Агафья против интернета

Часть I. Трещины в семье. Глава I. Правильное воспитание

Агафья Захаровна Головина, едва открыв свои мешковатые глаза, каждое утро просыпалась с чувством исполненного долга — долга матери с большой буквы «М». Она, религиозная православная женщина пятидесяти лет с хвостиком, всю свою сознательную жизнь жила по принципам правильного человека: не пить, не курить, не есть фастфуд, не слушать «мерзкие попсу и рок из интернетов и телефонов», не верить блогерам, а федеральному телевидению и главное — воспитывать сына, прививая ему эти принципы.

Пантелеймон или, как он себя называл, Монти — сын девятнадцати лет. Нетрудно было догадаться кому принадлежала идея назвать сына таким устаревшим экзотическим именем. Всё, чего хотел Монти — это слушать рок-музыку, которую он хотел; смотреть интересных блогеров чисто развлечения ради; читать научную, а не религиозную литературу, которую с радостью предоставляла ему Агафья; а самое главное — наслаждаться хотя бы банальной тишиной без очередных нотаций матери про то, что можно, а что нельзя делать. Едва закончив школу с высокими баллами за ЕГЭ, Монти мечтал перебраться в Москву, где бы поселился в университетском общежитии, всякая общага без тиранической матери была истинным раем, а не их двухкомнатной квартирой на Гражданке, на северо-востоке Петербурга.

Казалось, а почему это плохо было для Монти? Да Агафья не отпустила бы его, веря, что Москва — источник разврата и там «живут много басурман». Это не самостоятельность, а предательство, по мнению Агафьи Захаровны.

И пошла Агафья к своей соседке по парадной, Вере, которая разделяла все ее взгляды на жизнь. Вера лишь качала головой и корила «неблагодарного щенка».

— Как Пантюша мог со мною поступать? — с театральной укоризной корила мать себя, продолжая помогать готовить салат на кухне Веры.

— В Москву-то намылился, — поддакивала Вера и со злости разрезала помидор пополам. — Как будто здесь учебных заведений мало: Политех, например; Военмех, потому что Воин и Мех, или на Ваське этот… Горный. Сколько у него баллов по этим экзаменам?

— Много! — гордо ответила Агафья, перемешивая содержимое блюда деревянной лопаткой. — Он у меня и олимпиады по «Великому могучему» заканчивал победой и эти… как их… «Кенгуру». А теперь — в Москву едет. Кто будет дома мыть посуду, полы, стирать белье? Я-то?

— С другой стороны, он вырос самостоятельным мальчиком, а не дураком, как его сверстники — смотреть эти самые интернеты! — пожала плечами Вера.

— Да, «их тернет» развращает молодежь. Вот в наше время не было мобильных телефонов, достаточно было домашнего на всю парадную с барабаном таким, и без этих самых «их тернетов»!

— Там родителей не ставят в авторитет, советы не слушают, все ихние «тиктоки» и «ютубы» — от Лукавого. Правду говорит батюшка наш Арсений — вера должна быть в человеке, а не интернет.

— Сколько раз я Пантюшу в церковь водила, а он все о своем — читать хочет науку безбожную, — схватилась мать за голову. — Я — плохая мать, раз не делаю его человеком, я должна быть образцом для своего мальчика.

— Да что уж говорить, — вздохнула Вера, перекладывая готовый салат в миску, — мы, поколение железное, а они — стеклянное. Ткни пальцем — треснет: эти депрессии, аутизмы и СэДэВэГэ. Раньше было проще: психа — в психушку!

— Знаешь, психушек не хватает. Всем свободы подавай, а как же совесть? Как же о матерях не думают? — остановившись готовить, снова хныкала Агафья. — Или кто — эти блохеры волосатые — вместо матерей теперь? Неудивительно, что страна пропадает, Верка, с таким поколением дурачков!

Вера кивнула, поправила очки и задумчиво произнесла:

— Пантелеймон такой же лоботряс, как и его почивший папаша, Царство ему Небесное!

— Верка, о покойниках либо хорошо, либо ничего! — заткнула она подругу. — Поэтому в нашей семье не принято говорить об Акакии.

Агафья поставила лопатку на стол так, будто ставя точку ситуации с Москвой.

— Никуда он не поедет! Я спрячу его паспорт и аттестат в укромном месте: в своем старом добром матрасе!

— В котором ты хранила сбережения в свое время? — улыбнулась Вера.

— Не волнуйся, не пропадут, и Пантюша тоже не пропадет. «Спасибо, мама!» — мне еще скажет!

Вера понимающе вздохнула:

— У нас у всех одно и то же, Агафья. Мой Вовка тоже говорит, что «надо самому решать». Где он решать-то собрался, на диване?

— Вот-вот, подруга! — оживилась Головина. — Они, неокрепшие умы думают, что все знают лучше, чем старшее поколение, которое многое повидало, потому что она и «их тернетах» все читают, а там дармоеды и сатанисты.

— А батюшка Арсений говорил, что бесы вселяются в душу через экран.

— Знаю, поэтому я клеенку и постелила на телевизор! Никакого сглаза!

— Да, — кивнула Вера. — Отец Арсений — мудрый человек!

— А я о чем говорю? Без Бога и чувства стыда всё скатится вниз!

Обе внезапно перекрестили троеперстием и тяжело замолчали. За стеной кто-то включил музыку — гитарные аккорды, глухой мужской голос.

Агафья мгновенно узнала источник кощунства. Вера и Агафья всё бросили и побежали в квартиру второй. Там на всю квартиру слышалась песня «Пачка сигарет».

— Пантелеймон! — крикнула мать, хватая салфетку как знамя. — Опять свои песни лукавые слушаешь?

Монти поставил на «паузу» проигрыватель на допотопном компьютере, пожал плечами и стал в который раз огрызаться:

— Это «Кино», мама. Виктор Цой. Музыка вашего поколения, кстати!

— Мы в твое время лишь слушали прекрасный церковный хор! — пыталась его вразумить мамина подруга. — А не западное сатанинское… нечто!

— Да Цой ваш умер давно, а песни его живут — не от Бога это! — отрезала Агафья, топнув ногой.

— А ваши одни и тех церковные песнопения — это Бога, ведь они написаны тоже давным-давно? Чем вам неприятен Цой, но он же наш — родной, а не «западный»!

