Агент ОГПУ и шалопай

Пролог

1. Правило Тютчева

«Мысль изречённая есть ложь», — заметил Фёдор Тютчев. Истинные чувства и мысли не должны быть высказаны вслух, считал поэт: «Слова искажают глубину переживаний, а мысли неуловимы и хрупки. Поэтому так важно беречь тайны своего внутреннего мира».

Продолжая тютчевское представление о сокровенности внутреннего мира человека, обозначим истинную индивидуальность героев романа буквой «альфа» с прибавлением имени: А-Клинов и А-Островский. В критических ситуациях альфа-частицы персонажей высказывают и отражают их истинные чувства и мысли.

Каждому из нас хорошо знакомы знаки и предупреждения, которые мы получаем в повседневной жизни. Сигнал, импульс, знак, поступающий от альфа-частицы к сознанию, а оттуда — к органам чувств и двигательным реакциям, слаб и тих. Часто его плохо слышно из-за гула пустозвонов, доброхотов и любителей покопаться в чужой жизни, поэтому случаются ошибки, просчёты и неудачи.

Для кого-то знак — предчувствие; верующий человек уверен: сигнал — от ангела-хранителя, агностики называют такие вещи интуицией.

Есть, конечно, и те, кого никогда и никакие знаки и импульсы не остановят, но здесь речь не о них — такие не в счёт!

Предчувствие, ангел-хранитель, интуиция и есть воплощённый в альфа-частице преданный и безотказный хранитель и попечитель живого существа.

Альфа-частица, о которой идёт речь, является уникальной характеристикой человека, и точного повторения её никогда не будет. Именно она и есть божественное, созданное по образу и подобию, а не бренное тело, разрез глаз или цвет кожи. В альфа-частице сосредоточены: духовность, нравственность, чувственность, справедливость и, самое главное, — любовь, которая аккумулирует в себе весь потенциал человека.

Альфа-частица многозначна: она ежедневно и ежечасно участвует в жизни человека, но сама по себе остаётся terra incognita, одной из загадок, на которую пока нет ответа.

Не исключено, что в отдалённом будущем приоткроется возможность заглянуть в неведомый мир других измерений. Тогда, смею надеяться, станут понятны её устройство, происхождение, смысл и сверхзадача.

Сокровенные мысли и чувства, откровения и переживания, которые испытывают герои романа в критических обстоятельствах, выделены курсивом. Также курсивом даны справки об участниках контрразведывательной операции «Маки-Мираж».

2. Внук и Дед

В юности Фёдор Клинов мечтал о карьере морского офицера, зачитывался историями о мореплавателях, а сочинение Чарльза Дарвина «Путешествие натуралиста вокруг света на корабле “Бигль”» было его настольной книгой.

Но не только интерес к морским приключениям послужил поводом считать Фёдора Клинова в одних обстоятельствах командором, а в других — шалопаем: всякий раз это зависит от обстоятельств, складывающихся на его жизненном пути.

Суровое детство военного времени и школа, не оставившие ничего светлого в душе, равно как и дурные поступки юноши в студенческие годы, укрепляли дух, ковали его волю, тем не менее шалопай в Фёдоре частенько преобладает над командором.

Преодолевая испытания, посылаемые судьбой и непростым характером, шалопай падал, но вставал и шёл вперёд. Не сдавался, а только крепчал, приобретал опыт, становился мудрее.

Врождённые свойства лидера, присущие непокорной натуре Клинова, умение заинтересовать и увлечь за собой людей органично уживаются в нём с необоснованным упрямством, легкомысленностью и чувственными увлечениями. Часто он одновременно и шалопай, и командор.

Непререкаемым авторитетом для Клинова является его дед — Леонид Островский, негласный агент и главное действующее лицо контрразведывательной операции «Маки-Мираж».

Внедрённый в японскую разведку, агент 21 много лет водил за нос самураев. В результате Япония — союзник фашистской Германии — так и не решилась напасть на Советский Союз с востока.

И не стоит удивляться: вместо награды за блестящую операцию Островский был репрессирован и осуждён.

Несмотря на то что живое и ежедневное общение деда и внука длилось всего десять лет, духовная связь между ними не прерывалась всю жизнь Клинова и продолжалась даже после того, как дед покинул этот мир.

Агент и шалопай исповедуют честь и достоинство, богатству предпочитают свободу и независимость, но и в нужде в услужение не идут и совестью не поступятся. Какие бы испытания ни посылает судьба, они знают: справедливость восторжествует. Именно эта вера остаётся крепким невидимым звеном, связавшим две незаурядные личности.

Часть I. Агент «21». Глава 1. Контрразведчик

Глава 1

Контрразведчик

«Наша профессия — в тени. И не потому, что она непочётна. Просто наш труд не афишируется. Часто наши победы и наши слёзы миру не видны. Геройство чекиста — не в единственном подвиге, а в будничной, напряжённой, кропотливой работе, в той возвышенно-значительной борьбе, не знающей ни передышек, ни послаблений, в которой он отдаёт всё, что имеет».

Начальник КРО ОГПУ А. Х. Артузов.

Беспрецедентная по своей дерзости, крайне рискованная контрразведывательная операция «Маки-Мираж» создала у самураев тот самый мираж — убедительную видимость военной мощи Советской России на Дальнем Востоке, где они встретят такой отпор, который приведёт Японию к неминуемому и окончательному поражению.

Поражает масштаб. С разной степенью посвящения в многоходовой операции участвовали Дальгосторг, Торгсин, генштабы РККА и ОКДВА, ОГПУ/НКВД, другие ведомства и организации, в которых лишь несколько лиц из руководства имели доступ к оперативному ведению операции. Резиденты в странах Юго-Восточной Азии, в том числе Зорге в Токио, выполняли отдельные поручения ИНО ОГПУ/НКВД, касающиеся операции «Маки-Мираж».

Благодаря успешной операции «Маки-Мираж», повлиявшей на ход мировой истории и растянувшейся на 13 лет, Великая Отечественная война началась в 1941 году, а не на три года раньше, и началась в европейской части страны, а не на Дальнем Востоке. В противном случае пришлось бы воевать на два фронта: и с Германией на западе, и с Японией на востоке.

Контрразведывательная операция «Маки-Мираж» является обязательным учебным материалом при подготовке специалистов Федеральной службы безопасности Российской Федерации, а некоторые методы ведения оперативной работы, использовавшиеся в «Маки-Мираж», и в настоящее время сохраняют гриф «совершенно секретно».

Путь в нелегалы

В конце 1926 года негласный агент разведотдела штаба 5-й армии РККА Леонид Островский выследил и ликвидировал в Маньчжурии подпольную фабрику фальшивых червонцев. Трое участников банды: Маклин, Билин и Шмид, он же японский резидент Янсен, с суммой в триста пятьдесят тысяч фальшивых червонцев были тайно переправлены на советскую территорию и переданы ОГПУ в Чите.

Фальшивомонетчиков и резидента расстреляли. За успешную операцию Островскому была объявлена благодарность председателя ОГПУ Менжинского и выдана денежная премия.

Розыск фабрики продолжался около полугода. Драгоман китайских войск Тан-цай, также агент ОГПУ, купил у сотрудника китайского штаба несколько фальшивых червонцев, узнал адрес, познакомился с Билиным и сообщил Островскому, который выступал в качестве организатора операции.

А в начале 1927 года сотрудник китайского штаба донёс на драгомана. Тан-цай и Островский попали под подозрение спецслужбы штаба китайских войск в Маньчжурии.

Предупреждённые связником, агенты ОГПУ той же ночью бежали в Читу. Арина, которой шёл четырнадцатый год, не раздумывая увязалась с отцом. Софья, жена Леонида, чтобы задержать преследователей, устроила засаду в доме и отстреливалась, пока не была смертельно ранена.

Леонид Островский родился в семье учителя в местечке Чаусы, Стародубского уезда Черниговской губернии. От трёх братьев и сестры смышлёный мальчик отличался необычайной живостью и сообразительностью. После сельской школы подростка отдали в ученики к сапожнику в Стародубе.

Стародуб как крепость впервые упоминается в «Поучении Владимира Мономаха» под 1080 годом. Во времена Батыева нашествия в XIII веке был уничтожен, в XIV оказался в Литовском княжестве, в состав Русского государства вошёл после победы Ивана III над литовцами в 1503 году.

В 1897 году в Стародубе (в настоящее время это Брянская область) насчитывалось 12000 жителей, работало несколько предприятий, прогимназия, устраивались ярмарки, действовала узкоколейка от станции Унеча до станции Стародуб.

Первого мая 1904 года ячейка РСДРП провела в Стародубе маёвку. К этому времени подросток возмужал, стал крепким мастеровым, живо интересовался развивающимися событиями в общественной жизни, проникся крамольными идеями социалистов-революционеров.

Между тем начиналась первая русская революция 1905 года. Стихийные волнения, нарастающие по всей империи, докатились до Стародубского уезда.

Надвигающуюся смуту могла бы предотвратить «маленькая победоносная война». Однако, произошло то, чего меньше всего ожидало правительство: смуту не остановили, а Русско-японская война была бездарно проиграна.

В середине 1904 года крепкого мастерового призвали в армию. Военная часть дислоцировалась в польских Кельцах. Полковой фельдфебель Щёлкин и фельдшер Гавринский, оба эсеры, сразу же обратили внимание на новобранца, и вскоре Лёня замелькал в казармах с листовками против царской власти и войны среди таких же наивных пехотинцев.

Но и политический сыск в армии, верой и правдой служивший империи, не дремал. Только-только агитатор начал постигать азы нелегальной работы, как был пойман с поличным и посажен на гауптвахту.

Щёлкин и Гавринский новичка не бросили: понимали, что за пропаганду в военное время парню грозит расстрел или каторга. Гавринский передал записку: «Не падай духом, выход есть – прикинься слабоумным».

Шла война, возможно, что Лёня мастерски сыграл роль сумасшедшего, а может быть, военным врачам было не до него. И симулянта отправили в Варшавский госпиталь, откуда через три месяца горе-агитатора препроводили в Стародуб и сдали под надзор жандармского отделения.

Из бурлящей Варшавы неблагонадёжный Лёня попал в неспокойный Стародуб, где был обязан регулярно отмечаться в полицейском участке.

Неожиданный арест, гауптвахта, надзор жандармерии - всё это обрушило и скрутило в жёсткий узел неиссякаемый оптимизм, сопутствовавший парню буквально до момента ареста. Да и арест сначала он воспринял, как некую игру.

Осознание опасности возникло не сразу. Только выйдя из жандармского отделения в Стародубе, его осенило: «Ведь всё это могло закончиться совсем по-другому». Он живо нарисовал картину расстрела и содрогнулся:

– Ну, нет, какой такой расстрел, не может этого быть, – мелькнула спасительная мысль.

– Может, и ещё как может, – спокойно возражал его хранитель и попечитель А-Островский, – расстреляют, закопают и забудут, у них это просто.

Потрясённый до глубины души, поднадзорный стоял недалеко от жандармерии, приоткрыв рот, и лишь заметив удивлённые взгляды прохожих, пришёл в себя и потихоньку двинулся в сторону дома родной тётки, у которой он жил.

Постепенно вновь и вновь прокручивая события в пехотном полку, и особенно предупреждения в жандармерии, обдумывая, мог ли тогда, в полку, поступить иначе, в нём зрело убеждение, что, скорее всего, нет, не смог.

Надзор и ограничение свободы никак не устраивали Леонида.

С трудом выдержав полгода, он тайно бежит в Забайкалье. Некоторое время скрывается в Чите, работает сапожником, но поскитавшись в чужом городе, наслушавшись про карательные меры против восставших, понимает: «Попал из огня, да в полымя», и решает: «Здесь оставаться нельзя, но и домой возвращаться опасно!»

В 1906 году, очертя голову, беглец махнул через границу в Маньчжурию на КВЖД, осел в Хайларе, где было относительно тихо. Некоторое время работал по сапожному делу, попробовал себя в коммерции.

Дальше – больше: освоился, расширил обувное дело, появился опыт операций с недвижимостью. Лёгкий на подъём, весёлый и ироничный, в обстановке свободного предпринимательства он легко заводил полезные знакомства, при этом был осмотрителен и осторожен.

Можно сказать: «Жизнь стала налаживаться».

В 1912 году произошло важное событие: Леонид женился. Его жена Софья, стройная шатенка, как и он, была родом из Черниговской губернии. А через год, в пятницу первого августа 1913 года в семье Островских родилась дочь Арина. До начала Первой мировой войны оставался ровно год.

К умеренной и благополучной жизни русского анклава Арина привыкла с малых лет.

Китайско-Восточная железная дорога являла собой не только железнодорожный путь, это огромная инфраструктура – заводы и шахты, больницы и школы, жильё и дома культуры, пароходы и линии связи, наконец, это русский мир, который мирно и дружно сосуществовал с коренным населением Маньчжурии – китайцами.

Занимаясь коммерческой деятельностью, Леонид распоряжался временем по своему усмотрению, много времени уделял дочери, с которой был нежен и заботлив.

Дочь со своими пустяками и детскими проблемами обычно обращалась не к матери, а к отцу, их отношения носили доверительный характер. Арина была очень привязана к отцу, а тот души не чаял в девочке.

Взаимную любовь, преданность и дружбу они пронесут через всю жизнь. С Соней же общительный Лёня жил мирно, но скучно.

Тем временем Российскую империю, мировую державу с промышленностью на подъёме, сильнейшей армией в Европе и непререкаемым авторитетом, обладающую самой обширной территорией в мире, втянули в войну.

Первая мировая война мощным лемехом распахала сложившиеся между государствами отношения, раскачала политические системы, одним махом изменила границы стран, попутно ликвидировала одни и создала другие. Война в корне и навсегда изменила весь мир. Её никто не хотел, и в войну не верили. Но по итогам исчезли: Австро-Венгерская, Германская, Османская и Российская империи.

Случалось, мировые страсти докатывались и до жителей КВЖД. Не миновали они и Леонида. Его молодая, исповедующая высокие идеалы, душа жаждала событий.

