаном, прихватив оружие, поспешили посмотреть, что случилось.

Впереди, действительно, было неладно. Шагах в шестистах на вершине холма, контролирующего подходы к прибрежной деревеньке из десятка дворов и ледовой переправы — явно построенной на месте брода — чернели обгорелые скелеты степняцких юрт. На грязном изрытом снегу тут и там валялись раздетые трупы людей и полудесятка мохнатых монгольских коней.

Множество отпечатков овечьих копытцев, людские и конские следы тянулись в разные стороны: одни ныряли в лес чуть в стороне от дороги, по которой мы ехали, другие — гораздо большим числом — уходили в сторону деревни и находящейся поблизости от неё переправы. Причём, в отличие от сгоревших юрт, в которых, судя по всему, размещался очередной монгольский ям, либо сторожевая застава при стратегически важном броде, ни один дом чешского поселения не пострадал от огня, да и трупов в зоне видимости не наблюдалось. Впрочем, точно также не наблюдалось ни дыма очагов, выбивающегося из-под стрех курных крестьянских халуп, ни какого-либо движения на единственной «улице», если можно так назвать пространство, отделяющее рассыпь тут и там раскиданных домишек от размежеванных полей. Не слышно было и звукового фона: ни голосов, ни мычания, хрюканья и блеяния скота, ни гусиного гогота (это в приречной-то деревне!), ни прочих стуков и тресков.

Непонятно…

Добравшись до сгоревшего становища, воины нашего отряда принялись за подробный «осмотр места происшествия». Вскоре отыскали с полдесятка тулов со стрелами, придавленный тушей коня малый монгольский лук, сломанную сулицу европейской работы. Больше всего удивили аккуратно поставленные на снег драные сыромятные постолы с засунутыми внутрь онучами. Моё недоумение рассеял молодой Франтишек, указавший на следы сапог на снегу и пояснивший, что не иначе, как один из налётчиков решил прямо на месте переобуться в свеженамародёренную обувку. А что тут такого? Обычные правила ведения войны в эти времена: «что спроворил у врага — то и твоё!»... А что вы хотели: даже в наёмных отрядах вейводы кметам выделяют лишь минимально необходимую сумму, всё нужное, включая оружие с доспехами, как правило, воины добывают своими силами.

Ничего не поделаешь: до настоящей, регулярной армии с её денежным довольствием и дисциплиной феодальному обществу — как до Сатурна на карачках…

После нападавших нашему отряду здесь разжиться особо нечем, и самое лучшее — в темпе исчезнуть, оставив минимум следов. Как поступают оккупанты всех времён и армий при нападении на их гарнизоны с попавшимися под горячую руку местными жителями — понятно. Не хочется стать прообразом для картины «Казнь заложников». Похоже, подобные мысли посещают не одного меня: кметы встревожены, поглядывают по сторонам с опаской. Жбан-старший возвращается к кошевке:

— Ну, что крутитесь, как слепнем в жопу укушенные? Тут люд богоспасаемый и без нас управился. Ну-ка, ходу, чтоб тымчасом за пять миль угнать. Гой-да!

Вновь захрустел снег под копытами и полозьями, забренчали металлом сбруя и стремена. На рысях проехали мимо опустевшей деревни, осторожным шагом миновали скользкий настил из веток и соломы, перемешанной с глиной, поверх речного льда, именуемый здесь переправой. Через полверсты натолкнулись на след, явно оставленный бежавшими жителями деревни: дохлую клячу, впряжённую в волокушу с кучей горшков и торчащей из этой кучи прялки. Видно, у хозяев по бедности не нашлось саней, нужных на зимнее время, вот и кинулись вывозить имущество тем, транспортом, какой был. Вот только «дизель» в одну лошажью силу «не потянул» и сдох в самом прямом смысле слова. Не повезло… Впрочем, раз у волокуши не заметно замёрзших хозяйских трупов, значит, всё-таки повезло: живыми ушли, следовательно. А что хурду-мурду бросить пришлось, так, пока голова да руки на месте, барахло новое всегда нажить можно.