— Он — советский и, что хуже, «западный», — продолжала отчитывать Агафья. — И ты носишь цепи на шее, как раб в старину, а эти длинные волосы как баба носишь — ты мужик?

— Законом не запрещено, мать! — ответил спокойно сын. — Какие рабы? Какая баба? Я просто человек, которому нравится свой стиль одежды! Цой не запрещен, поэтому я буду его слышать! И вообще, ты там была занята с тетей Верой чем-то, вот и идите.

— Да слышать это сатанинское отродье из «Кина» я не намерена через стенку! — ответила соседка, а сама Агафья сложила руки на груди, будто собиралась сейчас читать проповедь на площади:

— Человек, говоришь? Да настоящий человек должен вставать по утрам, идти на работу, а не смотреть этих ваших «стрымеров» и «ютуберов», которые кричат в экран как бесноватые!

— Они обсуждают!

— Я сама слышала, что они кричат, они говорят что-то невнятное, орут, матершину гоняют. В наше время такого не было.

— А были бандитский беспредел и нищета в ваше время? — прервал ее молодой человек.

— В твоем возрасте уже на тракторах катались молодые детины! — продолжала Агафья. — А ты только смотришь в своих «их тырнетах», как будто матери нет места в ваших душах!

У Пантелеймона машинально закатились глаза, ведь сейчас начался бы очередной спектакль «умирающей матери».

— Мать, я только поступил в МГУ! Это мой шанс наладить жизнь!

— Наладить жизнь без родной матери? Пантюша, твой МГУ — это искушение Лукавого…

— Щас ты будешь говорить, что там «разврат, секты и «басурмане»? — снова прервал ее Монти.

Агафья схватилась за голову и кричала, как актриса в театре.

— Не «щас», а «сейчас»! Язык совсем запустил, а ведь ты был отличником по русскому языку, а теперь из-за «блохеров» ты говоришь как они! Вот молодежь коверкает все! А я кому тут нужна останусь? Мне одной — хоть помирай!

Агафья все так же не выходя из образа материей, чей сын вот-вот совершит предательство века, лишь потерла свои мокрые мешковатые глаза грязным от овощей фартуком, а Вера лишь осуждающе качала головой.

— Сначала этот МГУ, потом секты, «повестки», эти «гендеры» и «атеизмы».

— Да, подруга, там наверняка про это что-то есть. Москва там живет по «западным обычаям»!

— Я всё равно поеду в Москву завтра с твоего разрешения или без! — огрызся сын. Слова Монти будто вонзились в воздух между ними троими.

— Завтра… — вымолвила Агафья, потом застыла, покачнулась, глаза ее мешковатые закатились и сказала. — Верка, я падаю, держи меня…

Верка, как настоящая подруга, удержала ее от обморока, схватившись за ее плечи.

— Агафья! — вскрикнула она. — Родная, держись! Пантелеймон, зови скорую!

— Мам! — кинулся к ней Монти, но мать вдруг очнулась, подняла палец к небу и сдавленным голосом прошептала:

— Не отпущу тебя, Пантюша… Видит Бог, я права!

Агафья дышала громко, прерывисто и театрально, но с каким-то подлинным отчаянием. Вера суетилась, подносила стакан воды, хлопала по щекам.

А что Монти?

Да он понимал, что вся суета здесь была — это лишь очередной способ матери вызвать вокруг нее жалость к себе, младший Головин на секунду поверивший в обморок, снова перестал верить в эти наигранные эмоции.

— Я спрячу твой паспорт и твой аттестат, никуда ты не поедешь, Пантелеймон, — встав на ноги, начала снова ругаться с сыном она.

— Я скажу, что ты украла, если не отдашь по-хорошему! — спокойно ответил на угрозу он.

И прежде чем кто-то успел остановить, Агафья как леопард ринулась в спальню. Там, под старым покрывалом, стояла ее любимая кровать с продавленным годами матрасом — тот самый, где еще со времен перед развалом Союза и «лихих девяностых» хранила «все ценное». От документов до сбережений, завернутых в газету «СПИД-Инфо».

Схватив сыновий паспорт, она едва перекрестившись, пробормотала:

— Во имя Отца, Сына и Святого духа, чтобы не нашел, пока не одумается от бесовской поездки…

— Мать! — крикнул Монти, и тут же он показался в ее комната.

— Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не заходил в комнату? — не успев спрятать паспорт и держа его в руках, огрызалась уже Агафья.

— Ты что творишь, маразматичка?!

— Я не маразматичка, я спасаю твою душу, дурак! — кричала во весь голос она. — Без матери пропадешь с своей Москве, а здесь я хоть глазом присмотрю, чтоб не взяли в эти их секты и секторы.

— В какие секты, мать? Там университет, а не монастырь и даже не мечеть, которые ты презираешь больше, чем они — свинину!

— Московский университет — от Лукавого, там все безбожное, — строго сказала она и, словно доказывая себе, села на край кровати, тяжело дыша. — Вот скажи, Пантюша, зачем тебе эта Москва? Здесь все свое: церковь, телевизор, батюшка Арсений! А там — кто? Никто!

И тут Вера сказала за спиной парня:

— Твоя мама права, мальчик, в этой Москве полно терактов, происшествий, сект, «гендеры» и «педерасты».

Пантелеймон покачал головой, прикусил губу и отошел к окну. Он не мог смотреть на мать — сжимавшую руками грязный фартук, словно удерживающую невидимую границу не между добром и злом, а между здравым смыслом и безумием.

— Мам, я тебе не враг! Я хочу сам решать как жить сам и строить свою жизнь! Я больше не твой маленький мальчик, я вырос, и теперь у меня своя жизнь!

— Решать — это гордыня! А гордыня — это смертный грех!

— А ты не грешишь прямо сейчас, когда ты решаешь за меня! — Монти повернулся к матери и указал на нее пальцем. — Решать — это гордыня! Гордыня — это смертный грех! — улыбнулся он, повторив ее слова. — Если бы отец был бы жив, но вряд ли бы допустил то, что его жена стала царицей в своей квартире и в моей жизни!

— О покойных — либо хорошо, либо никак! — вскрикнула Агафья. — Не смей меня позорить перед тетей Верой!

Монти протянул руку ладонью вверх, коротко кивнув — очевидно, требуя, чтобы ему что-то дали.

— Паспорт и аттестат, мать!

Агафья сдалась.