Проба сил в армии оказалась неудачной, но интерес к нелегальной работе не пропал, да и предвзятости не возникло. Напротив – теперь он стремился к опасной и захватывающей миссии нелегала. Если же к этому добавить недюжинные способности, то в общих чертах, сложились необходимые условия для становления разведчика.

Наш герой - успешный предприниматель, состоятельный человек, хороший семьянин посетил консульство на станции Маньчжурия, где в это время функции консула и одновременно резидента Госполитохраны (ГПО) Дальневосточной Республики (ДВР) исполнял Нейман.

Справка:

Нейман: 10.12.1898, с. Читкан, Забайкалье; 1916-17: рядовой Первой мировой войны; 1918-19: служил у Колчака, рядовой Белой армии в Чите, затем в дисциплинарной еврейской роте 2-ого Маньчжурского полка у атамана Семёнова; 1921-22: консульский сотрудник на станции Маньчжурия, резидент Читинского ГПО; 1927-28: уполномоченный контрразведки Читинского ОГПУ; 1930-32: резидент в Сахаляне, разработал ряд операций в рамках операции «Маки-Мираж»; 1933: командирован в Китай, затем на Ближний Восток; 1935: капитан ГБ. Арестован 23.02.1938. Расстрелян 21.09.1938. Реабилитирован в 1956.

Нейман оформил Островским советское подданство. Позже Леонид познакомился с Нейманом ближе, и резидент понял: «У этого мужчины в расцвете сил есть все необходимые данные для успешной работы нелегальным агентом».

«Эх, Лёня, Лёня! Знал бы тогда, – сожалел А-Островский – его хранитель и попечитель, – что тебя ждёт, не пошёл бы с распахнутым сердцем в консульство Советской России, торговал бы себе башмаками или недвижимостью. Своё дело, а не нравится – отправляйся в любую страну, только не оставайся здесь: плохо здесь кончится!»

А-Островский не мог изменить суровый план жизни, начертанный Создателем на обратной стороне его лба, поправки исключались.

А мужчина в расцвете сил и не задумывался, с кем ему: с красными или с белыми. Его недавнее прошлое – лишения, скитания и страдания – было политическим капиталом, и не использовать это было бы просто глупо!

В то же время для пятидесяти тысяч белогвардейцев, осевших в Маньчжурии и готовых с оружием вернуться на Родину, его капитал считался тяжёлым обвинением.

Для советской разведки коммерсант Островский явился просто находкой: он в нужное время оказался в нужном месте. Его вхождение в агентурную работу было быстрым и эффективным. Он был внедрён самым естественным и надёжным образом.

Бывало, подолгу находясь среди врагов, будь то в ресторане гостиницы «Сибирь» или в квартире резидента ЯВМ, где легко может проскочить неудачное дезавуирующее слово, и он будет разоблачён, Островский, приходя к себе в контору, в изнеможении падал на кровать совершенно без сил.

Работа агента требовала постоянного самоконтроля, при этом ему было необходимо всегда оставаться естественным. Риск выдать себя ненароком был всегда, поэтому воля Островского никогда не отдыхала и всегда была начеку.

Мало кому по плечу жизнь на острие бритвы.

Софья боялась нелегальной деятельности мужа, хотя, пусть и косвенно, но ей приходилось в ней участвовать.

Леонид часто отлучался и всё больше ночью. Нередко домой приходили незнакомые люди и о чём-то тихо говорили. Всё это раздражало и пугало Софью, потому что по своей натуре она была человеком замкнутым необщительным, склонным к меланхолии. Островский же слыл человеком компанейским и радушным.

Так и не найдя согласия, они прожили вместе, вплоть до побега отца с дочерью в Читу в начале 1927 года.

Читинское ОГПУ направило Островского в Никольск-Уссурийск к начальнику погранотряда Вершинину.

Существо его деятельности изменилось незначительно: уполномоченный разведотдела 58 погранотряда, а по легенде коммерсант продолжил выявлять и пресекать шпионов, отлавливать перебежчиков и контрабандистов, просачивающихся в Россию из-за кордона.

В Никольск-Уссурийске отец с дочерью прожили несколько лет. Арина окончила школу, поступила на восточное отделение факультета университета во Владивостоке, переехала в студенческое общежитие.Островский сблизился со своим наружным наблюдателем – Марией Фёдоровной Снегиревской, которая стала его женой, верным товарищем и коллегой по разведывательной деятельности.

Это была статная амурская казачка, с сыном Сергеем от первого брака. Маня – так впоследствии обращалась к ней Арина, невзлюбившая мачеху, прошла с Леонидом Ефимовичем трудный путь негласного агента, разделила с ним успехи агентурной деятельности, тяготы заключения в Бутырской тюрьме, невзгоды и бедность послевоенной жизни.

Опытного и авторитетного агента, уже хорошо знало руководство структурных подразделений ОГПУ в Хабаровске, Благовещенске, Владивостоке, Никольск-Уссурийске, Чите и доверяло совершенно секретные задания.

В 1930 году, когда начнётся активная фаза операции «Маки-Мираж», Островский станет её главным действующим лицом.

Одарённый от природы, остро чувствующий веяния времени, исповедующий справедливость и преданность своей стране, твёрдо верящий в правильность собственной линии жизни, Островский, оставаясь ключевым исполнителем легендарной операции «Маки-Мираж», будет умело сочетать талант разведчика и предпринимателя.

Он выше среднего роста, худощав, подтянут, высокий лоб, прямой нос, чёрные волосы. После сорока отпустит модную бородку, да так и не расстанется с нею до конца жизни. В молодости одевался аккуратно и без затей, мог надеть косоворотку с сапогами.

Однако со временем, и особенно в Торгсине, его костюмы и туфли становятся стильными и модными. Он элегантен, и это у него органично. Держится с достоинством, легко входит в доверие и располагает к себе деловых людей.

Общительный характер и торговое дело способствовали установлению широкого круга знакомств. У него сложились деловые контакты с самым разным контингентом. Прежде всего, это коммерсанты, далее — белые офицеры, представляющие профессиональный интерес для ОГПУ, конечно, враги — японцы, ну и американцы с англичанами в порту Сахаляна — куда же без них.

Японцам верить не стоит

То, что русский считает жалостью, японец считает глупостью: «Недобитый противник, оправившись, обязательно захочет отомстить. Тех, кто проявляет жалость и сострадание, они перестают уважать», – таково кредо японцев и сегодня.

С начала XX века японцы с жадностью смотрели на российский Дальний Восток, как на зону своей будущей оккупации. После поражения в Русско-японской войне у России отторгли южную часть острова Сахалин и часть КВЖД.

Новую попытку японцы предприняли в 1918 году. Они дошли до Байкала и удерживали эти территории в оккупации до 1922 года. Не отставали от японцев американцы и англичане, но злобой и ненавистью отличались «макаки» – именно так их называли в народе.

Подданные микадо зверствовали во Владивостоке и Хабаровске, сожгли 25 сел вместе с жителями, на треть сократилось население Забайкалья. Сожжённый в паровозной топке Сергей Лазо и вырванное сердце Виталия Бонивура – до такого могли додуматься только японцы.

Несмотря на провал авантюры с интервенцией, уже спустя год японцы, с тупым упрямством, взяли курс на подготовку к новой войне против СССР.

В январе 1923 года русские предложили японцам заключить пакт о ненападении. «Для этого ещё не наступило время», – высокомерно заявили самураи.

В 1927 году, когда премьер-министром Японии стал Гиити Танака – инициатор интервенции на русском Дальнем Востоке, японцы обнаглели ещё больше. Враг России и приверженец захвата русских земель, Танака так сформулировал свой стратегический меморандум:

«…Я считаю необходимым, чтобы императорское правительство повело политику с расчётом как можно скорее начать войну с СССР. Разумеется, нам нужно продвижение до Байкальского озера. Что касается дальнейшего наступления на Запад, то это должно быть решено в зависимости от дальнейшей обстановки, которая создастся к тому времени…»

Меморандум Танаки, кроме нападения на СССР, предусматривал установление мирового господства Японии и полное подчинение Китая.

В те годы Дальний Восток России представлял собой огромное неосвоенное пространство с незначительным промышленным и людским потенциалом.

Строительство аэродромов, фортификационных сооружений, оснащение погранзастав, формирование дивизий, оснащение военной техникой, танками, артиллерией, авиацией только начиналось. Дальний Восток не был готов к отражению агрессии со стороны Японии.

Маньчжурия, которая стратегически удобно вдаётся в советскую территорию, лучше всего подходила в качестве плацдарма для вторжения Японии в Россию.

Именно здесь, создав под своей эгидой государство «Маньчжоу-Го», у японцев работала сеть резидентур - японских военных миссий (ЯВМ), лагеря для подготовки диверсантов. Координирующим центром являлась ЯВМ в Харбине.

Город Благовещенск находится на границе с Китаем, которая проходит по реке Амур. На другом берегу маньчжурский город Сахалян (ныне Хейхэ), который в те годы превратился в главный центр японской разведки.

ЯВМ в Сахаляне, кроме руководителя резидентуры Миязаки, включала японских кадровых разведчиков под прикрытиями: напримерСугавара Кютаро, военный топограф, считался хозяином парикмахерской, офицеру разведотдела генштаба Квантунской армии капитану Кумазаве принадлежала гостиница «Сибирь».

Хитрый и энергичный, любитель выпить, Кумазава отлично владеет русским языком. В Сахаляне контролирует контрабандистов, у Миязаки он главный помощник по разведывательной работе на советской территории.

Вот к Кумазаве и должен был в 1930 году войти в доверие Леонид Островский – негласный агент и по «легенде» торговый представитель Дальгосторга.

Дело «Макаки»

22 октября 1922 года последний японский интервент покинул Владивосток и в тот же день на улицы города вступили войска Народно-революционной армии Дальневосточной республики (ДВР).

14 ноября парламент ДВР объявил на всём Дальнем Востоке власть Советов. На следующий день правительство РСФСР выпустило декрет о включении Дальнего Востока в свой состав.

ДВР являлась независимым государством, без намека на социализм, но де-факто - проектом Кремля.

«Довольно весёлая республика», так расшифровали аббревиатуру острословы того времени, весьма подробно описывая вакханалию, происходившую в ДВР, особенно в столице — Владивостоке, где засели дельцы, военспецы, интервенты, дипломаты со всего света.

Нравы в городе, по описанию неизвестного очевидца, царили те ещё:

«Этот окраинный город по обилию мундиров тогда был похож на военный лагерь. Кафе, притоны, бесчисленные спекулянты, торгующие деньгами обоих полушарий и товарами всех наименований.

Газеты восьми направлений. Морфий и кокаин, проституция и шантаж, внезапные обогащения и нищета, мчащиеся автомобили, литературная и прочая богема.

Напряженное ожидание то одного, то другого переворота. Парламенты. Военные диктатуры. Речи с балконов. Мундиры чуть ли не всех королевств, империй и республик. Лица всех оттенков, всех рас до американских индейцев включительно.

Белогвардейцы и партизаны, монархический клуб рядом с митингом левых. Взаимное недоверие. Американские благотворители. Шпики. Взлетающие на воздух поезда в окрестностях. Пропадающие неведомо куда люди…

Перенесите все это за восемь тысяч вёрст от Москвы, отдайте одну улицу белым, а другую — красным, прибавьте сюда по полку, по роте солдат разных наций, от голоколенных шотландцев до аннамитов и каких-то неведомых чернокожих — и вот вам Владивосток переходных времён».

Но уже в октябре 1922 года вслед за уходившими войсками японских интервентов и белогвардейцев, во Владивосток вступили передовые части Забайкальской дивизии.

На этом гражданская война и интервенция на Дальнем Востоке не закончилась. Белые во главе с Пепеляевым ещё действовали в Якутии и на Колыме во главе с Бочкарёвым. Только в конце 1922 года Бочкарёв был убит, а Пепеляев взят в плен.

Наконец в 1924 году от американцев был освобождён остров Врангеля, а в 1925 от японцев - северный Сахалин.

Завязка

Под шумиху и неразбериху отступающих интервентов несколько сотрудников разведотделов Народно-революционной армии (НРА) и Госполитохраны (ГПО) Дальневосточной республики (ДВР) и опытные разведчики штаба 19-ого корпуса 5-й армии РККА, каждый со своей легендой, в 1922 году ушли в Маньчжурию. Некоторые из них закрепились в Сахаляне.

Островский, в качестве секретного уполномоченного штаба 5 армии РККА, оставаясь жить в Хайларе, продолжал отлавливать и доставлять белогвардейцев на станцию Даурия. В то время начальником погранотряда там был Вершинин.

Летом 1924 года в Сахаляне открылось японское консульство с Симамурой во главе, у которого были давние доверительные отношения с руководителем Сахалянской ЯВМ Миязаки.

Вскоре Симамуру посетил высокий средних лет мужчина в потёртой шинели офицерского покроя. Представился Григорьевым из военной организации русских эмигрантов в Харбине. Сообщил, что во время войны (интервенция Японии в 1918-1922 гг.) служил при японском экспедиционном корпусе.

Справка:

Федичкин: 1902, д. Мерлёво Московской обл; На Дальнем Востоке окончил гимназию и учительскую семинарию; 1919: отказался служить в белой армии – попал в тюрьму, бежал, партизанил в Приморье, руководил агентурной сетью; 1923: уполномоченный КРО ОГПУ по Дальнему Востоку под фамилией Григорьев, оперативный псевдоним «Георгий», в ГПУ/ОГПУ с 1922 года. Дважды направлялся резидентом в Маньчжурию, где осуществил ряд важных вербовок; 1930: резидент в Харбине. На официальном приёме, его как советского офицера, опознал один из китайских генералов, и Федичкину пришлось нелегально покинуть Маньчжурию; 1931: в аппарате разведки в Москве; 1932: резидент в Таллине; 1934: помощник резидента в Варшаве; 1936-40: резидент в Италии; 1940-41: КРО НКВД; 1942-45: резидент в фашистской Болгарии; 1945-47: резидент в Румынии; 1951-55: резидент внешней разведки в Италии; 1957-77: преподаватель Краснознаменного института ПГУ КГБ; умер 28.10.1991.

