Африканский корпус

Глава 1

Перелёт вынул из доктора Рафаэля Креспо душу, пережевал и выплюнул на раскалённую бетонку взлётно-посадочной полосы. Бесконечные часы, проведённые в гудящем, вибрирующем чреве военно-транспортного Ил-76, слились в один монотонный, давящий на барабанные перепонки гул. Это был не пассажирский лайнер с его комфортом и симпатичными стюардессами, а спартанский грузовой отсек, пахнущий металлом, керосином и чем-то ещё, неопределённо-казённым.

Доктор сидел на жёстком откидном сиденье вдоль борта, наблюдая за тем, как подрагивает на заклёпках металлическая обшивка, и ощущая каждой клеткой тела малейшую перемену в работе четырёх турбореактивных двигателей. Резкие провалы в воздушные ямы, от которых внутренности подкатывали к горлу, лишь на миг нарушали эту вязкую одуряющую монотонность.

Москва осталась позади, утонув в чернильной, промозглой декабрьской ночи, а вместе с ней – вся привычная, расписанная по минутам, понятная жизнь. Короткая, как вспышка фотоаппарата, пересадка в одной из промежуточных стран – безликий, стерильный аэропорт с запахом кофе, дезинфекции и чего-то совершенно чуждого обаянию русского (и даже его испанской половине не понравилось) человека. Всё это только подчеркнуло сюрреалистичность путешествия на край света. Креспо ощущал себя пассажиром не самолёта, а машины времени, выброшенным из одного измерения в другое.

И вот, наконец, Мали. Самолёт, тяжело заваливаясь на крыло, пошёл на посадку в международном аэропорту Бамако-Сену, названном в честь первого президента страны Модибо Кейты. Эта информация вспомнилась Рафаэлю сама собой, показавшись совершенно лишней. Ну какое ему дело до человека, которого в глаза не видел? А вот же, мозг-проказник, подсказал.

Когда шасси с визгом коснулись земли, в иллюминаторы хлынул слепящий, почти белый свет восходящего африканского солнца. Металл корпуса мгновенно прогрелся, словно Ил-76 оказался в огромной микроволновке, и казалось, даже заклёпки заскрипели от жары. Самолёт тяжело пробежал по взлётно-посадочной полосе, постепенно замедляясь, а потом остановился утомлённым от слишком долгой пробежки бегемотом.

Пока рампа с гулом опускалась, Рафаэль почему-то представил, что прямо сейчас увидит за ней барражирующий боевой вертолёт Ми-24, и вокруг разнесётся заунывная песня на арабском языке… Креспо мотнул головой, прогоняя наваждение. «Это же из фильма «9 рота», – подумал он. – Но тут не Афганистан и не 80-е на дворе».

Стоило рампе занять крайнее нижнее положение, в салон ворвался густой, плотный воздух, совершенно не похожий на тот, которым Рафаэль дышал всю жизнь. Даже в Испании, где ему доводилось бывать, не было такого. Это была не просто жара – многослойный, почти осязаемый наощупь коктейль: терпкая пыль красной земли, сладковатый аромат перезрелых манго, пряные запахи с ближайшего рынка, перемешанные с едким дымом угольных жаровен и тлеющего мусора. Воздух был настолько тяжёлым и влажным, что его, казалось, можно было резать ножом. Он оседал на коже липкой плёнкой, мгновенно забивал нос и лёгкие, заставив Рафаэля закашляться и почувствовать себя так, будто лёгкие заполнились горячим сиропом.

Трёхэтажное здание аэропорта не произвело на Креспо особого впечатления. Оно встретило доктора организованным хаосом. Гул голосов, говорящих на десятках наречий – от французского до бамбара, – смешивался с криками носильщиков и почти неслышными объявлениями по громкой связи, которые тонули в общем шуме. Воздух внутри был не менее тяжёлым, только пропитанным другими запахами: потом, дешёвым парфюмом, влажной тканью, а ещё чем-то неуловимо чужим, растительным и пряным. «Наверное это всё можно назвать дыханием джунглей», – усмехнулся про себя Рафаэль и посмотрел вверх. Под потолком лениво вращались массивные вентиляторы, но их усилий едва хватало, чтобы перемешать горячие слои. Казалось, они только равномерно распределяют жар, не принося облегчения.

Процедуры регистрации и проверки документов тянулись бесконечно. Люди теснились в очередях, нетерпеливо переговариваясь, оживлённо жестикулируя, и создавали ощущение непрерывного броуновского движения. Европейское понятие личного пространства здесь просто не существовало – к испанцу прижимались, толкали, дышали в лицо. Рафаэль чувствовал себя каплей в бурном, плотном потоке.

И вот, наконец, он вышел из терминала, и возникло стойкое ощущение, что чуждый африканский мир ударил непрошенного гостя в лицо. На миг Креспо ослеп, подняв руку, чтобы заслониться от солнца. Свет бил в глаза с неистовой силой, и всё вокруг дрожало в раскалённом мареве. Жара была не просто высокой – она была ощутимой, как тяжёлое шерстяное одеяло, накинутое поверх головы. Асфальт, казалось, вот-вот расплавится под ногами, воздух дрожал, искажая очертания зданий и людей, словно мир вокруг был зыбкой декорацией.

К доктору тут же бросилась толпа таксистов и самопровозглашённых гидов. Их лица блестели от пота, глаза сверкали живым азартом, а на губах мелькали ослепительно белые улыбки. Они наперебой выкрикивали на ломаном французском: «Taxi, patron? Guide? Bon prix!», протягивали руки, хватали за рубашку, старались перекричать друг друга. Их громкие, гортанные голоса сливались в один назойливый, требовательный гул. Рафаэль ощутил, что оказался в ином мире – мире, где все законы, к которым он привык, обнулились в одну секунду.

Из ошеломлённого состояния доктора отвлёк толчок в плечо. Рафаэль обернулся. Худощавая, но не худая женщина, явно старше его, коротко стриженная, загоревшая до смуглоты. В военной форме тропической цифры: шорты, рубашка, шляпа. Но при этом на крепких стройных ногах не легкие туфли, а полноценные высокие ботинки. Взгляд насмешливый.

– Ну что, осмотрел? – спросила она с лёгким прищуром, который угадывался через не слишком тёмные солнцезащитные очки.

Рафаэль машинально посмотрел вниз, на свои кроссовки.

– Приедем, заменишь, – сказала женщина. – Ты врач? Рафаэль Креспо?

Ответа она дожидаться не стала.

– Привет, я Надежда Шитова, эпидемиолог, мы с тобой почти коллеги. Приехала за грузом. Сказали врача забрать, хирурга из Питера. Судя по тому, что белый ты тут один, значит, не ошиблась.

– Здравствуйте, – наконец-то сказал испанец. – Очень приятно познакомиться.

– Пошли, нечего тут торчать, я на машине. Насмотришься еще. До базы ехать часов шесть, если повезет, – ответила Надежда и жестом показала следовать за собой. Пока она прокладывала путь Рафаэль, немного привыкнув к пеклу, начал жадно впитывать органами чувств всё, что вокруг, притом так интенсивно, будто боялся пропустить хотя бы малейшую деталь – звук, запах, отблеск света. Пусть даже сделать это было трудно в незнакомом мире, налетевшем на испанца лавиной, сбивая привычные ориентиры.