Миновали волокушу не задерживаясь. Едем по следам беженцев. Что характерно: народ явно тащит с собой не только всякие горшки да инструмент, но и всю имевшуюся скотину. Не удивлюсь, что тех овец, чьи следы пестрят утоптанный снег, хозяйственные крестьяне прихватили на том же пожженном монгольском становище. Скоро Рождество, седлакам будет, чем разговеться. Если, конечно, не попадут под горячую руку карателей. А те-то точно должны появиться.

Когда зимнее солнце стало клониться к закату, отряд, так и не встретив никого из беженцев, свернул с укатанного шляха на боковую дорожку, которая спустя минут сорок привела нас к подножию пологого холма с возвышающимся за сосновым тыном трёхэтажным донжоном из камня и брёвен, окружённого хозпостройками.

— Тут мой свойственник живёт, пан Карел Влчичениш. Сына моего старшего крёстный. Отдохнём у него денька два, новости узнаем. А то ведь тут до монгольских улусов куда как ближе: пушта мадьярская, почитай, в седмице пути. Да и лошадям, как ни крути, роздых потребен.

— Как же так? Ведь нам в Пражском Граде быть нужно поскорее?

— Когда нужно будет, мастер Белов, тогда и доберёмся. Всё едино до Рождества мне людей в копейщики никак не собрать: вербовка — дело не быстрое.

У частокола засуетились фигурки стражников, торопливо закрывающих при нашем приближении тяжёлые створки ворот. Раздался хриплый рёв сигнального рога. Вскоре поверху тына то тут, то там заблестели шлемы на головах кметей и редкими зубьями поломанной расчёски выросли копья. Стоило нам подъехать шагов на сто пятьдесят, как со стены раздался зычный голос:

— Кто такие? Чего вам здесь надо?

Ян Жбан толканул меня локтем:

— Ну-ка, мастер, покинь сани-то. Говорить поеду, а ты не пан и не подпанок, потому и не нужно, чтобы тебя рядом видели.

Ладно. Мы не гордые… То есть гордые, но применяться к обстоятельствам и здешним порядкам всё равно приходится. Отстёгиваю полсть, закрывающую ноги и пол-туловища, уже привычно выскакиваю из кошевки, прихватив на всякий случай свой походный мешок.

Ноги сразу утопают в снегу почти до колен, и я тут же отстаю от отряда. Ну, да ничего: до укрепления осталось всего ничего, добреду.

Над тыном возле ворот выросла голова в отороченной рыжеватым мехом зимней шапке:

— Кого тут черхмант носит в эту пору? Назовись, кто такие, с каким делом приехали?

Один из наших бойцов заорал в ответ:

— Отчините ворота! Земан Ян Жбан с сыном Франциском изволит проведать пана Карела! Позовите же пана Влчичениша, пусть встретит тот кума своего!

— А сколько вас?

— Все тут, сами зрите: с хлопами десяток!

«Не понял? А меня что, не посчитали? Так ведь замковые ребята могут и паёк на меня зажать! Не, это не дело. Надо быстрее шевелить ногами, блин горелый!»

Вояки за тыном, видимо, посовещались с кем-то из начальства во дворе, но вместо того, чтобы широко распахнуть ворота перед гостями, запустили в нашу сторону камень из пращи. К счастью, тот не поразил никого из моих спутников, с силой пробив снег прямо меж передних копыт ближайшего к укреплению маштака. Похоже, это был аналог предупредительного выстрела. Вот только «стой, стрелять буду» никто крикнуть не догадался. Видать, местный «Устав гарнизонной и караульной службы» пока что не написан. Кстати, надо будет поинтересоваться этим вопросом, раз уж связался с вояками…

Тем временем застенный крикун решил окончательно убедить нас, что в здешнем замке гостям не рады:

— Езжайте прочь, нищеброды! Поищите своего Влчичениша среди нищих на паперти! Грозный Имрё-бек, владелец этих мест, дал ему возможность выбора: утопиться в реке или сдохнуть с голода! Ступайте, покормите этого голодранца плесневелой коркой, если она у вас, конечно, отыщется!