После обстоятельного разговора и упоминания общих знакомых в Харбинской ЯВМ, Симамура рекомендовал визитёру обратиться к Миязаки, который с удовольствием примет военные сведения по советской стороне.

***

Сотрудники разведотделов НРА и опытные разведчики, осевшие в Сахаляне, потихоньку приспосабливались к непривычным условиям жизни.

В те времена китайцы, особенно в сельской местности не знали мыла, бани, не умели читать и писать. Они не употребляли молоко, мясо, у них не было привычного для русских, хлеба. В то же время обыденным считалась продажность чиновников, жестокость правосудия, междоусобные войны, азартные игры, наркотики.

Несмотря ни на что агентурная деятельность шла полным ходом.

В Сахаляне был завербован бродячий врач тибетской медицины Ван Вантун, оперативный псевдоним «Хан». С его помощью в секретариат Управления местного даоиня (губернатора) внедрили своего человека, через которого ОГПУ по ДВК стало получать входящую и исходящую документацию.

Весьма ценным с точки зрения разведки оказался перехваченный доклад Миязаки в Харбинскую ЯВМ «О положении в Амурском крае».

В сферу интересов ОГПУ вовлекли местного специалиста по внешней торговле Булгакова. Именно он сообщил установочные данные на заместителя Миязаки - владельца гостиницы «Сибирь», а на самом деле капитана разведотдела штаба японской армии Кумазаву.

В ведении капитана была сосредоточена контрабанда товаров по обе стороны Амура, главное же – сбор шпионской информации на советской территории через своих агентов.

Вербовка благовещенского непмана Будкова, имевшего обширные коммерческие связи в Маньчжурии, продолжалась с переменным успехом полгода. Пришлось обеспечить послабления в судебном деле, возбуждённом против него. Но и Будков, люто ненавидевший японцев, стал выполнять задания чекистов.

Управление ОГПУ по ДВК в Хабаровске, сообщило КРО в Амурский облотдел ОГПУ (г. Благовещенск), Давыдову:

«По достоверным данным, японская разведка через Сахалян получает шпионскую информацию. Несколько секретных приказов Сибирского военного округа переправлены Иваном Тимофеевым, жителем Благовещенска».

А через несколько дней, уже Давыдов получает записку от Георгия:

«В Сахалянской гостинице «Сибирь» в 5-ом номере живёт Давлетбей Тимиркеев, тридцати двух лет, крупный контрабандист. Некоторые жильцы его зовут Иваном. Тимиркеев подолгу живёт в гостинице, часто делает нелегальные ходки в Благовещенск».

Тем временем от Богданова — сотрудника ОГПУ по ДВК в Хабаровске, Давыдов в Благовещенске узнаёт, что:

«Центром японского шпионажа против СССР в среднем течении Амура является Сахалян. Главная сеть формируется вокруг гостиницы «Сибирь», каковую содержит японец Кумазава.

Главную роль у японца Кумазавы по шпионской работе выполняет Тимиркеев Иван, у него на связи до десяти агентов, бывающих на советской территории».

В ту же ночь в Благовещенске, недалеко от границы группа оперативников и пограничников засекли нарушителя границы, окликнули. Тимиркеев, отстреливаясь, бросился бежать, но был убит.

На следствие Евдокия Шапранская – боевая подруга Ивана Тимиркеева, выдала всех его сообщников. В обвинительном заключении указывалось:

«… Работая в пользу японцев, Тимиркеев собрал сведения по следующим вопросам:

- о передвижении войсковых частей Красной Армии,

- об охране границы, об Амурской военной флотилии,

- о формировании в Благовещенске отряда особого назначения,

- о борьбе ГПУ с распространением белой литературы…»

У Хабаровска и Благовещенска накопилось достаточно много настораживающей и тревожной информации о возросшем интересе японцев по военным вопросам на советской территории.

Самая активная ЯВМ в Сахаляне, руководитель Миязаки - офицер разведотдела штаба Квантунской армии. Миссия располагает сетью агентов для сбора военной и другой информации на советской территории.

Полученные сведения об активности японцев, ОГПУ по ДВК направило в Москву.

Решение Кремля

Москва. Кремль. Вечером 24 января 1924 года состоялось совещание у Сталина. В кабинете Дзержинский, начальник КРО ОГПУ Артузов. Поводом для срочного совещания стала совершенно секретная шифрограмма, поступившая за несколько часов до этого:

«На сопредельной территории СССР наблюдается крайняя активизация деятельности агентуры Японии. Перехваченные материалы подтверждают подготовку японцами диверсий на стратегических объектах по всему советскому Дальнему Востоку».

При этом в Москве понимают – ответить агрессору нечем: основные силы РККА сосредоточены в европейской части страны, переброска войск займёт время. Но если японцы перережут Транссиб, переброска станет невозможной.

Итогом кремлёвского совещания стало решениедезинформировать японцев о военной мощи России на Дальнем Востоке, ввести их в заблуждение, убедить разведку и военное руководство Японии в том, что нападение на Советский Союз неизбежно приведёт к поражению, и, если не сорвать, то хотя бы отсрочить начало войны.

Реализовать контрразведывательную операцию Москва поручает Полномочному Представительству ОГПУ по ДВК в Хабаровске.

И уже в июне 1925 года в Хабаровск и Благовещенск поступило поручение начальника КРО ОГПУ Артузова:

«Обращаю Ваше внимание на серьёзность разработки «Макаки». КРО ОГПУ просит обратить особое внимание на выявление связей японской колонии в Сахаляне с Благовещенском и Благовещенским районом. Наличие в Благовещенске ряда лиц, связанных с японцами, даёт основание полагать, что имеются ещё и невыявленные связи…».

Предлагая уделить самое пристальное внимание Сахаляну, Артузов считал, что именно там формируется центр японского шпионажа в советском Приамурье, подчёркивая при этом необходимость первоочередного изучения действительной сферы деятельности таких видных фигур местной японской колонии, как Миязаки и Симамура.

С ликвидацией резидентуры Тимиркеева завершился четырёхлетний этап по делу «Макаки» — так первое время агентурное дело называлось в оперативной переписке. Столь одиозное название — дань памяти японским зверствам, творимым на Дальнем Востоке во время интервенции Японии в 1918—1922 годах.

Таким образом, к 1930 году была создана надёжная база советской разведки в Приамурье. В Сахалянской колонии удалось выявить практически всех сотрудников японских спецслужб, а также контрабандистов, собирающих на советской стороне разведывательную информацию.

Пришло время для проведения с позиций ОГПУ по ДВК более крупных акций разведывательного характера против агрессивных самураев, которых история ничему не учит.

Перед дальневосточными чекистами стояла совершенно фантастическая сверхзадача: дезинформировать и таким образом создать у японцев тот самый мираж о военной мощи советской России на Дальнем Востоке, который заставит их отказаться от своих агрессивных планов — напасть на СССР.

Империя Цин, боксёры, Чан Кайши

В 1644 году Китай захватили маньчжуры, и до 1912 года страна, население которой по разным оценкам составляло 400 миллионов, находилась под властью династии Цин. Основные должности в империи занимали маньчжуры, китайцы же являлись гражданами второго сорта.

Тунгусо-маньчжурские народы: маньчжуры, эвенки (тунгусы), орочоны, удэгейцы, нанайцы — населяли земли восточной Сибири и Дальнего Востока, а также северо-восточного Китая. Антропологически они — ярко выраженные монголоиды.

За время существования империи Цин маньчжуры покинули Маньчжурию и расселились в Китае. Когда началось русское освоение восточной Маньчжурии, маньчжуров там оставалось очень мало, да и те подверглись китаизации.

В 1897 — 1901 годах по кратчайшему на Владивосток маршруту через Харбин Российская империя построила Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД).

А в 1898 году на севере Китая стихийно возникли отряды ихэтуаней, испытывающих острую неприязнь к иностранцам-миссионерам, а также к китайцам-христианам.

Это были беднейшие слои населения Китая, преимущественно молодое поколение, регулярно занимавшееся физическими упражнениями, напоминавшими кулачный бой. Европейцы прозвали их боксёрами, а восстание ихэтуаней — боксёрским восстанием.

Неприязнь очень беспокоила миссионеров в Пекине. Ситуация обострилась, когда ихэтуани-боксёры сожгли храм и школу русской православной миссии. Отец Сергий бежал в Россию.

Для наведения порядка в Китай (1900 год) прибыли первые части войск Российской империи, а в мае подошла эскадра европейских кораблей.

Ихэтуаней это не остановило, и они двинулись на Пекин; императрица Цыси поддержала повстанцев и объявила войну союзным государствам.

В ночь с 23 на 24 июня 1900 года по всему городу началась резня христиан, получившая название «Варфоломеевская ночь в Пекине». В июле китайцы обстреляли Благовещенск, в августе началось наступление на Пекин коалиционных сил.

Тем временем на севере Маньчжурии продолжались бои. В сентябре 1900 года Российская империя начала, а в октябре полностью оккупировала Маньчжурию.

В 1902 году Россия и Китай подписали мирный договор, по которому российские войска должны были покинуть Маньчжурию, а империя Цин обязывалась соблюдать определённые условия в регионе, выдвинутые русскими.

Согласно русско-китайской конвенции, Российская империя арендовала на 25 лет Порт-Артур вместе с Ляодунским полуостровом с прилегающими островами и получила право пользования КВЖД, проходящей по маньчжурской территории, укрепила военный Порт-Артур и построила коммерческий порт Дальний, которые были соединены железной дорогой с КВЖД.

В 1903 году Россия учредила в Порт-Артуре Наместничество Дальнего Востока. Царское правительство планировало реализовать проект закрепления Маньчжурии как «Желтороссии», основой которой должны были стать Квантунская область, полоса отчуждения КВЖД, казачье войско и заселение русскими колонистами.

В это же время на Маньчжурию претендовала Япония, но Российская империя отказалась вывести оттуда войска. Всё это повлекло за собой Русско-японскую войну, театром действий которой стала южная Маньчжурия до Мукдена.

По итогам Русско-японской войны был заключён Портсмутский договор, по которому Ляодунский полуостров c Квантунской областью и КВЖД от Чанчуня до Порт-Артура отошли к Японии.

Тем временем движение ихэтуаней против маньчжуров сменилось войной за создание китайского государства, более того, за включение в его состав Тибета, Монголии и даже Маньчжурии.

В условиях нестабильности империи Цин малонаселённую западную Маньчжурию начали интенсивно осваивать японцы.

В конце 1911 года в Китае началась Синьхайская революция, приведшая в 1912 году к свержению маньчжурской империи Цин и созданию Китайской Республики.

В 1924 году между СССР и Китаем были установлены дипломатические отношения, при этом КВЖД признавалась совместным советско-китайским коммерческим предприятием.

В Китае в это время продолжалась гражданская война. На юге страны с центром в Кантоне действовало правительство Гоминьдана, возглавляемое Сунь Ятсеном.

В марте 1925 года, после смерти Сунь Ятсена, сменивший его Чан Кайши начал поход на север с целью захватить Маньчжурию; одновременно резко активизировались антисоветские провокации Китая и белогвардейских формирований на КВЖД.

Конфликт на КВЖД

В апреле 1927 года Чан Кайши разорвал союз с Китайской коммунистической партией (КПК) и начал массовые репрессии против коммунистов. В ответ КПК при поддержке Коминтерна попыталась вооружённым путём захватить власть.

11 декабря 1927 года восстала Кантонская коммуна, но не сумела развить успех и в течение нескольких дней была жестоко подавлена.

Сторонники Чан Кайши сочли советских дипломатов причастными к подготовке переворота и 13 декабря 1927 года, ворвавшись в здание генерального консульства СССР в Пекине, арестовали всех советских и китайских сотрудников.

14 декабря 1927 года Китай разорвал дипломатические отношения с СССР, однако окончательного разрыва не произошло.

Командующий войсками в Маньчжурии Чжан Сюэлян захватил контроль над КВЖД, являвшейся совместным советско-китайским предприятием. В то время прояпонская Маньчжурия фактически оставалась под его контролем.

Так на КВЖД в 1929 году назрел острый военный конфликт.

Свои основные силы ОГПУ по ДВК переключило на защиту КВЖД. Японцы из Сахаляна бежали и укрылись в Благовещенске.

Летом 1929 года в ответ на захват КВЖД Особая Краснознамённая Дальневосточная армия под командованием Блюхера разгромила войска Чжан Сюэляна.

ОКДВА — Особая Краснознамённая Дальневосточная армия — формирование Красной Армии в 1929–1938 годах. Являлось объединением уровня военного округа и подчинялась непосредственно центральным органам управления РККА.

В декабре 1929 года был подписан Хабаровский протокол, по которому конфликт был прекращён, а статус КВЖД восстановлен.

Генеральным управляющим дороги советское правительство назначило Рудого, КВЖД вновь признавалась совместным советско-китайским предприятием.

В период конфликта на КВЖД ОГПУ по ДВК в Хабаровске, Благовещенске и в других городах края временно пришлось сменить приоритеты в деятельности.

Обстановка того времени характеризовалась как антисоветская. В этих условиях осложнилась и снизилась активность работы по агентурному делу «Маки» (так более благозвучно стала называться разработка «Макаки»).

Внедрение

Весь 1929 год, пока на КВЖД продолжался конфликт, ОГПУ по ДВК в координации с ОКДВА сосредоточило свои подразделения на борьбе с войсками Чжан Сюэляна и, конечно, активность по делу «Маки» пришлось снизить.

Но, как только был подписан «Хабаровский протокол», КВЖД заработала в штатном режиме, Терентий Дерибас, заступивший в должностьПолномочного представителя ОГПУ по ДВК в декабре 1929 года, уже в январе 1930 вплотную занялся делом «Маки».