На борту транспортника Ил-76, где летел Рафаэль, пассажиров было всего несколько человек – угрюмые мужчины в камуфляже, чьи лица не выражали ничего, кроме усталости. По центру огромного грузового отсека, притянутые к полу мощными стропами, лежали ряды ящиков. Почти все они были помечены ярким красным крестом, знаком гуманитарной и медицинской помощи. Среди них, ничем не выделяясь, находился и его личный груз – набор хирургического инструментария.

Рафаэля прикомандировали к мобильному госпиталю, развернутому в самом сердце выжженной солнцем земли. Госпиталь, как объяснила ему встречающая, был легкокаркасный, из стратегических запасников МЧС России, – конструкция, которую можно было собрать и разобрать за считанные часы. Врачебный состав, по словам Шитовой, оказался на удивление интернациональным, хотя основу и составляли русские специалисты:

– Есть двое французов, но эти больше занимаются бумажной работой и профилактикой, – с легкой иронией в голосе пояснила она. – За пределы базы носа не кажут. Ну, а так лечим всех без разбора: и местных жителей, и своих ребят из частной военной компании, и солдат правительственной армии Мали. Для помощи в госпитале есть несколько стажеров из местных, но все они получили медицинское образование в России, так что общаться с ними несложно.

Всю эту информацию Надежда изложила, пока они вдвоем перебрасывали его ящики и еще какие-то коробки в кузов старенького армейского грузовика. Коллега работала быстро и слаженно, ловко затягивая крепежные стропы. Перед тем, как залезть в кабину, Надежда обернулась и строго посмотрела на Рафаэля:

– Запомни главное: воду здесь не покупать и не пить. Продукты с рынка – тоже жёсткое табу. То, что тебя там, в Москве, обкололи всеми возможными прививками, – это хорошо, но может и не помочь. Местная зараза хитрее любой вакцины.

Рафаэль невольно вспомнил сухие слова инструктажа в Москве и оглянулся на кузов. Его личный запас бутилированной воды остался там, в одном из ящиков. Заметив его взгляд, Надежда усмехнулась:

– Ладно, садись, не дам тебе помереть от жажды. Вода в кабине есть, попьешь, – она с неожиданной легкостью запрыгнула на высокое водительское сиденье грузовика «Рено». – Наследие колонизаторов, – с улыбкой пояснила, перехватив удивленный взгляд испанца. – Местные турнули французов пару лет назад, а те так спешно сбегали, что бросили почти всю технику. Нам вот отдали несколько машин. Пользуемся, пока бегают. Ну ладно, вон там в ящике между сиденьями бутылки с водой, утоли жажду, и поедем.

Рафаэль с благодарностью схватил бутылку и с удовольствием осушил почти половину. Вода была теплой, но сейчас казалась амброзией.

– Пей, пей, не стесняйся, – кивнула Надя. – Здесь очень сухой воздух, обезвоживание наступает мгновенно.

Она завела дизельный двигатель, и машина, вздрогнув, тихонько тронулась по кишащей народом улице. Казалось, все население города высыпало наружу. Местные жители, особенно босоногие дети, носились во всех направлениях, совершенно не обращая внимания на дорогу. Надежда вела машину уверенно и не торопясь, умело лавируя в хаотичном потоке. Стекла в кабине были опущены до отказа, и внутрь врывался раскаленный воздух, словно из гигантской духовки. Было не просто жарко – было сухо и пыльно.

– Надежда… – начал было Креспо.

– Надя, зови просто Надя, – поправила она, не отрывая взгляда от дороги.

– Надя, а если кондиционер включить?

– Можно включить, – она пожала плечами. – А потом, когда выйдешь из машины, гарантированно получишь тепловой удар от резкого перепада температур. Так что привыкай к местному климату. Кстати, а почему у тебя такое имя? И фамилия тоже… Извини за прямой вопрос, ты не русский?

– Нет, не русский, – привычно ответил Рафаэль. – То есть русский, но не совсем. Я наполовину испанец. Так уж получилось. Родился и вырос в России, но внутри меня течёт кровь гордых идальго.

Надя громко рассмеялась, и в ее смехе не было ни капли издевки, только искреннее веселье.

– Ну, держись, испанец. Местные девчонки тебя будут атаковать. У них здесь все просто: раз симпатичный европеец, значит, надо брать в оборот. Они горячие. Иногда даже слишком. Так что будь готов к повышенному вниманию.

– У меня невеста осталась в России, так что мне просто это не нужно.

– Ну-ну, улыбнулась Надя.

Дорогу от аэропорта заполонили вереницы мотоциклов и мопедов, называемых местными «джакарта». Каждый из них был перегружен до предела: по трое, по четверо пассажиров – мужчины, женщины, дети, связки тюков и корзин, живые куры, пластиковые канистры с водой. Казалось, что закон гравитации здесь отменён. Двигатели надсадно ревели, клаксоны пищали, водители выкрикивали что-то друг другу, и всё это превращалось в единый, пульсирующий поток.

Женщины в пёстрых платьях-бубу двигались сквозь этот хаос так, словно исполняли сложный танец собственной хореографии. С прямой спиной, с головой, увенчанной огромными тазами – манго, бананами, ярко-зелёными овощами или целыми башнями бутылок с водой, – они несли груз с величавой лёгкостью. Словно сама земля вложила им в походку грацию, недоступную чужаку. Их смех, громкие перекликивания и резкие щёлкающие согласные местного языка заполняли всё пространство вокруг, и Рафаэлю казалось, что в этом шуме есть своя музыка, своя ритмика, которую он пока не в силах уловить.

Глава 2

По обе стороны дороги тянулись нескончаемые торговые ряды. Здесь продавалось буквально всё, что только можно представить: ржавые автомобильные запчасти, когда-то блестевшие телефоны и ноутбуки, сложенные неровными башнями пластиковые ведра, яркие китайские игрушки, стопки обуви без пары. Возле угольных жаровен дымили горы жареной кукурузы и сладких бананов в тесте. Рядом на солнце поблёскивали огромные рыночные груды сушёной рыбы – запах от них стоял густой, тягучий, порой перебивающий всё остальное. Чуть поодаль на пыльных циновках лежали амулеты-гри-гри: косточки, перья, гладкие камни, куски дерева, перевязанные кожаными ремешками. Они выглядели одновременно нелепо и пугающе, – случайными обломками мира, которые кто-то наделил тайной силой.

Пока машина продиралась через плотный, хаотичный поток транспорта, Рафаэль понял, что привычное представление о «дороге» здесь бессильно. Правила движения существовали скорее в виде необязательной и зыбкой тени. Водители сигналили беспрерывно, словно этот клаксонный хор заменял им язык. Машины подрезали друг друга, проскальзывали между толпой пешеходов, телегами, впряжёнными ослами, и целыми стадами коз, невозмутимо жующих обрывки картона. Никто не удивлялся, не злился, всё происходило с поразительной лёгкостью и ловкостью, как если бы этот хаос был тщательно выученным спектаклем.