— Держи, — Агафья передала то, что потребовал ее маленький мальчик. — Пусть Москва сгорит как Содом и Гоморра прежде, чем ты туда приедешь!

— Москва — Третий Рим, — поправила Вера.

— Петербург — Четвертый! — уже поправила Агафья с небольшим оттенком гордости, насколько позволительно для такой религиозной женщины как она.

Монти ничего не сказав, взял паспорт и школьный аттестат и удалился в свою комнату, резко хлопнув дверью.

— Я теряю его, Верка… — шепнула она подруга.

— Агафья, всё будет хорошо, он одумается и никуда не поедет!

— Ты не понимаешь, дурка, он поедет! Я останусь одна… — Агафья все сидела на кровати. — Придется готовить самой, мыть посуду… пылесосить самой, смотреть трансляции Соловьева самой… причащаться… тоже самой.

— Агафья, наш салат еще не готов, давай доделаем его.

Подруги пошла в квартиру Веры и продолжили свои дела.

Монти сидел перед своим компьютером и задумался. На столе лежали те заветные паспорт и школьный аттестат. Он находился на грани нервного срыва, ему некому объясниться от того, что он устал от придирок материе и ее псевдорелигиозного воспитания. Вентилятор возле Пантелеймона загудел, как автобус на кольце, экран мигнул. В ленте одной известной социальной — чужие жизни, перемолотые в короткие посты, смешные картинки, злые советы. Он щелкнул по строке поиска и набрал название группы, которую ему недавно кидал одноклассник: «Яжматери. Истории». Монтри решил «выпустить пар», и нажав «Создать запись», настрочил следующий текст:

«Привет, интернет. Мне 19 лет. Сегодня моя мама прятала мой паспорт и аттестат в матрасе, чтобы не отпустить учиться в Москву. Говорит, интернет — от Лукавого, стримеры — беснуются, Цой — не от Бога, а Москва — искушение. Паспорт отобрала, потом отдала — под крики, слезы, угрозы «я умру без тебя». Я не злой и не неблагодарный. Просто хочу жить сам. Она не монстр, она правда верит, что спасает. Это меня пугает. Но как жить в квартире, где любовь измеряется замком на выезде? Это нормально? Что делать, когда тебя любят до удушья?

Сразу скажу, я не рофлю, не троллю! Помогите, пожалуйста!

#яжмать #паспорт #мгу #поколениеZ».

Он нажал на «Опубликовать», через секунду появилась надпись «Ваша запись отправлена на модерацию», а спустя минуту «Запись опубликована».

Практически сразу посыпались комментарии:

«Не слушай никого. Беги, боец!»,

«Лучше в армию, чем жить с такой матерью»,

«Матрас — классика! Держись, парень»,

«У тебя есть кто-то из взрослых, кто на твоей стороне?».

Затем десятки лайков стали сотней. Впервые за долгое время Монти облегченно улыбнулся, зная, что есть люди, которые поддержат его.

Глава II. Исход в Москву

Ночь на Гражданке была будто кто-то намешал в темное небо всякую питерскую слякоть, забыв про звезды и луну, но при это городские фонари над проезжей частью и по бокам освещали то что внизу.

Монти сидел у себя в комнате и думал, что дальше делать. Он лежал на своей допотопной советской жесткой кровати с давно не постиранным матрасом, которая была старше него. Он глядел на свой старый армейский рюкзак своего отца и рассуждал про себя, что давно следовало покинуть эту квартиру, которая все напоминало о материнском контроле, что даже обои будто приглядывались к нему с укором. На столе лежали аккуратно сложенные документы — паспорт, аттестат, заветное письмо из МГУ с печатью и тонкая пачка денег, собранная им тайком с репетиторства и продажи старых наушников.

Пантелеймону, как стал он старше, уже казалось, что он жил в каком-то монастыре с одной не в меру адекватной псевдомонашкой со своими строгими порядками и бесконечными обязанностями по дому и церкви. Пока мать молилась или читала Псалмы и смотрела федеральные каналы, он мыл полы, чистил унитаз, вытирал пыль с каждой иконы и готовил еду, а потом слышал ее типичное: «Я тебя вырастила не за тем, чтобы оставлять после себя грязную посуду, неблагодарный!». Впрочем, это оказалось немного полезным для самостоятельной жизни, ведь Монти научился жарить котлеты, варить щи с борщом и стирать вручную, потому что Агафья Захаровна не принимали стиральные машины, потому что они крутились против часовой стрелки, а это — «бесовство». Удивительно, что она позволила сыну в последних классах подключить интернет и обзавестись мобильным телефоном, хотя и критиковала, что это все «от Лукавого».

Каждый день был для парня одинаков: утро с молитвой, день с уборкой, а вечером причитания с тем, что не сделал и молитва о прощении Господу за то, что Пантелеймон — неблагодарный сын. В подростковый период вместо типичного бунтарства, только наказания сидеть на горохе, а если ты попытался бы нажаловаться на «мать родную и любимую»? Вопрос оставался риторическим. Монти — полноценный взрослый, который уже сам решал бы, как с ним быть. Одно точно знал Агафьин сын, скучать по этой квартире он точно не будет.

Парень аккуратно поднялся, чтобы скрипучий пол ненароком не разбудил мать, натянул темную куртку, закинул в рюкзак деньги и документы, и, оглянувшись пошел на цыпочках к двери. В комнате матери слышался храп, смешанный с сопением, это означало, что Агафья крепко спала. Монти тихо, почти неслышно, открыл дверь. Скрипнули петли — будто сама квартира попыталась его удержать. Сын задержал дыхание, выскользнул в подъезд и замер.

В парадной пахло кошачьим кормом и старой краской. Где-то сверху урчал телевизор — ночной выпуск новостей про «деградацию молодежи». Монти усмехнулся: все как обычно, даже в момент побега.

Как только Пантелеймон подошел к лифту, то его заметила Вера, которая, как черт знал, была в ненужное для него время.

— Ну и куда ты собрался? — строго спросила она.

— Тетя Вера, доброй ночи! — растерянно улыбнулся Монти.

— Ты с рюкзаком. Значит, ты решил. Твоя мама-то тебя отпустила?

— А вы как думаете? Я поеду в Москву, никто меня не остановит. Поезд через пять часов!

Вера постояла, уперев руки в бока, как судья на приходском суде.