Справка:

Дерибас: 1883, Екатеринославская губерния; 1907: реальное училище в Кременчуге; состоял в РСДРП, был арестован, совершил побег, перешёл на нелегальное положение; 1907-11: снова арестован, находился в ссылке; 1918-20: возглавлял политотделы дивизий, армии, воевал против белоказаков и белочехов; 1920:начальник секретного отдела ВЧК-ГПУ; 1923:пресекал в Одессе деятельность коррупционеров в ОГПУ; 1929: ОГПУ/НКВД по ДВК, член РВС ОКДВА, член коллегии ОГПУ СССР; 1935: комиссар ГБ 1 ранга, участник операции «Маки-Мираж». Арестован 12.08.1937, расстрелян (по 1-й категории) 27.06.1938, реабилитирован в 1957.

Японцы Сахалянской ЯВМ, бежавшие в Благовещенск в период боевых действий на КВЖД, вернулись в Сахалян и снова взялись за старое – копать под советскую Россию: засылать контрабандистов со шпионскими заданиями, искать коллаборационистов, готовых за деньги служить самураям против России.

С делом «Маки» в общих чертах Дерибас был знаком ещё в Москве, считал, что пришло время придать новый импульс перспективной разработке, определённой Кремлём в 1924 году.

В апреле 1930 года, по делу «Маки» Дерибас пригласил двух своих заместителей: Барминского и Западного, сотрудника КРО, только что вернувшегося из Сахаляна Минковича, а также Давыдова из Амурского облотдела ОГПУ в Благовещенске. На совещании было принято решение: в ОГПУ создать ИНО, активизировать дело «Маки», на нелегальную работу в Сахаляне командировать Неймана.

Для выполнения особо важной миссии по дезинформации японцев о военной мощи России на Дальнем Востоке и внедрения в Сахалянскую ЯВМ, самой подходящей кандидатурой был признан Островский.

При этом учли, что коммерческой деятельностью в Маньчжурии он занят с 1906 года, что примерно одних лет с Кумазавой, и что когда-то состоял в партии эсэров.

По легенде он будет торговым агентом Дальгосторга по приграничной торговле. В оперативной переписке Островский получил псевдоним «Летов».

В первое время жить Летову предстоит в Благовещенске, позже он откроет контору Дальгосторга в Сахаляне и ему понадобится помощник.

Так началась активная фаза контрразведывательной операции «Маки» только теперь агентурное дело стало называться «Маки-Мираж».

Мария Фёдоровна переехала в Хабаровск, а Леонид Ефимович, распрощавшись с родными, отправился в Благовещенск, где для него уже была подобрана квартира.

В Сахаляне Летов стал появляться с апреля 1930 года. Внимательному наблюдателю было видно, что он не местный, в возрасте, как ни как перевалило за пятьдесят, в очках, с бородкой, выше среднего роста, сутуловат, но энергичный и общительный.

Владея китайским языком, он свободно пересекает границу и разъезжает по торговым делам, налаживает контакты, ведёт переговоры по закупкам с иностранными компаниями, его уже знают англичане и американцы в Сахалянском порту.

Обедает представитель Дальгосторга в ресторане гостиницы «Сибирь», ужинает, как правило, в ресторане «Риони». Он намеренно и расчётливо находится на виду, ведёт себя так, чтобы нужные ему японцы из ЯВМ сами вышли с ним на контакт. Но те, тоже не простаки — не спешат, хотя быстро устанавливают за ним наблюдение.

Всё это агент подмечает, но, как и японцы, не торопится: «Созреют, никуда не денутся, рано или поздно выйдут на меня». Он уже не раз замечал внимательный взгляд пожилого человека кавказской внешности, который частенько встречался ему на пути.

Как-то вечером, в ресторане «Риони», к нему за стол подсел тот самый пожилой. «Видимо, грузин, — решил агент».

– Добрый вечер, уважаемый, вижу, не первый раз обедаете в нашем ресторане, как вам наша кухня?

– Мне подходит, готовят вкусно.

– Благодарю вас, приятно слышать похвалу от европейца, кстати, ресторан принадлежит мне. Позвольте представиться: «Князь Перетинава Григорий Константинович».

– Очень приятно, князь, – улыбнулся торговый агент. – Островский Леонид Ефимович, – в свою очередь представился посетитель.

– К нам по делам? – поинтересовался хозяин ресторана. – Вы угадали, князь: «Торговля — кого выручит, а кого и выучит!»

Островский достал из пачки сигарету, князь услужливо высек огонь из зажигалки, поднёс гостю, тот поблагодарил, Перетинава тоже закурил. Помолчали, затушили сигареты, гость поднялся из-за стола.

– Благодарю за ужин, господин Перетинава и желаю здравствовать.

– Всегда буду рад видеть Вас, господин Островский, у нас в «Риони».

С тех пор, периодически ужиная в «Риони», к нему иногда подсаживался Перетинава, заводил беседу на общие темы, интересовался, откуда гость, Островский обычно был приветлив и любезен, но в разговорах был уклончив и лаконичен.

Однажды, уловив, что гость в благодушном настроении, князь, поставив на стол бутылку водки и оглянувшись на посетителей за соседними столиками, заговорил приглушённым голосом.

– Сдаётся мне, господин Островский, что вам как деловому человеку, не помешал бы дополнительный заработок.

Перетинава разлил водку по рюмкам, они чокнулись, выпили, торговый агент, поставил рюмку, внимательно и даже несколько иронично, посмотрел на князя.

– Что скажете, уважаемый?

– Скажу, князь, что от дополнительного заработка разве что дурак или ленивый откажется, только хорошо бы знать какого рода такой заработок, а то ведь, как бы чего не вышло.

– Есть интересное предложение и совсем безобидное, тем более что вы свободно пересекаете границу по обе стороны Амура.

– Вот оно что, – торговый агент рассмеялся, – я, князь, контрабандой не занимаюсь, а если серьёзно – не на того напал.

Перетинава смутился и поспешно возразил: «Наверное, уважаемый, я неправильно выразился, никакой контрабанды».

Но Островский уже встал, и не попрощавшись, вышел.

«Пока всё идёт так, как задумано, – рассуждал Островский, медленным шагом направляясь к переправе. – Пусть князь понервничает из-за неудачного разговора. Ему же отчитываться перед японцами».

Со слов Минковича (псевдоним «Демьян»), Летов с первых дней в Сахаляне знал, что у Перетинавы кличка «дядя Гриша», он на посылках у Кумазавы. – Видимо японец требует наладить со мной контакт. Тут главное не соглашаться сразу, проявлять осторожность, пусть думают, что я побаиваюсь!»

С того неоконченного и даже неудачного для князя разговора, прошёл месяц. И вот как-то, когда торговый агент шёл мимо «Риони», Перетинава, явно ожидая, окликнул его.

– Давно не заходили, господин Островский, а у нашей кухни как раз сегодня амурский осётр, не хотите ли отведать?

– Осётр, говоришь, – Островский по-приятельски перешёл на «ты», тем самым смягчив неловкость давнишнего разговора, – не откажусь. Вы, сударь, затронули моё слабое место – люблю рыбу, а уж осётр – это же изысканное блюдо!

На этот раз Перетинава пригласил Островского в отдельный кабинет, где был сервирован стол на двоих. Он что-то пошептал официанту, сам сел напротив гостя, предложил сигареты «Camel», поднёс зажжённую зажигалку, одним словом был сама любезность.

Официант расставил закуску и ушёл. Князь наполнил рюмки.

– Ваше здоровье, господин Островский!

– Можно и проще, если не забыли, меня зовут Леонид Ефимович, а вы – Григорий Константинович.

– Конечно, конечно, – Перетинава, аж засветился от удовольствия, считая, что выполнение задания Кумазавы у него в кармане.

Официант принёс и поставил на стол супницу, открыл крышку и по кабинету поплыл аромат ухи.

– Отменный запах, давненько не пробовал ухи из осетра, – Островский был в настроении.

– Предлагаю выпить под амурского осетра и Перетинава пополнил рюмки.

– С удовольствием, Григорий Константинович, уха в вашем ресторане – царская!

После ухи был подан запечённый осётр с острым соусом. Ужин в «Риони» удался.

Довольный представитель Дальгосторга вальяжно откинулся на стуле, достал сигарету, прикурил, а грузинский князь решил, что наступил самый удобный момент для серьёзного разговора.

– Леонид Ефимович, если не возражаете, хочу напомнить наш разговор между нами некоторое время тому назад.

– Как же, помню, но я тогда предупредил, что контрабандой не занимаюсь.

– Это я запомнил, уважаемый, то, о чём я говорил, не связано с контрабандой, я тогда неправильно выразился.

– Тогда, князь, скажите, с чем связано ваше предложение?

– Для серьёзного разговора, Леонид Ефимович, вам надо поговорить с моим хорошим знакомым и, если вы не возражаете, такую встречу я устрою.

– Ну, что же, после такого ужина, трудно с вами не согласиться, князь.

Встреча с «хорошим знакомым» князя состоялась в отдельном кабинете ресторана гостиницы «Сибирь».

За накрытым столом расположился лысеющий мужчина в возрасте. «Точно японец, – определил Островский, – не из простых, хитрый, внимательный азиатский взгляд. Держится с достоинством, чёрный костюм с галстуком подчёркивают уверенность во всём его облике».

Перетинава, подобострастно поклонился хозяину «Сибири» и тотчас исчез.

Японец представился, Островский назвал себя, отметил, что Кумазава неплохо говорит по-русски, примерно одного с ним возраста.

После ничего не значащих общих мест, обычных для первого знакомства, японец спросил откуда Островский, кто по специальности, где жил и работал, поинтересовался семейным положением.

Расспрашивая визави, он так увлёкся, что смог остановиться, лишь заметив скептическое выражение лица представителя Дальгосторга, особенно насторожила японца ироничная усмешка, которую Островский даже не скрывал.

– Вас удивили мои вопросы, господин Островский? – Или я что-то сказал смешное?

– Ваши вопросы, господин Кумазава, напомнили один момент из моей далёкой юности, тогда на допросе в жандармерии мне задавали очень похожие вопросы. Вот это меня и рассмешило.

Японец смешался. Он не ожидал такого поворота разговора, спесь, как ветром сдуло, и он торопливо заговорил, опасаясь, что Островский встанет и уйдёт. Он менялся прямо на глазах, при этом понял, что его высокомерный тон может испортить всё дело. А дел, в которых Кумазава планировал использовать Островского, у него было много.

– Я деловой человек. Князь Перетинава передал мне, что вы не прочь дополнительно заработать. Я мог бы предложить вам работу.

– Если можно, расскажите поподробнее о том, что за работа, в чём конкретно она будет заключаться, каким будет вознаграждение. На лице торгового агента играла всё та же насмешливая улыбка.

– Вам будет нужно выполнять некоторые поручения.

– Даже если они будут квалифицироваться, как антисоветские?

– К чему такая щепетильность, Островский-сан? Вы ведь когда-то состояли в партии эсеров.

– Было дело, состоял, но теперь всё быльём поросло.

– Но вы и сейчас не любите советскую власть.

– Власть – не девка, люблю или нет – кому какое дело.

– С вашей помощью мы могли бы разыскивать таких же, как вы, людей, которые хотели бы переехать в Маньчжурию.

– Кумазава-сан, я вам ничего не обещал, а вы мне уже рассказываете, что я должен делать.

– Вам нечего бояться, наоборот, вас ждёт хорошее будущее, лучше, чем в России. Скоро в СССР произойдут важные события, будет военный переворот, власть сменится, и Япония в этом примет участие.

– Ладно, чёрт с тобой! – воскликнул представитель Дальгосторга, хлопнул ладонью по столу так, что на звон посуды прибежал официант.

Неожиданный жест Кумазава принял за согласие, разлил водку себе и Островскому:

– Выпьем за наши успехи!

– За наши джентльменские соглашения, Кумазава-сан, а теперь спасибо за компанию, мне пора домой.

В состоявшемся разговоре столкнулись две позиции: опытного Кумазавы и хитрого Островского. Леониду Ефимовичу важно было не соглашаться сразу, но и не переиграть в возражениях, а продемонстрировать сомнение и осторожность.

Высказывая опасение, он одновременно проявлял заинтересованность, при этом согласился выполнить поручение: передать половинку рублёвой купюры человеку Кумазавы в Благовещенске. Это была проверка торгового агента.

На условленное место встречи Островский не пришёл, когда же Кумазава спросил причину, то объяснил своё отсутствие тем, что опасался непредвиденной ситуации.

В японских документах Островский проходил под псевдонимом «Старик», связь с Кумазавой поддерживал или напрямую, или через его экономку Дору Чурикову, с которой у него сложились неформальные отношения.

Как бы ни был Леонид перегружен задачами двойного агента, но и он, при всей воле разведчика, не смог устоять перед красотой амурской казачки из Александровки, что стоит на левом берегу Зеи, в 2 км выше по течению. Симпатии между ними были взаимными.

Дора Чурикова выше среднего роста, великолепно сложена, длинные тёмно-русые, слегка вьющиеся волосы собраны на затылке, миниатюрные серьги в маленьких ушках, наконец, неотразимые синие глаза и полные губы, придающие очарование её образу.

Агент с пользой для дела внимательно выслушивал Дору об обстановке у японцев, о том, что между молодым Миязаки и пожилым Кумазавой устойчивая неприязнь.

Чуриковой льстила не только внимательность, с которой внимал ей Островский, ей приятен был и сам мужчина.

Как-то, придя к Островскому, чтобы пригласить к Кумазаве, Дора прибрала в комнате, пришила пуговицы на его рубашке. Лёня поблагодарил обольстительницу, та зарделась, он налил ей и себе. Всё располагало к взаимности. И с тех пор между ними сложились доверительные и сердечные отношения.

Постепенно, день за днём, «Старик» выполнял всё более сложные задания резидента, приучал японца доверять ему. Тем не менее Кумазава, как кадровый разведчик, периодически устраивал неожиданные провокации.

Однажды он совершенно неожиданно спросил: «Старик, вы сегодня, перед тем как переправиться на маньчжурскую сторону, какие инструкции получили в ГПУ?»

В конце концов Островский добился полного доверия, а ОГПУ по Дальневосточному краю стало получать бесценную информацию.

Японцам необходимо было узнать о численности войсковых частей и их оснащённости на Дальнем Востоке.