Звуки города накатывали, как волны. Рёв моторов, крики торговцев, ритмичные удары барабанов, доносящиеся из дальних кварталов, и над всем этим – пронзительные, мелодичные призывы муэдзинов. Их голоса, сплетающиеся с шумом улиц, превращали пространство в живую симфонию Бамако. Красноватая пыль, поднятая тысячами ног и колёс, висела в воздухе, окрашивая всё в охристые и терракотовые оттенки, и оседала на языке терпким, сухим привкусом.

Рафаэль не мог насытиться этим зрелищем. Всё было чужим и непривычным, но в этом же – какая-то гипнотическая притягательность. Город оставлял двойственное впечатление. Среди уличного хаоса то и дело вырастали приметы современности: стеклянные фасады офисов, аккуратно разметенные дороги в центре, островки ухоженной зелени, модные витрины магазинов. Но всё это казалось случайными вставками, чужеродными и поверхностными, словно позолота на сырой глине.

На улицах города жизнь бурлила и пенилась. Женщины в ярких тканях, детвора, с визгом проносящаяся под колёсами мотоциклов, лениво сидящие в тени дворов мужчины неопределённого возраста. Хотя Рафаэль вдруг заметил, что стариков здесь почти не видно. Ни на лавочках, ни на рынках, ни у дверей домов. Ему стало не по себе. Мысль, абсурдная и нелепая, мелькнула сама собой: «Они что, прячут их, что ли? Или, может, тут настолько отвратительная медицина, что никто до старости не доживает? Вот ведь жуть какая…» Он не выдержал и, повернувшись к Наде, спросил вполголоса:

– Где у них пожилые? Я ни одного не вижу. Куда они делись?

Надя вздохнула, её лицо, обычно живое, чуть насмешливое, вдруг стало очень серьёзным, с оттенком печали в глазах.

– Ты видишь в основном детей, – сказала она, глядя вперёд, – потому что в семьях их очень много. Это уклад, традиция, которая остаётся неизменной, что бы в стране не происходило. Вот у нас, к примеру. Демографический кризис. Почему? Выросло поколение 1990-х, которое помнит трудности, пережитые родителями. Многие семьи перебивались с картошки на макароны, а еще был этот жуткий маргарин… «Рама», да, спирт «Рояль», «ножки Буша» и прочая дрянь. Вот и не хотят дети той эпохи становиться мамами и папами. Да и вообще… У нас семья со средним достатком однушку в ипотеку себе позволить не может.

– А здесь всё иначе? – догадался испанец.

– Не то слово! – хмыкнула Надя. – Им, кажется, вообще на всё плевать. Голод, беспорядки, перевороты, отсутствие нормальной медицины и образования, повальная нищета, – да по фигу. Чем больше детей, тем выше статус семьи. А мужчины… – она помолчала, будто подбирая слова, – мужчины либо на работе, у кого она есть, либо… – её пауза прозвучала тяжелее любых слов, – либо погибли во время столкновений.

Рафаэль молча кивнул. В её голосе не было ни пафоса, ни жалости, только сухая, выверенная констатация фактов.

– Здесь сохраняется высокий уровень террористической угрозы, особенно на севере и в центре, – продолжила Надя. – Постоянные атаки, засады, налёты. Потому и кажется, что на улицах сплошные женщины с детьми. Мужчины здесь – ресурс на вес золота. А ещё… средняя продолжительность жизни – пятьдесят с небольшим. Стариков почти нет, они просто не доживают.

Рафаэль продолжил смотреть в окно. Город постепенно менялся. Чем дальше они отъезжали от центра, тем уродливее и тревожнее становился контраст. Стеклянные фасады и аккуратные офисы исчезали, уступая место хаотичному нагромождению лачуг, слепленных из чего попало: ржавых листов железа, покрышек, пластиковых и деревянных обломков. Казалось, что весь этот бедлам держится только на упорстве и привычке его обитателей. А повсюду – дети, бесконечные, вездесущие: босые и чумазые, одетые в отрепья, в пыли по самые уши, с огромными, серьёзными глазами, которые следили за машиной, словно за чудом.

– Надя, – снова не выдержал Креспо, – а как у них с водой и канализацией? Ты же сама предупреждала, что тут всё не так просто.

Спутница испанца снова криво, без веселья усмехнулась.

– «Нормально» – понятие растяжимое, – ответила. – Воду дают по часам, иногда по несколько часов в день. А иногда и по несколько дней – ничего. Нет воды – нет и канализации. Выходят из положения как могут: выгребные ямы и канавы, ведра, кто-то просто выливает всё на улицу. Очистные сооружения ещё французы строили лет сорок назад, с тех пор они работают еле-еле. Фактически всё сбрасывают прямо в реку.

– Тут река есть?

– Так ты ее разве с самолёта не заметил?

– Да у нас же транспортник.

– Ах, ну да. Конечно, река есть и делит Бамако почти поровну. Притом довольно широко разливается – не меньше полукилометра. Но ты смотри, коллега! Пить воду оттуда даже не думай. Только кипяток. И то осторожно, после многоразовой фильтрации. Про купаться вообще не говорю. Это как если бы ты… в канализационном стоке решил заплыв устроить.

– А местные? – не удержался Рафаэль.

– Местные привыкли, – Надя пожала плечами. – У них иммунитет, выработанный поколениями. А ты, белый, скопытишься за сутки, – её тон был сух, как пространство снаружи. – Я тебе серьёзно говорю, Рафаэль. Как бы ни красиво было, как бы ни манила местная экзотика и пейзажи, а тут и правда есть очень красивые места, ни в коем случае в Нигер не заходи…

– … не то козлёночком станешь, – шутливо продолжил Креспо.

– Ага, бегемотиком с раздутым животиком, – хмыкнула Надя.

Городские постройки постепенно редели, и вскоре грузовик осторожно покатил по утрамбованной грунтовке. Рафаэль нахмурился, глядя на дорогу: она была красноватая, плотная, как асфальт.

– Я думал, тут сплошные пески, – удивился он. – Африка, до Сахары не так уж далеко. А земля твёрдая, как камень.

– Это латерит, – кивнула Надя. – Почва, богатая железом и алюминием. Видишь цвет? Красный, как ржавчина. Даже если дождь пройдёт, а это тут редкость, вода уйдёт мгновенно. Не успеет и следа оставить. Правда, местным на радость: все баклажки ей наполнят и будут страшно радоваться. Дождик тут еще и санитарную роль исполняет – смывает следы человеческого пребывания.

По обе стороны дороги начали вырастать целые холмы мусора. Сначала небольшие кучи, потом всё выше и выше, пока они не превратились в рукотворные барханы из отходов. Пластик, тряпьё, остатки еды, ржавое железо – всё перемешалось в зловонную массу, из которой поднимался удушливый, сладковатый запах разложения.

– Это что ещё за пейзаж? – пробормотал Рафаэль, прикрывая нос.

Надя скривилась.

– Добро пожаловать в мою «вотчину». Все болячки – отсюда. Французы мусороперерабатывающий завод обещали? Построить не удосужились, денег пожалели. А теперь вот, пожалуйста, горы отходов. Свалка – визитная карточка любого африканского города.

Рафаэль глубоко вдохнул, но воздух обжёг лёгкие. От жара и вони тошнило.

– Потерпи, – сказала Надя, глядя вперёд. – Ещё полчаса, и выйдем на открытое пространство. Но не думай, что это худшее, увиденное тобой за сегодня.