И не смейте отныне топтать земли Имрё-бека, иначе лишитесь ног, а может быть — и голов!

— Тьфу, мерзенный перемёт! — плюнул под ноги пан Ян. Это же надо, как всё нескладно выходит-то…

Потом, видимо, приняв решение, приподнялся и закричал:

— Эгей! А где сам пан Имрё? Хочу с ним поговорить по важному делу!

— Ищи — не сыщешь, земан! Грозному Имрё-беку других дел, что ли, нету, чтоб по зиме здесь скучать? Далеко он! Если и вправду дело имеешь — обскажи мне, я передам!

— То дело тайное! Не для твоих ушей, хлоп мадьярский!

И, обращаясь к отряду, земан Жбан скомандовал:

— Разворачиваемся! И — ходу отсюда, ходу, пока эти пёсьи сыны коней не заседлали! В лесу они нам не опасны: нам богемский лес — что дом родимый, а эти — находники пришлые!

Ох уж мы и тикали! Ей-же-ей, никогда в таком драпе не участвовал — ни в этом мире, ни в своём прежнем! Я едва успел вспрыгнуть на кошевку, растянувшись поперек полсти и явно крепко придавив земановы ноги.

Верховые на полном скаку перестроились на два микроотрядика, первый из которых умчал на расстояние метров сорока впереди санок, а второй, пристроившись вплотную в арьергарде, выполнял роль тылового охранения.

Спустя минуту великолепной скачки я уже напоминал сугроб, по маковку засыпанный искрящимся снегом, летящим из-под конских копыт. Совершенно непонятно, как я ухитрился не слететь под полозья на поворотах и не потерять на ходу походный мешок, в который вцепился до побеления ногтей.

Блин горелый! А куда рукавицы-то подевались? Так и поморозиться легко…

На полном ходу влетели под полог заснеженного леса.

Проскакав немного, мы остановились, чтобы провести небольшую «рокировку»: дружинники из арьергарда спешились, и кинулись подсекать боевыми топорами придорожное дерево, земан, предварительно согнав меня с саней, выудил из-под подстеленных в кошевку кусков войлока найденные на разгромленном становище лук с колчаном и, укрывшись за толстым стволом явно принялся настораживать оружие. Когда же он выбрался, аккуратно разматывая тонкий и длинный кожаный ремешок, мне стало ясно, что гранатные растяжки двадцатого века имеют весьма и весьма долгую «родословную». Думаю, будь это запретное во владениях монголов оружие у каждого из кметей, предполагаемой погоне пришлось бы несладко. Но — увы! Даже за прикосновение к луку кто угодно, кроме степняков, мог лишиться руки, а уж вражеским стрелкам кочевники и вовсе пощады не давали. Лук у них считался исключительно монгольской принадлежностью, и любой иноплеменник, посягнувший на владение им, подлежал каре. Тот же запрет коснулся и арбалетов: узкоглазые оккупанты прекрасно понимали, что лишенное по-настоящему дальнобойного оружия потенциальное войско взбунтовавшихся данников не имеет серьёзных шансов в полевом сражении против страшной «карусели» всадников в халатах и малахаях. Пока нападающие пробегут сотни три шагов, почти все они будут поражены стрелами, не сумев даже коснуться никого из новых «хозяев мира».