— Ох, Пантюша… — протянула она. — Пропадешь тыв этой треклятой Москве… Город тот, как мясорубка, перемелет и не заметит. А если с тобой что случится? Мать-то с ума сойдет!

— Сойдет или нет — это уже не моя проблема! Я устал жить в таких кабальных условиях, тетя Вера!

— Ой, только не начинай про кабалу! — всплеснула руками Вера. — Что ты такое говоришь?! Мать — это святое! — оскорбленно начала она угрожать указательным пальцем.

— А если «святое» тебя душит? — спросил он тихо. — Что тогда делать? Каждый раз, когда я хочу что-то сделать для себя, я не могу «ибо грешно». И так каждый чертов раз!

— Ты не чертыхайся тут!

— А то что, тетя Вера? — спросил он. — Я уже слишком взрослый, и уже самостоятельно смогу решать свою жизнь один… без Агафьи Захаровны! Вера на секунду отвела взгляд. Вид у нее был растерянный.

— Агафья-то ведь такая добрая… просто… со своими тараканами.

— Только жить с тараканами труднее, чем с бесами. Вряд ли вы так «воспитываете» Вована, как она — меня.

Легок на помине Веркин сын, который вышел узнать, почему мать задержалась на лестницу. Вован был ровесником Монти, его одноклассником, который едва закончил одиннадцать классов и уже одной дорогой в армию.

— Ма, ты где? Чего разоралась? Ух ты-ж ты, ептеть! Мон-бобель, здарова! — поприветствовал слегка гопницким тоном он, пожав ему руку, обхватив другой. — Ну че ты от мамки в Москву решил умотать?! Уважаю! Наконец, пуповину от нее отсек!

— И тебе здарова, Вован, — уж его Монти был рад видеть.

— Я тебе всегда говорил бежать от этого беспредела!

— Вова! — осекала его Вера.

— Мама, тетя Агафья с тараканами в голове размером с Юпитер, — повернулся к другу. — Без обид, Монт…

— Согласен, — ответил он, ничуть не обидевшись.

Вован несмотря на его гопницукую и слегка быдловатую натуру, парень с добрый сердем и душой, он всегда защищал Пантелеймона в школе от других хулиганов, а тот мог подтянуть его с уроками. Это не мешало дружбе, где один был с грубой силой, а другой отличался высоким умом, только страдал от нападок матери. Вовану не мешало подшучивать над «тетей Агафьей» и всегда считал ненормальной, и было ему неприятно, что его мать дружила с этой «религиозной полоумной».

— Вова! — снова осекла его Вера. — Мой оболтус ничего не понимает!

— Я все понимаю, ма, Пантелеймону нужно учиться в самом офигенном ВУЗе страны!

— Агафья меня убьет, — расстроенно ответила она.

— А я с тобой разговаривать перестану! — пригрозил Вован. — Пантелеймон башковитый парень, он умеет за себя постоять и знает, как будет лучше.

— Но без Агафьи…

— Тетя Вера, я все понимаю, давайте я сам разберусь, я уже не маленький мальчик!

— Ох… — вздохнула она. — Ладно, Пантюша, иди с Богом!

— Спасибо.

— Слушай, Монт-болель, ты прости, что не довезу до вокзала. Моя «копейка» сломалась.

— Опять? — удивился Монти, хотя удивляться тут незачем было, что эта развалюха вообще могла катать.

— Такая от бати досталась, сломанной вечно!

— Ничего страшного, Вован. Все равно спасибо!

— Ну, друган, удачи тебе. Ты там не зазвездись в этой Москве! И нас вспоминай! Да… — хлопнул гопник себе по лбу. — Совсем забыл! Монт, если в Москве застрянешь, звони. Найду тебе вписку. У меня брательник там учится в «Бауманке». Он чел нормальный, не сектант. Я тебе потом оставлю контакте

— Вова, ты скоро рот мылом будешь мыть за этот грязный язык! — снова оскорбилась Вера речью ее мальчика.

— Непременно! До свидания!

Попрощавшись с Верой и Вованом, Монти спустился вниз на лифте на улицу, а там дул влажный ветер. Город уже спал, лишь редкие машины рассекали по улицами Гражданки.

Монти вдохнул воздух, в котором впервые за долгое время не было запаха приготовленного им борща и ладана.

Он шагнул к метро, где тускло мерцали фонари, и впервые за девятнадцать лет ощутил, что идёт не в школу, не в церковь и не в магазин по маминому списку. Там на прямой ветке можно было доехать до вокзала, а там и синий поезд с белой полосой посередине — такой уютный и ламповый.

Монти боялся, что мать проснется и пойдет его догонять. Он вспоминал, когда у него назревали в подростковом возрасте бунты против ее порядков то она смело высекала его розгами так, что он несколько дней не сидел на стуле и спал только на животе, аа иногда бывало и хуже, как, например, сидеть на горохе, шрамы на коленках так до конца и не зажили. Эти воспоминания были тяжелыми, никакими не комичными, как могло показаться с чужой стороны. Монти знал, что даже если бы рассказал это кому-то даже в шутку — все бы посмеялись, а он бы только почувствовал себя еще глупее, а мать бы сумел отмазаться, а дома дать еще больше «очищения». Лишь один человек — Вован — тогда понял, не смеялся, просто сказал:

«Слышь, Монт, ну ты держись. Моей бы матери руку оторвало, если бы она попробовала розгу взять.».

И это была, пожалуй, первая поддержка в его жизни, без морали и проповеди. Вот кому он точно бы чаще в Москве писал о своих делах.

«Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — «Академическая!» — прозвучало мужским голосом объявление в поезде метро.

В вагоне поезда метро сидели немногочисленные ночные пассажиры: студенты после дополнительных занятий; уснувшие рабочие; одна бабка не очень привлекательной наружности, с авоськой с бутылками водкой в руках. Все ехали в его сторону.

«Станция «Академическая». Следующая станция — «Политехническая».

Услышав последнюю станцию, Монти на секунда даже подумал, а не стоило бы поступить на Политех, куда он подавал как запасной вариант на прикладной менеджмент? Но еще тогда, в одиннадцатом классе, он просто от безысходности подумал для себя, что если Москва или любой другой город, где нет его матери, не прокатят, то он бы переехал в общежитие в родном Петербурге, но потом вспомнил, что денег у него не так много было бы, а местных могли бы не дать проживание, даже если бюджетно учился, да и мать бы подсуетилась, а Монти такого позора не хотелось на свою голову.