– В смысле, не худшее? – поднял испанец густые брови.

Надя посмотрела на него коротко, с едва заметной усмешкой.

– Это Африка, Раф. Какая есть. И это ещё далеко не всё, уж поверь.

Они замолчали. Дорога становилась всё хуже, колёса подскакивали на камнях, и Надежда, которая уверенно вела грузовик, как опытный дальнобойщик, сбросила скорость. В воздухе, тяжёлом и вязком, словно в расплавленном стекле, стоял запах гари и разложения. Рафаэль понял: его ждал мир, где привычные законы цивилизации то ли уже не действовали, то ли даже не собирались.

– Тут всё сложно, – снова заговорила Надя. – Ну да, со второй половины XIX века и до 1960 года Мали являлась французской колонией. Так и что? Месье не старались сделать жизнь местных лучше. Только вид делали. Когда же побросали всё, народ принялся строить свою судьбу, а как делать, никто не научил.

Рафаэль смотрел на эти бесконечные мусорные кучи, на сухую, красную, выжженную солнцем землю, и мысли его уносились далеко – в Петербург, к прохладным набережным, к граниту, влажному от ветра с Финского залива. Ещё каких-то несколько дней назад они с Валерией до поздней ночи бродили по набережной Невы.

Город казался им тогда бесконечным и загадочным: крикливые чайки носились над пенными волнами, воздух был пропитан солёной сыростью, и в каждом порыве ветра слышалась какая-то особая, северная музыка. Они говорили обо всём и ни о чём: о её работе в крупной, принадлежащей ее отцу компании, где она с горящими глазами рассказывала о новом проекте, – и тут же, смеясь, просила у испанца какого-нибудь совета, как будто проверяла, способен ли он разделить её мир.

Потом они нашли крошечное кафе на углу, пахнущее свежеиспечёнными круассанами и крепким кофе. Пили этот обжигающий, слишком сладкий напиток и делили выпечку пополам, устроив из этого маленький тайный ритуал. Затем снова шли по пустынным улицам, держась за руки, и каждый боялся задать тот самый главный вопрос, который давно висел между ними, но на который было страшно услышать ответ.

У её подъезда, уже глубокой ночью, Валерия остановилась и тихо сказала:

– Рафаэль, папа попросил тебя завтра прийти, поговорить. И я… тоже хочу присутствовать. Ты согласен?

– Конечно, буду. Во сколько?

– К шести вечера, в городской квартире. Ты знаешь где.

– Знаю. Я приду.

Девушка приподнялась на цыпочки и коснулась его губ, лёгким, невесомым поцелуем, а после шутливо прогнала:

– Всё, иди. Поздно уже.

«Спокойной ночи, Лера», – ответил он, но в груди у него клокотали слова, которые Креспо так и не решился произнести.

Глава 3

Рафаэль не торопясь дошёл до пустой, гулкой квартиры, где каждый его шаг отдавался эхом в опустевших комнатах. Воздух был неподвижен, словно жилище затаило дыхание в ожидании отъезда хозяина. Ещё несколько дней, и его здесь не будет. Всё, что составляло привычный порядок жизни, исчезало на глазах: книги (сплошь медицинские справочники и учебники) сняты с полок и упакованы, посуда вымыта и убрана, одежда аккуратно уложена в коробки. По сути, испанец уже был готов отправиться в дальний путь, на виду оставались только походный рюкзак и старая шестиструнная гитара в углу, с которой так и не решил, что делать. Она стояла, прислонённая к стене, с оторванной струной, которая выглядела немым укором: «что же ты меня тут одну бросаешь, поломанную?» Осталось самое необходимое – то, что легко уместится в одну спортивную сумку, которую Креспо решил во время пути из рук не выпускать: там деньги, документы, справки…

Он прошёл в комнату, открыл окно. Сырой осенний воздух ворвался внутрь, принеся с собой запах мокрого асфальта и далёких костров. Санкт-Петербург жил своей обычной жизнью – там, за стеклом, всё шло как прежде, будто никто никуда не уезжает. А здесь, в этих стенах, всё уже было почти закончено.

Мысли, словно рой встревоженных пчёл, хаотично метались в голове. Правильно ли он делает? Может, всё это – глупость, бегство от ответственности? Может, стоит просто согласиться на предложение отца Валерии и пойти работать к нему работать? Частная клиника в престижном районе северной столицы, сверкающая новыми лампами, стеклом и оборудованием, стерильная до бездушия, с хорошей зарплатой и состоятельными пациентами, которых можно доить, как жирных швейцарских коров.

Всё выглядело безупречно… кроме одного. Это было не его. Не им заработанное, не им достигнутое. Это была протянутая рука помощи, за которую нужно будет потом платить – не деньгами, так долгом. Он же, считавший себя потомками гордых испанских сеньоров, не хотел быть обязанным никому, особенно отцу Валерии, привыкшему решать судьбы людей, как врач – озвучивать диагнозы: коротко, точно, без возражений. То, что для других стало бы подарком судьбы, Рафаэль воспринимал унижением. Он хотел быть таким, каким себя вылепит сам, без подсказок и благословений.

В противном случае даже речь не могла идти о том, чтобы чувствовать себя настоящим мужчиной, а для Креспо это было смерти подобно. Наверное, именно поэтому в нём и родилось это спонтанное, почти безумное желание – уехать как можно дальше от Питера. На другой континент, в пыль, жару и неизвестность. В Мали. Решение пришло внезапно, как вспышка, но чем больше он о нём думал, тем твёрже оно становилось. Это не была бравада, не романтический порыв и уж тем более не эмоциональный взрыв горячего испанского сердца. Скорее – вызов самому себе. Доказать, что может. Что способен идти туда, куда другие даже посмотреть бояться.

А ещё – страстно хотелось получить опыт. Настоящий. Такой, какого не даст ни одна уютная местная клиника. В России, как бы ни жаловались, всё слишком упорядочено, слишком предсказуемо. Там, куда его потянуло, – другой мир, где люди умирают от того, что здесь лечится таблеткой и тёплым чаем. Где медицина – не комфортная наука, а настоящая борьба, притом порой с внутренними врагами, которых очень тяжело определить. Где врач нужен по-настоящему, а не как бывает в отделении неотложной помощи, куда порой привозят ипохондриков, выдумавших себе чёрт знает что.

Да, можно было бы отправиться туда же, куда и доктор Соболев, – на юг, в зону боевых действий. Но вот чего Рафаэль делать не хотел, так это становиться военным. Да и вообще… Если честно признаться, самому себе в ночной тишине и полном одиночестве, ему хотелось экзотики. А там, на юге, откуда ей взяться? То ли дело Африка!

И всё-таки без военных, как ни мечтал обойтись без них Креспо, не обошлось. Когда он позвонил на пункт приёма, ему объяснили порядок действий. Сначала его кандидатуру рассмотрят на предмет соответствия требованиям. При положительном решении с ним свяжутся и укажут, когда и куда. По прибытии пройдёт медкомиссию. Затем заключит контракт с военным ведомством сроком на год. «Далее вас обеспечат положенными видами довольствия, – сказал сухой голос. – Затем пройдёте подготовку, срок который индивидуален, лишь потом – командировка минимум на полгода».