Тем временем Франтишек Жбан в паре с дружинником давно скрылись за поворотом, проверяя, свободен ли дальнейший путь. Возчики обоих саней, хлопы Эзра и Павел, пользуясь минутной передышкой, обтирали упряжных лошадей клочками сена и чистили их морды от инея и сосулек. Отчего-то мне это напомнило многократно виданные эпизоды из моей прежней жизни в двадцать первом столетии, когда пожилые дядьки вот с такими же сосредоточенными лицами протирали зимой стёкла своих стареньких «жигулей» и «нив»… И так стало тошно на душе — хоть на стенку лезь! Вот только стенки поблизости не заметно…

— Ты вот что, мастер Белов, не торчи пнём! — Деятельный пан Ян уже оказался рядом с кошевкой. — Сейчас дальше поедем, коли уж с ночлегом ничего не вышло, так ты полезай в сани с припасами, раз уж считаешься кухарем. Там сокирка про запас захована, так ты с неё паклю-то сними: не дай Святой Йиржи, наскочут мадьярские выкормыши, так чтоб хоть чем отмахаться было. Хотя проку от тебя, прямо скажу, в драке и никакого, але ж грех мне будет, если христианскую душу без оружья оставлю. Эй, Эзра! Макс с тобой будет, дашь ему пару шкур — прикрыться от ветра и пусть оружие возьмёт, я дозволил!

— Слухаю, ласкавы пан! — Склонился послушный слуга.

Мн-да, малясь обидно, конечно, ну да на обиженных, как известно, воду возят, а это — не мой профиль деятельности. Закинув заплечный мешок в сани к Эзре, принялся копаться меж тюков и мешков, пока не выудил со дна маленький топорик на метровой прямой рукояти, смазанный жиром и плотно обмотанный жгутами пакли. Средневековая консервация… Как говорит мой батя, оружье любит ласку, чистку и смазку. Вот чисткой мы сейчас и займёмся. Устроившись под овчинами в санях, освободил топорик от пакли и ею же принялся счищать щедро намазанный жир. Тем временем наша часть каравана, наконец, вновь тронулась в путь, стремясь нагнать ускакавших далеко вперёд разведчиков.

— А что, Эзра, похоже, наш пан земан не особенно ладит с новым владельцем этого замка?

— Это Имрё ни с кем не ладит. Одно слово — байстра.

— Но ведь здешним хозяином был кум пана Яна? Так куда девался-то?

— Да кто ж знает… Понадобилось тому Имрё это имение — он себе, видно, его и отхватил. А прежнего владельца — в три шеи согнал. С сынком нойона не поспоришь… Вот и сшед пан Влчичениш со своими людьми прочь. И где они сей день обретаются — лишь им самим, да Господу известно.

— Так кто такой этот Имрё-то, никак в толк не возьму? Пан Жбан говорит, что мадьяр, ты — что сын нойона. Откуда он в Богемии-то взялся?

— Так и есть. Мадьяр из монгольского семени. Шойжид-нойон его усыновил за храбрость в сражениях, хотя мог и за жестокость: в этом Имрё-бек ничем родичу не уступает. А Шойжида вся Богемия знает: страшный человек, не дай Господь перед ним провиниться, да и без вины с ним горя не оберёшься. Впрочем, что-то я слишком разболтался… Нужно будет — тебе паны сами всё расскажут, а не нужно — так и знать нечего.

Мн-да… Выходит, кум нашего земана в контрах с какой-то здешней «шишкой», имеющей у монгол «волосатую руку». А через это и мы под раздачу можем попасть, что ни разу не радует… И надо же было Жбану во всеуслышание палиться, кто мы да откуда. Если этот самый нойонов сын решит пакость сотворить, то координаты земановой усадьбы вычислить для него дело плёвое.

Нам-то что: пока в Пражске Место приедем, пока обратно доберёмся, да там не меньше пары недель, а то и месяц волонтёров в копейщики набирать придётся. А вот оставшимся в усадьбе под Лоуни Жбановым чадам и домочадцам может прийтись весьма кисло…

Возле неприметного свёртка с дороги на старую просеку в качестве регулировщика движения нас уже поджидал ускакавший со Жбаном-младшим кмет. Разумно: если углубимся в лес, то шансы укрыться от возможной погони резко увеличиваются. Аккуратно, стараясь не цепляться за заснеженные ветки, отряд свернул в сторону. Оставшийся воин, как я успел заметить, принялся заметать ветками следы копыт и полозьев. Впрочем, спустя минут десять он уже нагнал нашу маленькую колонну.