«Станция «Площадь Восстания». Московский вокзал. Следующая станция «Владимирская», переход на станцию «Достоевская», к поездам четвертой линии.».

И вот половина всей ветки Монти проехал и сошел на нужной станции и поднялся на эскалаторе на так ему нужный Московский вокзал.

В помещении, где даже для ночи было многолюдно, там пахло кофе, резиной и поездами. В толпе среди всего шума и гама были смех, ругань, какие-то странные разговоры, и вдруг Монти ощутил, что все эти люди свободны — никто не орёт им в спину «одень шапку!» или «не забудь перекреститься!».

Московский вокзал со шпилем напоминал ему просторный собор, похожий на тот, куда иногда с Агафьей в детстве ходил помимо местной церквушки во главе с отцом Арсением, только вместо икон — табло с расписание отправлений и прибытий поездов, а вместо горящих свечей — светящиеся бледным светом лампы.

Его ночной поезд был с отправлением в четыре часа пять минут, то есть уже оставалось почти четыре часа. Хорошо, что, возможно, последней электричкой метро, он приехал сюда, и теперь парню не нужно напрягаться с опозданиями.

Монти сел на деревянную лавочку и достал из кармана билет, сложенный вчетверо, и проверил документы — паспорт был на месте, аттестат тоже. Пальцы дрожали, но не от страха, а от напряжения, будто он совершал преступление против самой системы «материнского контроля» Агафьи.

Когда Пантелеймон убедился, что всё на месте, то он достал телефон и решил почитать, что писали комментаторы под постом. Его пост набирал еще больше популярности и хайп: более пятидесяти тысяч просмотров, тысячи лайков, сотни комментариев.

Чем больше Монти читал, чем сильнее он испытывал смесь облегчения и тревоги, комментарии были самые разные:

«Мать конечно куку, но парень молодец!»,

«Религиозный контроль под видом заботы? Classic!»,

«Слишком драматично, чтобы быть похоже на правду»,

«Похоже на постанову».

На последнее Монт хмыкнул. «Это не постанова, это — моя жизнь!» — хотел он ответить этому умнику, который ради пары сотен лайков готов был терпеть розги и горох? Еще немного пролитав, его сердце неприятно кольнуло: под его словами кто-то выложил мем, где на картинку изображена женщина в плате с выпученными глазами, которая перекрещивалась, а внизу — надпись жирными белыми буквами: «Не отпущу, сынок! Лукавый в поезде!».

Монти смотрел на экран и не знал, смеяться или ворчать. Хотя он понимал — это не злоба, просто интернет жил по своим законам: всё, что пишется в интернете, превращается в контент. Но впервые ему стало не по себе, он ведь хотел просто поделиться болью, а теперь видел, как чужие люди режут его жизнь на смешные картинки и смайлы. На секунду, Монт, подумал, что не надо было писать, а стоило удалить это насовсем? Но интернет, все равно запомнил бы этот пост, написанный в момент отчаянья.

Новые комментарии продолжали сыпаться:

«Новая легенда отечественных матерей! Надо снять сериал про нее!»,

«Икона #яжмать тренда!»,

«Автор, как зовут твою мать?»,

«Я орууууууу».

— Охренеть… — только и смог выдавить из себя Монти вслух.

Он выключил экран, но через секунду снова включил. Никак Монти не мог оторваться. С одной стороны — его впервые кто-то услышал, но с другой — парень чувствовал, что теперь сам стал частью той самой сети, от которой его огораживали мать.

На часах было три часа пять минут, до поезда оставался один час. Монти спрятал телефон, вздохнул и глухо сказал себе: «Только бы мать не узнала про этот пост…».

Монти почувствовал, что немного поступилась жажда, и увидел недалеко от его платформы киоск, где продавали чай в граненых стаканах, в подстаканниках с геробом — как показывали в кино и рекламах про поезда. Денег было достаточно, чтобы насладиться такой роскоши как чай в таких стаканах.

— Здравствуйте! — поприветствовал он работницу киоска. — Мне… черный чай, пожалуйста!

— Здравствуйте! Вам крепкий? — спросила продавщица.

— Средней крепости… только без лимона, пожалуйста, — сказал Монти.

Она налила, бросила сахар, сунула салфетку и сдачу.

— В Москву? — спросила, будто знала ответ.

— Да, — кивнул Монти и неожиданно добавил: — Учиться.

— Молодец, — сказала женщина без улыбки. — Только не оглядывайся. Поезда этого не любят.

Он сделал глоток. Чай оказался слишком сладким, но теплым. Стекло обжигало пальцы. И почему-то от этого бытового тепла стало легче дышать, как после долгой исповеди без священника.

Состав уже подъехал к платформе, народ собирался заходить. Воздух был холодный, с запахом железа, копоти и дыма от сигарет и вейпа. Многочисленные проводники вышли из своих вагонов и стали проверять паспорта пассажиров. На билете написано «шестой вагон», монти подошел к нему. Проводница, женщина средних лет, глядя поверх очков, проверила паспорт и билет и сказала усталым голосом:

— Проходите, молодой человек, место двенадцатое, у окна.

«У окна…» — почему-то это прозвучало как приглашение в новую жизнь.

Поезд тронулся ровно в четыре часа пять минут. Теперь впереди Пантелеймона Акакиевича Головина ждала неизвестность и свобода в «лукавой и басурманской Москве».

В вагоне пахло ковролином, железом и чужими пирожками. На соседнее место напротив плюхнулся мужчина-вахтовик с огромной синей сумкой; рукавицы торчали как уши.

— Не против, дружище? — спросил, уже усаживаясь.

— Конечно, садитесь, — ответил Монти, прижимая к себе рюкзак.

— В Москву по делу?

— Учиться.

— Во! — оживился мужчина. — Это правильно. Я сам после армии думал — да так и ушёл в работу. Денег не жалею, а время жалею. Учись, пока есть кому тебя не пускать.

— Это как? — не понял Монти.

— Ну, пока кто-то держит, у тебя есть сила отталкиваться. Как отпустят — сам себе враг станешь, — усмехнулся. — Ладно, чего я тут расфилософствовался. Как тебя зовут, малец?

— Хм… Монти!

— Американец что-ли? — улыбнулся вахтовик.