Рафаэль подумал пару дней и согласился. Позже, когда настала пора ставить автограф на контракте, предупредили прямо, без прикрас: командировка в Мали – суровое испытание. Там не ждут благодарностей, там ждут помощи. Там жара выше пятидесяти, вода по нормам, а электричество – нестабильная роскошь. Там не «прогулочная экзотика для туристов», а реальность, в которой легко погибнуть от укуса комара или простой царапины. Ему предстоит столкнуться с малярией, брюшным тифом, дизентерией, холерой и кучей других заболеваний. И ещё – с тем, что не описано в учебниках: страхом, беспомощностью, непониманием языка, отсутствием медикаментов и прочими опасностями.

«Но если справлюсь и выдержу, – думал испанец. – Вернусь другим. Настоящим врачом, закалённым, уверенным, с опытом, которого не купишь и не получишь по знакомству. Этот опыт будет моей личной медалью. И я заработаю её сам, только сам».

Рафаэль не мог объяснить свой поступок даже себе. Возможно, в глубине души бежал не столько к чему-то, сколько от чего-то – от этой предопределённости, комфорта, излишней заботы. От чужих планов на свою жизнь. Но знал одно: хочет попробовать. Непременно.

Валерия… Он закрыл глаза и почти физически ощутил её присутствие – мягкий запах, прохладные пальцы на его запястье, полный непонимания и любви взгляд. Она не плакала и не уговаривала. Лишь спросила тихо, глядя прямо в глаза:

– Ты уверен?

Этот вопрос теперь жил в нём, как эхо. Креспо казалось, что она поймёт. Может, не сразу, сумеет. Его Валерия умная, благородная, а еще – невероятно красивая и, самое поразительное, – его женщина.

Испанец посмотрел на часы – почти полночь. «Ладно, хватит, – сказал себе. – Надо поспать. Завтра куча дел». Ему предстояло сделать несколько прививок, в том числе от жёлтой лихорадки – обязательную для въезда. Врач в медцентре предупреждал: может быть жар, ломота, слабость. «Побочный эффект привычки к цивилизации», – пошутил тогда Рафаэль. Потом встреча с отцом Валерии – серьёзным, властным человеком, для которого жизнь всегда раскладывалась по полочкам. Разговор будет непростым, Креспо это знал. Как и то, что пойдёт с открытым лицом и не станет оправдываться, потому что теперь у него есть собственный путь. Не самый безопасный, далеко не всем понятный. Но свой. И если этот путь лежит через пески, джунгли, болота, жару и прочие опасности далёкой африканской страны – значит, так и должно быть.

Утро встретило Рафаэля свинцовой тяжестью в голове, словно чугунный колокол гудел в черепе, откликаясь на каждое движение тупой болью. Сон пришёл к нему лишь на рассвете – беспокойный, рваный. Сознание металось между двумя мирами, не находя покоя ни в одном. Когда испанец открыл глаза, от сна остались только смутные образы песчаных дорог, горячего солнца и тягучее ощущение разбитости, будто его тело уже побывало в том далёком Мали.

Рафаэль долго сидел на кухне, обхватив ладонями чашку с остывшим кофе, и неподвижно смотрел в одну точку на подоконнике, где когда-то стояла вазочка с лилиями, принесённая Валерией. В этой пустой квартире всё напоминало о ней – в изгибе занавески, в её забытой заколке на полке. Казалось, воздух сам хранил дыхание девушки, и казалось, что милый голос вскоре снова зазвучит:

– Милый, тебе чай или кофе?..

День выдался серым, вязким, будто Санкт-Петербург специально подстроился под настроение Креспо. Хотелось завернуться в одеяло, забыться, не думать ни о чём. Но строгий и неумолимый график прививок не позволял устраивать праздник лености. Рафаэль знал – именно сейчас, когда всё внутри хочет отложить, спрятаться, нужно идти вперёд.

Он вышел из дома, сунул руки в карманы и направился к военному госпиталю. Воздух был холодным, тяжёлым. Осенний город дышал паром и усталостью. У ворот медучреждения ветер бросал в лицо срывающийся с неба мелкий снег. Внутри привычно пахло антисептиком, откуда-то доносился привычный звон инструментов.

Прививки прошли быстро. Медсестра ловко протёрла плечо спиртом, ввела иглу, и Рафаэль, глядя в белую стену, вдруг подумал, что вот и сделал он первый шаг на пути своего преображения. После всех процедур вышел к набережной. Нева текла тяжёлая, почти чёрная, с редкими белыми барашками на воде. Рафаэль остановился, сунул руки в карманы и долго смотрел на неё. «Там всё будет другое, – думал он. – Даже вода. Она не будет холодной и вязкой. Там она – мутная, жёлтая, горячая. И небо там полыхает, а не почти всегда затянуто тучами».

От этих мыслей стало тревожно и одновременно светло. Испанец ощущал ту странную дрожь, которая бывает перед новым началом, – не от страха, а от предвкушения. Но тут же где-то под сердцем кольнуло воспоминание о Валерии. Её глаза – полные непонимания и боли. Её голос – тихий, едва слышный: «Ты уверен?» И он понял, что этот вопрос останется с ним до самого возвращения.

После обеда Креспо бродил по Питеру безо всякой цели. Кафе, магазины, офисы, люди, машины, голоса и шум, – всё казалось далеким, ненастоящим. К шести вечера он уже стоял у двери квартиры Артамоновых, занимающей целый этаж старинного особняка. Это была городская резиденция главы семьи. Сердце билось чаще обычного. Креспо знал, что этот разговор решит многое.

Валерия открыла почти сразу, словно ждала за дверью. Её улыбка осветила коридор, в глазах сверкнули знакомые искорки. Она поцеловала его и показала на стоящие у стены тапочки – домашние, смешные, с загнутыми носками.

– Пойдём, папа ждёт, – сказала.

Рафаэль прошёл в гостиную, где пахло деревом и кожей старых книг. Отец Валерии, Николай Афанасьевич Артамонов, сидел в кресле у камина. Когда Рафаэль вошёл, он поднялся, протянул руку. Его рукопожатие было крепким и сухим и выдавало привыкшего к власти человека.

– Ну, садись. Как там прививки? Говорят, неприятная штука.

– Немного болят разные места, – ответил Рафаэль, чуть улыбнувшись. – Но это мелочи. Без них никак.

– Верно, – кивнул Николай Афанасьевич. – Давай сначала поужинаем, потом поговорим.

Они прошли в столовую, где опрятная горничная уже накрыла стол. За ужином глава семьи говорил о делах – о логистике, о поставках, о новых партнёрах. Его голос звучал уверенно, размеренно. Он был одним из тех людей, у которых всё всегда под контролем, даже обстоятельства. Валерия молчала, только иногда поднимала на Рафаэля глаза. Он чувствовал её тревогу, теплоту, и это невидимое касание поддерживало сильнее любых слов.

Когда ужин закончился, и горничная принесла кофе, наступила короткая, натянутая пауза. Николай, глядя прямо на Рафаэля, наконец произнёс:

– Значит, всё-таки решил ехать?

Испанец поднял глаза.

– Решил.