Между тем в двадцатые годы численность РККА на дальневосточных рубежах была крайне малой. На протяжённую в несколько тысяч километров границу приходилось около 40 000 военнослужащих. Из-за отсутствия железных дорог исключалась возможность оперативно перебросить резервы из других регионов, а также обеспечить армию боеприпасами, продовольствием и топливом.

Дебют

Около месяца Островский находился в разъездах по делам Дальгосторга, был в Хабаровске, Уссурийске, Владивостоке. Вернувшись, он встретился с Кумазавой по его просьбе, переданной через Дору.

Расположившись в кабинете ресторана гостиницы «Сибирь», японец живо интересовался общей ситуацией во Владивостоке и Хабаровске. Внимательно слушая рассказ «Старика», Кумазава тщательно и подробно всё записывал: что говорят люди в этих городах, можно ли ожидать перебежчиков.

– Вообще-то не знаю, – неуверенным тоном отвечал Островский, – один мой знакомый по Хабаровску, сам, кстати, военный, если бы попал сюда, назад, мне кажется, не захотел бы возвращаться.

– Как фамилия военного? – японец весь напрягся, уставившись на Островского.

– Зацепил, – с удовольствием отметил про себя агент, – аж глаза загорелись, замер в стойке, как легавая на дичь.

– Прозоров Иван, – флегматично ответил агент.

– Где он служит, какая должность, кто он по характеру? – японец сидел, скрестив руки, и напряжённо смотрел на Островского.

– Командир взвода, раньше служил в Николаевске-на-Амуре, там я с ним познакомился, советскую власть не очень обожает.

– Вы, господин Старик, должны к нему съездить, сказать, что у него будет хорошее жильё в Маньчжурии, но он должен честно поработать для нас в Хабаровске.

– Кумазава-сан, Прозоров не собирается бежать сюда, я лишь высказал предположение.

– Надо, Старик, убедить его в необходимости побега, рассказать, на каких условиях он будет принят здесь.

– Возможность съездить в Хабаровск будет. Когда – не знаю, я только что оттуда.

Японцы постепенно привыкали к Островскому. В свою очередь он, пользуясь расположением Доры, ненавязчиво расспрашивал её о повседневных делах Сахалянской ЯВМ, извлекая полезную информацию о неприязненных взаимоотношениях Кумазавы и Миязаки и об их контактах с Харбинской ЯВМ.

К докладу о ходе своего внедрения в Сахалянскую ЯВМ он приложил собственноручную записку Кумазавы (орфография сохранена):

Памятка Кумазавы для Островского

1. Военный план мобилизации Красной армии против Японии.

2. Местонахождение главной армии, находящейся в распоряжении дальневосточных партизанских отрядов; качество и мощность войск и орудий.

3. Мощность организационной армии, составленной из служащих КВЖД; их спрятанные орудия и командир той армии.

4. Положение и беспорядки среди крестьян в разных местах Дальнего Востока в последнее время.

5. Количество, местонахождение и роды войск (стрелковые или кавалерия) в Красной армии, организованной корейцами.

6. Местонахождение и названия местных армий и радиостанций, их мощность (киловатты), род волн, название шифровки.

О радио:

1. Название станции.

2. Условный знак для вызова и сообщения.

3. Аппараты: а) система вызова (комнатная или некомнатная); б) без вызывателя; в) без воздушной трубы или система искры.

4. Электрическая мощность.

5. Длина волны.

6. Месторасположение главного оборудования радиостанции (городское или загородное).

7. Предел широты и время сообщений.

8. Публичное или военное назначение.

Японскую разведку интересовало: пропускная способность транспортных артерий края, характер грузов, размещение частей Красной армии.

Получило развитие как бы случайное предложение Летова, а на самом деле тщательно спланированная подстава японцам Прозорова – командира взвода воинской части в Хабаровске.

– Прозоров, – поясняя Кумазаве необходимость связного, живущего в Хабаровске, – человек военный: когда он дома, а когда в военной части или на учениях, предусмотреть невозможно, поэтому нужен связник; лучше, чтобы он был ваш.

– Нет у нас такого человека в Хабаровске, – с горечью констатировал Кумазава, – а с другими (имеются в виду ЯВМ) я не работаю.

– Когда я встречался с Прозоровым, он предложил использовать для связи квартиру его знакомого – Якова, служащего хабаровского банка.

– Этот служащий банка – рекомендация ГПУ? – зло заявил Кумазава.

– Не думаю, – парировал Летов.

Японцы ухватились за Прозорова, а также приняли квартиру Якова, предложенную Прозоровым.

– Нужны люди в Хабаровске, очень нужны, господин Старик, чтобы нам постоянно получать информацию.

– Есть у меня во Владивостоке знакомый контрабандист, – будто вспомнил Летов, – когда-то служил у Калмыкова, холостой, фамилия Петров.

– Вызывай Петрова в Благовещенск для знакомства, но, в первую очередь, – потребовал Кумазава, – мне нужен Прозоров.

В Харбин Миязаки доложил о вербовке и передаче Прозорову денег. Но уровень Прозорова и данные о структуре и оснащении взвода были, конечно, недостаточны, хотя и они были восприняты в Харбине как успех.

То, что получили японцы от Прозорова якобы об оснащении стрелкового взвода, было подготовлено в Особом отделе штаба ОКДВА и согласовано с Генеральным штабом РККА в сторону большей численности и более мощного оснащения стрелковым оружием.

Таким образом, был создан прецедент, убедивший японскую разведку в чрезвычайной ценности Старика как агента.

Харбин, считая «Старика» очень ценным агентом, требует от сахалянской ЯВМ продолжать линию Прозорова, чтобы получать более обширную и подробную информацию о численности и вооружении русской армии на Дальнем Востоке.

Большой корреспондент

В 1932 году вернулся из Хайлара Богданов. В течение двух лет «он, подвергаясь личному риску в период конфликта на КВЖД, обеспечил работоспособность агентурного аппарата» – так отзывался глава ОГПУ по ДВК Терентий Дерибас о Борисе Богданове.

По возвращении из Хайлара Богданов сразу же был назначен помощником начальника ИНО ОГПУ по ДВК, а фактически разведывательного отдела, при этом дело «Маки» стало основной его работой и перешло под его личную ответственность.

Справка:

Богданов: 1901 Одесса; 1906: Харбин; 1909: Владивосток; 1918-19: коммерческое училище, Дальневосточный университет; 1920: служил в белой армии; 1922: журналист во Владивостоке; 1922-26: ГПУ, уполномоченный КРО ОГПУ по ДВК; 1928: нач. 3 отделения КРООГПУ по ДВК; 1929-31: нелегальный резидент в Хайларе; 1931-34: пом. нач. КРО ОГПУ по ДВК; 07.1934: пом. нач. ИНО НКВД по ДВК; Участник операции «Маки-Мираж»; 1936: капитан ГБ; 08.1937: нач. 7 (ИНО) отдела УГБ НКВД по ДВК. Арестован 23.08.1937. Расстрелян 10.02.1938. Реабилитирован в 1957.

На втором совещании у Дерибаса по делу «Маки», Богданов доложил:

– Терентий Дмитриевич, Летов сообщил: «Японцы в линию Прозорова предложили связника – китайца Лю – опытного агента, хорошо владеющего русским языком». После доклада Богданова, Дерибас продолжил:

«Судя по ряду косвенных признаков, информации от Прозорова японцам явно недостаточно. Им нужны сведения по военной тематике от Читы до Владивостока. Они, конечно, не откажутся от Прозорова, но нам надо идти дальше, да и Центр в Москве требует развития операции «Маки» – создать у самураев эффект миража.

Нам необходим следующий, более дерзкий план по дезинформации японского штаба Квантунской армии, да и японского правительства. Что же касается Прозорова, то свою задачу он выполнил.

– Мы ему благодарны, не так ли, Борис Давыдович?

– Так точно, товарищ комиссар 1 ранга!

– В ближайшей перспективе у японской разведки должен появиться военный с возможностями несравненно шире, чем у Прозорова, и он стал бы главной линией в деле «Маки-Мираж». Через два дня, Борис Давыдович, жду тебя с наброском плана.

В воскресенье, апрельским тёплым днём, прямо с Хабаровского вокзала, в черном подержанном пальто и серой фуражке, Лю, доверенное лицо Кумазавы, направился по адресу, указанному Летовым.

На стук в дверь вышел средних лет плотный мужчина в накинутом на плечи пальто.

– Вы Яков?

– Что надо?

– Я от Островского.

– Заходи.

В маленьком коридорчике китаец, достав из-за пазухи письмо, протянул Якову, и выжидательно взглянул на сурового хозяина. Тот резко спросил:

– Есть ещё что-нибудь от Островского?

Лю протянул ему половинку рубля. Яков ушёл в комнату и вернулся со своей половинкой.

– Ну, здравствуй.

Кумазава поручил китайцу встретиться с Иваном (Прозоровым) и получить от него информацию. Прозоров у Якова появился поздно вечером. На вопрос Лю: «Где сообщение?» ответил: «Я буду говорить, а ты записывай». Свои записи Прозоров отдавал Якову, а тот сжигал их на примусе.

Прозоров, получив деньги, ушёл поздно ночью, а Яков с Лю, выпив по стакану самогона под селёдку с картошкой, укладывались спать. Уже засыпая, Яков, зевая, поделился с китайцем тем, что не так давно на дне рождения приятеля пил не мутный самогон, а настоящий Шустовский коньяк.

– Видно не бедный твой приятель? – предположил китаец.

– Нам с тобой не ровня — офицер в штабе армии, платят там столько, что мне и не снилось.

– В какой он должности?

– Он из руководства, ведает кадрами.

Когда на следующий день Лю сел в поезд, в Благовещенск полетела шифрограмма:

«Приятель Яковом доволен. Кадровик назван. Переходу на китайскую сторону не препятствовать».

Вернувшись в Сахалян, Лю в тот же вечер рассказал Кумазаве о Якове и главное – о штабном кадровике. На следующий день японец разыскал Островского и настоятельно потребовал встретиться с приятелем Якова, выяснить возможность получать от него сведения об армии и какие будут у него требования.

– С кадровиком из штаба ОКДВА встречаться не буду, не хочу рисковать – безапелляционно заявил Летов, – могу переговорить с Яковом.

Кумазава, поразмыслив, вынужден был согласиться. То, что рассказал Лю, чрезвычайно заинтересовало и Кумазаву и Миязаки: это был совершенно другой масштаб по сравнению со сведениями от Прозорова.

– Прямо скажу, – рассказывал Летов японцам, после возвращения из Хабаровска, – штабист Горелов бывший царский офицер. В Красной Армии по мобилизации как военспец, не враг советской власти. Однако у него есть слабость: любит погулять с девками! В штабе ожидается ревизия, а у Горелова недостача – около трёх тысяч!

– Вот это размах, – воскликнул Миязаки, качая головой.

– Сейчас Горелову, – говорил мне Яков, – надо или покрыть растрату, или пулю в висок, но на «пулю в висок» он не пойдёт. А вот, чтобы покрыть недостачу – может согласиться на многое.

– Значит, Яков предлагает, чтобы Горелову мы погасили долг, а за это можно будет получить важную информацию?

– Да, это так.

– А не подстава ли всё это ГПУ, – лукаво заметил умудрённый Кумазава?

– Такое возможно, но маловероятно, – невозмутимо парировал Летов.

О новом замысле Миязаки во всех подробностях сообщил в Харбин и ждал решения. Время шло. Харбин молчал. Миязаки и Кумазава нервничали.

Между тем поступило сообщение от Якова о том, что Прозорова переводят в низовья Амура. В сообщении также указывалось, что за полученные материалы японцы не уплатили.

Такое решение было принято в ОГПУ по ДВК с тем, чтобы полностью переключиться на кадровика в штабе ОКДВА.

По этому поводу в Сахалянской ЯВМ состоялся разговор с Островским. Он, на встрече с Кумазавой и Миязаки, подчеркнул, что ни Петров, ни Яков, да и он тоже, не получили деньги за работу. Между японцами разгорелся давно зревший спор, перешедший в скандал.

Долго молчавший Летов, как только стих спор между Кумазавой и Миязаки, тихо, но твёрдо сказал: «И Яков и Петров выполнили несколько ваших поручений, Петров рисковал, переходя границу, был ранен, но ни тот, ни другой денег не получили. Я молчу про себя – тоже ни копейки от вас не получил».

Миязаки что-то сказал Кумазаве по-японски и ушёл.

Кумазава успокоился, выпил стакан водки и заверил Летова: «Через три дня всем будет уплачено».

Дерибас вызвал Богданова.

– Борис Давыдович, как обстоят дела по делу «Маки-Мираж»?

– К переводу Прозорова в низовья Амура японцы отнеслись спокойно. Кумазава заявил Летову, что Нижний Амур не входит в зону их интереса. По штабисту Миязаки получил согласие от Харбина погасить недостачу Горелова. Кумазава теперь хочет отправить своего связника для знакомства с Гореловым.

– А вот этого, Борис Давыдович, нам допустить нельзя, – и тут Дерибас разразился таким витиеватым ругательством, что даже видавший виды Богданов был вынужден признать: «Такого ему слышать ещё не приходилось!»

Что да, то да. Умел Терентий Дмитриевич выразиться непечатным словом. Об этом хорошо знали в центральном аппарате ОГПУ.

Оно и понятно: культура речи того времени в органах государственной безопасности не только не запрещала мат, напротив: умение использовать непечатную лексику считалось особым шиком и никогда не порицалось. Кстати, эта традиция сохранилась до наших дней.

– Горелова нашёл Яков, у него с ним приятельские отношения, кроме того, Яков проверен японцами, да и нами проверен досконально.

Вот с ним, – продолжал Дерибас уже в приказном порядке, – как с посредником, они и будут вести переговоры по военным вопросам.

Кумазава вызвал Островского.

– Харбин, Островский-сан, согласен с нашим планом по работе с Гореловым. Мы пошлём своего человека с необходимой суммой для Горелова и с инструкцией по работе с ним.

– Я сообщил Якову, что от вас к нему скоро приедет представитель.