— Да так… мать называла, — ответил с некоторым смешком он.

— Василий! — ответил попутчик. — Ладно, Монти, иди спать, я не храплю… почти.

Василий отвернулся к окну. Монти улыбнулся — «пока держат, есть сила отталкиваться». Странно, но в этой грубой формуле было что-то утешающее. Далее он достал телефон и задумался: написать ли матери? «Я в порядке» — и поставить смайлик в виде закрывающейся скобки? Нет, смайлик показался предательством и явной победной насмешкой над ней. Он выключил экран и прислушался к постоянному стуку колес. Поезд тарабанил одинаково и безжалостно, как кухонный кран в их ванной — и от этого звука вдруг для Монти стало спокойно.

Глава III. Роковое решение

Агафья проснулась в очередное утро своей праведной, в ее понимании, жизни. Хотелось бы снова подумать, что чудесный день пришел, но после вчерашней ссоры с Пантюшей, когда он заставил ее отдать паспорт и аттестат было верхом наглости со стороны неблагодарного сына что-то требовать от нее, даже если это его личные документы. Она про себя прочитала «Отче Наш» дважды, когда она лежала в своей постели. После, перекрестившись, села на кровати и прислушалась — в квартире должно было звучать привычные утренние действа.

Где должен был орать старый железный чайник? Тишина.

Где у кастрюли обычно звякала крышка? Снова тишина.

Где Пантюша шоркался по кухне, вздыхая из-за тупого ножа? Снова та же тишина.

Агафья тут же нахмурилась.

— Господи, что это еще такое?.. — пробормотала она и поднялась, запахивая халат.

Утро шло не как обычно.

Она вышла в коридор.

— Пантюша! Ты что, заснул, что ли? Я не слышу, как ты готовишь! Скоро на службу опоздаем!

Ответа не последовало.

Агафья пошла на кухню, а там все чисто и сына не видать: ни чашки, ни кастрюли, ни ножей, ни сына.

— Неужели забыл?

Но Пантюша не забывал никогда, даже когда болел, кашлял, хрипел, то вставал и варил ей овсянку, «как положено и обязано любящему сыну».

Агафья заметила, что в прихожей нет сыновьей обуви, нет куртки и рюкзака.

В груди что-то екнуло.

— П… Пантюша? Сыночек! — голос сорвался.

Она бросилась к его комнате. Дверь была приоткрыта. Кровать смята, будто кто-то торопливо встал и даже не поправил. Компьютер треклятый выключен. Но, главное, паспорт пропал, аттестат — тоже. Это означало лишь одно:

— СБЕЖАЛ! — закричала она и перекрестилась. — Господи, за что? Я же все правильно сделала, пыталась защитить от этой Москвы!!!

Голос Агафьи был настолько громким, что стоящие на столах иконы чуть не упали на пол от этой «взрывной волны ужаса».

Первая, что она делала, когда всё шло не так, как хотелось ей, звонила лучше подруге. Агафья схватила телефон дрожащими и позвонила ей.

— Вера… Верка!!!

— Ой… Ты с ума сошла? Время — шесть утра! — ответила Вера на другом конце провода сонным голосом.

— Верка, поднимайся! Пантюша пропал! Мой сын пропал! — истерила мать. — Я к тебе!

— Ой!.. Я же не проснулась!

— Не важно! Важен мой сын! Так что поднимай свое седалище и жди меня!

И вот Агафья пошла к Вере, которая едва успела надеть футболку поло и спортивные синие штаны.подруга агафья была явно недовольна, что ей помешали спать, благо Вова ее спал как убитый и не будет слышать истерики соседки, которую он не особо уважал.

— Панюша пропал, — всхлипывала Агафья, уже находясь в соседской квартире. — В Москву уехал!..

— Этого следовало ожидать…

— Почему я его не остановила? — рыдала она. — Почему я поддалась давлению и отдала его же паспорт и его же аттестат.

— Логично, что это всё его, — пожала плечами Вера. — Погоди, гонять панику, Агафья, может он просто ушел в магазин?

— С паспортом и с аттестатом? Пиво покупать с водкой или соль для моей могилы? — продолжала драматизировать она. — Я голодная, а кроме салата, я ничего не умею готовить! Где мой ма-а-альчик?! Уеха-а-ал в этому Москву-у-у!!!

На щеках Веры появился слабый румянец от стыда, что она позволила Пантелеймону уйти, поддавшись давлению своего сына. И теперь она пыталась избегать взгляда подруги и слегка теребила свою футболку, чтобы она не подозревала ее в соучастии побега ее мальчика.

— Может… он хотел просто прогуляться. ТЫ же знаешь, какие дети в наше время?..

— Ему девятнадцать, моему ребе-е-енку! Он слишком маленький, чтобы гуля-я-ять одному! Что я скажу отцу Арсению, буду ему исповедоваться!

«Мне бы тоже это не помешало… на всякий случай…», — подумала Вера про себя.

— Он сбежал, мой Пантюша! А ты…

— Что я?! — испугалась она.

— Я знаю, что ты обычно выкидываешь мусор ночью, а это плохо — денег не будет! — сказала Агафья Захаровна последние слова уже спокойно.

— Да-да-да, иначе денег не будет! Но мне всегда не спится, а ты разбудила! — укорила Вера.

— Потому что мой Пантю-ю-юша сбежал! — снова она начала рыдать. — А ты как будто не видела, как он ушел и не остановила.

В этот момент Веру накрыло, она прикусила губу, шумно выдохнула — будто собиралась на исповедь к отцу Арсению, но тот был понимающим человека, а Агафья…

— Ладно-ладно. Я… видела его уходящим…

— Что?!

— Что слышала! Как он выходил из парадной… с рюкзаком.

— И ты, моя лучшая подруга, не остановила его! — побледнев, тихо, но с гневом отчитывала Агафья, взяв ее за край футболки. — Какая теперь ты лучшая подруга, раз не остановила его?!

— Агафьюшка, ты меня пойми, если бы я тебя разбудила, то скандал неминуем был бы: ссоры, крики!

— Конечно!

— А Сержантов с сорок второй квартиры опать бы вызвал полицию. Помнишь ваш ночной скандал год назад?

— Я — мать, Вера! Мне не важны последствия! Но ты боялась за себя, чем за нашу дружбу. Двадцать лет дружбы на грани краха!!!