Глава 4

Креспо говорил спокойно и твёрдо, но внутри у него всё горело от напряжения и волнения. Он рассказал, почему решил отправиться в эту поездку. Объяснил, что хочет стать врачом не благодаря протекции или связям, а по собственным заслугам и усилиям. Что намеревается пройти весь путь от начинающего врача до настоящего профессионала, как его коллеги Борис Володарский, прошедший Сирию, или Дмитрий Соболев, работающий в прифронтовом госпитале, самостоятельно, без чьей-либо помощи. Кроме того, Рафаэль искренне любил Валерию и не хотел быть в её жизни «чьим-то проектом» или чьим-то помощником. А уж «каблуком» становиться… какой нормальный испанец на такое способен вообще?! Пусть даже лишь наполовину.

Николай Афанасьевич слушал его молча, не выдавая никаких эмоций, но в его взгляде читалось внимание и напряжённость, с которой отец обычно слушает жениха своей дочери, решившего доказать независимость от будущего тестя.

Когда Рафаэль закончил, заговорила Валерия. Её голос слегка дрожал, но слова звучали твёрдо и уверенно. Она сказала, что понимает его выбор и гордится им, несмотря на страх и тревогу за будущее. Девушка призналась, что если сейчас уступит и позволит ему отказаться от своей мечты, потом это навсегда останется в её душе как ошибка, которую она себе не простит.

Артамонов смотрел на дочь с удивлением и лёгкой грустью. Ещё совсем недавно она была девочкой, а теперь говорила как взрослая женщина, любящая не только сердцем, но и разумом. Он перевёл взгляд на Рафаэля, медленно кивнул в знак одобрения.

– Что ж Рафаэль, – наконец произнёс Николай Афанасьевич после долгой паузы. – Возможно, ты и прав. Иногда мужчине действительно нужно пройти свой путь до конца, самому. Я в своё время так и сделал и нисколько об этом не жалею.

Креспо почувствовал, как с груди словно слетает тяжёлый камень. Это было не победой, но важным признанием – он не знал, благословил ли его Артамонов или просто решил не мешать, но уже это значило многое. Валерия положила руку ему на ладонь – тонкие, тёплые пальцы с мягкой, нежной кожей. Испанец посмотрел на неё и понял, что их чувства – самые настоящие и глубокие.

Артамонов вышел в кабинет, вернулся с деловитым видом и достал из кожаной папки несколько аккуратно сложенных документов, которые неторопливо разложил перед Креспо.

– Рафаэль, тут такое дело... – начал он, слегка понижая голос. – Несколько моих друзей и я сам решили помочь нашим парням из Африканского корпуса. Мы скинулись на закупку медикаментов для врачей, которые работают в странах региона Сахель в Африке. По сути, те государства – наши союзники, так что считаю, что эта помощь – адресная и действительно нужная. Это не показуха и не для отчётности, прошу понять правильно. Просто состоятельные и нормальные люди решили сделать полезное дело.

Рафаэль удивлённо и с благодарностью поднял брови.

– Это очень неожиданно и приятно. Спасибо вам огромное. Там действительно всегда большие проблемы с медикаментами – даже с самыми простыми. Доктор Эллина Родионовна Печерская, мой руководитель, тоже собрала несколько медицинских сумок буквально на свой страх и риск. Велела молчать, чтобы никто не отчитывал. Ведь в Мали каждый бинт, каждая ампула на вес золота.

Николай Афанасьевич слегка наклонился вперёд, и в его взгляде промелькнула тёплая, но требовательная искра.

– Рафаэль, я сейчас говорю не только от себя, но и от имени своей дочери. Лера, ты позволишь? – он обернулся к Валерии, та едва заметно кивнула, не отводя взгляда от Креспо.

– Мы очень уважаем твоё решение, – продолжил Артамонов. – Это смелый и достойный поступок. И, насколько я понимаю, Лера будет ждать тебя. Ждать с опытом, с победой над всеми трудностями, которые, несомненно, встретятся на пути. Притом судя по месту, которое ты выбрал, там будет… сложно.

Он сделал паузу, глубоко вздохнул, и в его голосе прозвучали мягкие, отцовские нотки.

– Я хорошо знаю свою дочь. Она не из тех, кто меняет решения под настроение. Если выбрала – значит, так и будет. Так что помни: тебя здесь ждут. Любят и уважают. Я буду искренне рад увидеть тебя снова – живым, здоровым, уверенным в себе.

Креспо почувствовал, как к горлу подступил ком, и с трудом произнёс:

– Спасибо… честно, не ожидал такого.

– Как говорят мудрые самураи, – улыбнулся Николай Афанасьевич, – долгий путь начинается с первого шага. А ты его уже сделал. Мы уважаем твой выбор, парень. Всё остальное приложится. Когда вылет?

– На следующей неделе. Нужно выдержать пять дней после последней прививки. Точный маршрут пока не сообщили, но, скорее всего, летим из Москвы через Турцию, там пересадка, а потом уже спецбортом – в Мали.

– Будет возможность сообщить, как долетел? – тихо спросила с надеждой Валерия.

– Да, связь обещали. Мы уже инструктированы, объяснили, как пользоваться спутниковыми терминалами. Ну и обо всех прелестях тамошней жизни тоже предупредили.

Девушка слегка нахмурилась, и её руки нервно сплелись на коленях.

– Насколько я читала, там серьёзные проблемы с чистой водой. Это очень опасно, Рафаэль.

Николай Афанасьевич успокаивающе поднял ладонь.

– В комплекте оборудования, которое мы отправляем, есть портативные фильтры, озонаторы и генераторы. Надеюсь, тебе хотя бы один из них достанется. Проблемы с водой там действительно есть, но не всё так безнадёжно.

Он посмотрел на Рафаэля пристально и вдумчиво, как умеют смотреть только люди старшего поколения – с уважением, но и с внутренней проверкой.

– Какие планы на ближайшие дни?

– Хотел бы просто отдохнуть, надышаться воздухом перед дорогой. Там ведь не разгуляешься. Инструктор предупреждал: местная фауна и флора очень недружелюбны. Говорят, змей и прочих кусающих море, насекомые размером с ладонь, а солнце палит так, что кожа обгорает даже под одеждой.

Валерия побледнела.

– Это очень опасно? – спросила настороженно.

– Говорят, что даже местные бандиты стараются не трогать русских врачей, – усмехнулся Креспо. – Это у них вроде неофициальное табу. Так что не волнуйся, я там скорее закиплю от жары, чем попадусь в неприятности.

Отец вмешался, чтобы немного смягчить напряжение.

– Лера, несколько дней без тебя – это не беда. Я даю тебе отпуск. Всё, без споров. Погуляйте спокойно, попейте кофе, сходите куда-нибудь. У Рафаэля потом долго не будет возможности расслабиться. Новый климат, другая еда, другие люди… и разные прочие опасности.

– И болезни другие, – с усмешкой добавил Рафаэль.

– Вот именно, – кивнул Николай Афанасьевич. – Рафаэль, мой помощник с тобой свяжется. Ну всё, ребята. До завтра. У вас начинается отпуск, а у меня с утра совещание.