– Это хорошо, но ни у тебя, ни у Якова нет опыта ведения переговоров с Гореловым. Для этого у нас есть Кан – он будет разговаривать с Гореловым.

– Кумазава-сан, Горелов согласен работать с вами при одном обязательном условии: связь с вами он будет поддерживать только через Якова.

– Это он сам вам сказал?

– Горелова я не видел и не знаком с ним. Недавно из Хабаровска вернулся Петров, отвозил деньги для Прозорова, встречался с Яковом, и тот сказал об условиях Горелова.

– Кумазава был обескуражен.

– Не расстраивайся, Кумазава-сан, – и Островский вручил ему пакет от Горелова, – привёз Петров. В пакете документация по штабу ОКДВА.

Читая бумаги, Кумазава не мог скрыть удивления: перед ним была дислокация лагерных сборов соединений ОКДВА за 1931–1932 годы. Не ожидая очевидного вопроса, Островский пояснил:

– Яков на свой страх и риск продолжил убеждать Горелова в выгодности связи с вами и получил от него этот пакет с условием, что, погасив недостачу, получит ещё семь тысяч за документы.

– Что-то уж очень активен Яков, – по привычке везде искать происки ГПУ, заметил Кумазава.

– В России есть такая поговорка: «Куй железо, пока горячо». Яков уловил безвыходную ситуацию у Горелова и сыграл на этом.

– Платить не будем! – заартачился Кумазава. – Горелова нашёл Яков – вот пусть и рассчитывается с ним сам, а мы не знаем, кто на самом деле он.

Не возражая, не говоря ни слова, агент собрал бумаги Горелова, положил в пакет и встал, всем видом говоря, что собирается уйти.

– Что собираетесь делать, господин Старик?

– Эти документы наверняка будут интересны Ватсону из Сахалянской таможни ну или, например, Ямаучи-сан из Харбина.

– Оставь бумаги, Старик. Мы эту работу начали и сами разберёмся, чего они стоят.

Харбин подтвердил высокую ценность документов, полученных от Горелова. Прислал для фотографирования документации Гореловым фотоаппаратуру. По случаю такого важного события, как поощрение харбинской ЯВМ, у Кумазавы состоялся обед.

Кумазава просил Островского простить его за проявленное недоверие. – Я – солдат, – говорил захмелевший японец, – мне приказали – я

выполняю.

Оглушительный успех

На самом деле никакого Горелова в штабе Дальневосточной армии не было! Японцы получили как бы секретные сведения о сборах нескольких крупных частей ОКДВА. В основу этих сведений лёг настоящий доклад о проведении летних лагерей в 1930–1931 гг., только цифры в нём были намеренно и существенно завышены.

До намеченного плана вторжения Японии в СССР остаётся всего полтора года. Летов передаёт Кумазаве дезинформирующие и как бы секретные схемы новейших оборонительных сооружений. Выглядят они максимально достоверно.

На самом деле таких укреплений не было! Специально для японцев, исключительно на бумаге, их создавали специалисты Генерального штаба РККА в Москве и особого отдела штаба ОКДВА в Хабаровске!

Но по-настоящему судьбоносным можно назвать ложную схему состава стрелкового батальона, которую передал Островский якобы от Горелова. Кроме реальных трёх стрелковых рот, специалисты штаба РККА приписали четвёртую, а заодно и роту тяжёлого вооружения.

Когда в Генштабе Квантунской армии получили эту схему и подсчитали общую численность войск на Дальнем Востоке, результат ошеломил японских генералов. РККА превосходила Квантунскую армию по всем показателям. Вторжение в СССР при таком соотношении сил неминуемо привело бы к поражению японцев.

Полученные данные шокировали японцев: дальневосточные подразделения Красной армии резко усилены за счёт тяжёлого артиллерийского вооружения, самолётов, танков и другой новой техники.

На Генеральный штаб японцев эффект разорвавшейся бомбы произвёл не только рост мощи потенциального противника, но и достоверность полученных от Горелова данных.

Мифический Иван Горелов начинает активно работать на Токио. В документах японской разведки он проходит под псевдонимом «Большой корреспондент».

Осенью 1934 года советская разведка получает сведения о резком сокращении численности японских подразделений в Маньчжурии. Угроза войны оказалась отсрочена. Агрессивный сосед не решился напасть на Советский Союз.

А в конце тридцатых годов японские генералы смогли лично убедиться, что Иван Горелов не врал: Советский Союз вполне готов дать отпор.

Это подтвердилось в ходе военных конфликтов у озера Хасан и на реке Халхин-Гол, где японцы были с треском разбиты русскими.

Оказалось, что не СССР стоило опасаться Квантунской группировки, а ровным счётом наоборот, ведь ОКДВА превосходила её по всем статьям.

В таких условиях план по вторжению в СССР уже в 1934 году был оперативно свёрнут, ведь у Генштаба не было поводов не доверять разведке.

Здесь стоит отметить, что обеспечением и прикрытием операции «Маки-Мираж» занимался строго ограниченный круг руководящих работников.

Поставляемая японцам дезинформация подтверждалась «источниками» в соседних резидентурах. А значит, считалась проверенной и достоверной.

Часть I. Агент «21». Глава 2. Старлей

Глава 2

Старлей

Георгий

В первый год Первой мировой войны Российская империя потерпела сокрушительные поражения и отступала. Больше двухсот лет не было столь крупных неудач: потеряны огромные территории, включая Вильнюс, Гродно, Варшаву, Львов.

По Москве катились немецкие погромы. Обыватели считали, что враг – во власти: «Царица-немка выдает врагу наши военные планы». Под подозрение в шпионаже попали давно обрусевшие немцы.

А на южном театре военных действий в кампании того же года русские одержали важную победу. Хамаданская операция предотвратила вступление Персии в войну на стороне Германии и Турции. Взята Северная Персия – нынешний Азербайджан.

Кроме русских полков, армия включала кавказские и казачьи части, наводившие панику на противника.

В воскресенье, 2 мая второго года империалистической войны, Баграту – младшему офицеру 1-го Кавказского железнодорожного батальона, дислоцировавшегося в Баку, Кэто родила третьего сына. Все ждали девочку, но Бог дал мальчика, и крестили крепыша Георгием! Однако желание, чтобы родилась девочка, было настолько сильным, что малыша целый год наряжали как девочку.

Семья офицера жила в собственном двухэтажном доме в центре древней столицы Имеретинского царства – Кутаиси, городе мая и роз в Западной Грузии, расположенном по обоим берегам реки Риони.

За забором не утихал знаменитый Пьяный базар. На базаре узнавали новости и происшествия, сюда стекалась информация с фронтов.

Базарный день начинался с рассвета. Пронзительно визжали поросята, кудахтали куры, будто зная, что их ждут к праздничному обеду, из окрестных сёл по булыжным мостовым с гиканьем и криками катились сюда арбы с вином и чачей.

Прежде чем купить, вино надо попробовать, и не у одного продавца, а у нескольких. А попробовав, правильный человек непременно спросит, откуда оно, похвалит или, что реже, деликатно поблагодарит и пойдёт себе дальше пробовать и обсуждать виды на урожай, события на фронте и происшествия.

Мать трёх сыновей Кэто – красивая и строгая женщина. Благородство и достоинство видны во всей её статной фигуре, гордо поднятой голове. Мягкость и доброжелательность снискали ей искреннее уважение многочисленных родственников, соседей и просто знакомых. К Кэто шли за советом, за добрым словом.

Природа наделила Георгия Вашакидзе весёлым нравом и кипучей энергией, не дававшей покоя всю жизнь. Когда Теймураз, дед новорождённого, и Манана, его бабка, после обряда крещения принесли Георгия из церкви, их уже ждали гости. В просторном зале на втором этаже дома звучали заздравные тосты, пили за новорождённого, детей, родителей, пели песни. Неожиданно подал голос и Георгий, сначала тихо, потом всё громче и громче.

Опираясь на палку, к купели подошла прабабка новорождённого Нина, бабушка Баграта. Глядя на правнука, Нина тихо заговорила: «Не кричи, малыш, сейчас Кэто тебя покормит. Будешь ты сильным и смелым, гордым и отчаянным, как твой прадед Автандил!» Говор за столом стих, прислушался и Георгий...

***

…За день до свадьбы Автандила местный князь велел управляющему зазвать его невесту и обесчестил. Такой обиды родоначальник Вашакидзе стерпеть не мог, и когда князь выходил из церкви, Автандил убил его.

В тот же день он ушёл и скрывался в горах Рачи и Сванетии, приобретая черты абрага – это и благородный разбойник, и оппозиция власти, и образ горного рыцаря…

Попади Автандил в руки властям, сидел бы в остроге, на каторге, да и пропал бы там. Но не случилось такого. Наоборот, по свидетельству родственников, со временем абраг остепенился, поселился в селе Абаша, с тех пор и образовалось древо – южная ветвь нашего героя.

«Красные Ворота»

В 18 лет Георгий окончил в Кутаиси индустриальный техникум по специальности «горный техник» и был направлен в Москву на проходку шахты 21–21-бис, будущей станции «Красные Ворота».

Для Московского метрополитена катастрофически не хватало специалистов. Начальник строительства Гурам Ломидзе, руководивший горными работами, сразу обратил внимание на энергичного парня, к тому же земляка, и через месяц определил Георгия десятником. А когда широким фронтом развернулись работы по проходке боковых тоннелей, назначил его начальником участка.

Шахту глубокого заложения в обводнённых породах проходили с кессоном – методом, когда в стальную опускную конструкцию накачивается сжатый воздух, сила давления которого отжимает воду из горных пород и защищает проходчиков, ведущих выемку грунта и углубку выработки. Два года тяжелейшей работы в кессоне в какой-то степени можно сравнить с трудом водолаза на глубине в тридцать–пятьдесят метров.

Консультировал Метрострой инженер из США Ричард Ньюман. Он постоянно жаловался, писал замечания, в которых с возмущением указывал на нарушения, которые могут привести к авариям. «В мировой практике, – писал Ньюман, – не было примера, чтобы под таким давлением строить трёхсводчатую станцию. Я предлагаю не раскрывать третьего свода «Красноворотской» станции, потому что нет никакой гарантии, что давление породы не раздавит его и не погубит всё сооружение».

Такой точки зрения придерживались и отечественные проектировщики. Все опасались осадки поверхности, которые уже случились при строительстве станций «Чистые Пруды» и «Лубянка». И на той и на другой были вынуждены перепроектировать трёхсводчатый свод в двухсводчатый. Осталось решить судьбу станции «Красные Ворота». Отстаивать трёхсводчатую станцию Ломидзе помогал Георгий – готовил чертежи.

Когда на строительство приехал нарком путей сообщения Андреев, Ломидзе обратился по поводу третьего свода. Тот предложил доложить соображения в правительстве.

– Ну как, товарищ Ломидзе, вы всё ещё настаиваете на своей точке зрения?

– После вашего указания, товарищ Андреев, мы сразу же приступили к перестройке.

– Приступили к перестройке…. Ну а внутри-то вы считаете, что сдаёте свои позиции поневоле?

– Мы сейчас, – заявил Ломидзе на заседании правительства, – ещё более чем прежде уверены в том, что третий свод построить можно. Придя на шахту, мы ещё раз произвели все технические расчёты: тут ошибки нет.

– Ладно, давайте строить, – заключил Андрей Андреевич, – но так, чтобы оглядываться при каждом шаге. Помните, какую вы берёте на себя ответственность.

После успешного завершения строительства станции Ричард Ньюман оправдывался перед Ломидзе: «Я допускаю, что был неправ, но ведь мировая практика метростроения не знает подобного случая, и потому гарантировать целостность сооружения при таком огромном давлении я, естественно, не мог…»

С тех пор как Ломидзе перевёл десятника начальником участка, они, несмотря на разницу в возрасте, часто встречались, обсуждали ход работ. Каждый раз Георгий предлагал новое техническое или организационное решение по увеличению темпов проходки. Когда разгорелись дискуссии по станционным сводам, Георгий занял сторону Гурама.

В конце 1935 года Ломидзе и Вашакидзе, отмечая завершение работ, сидели в престижном ресторане «Арагви», недавно открытом по инициативе Лаврентия Берии. Ресторан пользовался популярностью у партийной номенклатуры и деятелей культуры преимущественно грузинского происхождения и, конечно, хорошего достатка.

– Вот что, дорогой, – Гурам разлил Цинандали, – я скоро перейду начальником Метростроя, а тебе надо расти, у тебя есть все данные, так что хочу рекомендовать тебя в институт.

– Я думал об этом, но ничего не придумал, мне кажется, что, может быть, ещё рано.

– Сейчас – самое подходящее время, и я помогу: знаю несколько человек в Московском горном институте, так согласен?

– Конечно, согласен!

Ричард Ньюман и Гурам Ломидзе продолжили сотрудничество при строительстве второй очереди метрополитена. Ричард снова доказывал, что невозможно построить станцию «Маяковская» в тех горно-геологических условиях, и товарищ Ломидзе завалит всю площадь. Гурам отстоял свою точку зрения и построил архитектурный и инженерный шедевр второй очереди московского метро.

Георгий с лёгкой руки земляка, наставника и старшего товарища поступил в Горный институт и получил два года незабываемой студенческой жизни! Ломидзе стал начальником Метростроя, но работал в этом качестве недолго: вскоре его перевели в Хабаровск на строительство тоннеля под Амуром.

В зловещий 1937 год в поезде из Москвы в Хабаровск ехали весёлые беззаботные парни бить тоннель под Амуром. В том же вагоне, и заметьте, тоже в Хабаровск возвращались из Геленджика загорелые, кровь с молоком, молодые девушки, комсомолки, ещё не давшие никому согласия, хотя предложения руки и сердца они уже получали, было дело.

Лето, они свободны и беззаботны, впереди неизведанные края, в которые их направило самое лучшее государство мира. Там, на Дальнем Востоке, их ждут с нетерпением, и паровоз летит. Ехать же придётся целую неделю. И чего только не произойдёт на этой Транссибирской магистрали.