— Тихо, Агафья, Вову разбудишь!

— Ну и пусть! Пусть знает, какая у него мать…

— Какая у меня мать? — вышел в комнату разбуженный Вован в одних трусах и в белой майке.

— Ты бы хоть штаны надел, — шепнула ему Вера.

— Я тебя вообще-то защищаю, ма, — шепнул он в ответ и повернулся к незваной гостье. — Тетя Агафья, была бы моя воля и четыреста рублей на бензин, то лично бы взял и свозил твоего сына на вокзал, но тачка сломалась! Поэтому поехал он на метро на последнем поезде и доехал, ну и уехал в Москву!

— И ты бы, Владимир, всыпала бы тебе! — огрызалась она. — Я — его мать!

— А мать ли ты? Или тюремный надзиратель? Я тебя не боюсь, это тебе надо бояться меня больше, чем Бога или Дьявола! Ты надоела своим вечным якобы воспитанием, — Вован показал жестами «кавычки». — Совсем бы Монта-бобеля свела бы в могилу! Как он мне рассказывал, как ты его наказывала розгами и, не помню, горохом или гречкой на колени, как он Библию учил больше, чем «Курочку Рябу», и даже в девятнадцать лет ты не хочешь его отпускать! А Пантелеймон — мужик, перерезал, наконец, свою пуповину и вытер мамино молоко с губ! Вот я его уважаю, в отличие от тебя, тетя Агафья, которая не уважала ни мужа, ни сына!

— Ч-что ты такое говоришь? — растерялась она. — Я спасала его душу!

— Душу ему батюшка спасет, если надо будет ему лично на исповедь, — продолжал Вован. — А жизнь свою он спасает сам и правильно делает. Ему девятнадцать! Он мужик, а не раб на кухне и не твой личный бесплатный домработник.

— Я-я… — пыталась что-то сказать Агафья.

— Я Монта уважаю, а видеть как его держат на этих религиозных цепях… сам хотел его увести.

Вера тихо опустила глаза — ей было стыдно, но и гордость за Монти проскользнула. Агафья сжала руки, как если бы держала невидимую икону:

— Я… его потеряла…

Вован покачал головой:

— Нет, не потеряла. Ты просто впервые не смогла его удержать, тетя Агафья.

Он зевнул, почесал затылок и уже спокойнее добавил:

— Ладно, я храпеть, а вы тут, маменьки… ну… не знаю… чаек попейте, но не орите. А то почти семь утра!

— Тебе бы на исповедь, Владимир, — все упрямилась гостья. — Ты на старших ругаешься, а это грешно!

— Мне все равно, если Бог есть, то он рассудит всё, а ты за Него не решай. Спокойной ночи!

Вован удалился в свою комнату, а две женщины остались в комнате — одна в панике, другая в стыде.

Вера тихо опустила глаза — ей было стыдно, но в глубине души понимала, что ее сын был прав насчет Пантелеймона и была тихо горда им. А вот Агафья сжала руки так сильно, будто держала невидимую иконе, которую вот-вот раздавит.

— Я потеряла его… — шептала последняя, но ее гордыня не пешала сдаваться.

Вера осторожно присела рядом, погладила Агафью по локтю — впервые за долгие годы не как подруга-прихожанка, а как женщина к женщине, как мать к матери.

— Агафья, ты не потеряла его, он учиться поехал, что ты так зациклилась?

— Пропадет он в лукавой треклятой Москве.

— Пантелеймон вырос, поехал учиться, ты должна гордиться им. Он учится в лучшем ВУЗе страны! Наши дети растут.

— Растут… — сдавленно хмыкнула Агафья. — Он вырос, а я… я что? Я всю жизнь ему отдала! Всю! Я молилась за него каждую ночь! Я… — ее голос сорвался. — Я ведь хотела как лучше… чтобы не сбился, чтобы не сошёл с пути… чтобы Бог его хранил в этой басурманской треклятой Москве.

И тут настала тишина в квартире Веры, даже холодильник замолчал. Такая неловкая тишина между двумя подругами. Агафья снова зарыдала, но не как обычно театрально, но по-настоящему без показухи со стороны. Так плакали те, кто понимал, что мир не слышал молитв. Вера засмутилась, взяла ее за руку.

— Надо его вернуть… — сказала Агафья.

— Господи, не реви ты так! Давай поедем на Московский вокзал, поспрашиваем людей, если хочешь. Ты убедишься, что все в порядке.

— Поедем на такси…

— На такси дорого, две тысячи в одну только сторону, на метро дешевле и…

— Метро под землей, там бесы и блуд, и… подростки со своими «Так-Токами», — воспротивилась Агафья.

— На твою пенсию на такси…

— Я кредит возьму, дойду хоть пешком до Москвы, если понадобится, но заберут оттуда Пантелеймона! Я — мать!

— Ты его не выплатишь!

— А эти… микрозаймы, — с надеждой предложила Агафья. — Вернула со следующей пенсии!

— Забыла про «МММ» в девяностые, только хуже!

Вера уже устало закатила глаза от рыданий и поспешных действий своей лучшей подруги — даже ей надоели эти «я — мать», но вслух не сказала, чтобы не разозлить еще сильнее.

— Агафьюшка, давай без этих кредитов и микрозаймов. Ты потом до конца жизни отдавать их будешь, да еще с такими процентами, что отец Арсений в обморок упадет, когда узнает.

— Я все отдам! Я все ради моего мальчика сделаю! — вскинулась Агафья.

— Да что ты все? Ты даже коммунальные платежки по автоплатежу боишься подключить, — пробурчала Вера. — Каким-то чудом, ты разрешила компьютер установить дома?

— Потому что автоплатеж — это цифровые сети! Они тянут деньги сами! Это бесовщина!

— Каким-то чудом, ты разрешила компьютер установить дома?

— Не хотела проблем от школы, там… это другое… — тянула с ответом Агафья.

— Вот и микрозаймы такие же, только хуже, — вздохнула Вера. — Они же по две тысячи штрафуют, если на день задержишь!

— Верка, надо его вернуть! Я чувствую! Он сейчас в этой Москве совсем один… без обеда… без молитвы… без присмотра… Господи, храни его!

— Храни-храни, — отмахнулась Вера. — Но и переноси ты спокойно, в конце концов. Ты же не можешь его держать дома вечно.