Он встал, крепко пожал Рафаэлю руку и удалился в кабинет. Испанец поднялся, собираясь идти домой. Всё уже было решено. Надев куртку, он почувствовал, что к нему подошла Валерия. В её движениях не было ни капли кокетства – только хрупкая, чистая нежность. Она на мгновение прижалась к нему, глубоко вдохнула его запах, словно пытаясь запомнить, и потом быстро и горячо поцеловала в губы. Это прикосновение было не просто прощанием – оно стало обещанием.

– Увидимся завтра.

Когда Креспо добрался до своей квартиры, в подъезде стояла привычная вечерняя тишина, нарушаемая лишь гулом старого лифта. Войдя внутрь, Рафаэль заметил, что боль в плече от сделанных недавно прививок словно отступила. Он усмехнулся про себя, понимая, что никакая медицина не сравнится с тем лекарством, что зовётся любовью.

Перед его мысленным взором стояла улыбка Валерии – мягкая, светлая, как отблеск утреннего солнца на воде. Её присутствие, даже когда она не была рядом, ощущалось почти физически, будто в комнате сохранялось её тихое тепло. Девушка однажды выбрала его без слов и колебаний, а теперь и смелое решение своей второй половинки приняла как часть своей судьбы. Не упрекнула ни словом, ни взглядом, ни дрожью руки, хотя, безусловно, могла бы это сделать. Он уезжал от неё – далеко, на край света, но ради чего? Ради какого доказательства – себе, ей, всему миру? Креспо хотел показать, что способен сам. Что не желает быть чьим-то протеже, даже если этот «кто-то» – будущий тесть, влиятельный и, судя по всему, добрый и щедрый человек.

Если же подумать, в семье Артамоновых протекций вообще никогда не было и быть не могло. Ни отец, ни дочь никогда не шли лёгкими путями, оба добивались всего собственным тяжёлым, упорным и порой неблагодарным трудом. Да, Николай Афанасьевич назначил Валерию на высокую должность в своей компании, но Креспо знал, что отец требовал с неё даже больше, чем с остальных сотрудников. Поэтому дочь не пользовалась положением для безделья, а много и усердно работала, как простой наёмный работник. Именно из-за этого они, скорее всего, и поняли замысел Рафаэля и приняли его всерьёз, без снисхождения и жалости.

Рафаэль чувствовал это каждой клеточкой: уважение, доверие и ощущение равенства. Не обещанное и не подаренное, а именно заслуженное. И от этого становилось легко, почти радостно. После долгих сомнений к нему пришло то самое внутреннее спокойствие, которое бывает лишь тогда, когда тебя действительно услышали и сказали, что верят в тебя.

Он сидел в тишине полумрака комнаты, не включая свет, и в этой тишине его мысли складывались в ровный, спокойный поток. Значит, всё, что он делает, не зря. Он на правильном пути и не имеет права, ни малейшего, подвести их. Ни Валерию, ни Николая Афанасьевича, ни коллег. Нельзя обмануть то доверие, которое им далось с таким трудом.

Креспо поднялся, прошёлся по комнате и машинально поправил ремень гитары, стоявшей в углу. Его пальцы легко скользнули по струнам, и в воздухе дрогнула тихая, неуверенная нота. Она словно повторяла его собственное внутреннее состояние – чуть дрожащая, но стойкая. Испанец не выдержал, открыл ящик, несколько минут сосредоточенно рыскал среди всякой мелочи, затем нашёл упаковку запасных струн и стал их устанавливать.

«Надо продумать, как провести эти несколько дней, – подумал он, – чтобы они не прошли впустую. Чтобы осталась живая, настоящая память, а не скучная тоска. Чтобы Валерия улыбалась, вспоминая это время». Вспомнилось её лицо у дверей – спокойное, но с особым выражением, где звучали нежность, тревога и тихое восхищение. Испанец улыбнулся: какой у неё замечательный отец… настоящий, честный человек. Такому не стыдно подражать, с таким не страшно говорить о жизни, даже если взгляды порой расходятся.

Закончив с починкой гитары, Рафаэль начал её настраивать, затем по квартире разлились тихие звуки и его голос:

– Гори, гори, моя звезда,

Звезда любви приветная,

Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда...

Глава 5

Звонок из посольства Мали прогремел, как гром среди ясного неба, хотя оба, в глубине души, его ждали. Такие события всегда кажутся одновременно и ожидаемыми, и совершенно внезапными. Приятный женский голос, говоривший на безупречном русском языке, сообщил, что все документы Рафаэля Креспо – диплом, сертификаты и прочие бумаги – не только переведены на французский, но и должным образом заверены. Он мог забрать их в любое удобное для него время.

Эта новость, сухая и официальная, означала одно: больше не осталось никаких формальных препятствий для его отъезда в Мали. Последний барьер пал, и дорога была открыта. Валерия, стоявшая рядом, заметила, как в один миг изменился его взгляд. Он стал тверже, острее, словно внутри него щелкнул какой-то переключатель, переводя из режима ожидания в режим действия. В нём появилась стальная решимость, которая одновременно и восхищала, и пугала её.

– Всё готово? – спросила она тихо, хотя ответ был написан на его лице. Вопрос был скорее риторическим, попыткой продлить еще на мгновение ускользающую реальность.

– Да, всё готово, – его испанца прозвучал ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение сжатой пружины.

– Значит, нужно лететь, – почти прошептала Валерия. Она сделала глубокий вдох, собираясь с силами. – Рафаэль, ты должен делать всё, что задумал. Ты так долго к этому шел. И отступать сейчас нельзя. Ты сам мне это говорил, – она подошла ближе и взяла его за руку, её пальцы были холодными. – Пошли к тебе. Я помогу собраться, и мы побудем вместе, столько, сколько еще можно.

Это было вчера во второй половине дня, – следующего после того, как испанец побывал в гостях у Артамоновых и поговорил с Николаем Афанасьевичем и Валерией. На другой день утром они с девушкой встретились и несколько часов гуляли, чтобы потом прийти к Креспо домой.

***

Утро встретило их типично по-питерски: низкое, свинцовое небо, затянутое плотными тучами, обещавшими дождь, но пока сдерживавшимися. Однако настроение у Рафаэля было, как говорят, на взлете. Он почти не помнил, спал ли этой ночью. Сначала были долгие, безумно страстные поцелуи Валерии, которые заставили время исчезнуть, раствориться в ощущениях. А потом всё закружилось в вихре эмоций, разговоров и молчания, которое было громче любых слов.

Сейчас Валерия еще спала, свернувшись калачиком под одеялом, и выглядела такой беззащитной. Рафаэль осторожно, чтобы не разбудить её, встал и подошел к окну. Он смотрел на серый город, который так любил, и понимал, что скоро увидит совершенно другие пейзажи. Его ждала страна, раздираемая конфликтами за ресурсы, где безопасность была понятием относительным.

Мали – это не просто точка на карте. Это бывшая часть великих западноафриканских империй, таких как Гана и Сонгай, и особенно Малийской империи, которая в XIV веке при Мансе Мусе считалась одной из богатейших в мире благодаря контролю над транссахарской торговлей золотом и солью. Сегодня страна по-прежнему богата природными ископаемыми: золото, уран, бокситы, фосфаты, известняк – всё это в избытке находится в её недрах. Золото до сих пор является главной статьей экспорта, составляя более 80%. Однако это богатство стало и проклятием, питая бесконечные конфликты. Ситуация усугубляется политической нестабильностью после военных переворотов 2020 и 2021 годов, что привело к росту насилия со стороны исламистских группировок и обострению внутренних столкновений.