Следует сказать, комсомолки Дальний Восток уже знали, и неплохо – они окончили восточный факультет университета во Владивостоке и отлично владели китайским языком. Подруги, а дружба сохранится на всю их трудную жизнь, едут работать в газете «Рабочий путь», которая издавалась на китайском языке.

Вряд ли кто-то поверит, что, доехав до Хабаровска, вся эта комсомольская молодёжь вышла из поезда и разошлась по своим назначениям. И правильно сделает, потому что задание партии и комсомольский призыв никуда не деть, а вот любовь… любовь при социализме так же прекрасна, как при капитализме или, не дай бог, при коммунизме.

Конечно, они познакомились почти сразу, как только поезд покинул Ярославский вокзал. Он – жгучий брюнет с тонкой ниточкой модных усиков, от него исходят энергия и оптимизм, она – ярко-рыжая, интересная, полная неистраченной женской красоты.

Невысокого роста, но ладно скроенный брюнет курит трубку, пьёт молоко с перцем, да-да, именно с чёрным и жгучим, сильный кавказский акцент придаёт ему необычайный шарм, и амурская девушка, уже созревшая для семейного счастья, влюбляется на всю жизнь.

В Хабаровске рыжая китаистка и черноокий южанин зарегистрировали брак – «и царица молодая, дело вдаль не отлагая, с первой ночи понесла».

Кроме строительства тоннеля и курения трубки, Георгий приобрёл популярность как полузащитник хабаровского «Динамо». Коренастый и стремительный, выбегал он на левый край, а стадион скандировал: «Чёрный, Чёрный, Чёрный!» – уж очень заросшим был хавбек.

Георгий втянулся в работу на проходке тоннеля под Амуром, а Арина продолжила заведовать отделом писем в редакции газеты «Рабочий путь» на китайском языке.

В конце апреля, «как гром среди ясного неба», Арина получает коротенькое письмо жены Островского из Москвы: «Леонида Ефимовича и меня арестовали 16 марта. Был обыск, забрали документы и деньги, нас посадили в Бутырскую тюрьму. Ничего не объяснили, потом мне сказали, что его подозревают по 58-й статье. Меня отпустили, теперь я живу на Сретенке в Колокольниковом переулке. Маня».

Весть о том, что отец молодой жены находится под следствием по 58-й статье, кардинально меняет его планы. Опасаясь за собственную свободу (а такие случаи, когда заодно с осуждёнными ссылали родственников, уже были известны), Георгий обратился к Ломидзе.

– Плохи мои дела, Гурам Давыдович, мой тесть под следствием, якобы за шпионаж. Знающие люди говорят, мне надо куда-нибудь уехать.

– Да, Георгий, это очень серьёзно, решать надо быстро, жди. Я займусь и что-нибудь придумаю. Держись, успокой жену. Безвыходных ситуаций не бывает.

Время бежало очень быстро, Арина нервничала, а решения всё не было. Островский – отец Арины, тесть Георгия – оставался в Лефортовской тюрьме. Следствие шло медленно, иногда надолго прерывалось.

Прошла неделя. Арина, беспокоясь, интересовалась, нет ли известий от Ломидзе, Георгий отмалчивался, нервничал и ждал.

Наконец Гурам объявился: они сели у него в кабинете, и Ломидзе изложил Георгию свой план. В тот же день в непростой и рискованный план Георгий посвятил беременную жену.

– Мы с тобой, Ариночка, быстро собираемся и едем в Кутаиси. Там есть все условия для тебя, – он обнял жену, погладил уже заметно увеличившийся живот, – поживёшь у родителей, родишь, всё будет хорошо, я устроюсь на работу недалеко, буду приезжать на выходные дни.

– А как же здесь, тебе надо будет уволиться?

– Нет, Арина, меня переведут на другую работу на Северном Кавказе. Там строят город Микоян-Шахар – новый город Карачая, в 60 километрах от Черкесска, высоко в горах. Буду там начальником строительства угольной шахты.

И вот ещё что, Ариночка: теперь у меня будет другая фамилия.

– Час от часу не легче. И какая же? – Новость смутила Арину. – А у меня какая фамилия теперь будет?

– У тебя, Ариночка, какая была фамилия, такая и останется. Гурам Давидович всё узнал, обо всем договорился. Только ты, Ариночка, не пугайся: теперь нам надо собраться, тебе уволиться, послезавтра уезжаем к моим родителям, билеты я куплю.

В конце мая Георгий и Арина уехали в Кутаиси. Георгий вскоре отправился в Микоян-Шахар строить угольную шахту, а Арина потихонечку стала привыкать к родственникам.

В июле 1938 года Мария Фёдоровна сообщила Арине о том, что Островского этапировали в Хабаровск, где продолжилось следствие по 58-й статье.

Арест отца Арина восприняла очень близко к сердцу, но была уверена, что произошла чудовищная ошибка, что разберутся и отца освободят. Внимательность родственников скрашивала её переживания за судьбу самого близкого для неё человека. Свекровь, Кэто, старалась не оставлять невестку одну. Жена брата Георгия, Мария, единственная русскоговорящая, также принимала в ней участие, старалась отвлечь Арину от тяжёлых мыслей.

В январе 1939 года Георгия, теперь уже Клинова, из Микоян-Шахара перевели в трест «Тулашахтострой» и назначили главным инженером шахты Агеевская № 2. Он съездил в Москву, встретился и поговорил с Марией Фёдоровной. Та несказанно рада была зятю. К этому времени одиночество стало тяготить нарнаба (сын Сергей служил на Дальнем Востоке), и она одна жила в Колокольниковом переулке.

Тем временем Арина, в обстановке чрезвычайно доброжелательной, опекаемая няньками и бабками, подчас испытывая затруднения из-за языкового барьера, в конце февраля 1939 года благополучно разрешилась от бремени, по-настоящему обрадовав родственников крепким мальчиком, постоянно требующим, чтобы мать его кормила.

Нина, несмотря на преклонный возраст – ей шёл девяносто первый год – организовала крестины. Имя Фёдор, которым нарекли мальчика, несколько озадачило многочисленную родню, но Арина и Георгий твёрдо стояли на своём, и имя было принято.

Летом 1939 года Георгий съездил в Кутаиси и перевёз Арину с Федей в Москву к Марии Фёдоровне, сам же продолжал работать на шахте Агеевская. Маня взяла на себя заботы о Феде, а Арина устроилась монтажницей на фабрику грамзаписи.

В октябре 1940 года Георгия Клинова призвали в РККА.

Англичанка гадит

В марте 1939 года Гитлер оккупировал Чехословакию.

Богемия и Моравия уже находились под немецким протекторатом. Словакия являлась марионеткой Третьего рейха.

Карпатская Украина принадлежала Венгрии.

Муссолини, завидуя успехам Гитлера, захватил беспомощную Албанию.

Англичане и французы, глядя на всё это, начали переговоры с русскими о противодействии агрессивной Германии.

При этом склонная к подлости англичанка, в лице премьер-министра Великобритании Чемберлена, подбивала Сталина на войну с Гитлером и систематически саботировала честное сотрудничество. К слову сказать, у неё, у англичанки, это врождённое.

Чемберлен был так глубоко убеждён в неизбежности германо-советского столкновения, что даже не заметил, как война подкралась к его собственной стране гораздо раньше, чем к Советскому Союзу!

Понимая, что с ними каши не сваришь, 21 августа 1939 года грузин прервал переговоры с англичанкой, привыкшей гадить, и француженкой, которая, как представительница древнейшей профессии, всегда держала нос по ветру.

В ночь на 24 августа того же года немец и русский подписали договор с протоколом о ненападении сроком на 10 лет. Знаменитый пакт Молотова – Риббентропа предусматривал включение Латвии, Эстонии, Финляндии, восточных областей Польши и Бессарабии в сферу интересов СССР. Литва и западные области Польши были отнесены в сферу интересов Германии.

Первого сентября 1939 года Германия без сопротивления захватила Польшу, правительство которой сбежало в Лондон, и началась Вторая мировая война.

Третьего сентября в войну формально вступила Великобритания. Чемберлен подал в отставку, премьер-министром стал Черчилль, убеждённый противник большевистской России.

Сталин, зная, что у англичанки всегда камень за пазухой, а француженка – просто публичная девка, понимая, что война неизбежна, в результате того самого пакта, который и по сей день не даёт покоя гнилому Западу, получил два года на подготовку к войне.

Волею судеб и известного пакта в сфере интересов русских оказался мирный польский городок Белосток. А так как фактически это был форпост, расположенный буквально на западной границе Советского Союза, туда немедленно была передислоцирована 10-я армия РККА, в состав которой входили военно-политические курсы.

В октябре 1940 года Георгий оказался на западной границе, и два месяца в городе Замбрув, в шестидесяти километрах от Белостока, он осваивал азы воинской повинности.

Кормили плохо. Только будучи в наряде на кухне, он поел на славу: суп, макароны и пюре. Обычных порций не хватало, но красноармейцы не ныли, тяготы службы переносили стоически, друг друга поддерживали, а с двумя уральцами из Уфы – Виктором Степановым и Анатолием Шалимовым – Клинов подружился.

Перед самым Новым годом всех троих красноармейцев зачислили курсантами военно-политических курсов в городе Белостоке.

19 июня 1941 года курсанты ВПК выстроились в каре на плацу в Белостоке. Начальник штаба 10-й армии РККА в краткой речи поздравил новоиспечённых политруков, начальник курсов майор Иван Сотников объявил о присвоении звания лейтенанта-политрука.

Лейтенант-политрук Георгий Клинов получил назначение в 7-й понтонно-мостовой батальон 7-й танковой дивизии 10-й армии РККА, дислоцировавшейся в местечке Хорощ в нескольких километрах западнее Белостока. Шалимова назначили в 6-й сапёрный батальон в Замбрув, а Виктора Степанова – тоже в сапёрный батальон, только в Ломже. Друзья договорились писать друг другу.

Вечером состоялся, если так можно выразиться, выпускной бал. Гремел духовой оркестр, кавалеры приглашали дам. Толик Шалимов подхватил девушку в красном платье, и они закружились в вальсе. Застенчивый Витя Степанов с офицерской фуражкой в руках посматривал на девушек, но подойти не решался.

В новенькой, ещё не утратившей складок офицерской форме из грубой тёмно-зелёной ткани, с двумя кубиками в петлицах, Георгий, в любых обстоятельствах не упускающий возможность познакомиться с приветливой девицей, крутился возле белокурой полячки, с которой вскоре и ушёл.

Предчувствие войны

Белосток являлся самым крупным городом на западной границе СССР. Через город протекала река Бяла, левый приток реки Супрасль. Ландшафт Белостока включал высокие холмы, покрытые кустарниками и лесами.

«Город до чего красив! Всё в цвету, вишни и яблони уже отцветают. Каштаны тоже. Погода безоблачная», – писал Георгий Арине в мае 1941 года…

…Казалось, ничто не предвещало приближения войны. Всё происходило так, словно по ту сторону границы уже не начали развертываться войска вермахта.

Граница в пятнадцати километрах, иногда слышно, как на полигоне стреляют германские пушки, откровенно, чуть ли не демонстративно, летают немецкие самолёты-разведчики. По-прежнему фашистам в рейх через Брест, Чижев, Граево, Кибартай шли эшелоны с рудой, пиломатериалами, зерном и мычащими коровами.

Однако что-то неуловимое уже висело в воздухе, кисло попахивая сгоревшим порохом. Всё чаще и чаще с той стороны по ночам стал доноситься рёв сотен моторов.

Родные солдат, служивших на западной границе, в июне стали получать странные письма. Обходя цензуру, они писали вещи необычные, тревожные, заставлявшие задуматься. Так, один красноармеец написал своей сестре в Кострому о получении медальона смертника: «Нам выдали ордера в Могилёвскую, маме об этом не говори».

Значительно чаще, чем обычно, самолёты-разведчики люфтваффе безнаказанно нарушали воздушное пространство, фотографировали и беспрепятственно возвращались на свои аэродромы.

Воздушное прикрытие Белостокского выступа должны были осуществлять четыре истребительных полка авиадивизии. Но герой Советского Союза, кавалер «Золотой звезды» генерал-майор авиации Сергей Черных не имел права пресекать эти полеты.

В начале лета 1941 года лётчикам об этом недвусмысленно напомнили: в Москве арестованы высшие чины ВВС Красной армии. Отправиться вслед за ними комдив Черных не хотел. Правда, иногда терпение лопалось, и тогда наглость немцев всё-таки наказывалась...

В смертельный, туго затянутый узел сплелись судьбы людей с оружием, воля и страх полководцев, добро и зло потусторонних сил.

Только катастрофа вселенского масштаба могла разрубить смертельный узел. И она случилась. Началась Великая Отечественная война.

В роковую ночь 22 июня 1941 года войска Западного военного округа были в казармах, летних лагерях, на строительных работах.

А в воскресенье, едва рассвело, началась бомбёжка: две авиабомбы попали в казармы курсантов. В Белостоке бомбили штаб 10-й армии, самой мощной на западной границе.

Командование Западного фронта отдало войскам самоубийственный приказ на отход. Между тем была всего одна шоссейная дорога из Белостока на Барановичи, по которой планировали отход трёхсоттысячной 10-й армии с обозами и семьями.

В ночь на 23 июня местная власть приняла решение оставить Белосток. В городе распространились слухи об акциях неповиновения гражданского населения.

Начались паника и бегство руководства Белостокской области. Сбежала часть сотрудников органов НКВД и НКГБ во главе с начальниками. Белосток остался без власти.…

Подняли голову враждебные элементы: освободили из тюрем более трёх тысяч арестованных, в городе начались грабежи и погромы, открыли стрельбу по проходящим частям…

Война

Лейтенант-политрук Клинов с трудом отыскал штаб своего батальона. В штабе аврал и нервная суета. Командир батальона пытался куда-то дозвониться, ничего не получалось, он бросил трубку и вопросительно посмотрел на незнакомого лейтенанта.

– Разрешите доложить, товарищ майор: лейтенант-политрук Клинов прибыл в ваше распоряжение.

– Кто направил?

– Начальник военно-политических курсов при штабе 10-й армии майор Ситников.