— Могу и буду! — вдруг резко выкрикнула Агафья, так что Вера подскочила. — Это мой крест! Я обязана не дать ему погибнуть!

— Он не погибнет, пока ты не держишь его при себе! — выкрикнул Вован из своей комнаты.

— Иди спать давай! — выкрикнула ему Агафья.

— Вова, всё в порядке! — успокаивала его Вера.

— Ладно, спокойной ночи! — ответил Верин сын и затих.

— Он спит сейчас, наверное, в поезде! — устало сказала хозяйка квартиры. — Спит, храпит, у окна сидит, может чай пьет в граненом стакане, как в этих фильмах про железные дороги. Помнишь, когда мы переезжали из деревни в Ленинград? Все нормально с ним!

— А если в вагон кто-то неправославный, — Агафья прикрыла рот. — Мусульманский басурманин или иудей…

— Да хоть марсианин, — махнула рукой Вера. — Что он ему сделает? Зачитает Коран или Талмуд? Ну так и что? Вера — это не кнопка выключения, она не пропадает.

— Ты не понимаешь… — зашептала Агафья. — Москва — это Вавилон. Там люди ходят в кедах зимой. Там… там девушки в брюках! И мужчины в обтягивающих… в этих… штанах! Которые как колготки!

— Леггинсы?

— Вот! Леггинсы! — кричала Агафья. — Слово какое противное! Я боюсь, что мое дитя увидит это и… и собьется в блуд! — Агафья на мгновение подумала и такая выдала. — Компьютер, точно!

— Что с компьютером? — поинтересовалась Вера.

Агафья быстров вернулась к себе в квартиру в комнату Пантюши, включила его и зашла в социальную сеть.

— Надо посмотреть, что этот их тернет сделал с моим сыном.

Самая большая ошибка была для сына, это выйти из социальных сетей, поэтому у матери не составило труда посмотреть и найти тот самый пост, который уже стал достоянием интернета:

«Привет, интернет. Мне 19 лет. Сегодня моя мама прятала мой паспорт и аттестат в матрасе, чтобы не отпустить учиться в Москву. Говорит, интернет — от Лукавого, стримеры — беснуются, Цой — не от Бога, а Москва — искушение. Паспорт отобрала, потом отдала — под крики, слезы, угрозы «я умру без тебя». Я не злой и не неблагодарный. Просто хочу жить сам. Она не монстр, она правда верит, что спасает. Это меня пугает. Но как жить в квартире, где любовь измеряется замком на выезде? Это нормально? Что делать, когда тебя любят до удушья?

Сразу скажу, я не рофлю, не троллю! Помогите, пожалуйста!

#яжмать #паспорт #мгу #поколениеZ».

С каждой строчкой Агафья, как ее собственные слова, привычки, молитвы и предостережения превратились в откровенную жалобу чужим людям. Незнакомцам. На всеобщее обозрение.

— Что эт такое? — заикнулась она.

Верка тоже прочитала пост и была не меньше удивлена, хотя и удивляться, зная какая у нее подруга, не стоило.

— Агафья, не читай комментарии!

Но она уже продолжала листать вниз — быстро, резко, нервно.

«Парень, беги и не оглядывайся!»,

«Страшнее московского метро только такие матери!»,

«Вот это #яжмать уровень босс»,

«Мать — золото, в музей мемов!»,

«Ору с фразы Москва искушение, это шедевр»,

«Чел, держись. Это реально токс.».

А потом — сотни мемов.

Лицо неизвестной женщины отфотошопили под плакат «Не пущу! Лукавый в столице!»;

Картинки, где испуганная женщина в платке держит паспорт, как религиозную реликвию;

Где женщина лежала на матрасе, а внизу надпись: “

— Они… смеются…- выдавила Агафья. — Надо мной… над моей верой… над моим сыном…

— Агафья, не читай, пожалуйста!

— Я должна понимать, что заблудшие должны знать правду! Я объясню! Они не поняли!

Она уверенно, с обидой праведницы, направилась курсором к кнопке «Войти».

— Агафья, только не… — Вера протянула руку.

Поздно.

Агафья вошла в свой аккаунт в социальной сети — с настоящим именем, фамилией, возрастом и фотографией в платке, сделанной в церкви на Пасху. На аватарке сияла надпись внизу: «С Богом в сердце», и маленькая золотая свеча в качестве эмодзи. И, не раздумывая, не перечитывая, она нажала «Оставить комментарий» и начала печатать:

«Здравствуйте, это МАТЬ автора поста — Агафья Захаровна Головина. Во-первых, не надо мне тут рассказывать про воспитание! Я его люблю и спасаю! Интернет — это блуд и грех, Москва — искушение, стримеры — бесовщина, а без меня он пропадёт! Я его родила, я и решаю, куда ему можно ехать! Не вам судить! Я — мать!!!»

Вера только успела вымолвить:

— Агафья… я мало, что могла бы понимать в этих интернетах, но Вова сказал, что надо осторожно писать, чтобы не стать посмешищем в интернете, даже если ты удалишь, то…

Но текст уже улетел, а на экране мгновенно появился комментарий Агафьи.

Первые реакции пришли спустя секунды:

«Ёмое, МАТЬ В ЧАТЕ»,

«Деанон прошел успешно»,

«у мема есть имя — Агафья Головина!»,

«кто это у нас написал???»,

«Ребята, это шедевр, она настоящая!»,

«Пацан не наврал… там ад же…».

А кто-то уже прикрепил скриншот ее профиля с комментарием:

«Легенда лично пришла.».

Агафья побледнела. Интернет, как безликая толпа на ярмарке, ревел и реагировал с нечеловеческой скоростью.

— Вера… — прошептала она. — Они… они видят МЕНЯ?!

Вера закрыла лицо ладонями:

— Я же говорила… не пиши, дура…

— Надо удалить!

Что Агафья и сделала, но комментарии пошли дальше:

«Она удалила, но я сохранил»,

«Trolling time!»,

«Вот ссылка на ее страницу <ссылка>».

Агафья тихо осела на кресло.

В этот момент телефон дернулся в ее руке — уведомление, кто-то отправил ей в личку:

«Здравствуйте! А вы правда там самая мама с матрасом? Давайте интервью?».

Вера и Агафья посмотрели друг на друга в ужасе. Последняя не понимала, что это только лишь начало ее последующего кошмара.