– Так, лейтенант, найдешь вторую роту, командир – старший лейтенант Колосов, там поставят на довольствие, и получишь дальнейшие инструкции, свободен.

– Товарищ майор, мне надо аттестат отправить жене.

– Скажешь ротному, он поможет.

Понтонно-мостовой батальон 7-й танковой дивизии состоял из двух мостовых, трёх понтонных рот и парка грузоподъёмностью 60 тонн. Автопарк батальона включал грузовые машины ЗИС и ГАЗ, два трактора, лесопильную раму, санитарную машину и бензовоз. Из вооружения – зенитная пулемётная установка.

Вторая рота уже грузилась на машины. Клинову показали Колосова, тот уже сидел в кабине ГАЗа.

– Товарищ командир, лейтенант-политрук Клинов, направлен в ваше распоряжение.

– Лезь в кузов, выдвигаемся к Зельве, к переправе.

Кровавый исход

Десятая армия РККА оставила Белосток и двинулась на Волковыск, но в войсках не знали, что и Новогрудок 26 июня, и Волковыск 27 июня захвачены врагом. 29 июня армия попыталась прорваться в районе Слонима, Зельвы, Ружан. В ожесточённых боях её части были обескровлены.

В конце июня 1941 года на стратегическом шоссе Белосток – Волковыск – Слоним разыгралась беспрецедентная военная трагедия, по трагизму, жертвенности и мужеству равнозначная Бресту, а по масштабу и боевому эффекту превосходящая его. Это – Зельва, зельвенская переправа, зельвенский прорыв.

«Как это просто – сделать вид, что ничего не было. Прошлого не вернуть. Мёртвых не воскресить. Но иногда забыть означает струсить, а смолчать – означает предать», – писал Ю. Бондарев.

Зельва... До июня 1941 года этот старинный живописный городок жил своей самобытной жизнью, о которой ничего не знали ни в Москве, ни в Берлине. Но уже 25 июня и те и другие отыскали на карте это загадочное местечко – Зельву.

Именно здесь, на берегах реки Зельвянки, накапливались огромные силы РККА, уходившие из Белостокского выступа и готовые вот-вот прорвать мощный заслон вермахта.

Зельва стала плотиной, где стихийно сбивались в одну безначальную массу прибывавшие с запада красноармейцы всех родов войск, а также множество грузовиков с ранеными.

Измотанные угрюмые люди подчинялись только своим ротным или батальонным командирам, а некоторые и вовсе сбивались в свои ватаги, где собирались сослуживцы по рассеянным полкам.

Зельва – старинное местечко на древнем тракте, ведущем из глубины Польши в недра России, через Белосток, Слоним, Барановичи, Минск – к Смоленску и Москве.

Зельва стоит на западном берегу неширокой, но очень болотистой реки Зельвянки. Именно эта река, впадающая в Неман, стала водоразделом жизни и смерти для десятков тысяч советских солдат...

Никогда доселе в истории войн не было такой массы войск, двигавшихся по одной очень узкой дороге.

Полки, дивизии, корпуса заполняли шоссе: двигались грузовики и танки, колонны пехоты и кавалерии, тягачи с орудиями и санитарные фургоны, телеги с беженцами и машины с армейским имуществом...

Это был кровавый исход из стратегической западни Белостокского выступа. Сотни тысяч людей двигались на восток из Белостока в Слоним по стокилометровому участку шоссе, пока не остановились в Зельве перед взорванными мостами...

Никогда доселе в истории войн не было столь беспощадного уничтожения русских войск с воздуха.

Немецкие пикирующие бомбардировщики безнаказанно шли волна за волной. Спасения не было ни в кюветах, ни в придорожных кустах, ни в перелесках. На сто километров обочины дороги были сплошь устланы телами погибших, завалены сожжёнными машинами, сгоревшими танками, искалеченной техникой.

Такого кровавого исхода в истории войн ещё не было.

Вермахт попытался перекрыть путь этому человеческому потоку, используя Зельвянку как естественную преграду. Из «Белостокского мешка» был только один выход – через «горловину» Зельва–Слоним. И эту горловину немцы изо всех сил пытались затянуть потуже.

Никогда доселе в истории войн не было такой ярости, с какой брошенные на произвол судьбы войска прорывали вражеские заслоны.

Войска находились в, казалось бы, безвыходном положении – без связи и общего командования, под постоянными ударами с воздуха.

Зельва... Это было своего рода Бородинское сражение, исход которого каждая сторона до сих пор трактует по-своему.

…Бесспорно то, что Зельвенское сражение значительно задержало продвижение немецких танковых клиньев к Москве. И если бы не оно, то, возможно, не было бы потом ни Сталинградской битвы, ни Курской дуги, ибо всё было бы, как изначально планировал Гитлер, – война закончилась бы за три месяца.

Но там, в Белостоке, на Зельве, в Бресте, под Гродно русские солдаты, безвестно полёгшие в белорусских полях и лесах, сделать ему это не позволили...

Переправа под огнём

Авиация противника с первых часов войны уничтожала дорожные мосты. Одним из них был деревянный мост через левый приток Немана Зельвянку в самом городке Зельве. С его разрушением стратегическое шоссе Белосток – Барановичи – Минск – Смоленск было разорвано.

Тыловые части 10-й армии и других военных формирований, остаточные группы боевых подразделений и толпы беженцев начали накапливаться на берегах реки, Люфтваффе же безнаказанно вносило страшное опустошение в их ряды.

В нескольких сотнях метров от разрушенного шоссейного моста находился совершенно целый железнодорожный. Это было одноколейное сооружение без деревянного настила и даже без перил, лишь между рельсами имелась пешеходная дорожка в две доски.

Тем не менее по нему на восточный берег Зельвянки всё же могла быть организована эвакуация и автотранспорта, и людей. Но отсутствие порядка и единого командования привело к тому, что даже при наличии целой переправы движение на восток не возобновилось.

Так войском не покомандуешь. Опасно было призывать к порядку, размахивать наганом, орать, требовать. В смельчака могли пальнуть из толпы, и не только озлобленные солдаты, но и немецкие диверсанты, переодетые в красноармейские гимнастёрки с петлицами. Их немало было вброшено в отступающие колонны.

Однако рисковые командиры всё же находились.

Первым попытался упорядочить переправу майор госбезопасности. Он запомнился многим, в том числе и военному инженеру Петру Палию, который так описал его в своем дневнике:

«У выхода на мост была сильная охрана под командой какого-то полковника, смелого и решительного человека, установившего строгий контроль и очерёдность в пропуске на мост желающих перебраться на другую сторону.

Полковник, моложавый, высокий и удивительно красивый человек, сказал: «Немцы не намерены уничтожить мост, для себя его сохраняют, это ясно. Если бы хотели разрушить, могли бы это сделать при первом же налёте. У них другая тактика: каждые 15–20 минут, во всяком случае, по вчерашнему опыту, налетает пара мессершмитов и обстреливает из пулемётов.

Там, под мостом, и дальше, по ту сторону, много уже и машин покалеченных, и людей побитых. По этому мосту переправиться можно, даже ЯЗЫ и ГАЗЫ проходят по шпалам, но нужно в ритм их налётов попасть. Днём мало желающих.

Если хотите рисковать, могу пропустить вашу колонну, начиная с десяти утра...»

Этим «полковником» и был майор госбезопасности Бельченко, впрочем, Бельченко и сам спустя много лет рассказал о Зельвенской переправе:

«Война – жестокая штука.

На одной из дорог я увидел мёртвую женщину. По ней ползал живой годовалый ребёнок. Машины проезжали мимо, и никому не было дела до этой трагедии. Я приказал своему водителю остановиться. Ребёнок плакал. Увидев санитарную машину, следовавшую на восток, я и военный инженер Палий вышли на дорогу. Я поднял левую руку. В правой руке держал маузер так, чтобы шофёр «санитарки» видел его. Это была крайняя мера, но иначе я поступить не мог. Машина оказалась забита ранеными красноармейцами.

Я попросил шофёра взять ребёнка. Однако он наотрез отказался. Тогда я сказал ему, что, не сходя с места, расстреляю его как не выполнившего приказ старшего по званию. Поглядев мне в глаза и поняв, что я, несомненно, исполню свою угрозу, он молча подошёл к ребёнку, взял его и разместил в кабине водителя.

…Военный инженер Палий нагнулся, чтобы одёрнуть юбку убитой женщины, и вдруг неподалёку за кустом увидел ещё живого мальчика лет четырёх. Вся нижняя часть его тела была разорвана, одна ножка была полностью разворочена и торчала сломанная кость. На полузакрытых глазах малыша чуть-чуть вздрагивали веки, а пальчики на раскинутых в стороны руках сжимались и разжимались.

«Доходит пацанок, и тронуть его нельзя… кровью изошёл, – сказал пожилой старший сержант, – помрёт он сейчас. А может, и промучается ещё час или больше.… Ишь ты, беленький какой… – сержант посмотрел на небо, потом на военного инженера и вынул из кобуры наган. – Идите в машину…, негоже на такое смотреть…, идите. Всё равно ничего сделать нельзя, а оно, малое дитятко, может, и страдает ещё…»

Палий повернулся к машине. Сержант, не снимая пилотки с головы, перекрестился. После выстрела он прямо через луг ушёл в сторону: встречаться не захотел…»

Порядок на переправе постепенно был восстановлен. Через мост пошёл нескончаемый поток машин и людей. Вражеские самолёты не бомбили, но из пулемётов и пушек обстреливали беспощадно, и вскоре подножие моста было завалено остовами автомобилей и телами погибших. У въезда на мост была выставлена охрана под командой Бельченко, установившего очередность в пропуске на мост.

Всё время возникали заторы, тогда Бельченко направлял колонны на ещё одну переправу, которая находилась выше по течению. Те, кто мог, переходили вброд и переплывали, но болотистые берега не позволяли переправлять автомашины и другую технику.

Вторую роту старшего лейтенанта Колосова 7-го понтонно-мостового батальона направили для восстановления переправы.

Разгрузились в небольшой роще. Переправа после бомбёжки была в плачевном состоянии. Работали в тёмное время суток. Удалось восстановить пешеходную часть. С утра было несколько налётов. Днём, когда они прекратились, понтонёры снова принялись за работу по восстановлению уже автомобильной переправы, а в самый разгар работ совершенно неожиданно снова появились немецкие самолёты.

На бреющем полёте они обстреляли переправу, оставив раненых и убитых. Погиб командир роты Колосов Дмитрий. А с флангов, сзади, спереди, словом, отовсюду – беспощадный артиллерийский и миномётный огонь, над головами – круговерть самолётов с крестами на крыльях.

Тяжелораненого лейтенанта Клинова с большой потерей крови увезли на санитарной машине.

В Слониме женщин, детей, раненых и среди них Георгия Клинова оставили на станции, откуда поездом отправили в тыл, в эвакогоспиталь ЭГ–1100.

На осадном положении

7 октября 1941 года немецкие войска группы армий «Центр» нанесли в районе Вязьмы сокрушительное поражение войскам советских Западного и Резервного фронтов, замкнув кольцо окружения. В «Вяземском котле» оказались три армии Западного фронта и две армии Резервного фронта.

В советской обороне возникла брешь шириной 500 километров, которую нечем было закрыть: наших войск перед Москвой не осталось, и дорога на неё, казалось, была открыта.

15 октября ГКО принял постановление №801 «Об эвакуации столицы СССР Москвы». Предусматривалось в тот же день эвакуировать в город Куйбышев иностранные миссии, Президиум Верховного Совета, правительство. Также немедленно отправлялись Наркомат обороны в Куйбышев, а Генштаб — в Арзамас.

На следующий день, 16 октября, в Москве началась паника.

Спусковым крючком стал метрополитен: там уже велись демонтажные работы и шла подготовка к минированию. 16 октября метрополитен оказался закрытым. Это было воспринято как неизбежное падение города. Но уже к двум часам дня поступил приказ возобновить работу метро. И тем не менее не работали магазины, большинство учреждений были закрыты, а паника разрасталась.

«Распустили слух, что через два дня немец будет в Москве. «Начальнички» захватили своё имущество, казённые деньги, машины и смылись из Москвы. Часть этих сволочей перехватили и расстреляли, но, несомненно, многие улизнули. На шоссе Энтузиастов видели несколько легковых машин, до отказа набитых всякими домашними вещами», — писал военный врач Казаков жене о событиях в Москве.

«Если бы немцы знали, что происходит в Москве, — писал в своём дневнике Первенцев, — они бы 16 октября взяли город десантом в пятьсот человек».

Большинство жителей столицы были в растерянности. На заводах, фабриках рабочие, оставшиеся без сбежавшего руководства, просили оружия, хотели сами идти на фронт.

Днём 16 октября на совещании в Кремле Сталин заметил: «Это ничего. Я думал, будет хуже». Был отдан приказ восстановить работу трамвая и метро, открыть магазины. Из Куйбышева самолётом приказано было доставить наличные деньги для выплаты рабочим предприятий.

Председатель Мосгорисполкома Пронин выступил по радио с разъяснением о том, что город оставлен не будет. Это внесло относительное успокоение. Пронин говорил спокойно и уверенно, и это внушало доверие слушателям.

19 октября появилось постановление ГКО №813: «Сим объявляется, что оборона столицы поручена генералу армии Жукову.

Ввести с 20 октября в городе Москве и прилегающих районах осадное положение.

Воспретить всякое уличное движение как отдельных лиц, так и транспорта с 12 часов ночи до 5 часов утра, за исключением транспорта и лиц, имеющих специальные пропуска от коменданта г. Москвы.

Охрану строжайшего порядка возложить на генерал-майора Синилова. В его распоряжение предоставить войска охраны НКВД, милицию и добровольческие рабочие отряды.

Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду военного трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте».

В октябре 1941 года Арина получила уведомление о том, что 17 октября её, как жену кадрового военного с ребёнком, эвакуируют на восток.

В пятницу она поднялась рано. Вещи были собраны ещё вчера. Федя капризничал и вставать не хотел. Мария Фёдоровна успокоила малыша, накормила и одела. Посидев на дорожку, они отправились на Казанский вокзал.