Франция, бывшая колониальная держава, долгое время сохраняла значительное влияние в регионе, как экономическое, так и военное. Её интересы во многом были связаны с доступом к тем самым природным ресурсам, в частности, к урану и золоту. Однако в последние годы отношения резко ухудшились, французские войска были выведены, оставив после себя вакуум безопасности, который усугубил и без того тяжелую ситуацию.

Рафаэль думал о предстоящем пути. Ему предстояло добраться до Томбукту, легендарного города на краю Сахары, у излучины реки Нигер. Когда-то, в XV-XVI веках, Томбукту был процветающим центром торговли и исламской учености, домом для знаменитого университета Санкоре. Сегодня же город, внесенный в список Всемирного наследия ЮНЕСКО, находится под угрозой из-за вооруженных конфликтов и опустынивания.

По дороге он, возможно, увидит и другое чудо Мали – нагорье Бандиагара. Это впечатляющая цепь песчаниковых скал, протянувшаяся на 150 километров, где народ догонов веками строил свои жилища, святилища и зернохранилища прямо в утесах. Этот уникальный культурный и природный ландшафт также является объектом Всемирного наследия.

Испанец оторвался от мыслей и повернулся к Валерии. Глядя на нее, спящую, доверчиво подложившую ладошку под щеку, Рафаэль подумал: «Ну совсем как маленькая девочка». Ресницы чуть подрагивали, губы были слегка приоткрыты в полуулыбке. А она и есть его девочка. Самая красивая, самая любимая женщина на свете, которую ему предстояло оставить всего через несколько часов. Эта мысль кольнула сердце.

Вскоре по квартире поплыл густой, бодрящий аромат свежесваренного кофе – его фирменный рецепт с щепоткой корицы. Именно этот запах вытянул Валерию из последних объятий сна. Она появилась на пороге кухни, щурясь от утреннего света, одетая в его просторную футболку с забавным принтом Айболита, которую ему подарили коллеги в клинике на День медицинского работника.

Футболка была ей почти по колено, и в этом домашнем, немного нелепом виде Валерия выглядела особенно очаровательной. Рафаэль обернулся от плиты и нежно чмокнул девушку в щечку, вдыхая родной запах ее кожи. Со сна, со взлохмаченными волосами и без макияжа, она выглядела такой непосредственной и смешной, что он на мгновение забыл о предстоящей разлуке.

– Тут, вроде, можно кофе получить? А то смысла в жизни нет… – пробормотала она, смешно потягиваясь так, что футболка задралась, обнажив стройные ноги.

– Солнышко моё, да хоть все кофе мира, сейчас налью, – улыбнулся испанец, любуясь ею. – Для тебя – самый лучший.

– Мне без сахара, с молоком. И побольше, – добавила она, усаживаясь на стул.

– Я помню… – его голос прозвучал тише, чем ожидал. Он помнил все её привычки.

Валерия, обхватив ладонями чашку, наблюдала, как Рафаэль ловко нарезает тонкими, почти прозрачными ломтиками сыр и ветчину, как аккуратно выкладывает на тарелку сливочное масло в виде маленькой розочки. В его движениях была уверенность и забота, которые согревали лучше любого кофе. Она пыталась запомнить этот момент, впечатать в память, чтобы потом, в пустой квартире, можно было закрыть глаза и снова увидеть его здесь, на их кухне.

– Тебе не повезло, – вдруг сказала Валерия, нарушив уютную тишину.

– Почему? – удивился Креспо, отрываясь от своего занятия.

– Я не умею и не люблю готовить. Всю жизнь за меня это делали другие люди.

– Солнышко, ты даже не представляешь, как мне повезло, – рассмеялся испанец. – Я обожаю готовить и, честно говоря, не очень люблю, когда на кухне женщины. Даже моя любимая. Женщина отвлекает. Вкусно получается тогда, когда мужчина полностью поглощен приготовлением пищи для своей любимой. А поскольку мужчина, в отличие от вас, женщин, способных делать три дела одновременно, может сосредоточиться только на чем-то одном, то вкусный завтрак гарантирован, если он не отвлекается.

– Ты меня, что, выгоняешь? – игриво нахмурилась Валерия, отпивая кофе.

– Нет, ты что! Ты меня воодушевляешь на подвиг.

– Нарезать сыр – это подвиг?

– Нарезать сыр красиво и красиво его подать – это очень важно, – с серьезным видом заявил Рафаэль, ставя перед ней тарелку с идеальным натюрмортом из бутербродов.

Так, за смехом и взаимными подколками, они позавтракали. Эта легкость была нарочитой, хрупкой, как скорлупа, за которой оба прятали тревогу, старательно обходя стороной главную тему – его сегодняшний отъезд. Командировка, контракт – всё было подписано уже давно, но вылет откладывался из-за бесконечных бюрократических проволочек с переводом и легализацией его профессиональных документов.

Они уже начали надеяться, что это затянется надолго. И вот вчера все было завершено, причем в рекордно короткие сроки. Обычно посольства африканских стран не отличаются расторопностью, но здесь всё сделали за неделю. Видимо, на то была веская причина или чья-то очень настойчивая просьба, ускорившая неизбежное. И теперь это неизбежное, словно третий невидимый собеседник, сидело с ними за столом, смотрело на них со дна кофейных чашек. Рафаэль протянул руку через стол и накрыл ладонь девушки. Слова были не нужны.

Валерия предложила Рафаэлю отвезти его в аэропорт на своей машине.

– Просто мы будем дольше, вместе, – вот так просто, без всяких лишних слов сказала она.

Время в пути до Пулково пролетело незаметно, почти в полном молчании, которое, однако, не показалось гнетущим. Оно было наполнено невысказанными чувствами и общей тревогой. Валерия, стараясь казаться спокойной, задавала бытовые вопросы: все ли взял, не забыл ли документы. Они договорились держать связь, как только это станет возможным, и что испанец сразу сообщит, как доберется. Хотя оба понимали, что никто не знал, есть ли в том отдаленном уголке Мали хоть какая-то связь с внешним миром. Но сейчас Рафаэлю не хотелось думать ни о чем. Рядом была Валерия. Его любимая женщина. Единственная…

Процедура регистрации на рейс, сдача багажа, грустная улыбка на прощание и долгие поцелуи, в которых смешались горечь разлуки и надежда на скорую встречу.

– Я буду ждать, столько, сколько надо. Я люблю, люблю тебя, – шептала она, и в тихом голосе Креспо слышал непоколебимую уверенность. Прощальное прикосновение, последний, долгий взгляд, который он будет хранить в памяти. Автобус, увозящий пассажиров к самолету, медленно тронулся, и её фигура начала удаляться.

Валерия осталась у огромного окна терминала, дождалась, пока самолет взлетит, и только тогда, с тяжелым сердцем, поехала домой. Она умела ждать. И знала, что всё это не напрасно. Что так надо. И что испанец вернется, несмотря ни на что.

Глава 6

Все эти моменты, как кадры из фильма о недавнем прошлом, снятого умелым режиссёром по следам недавних событий, прокручивал в голове Рафаэль Креспо, сидя в раскаленной от жары и духоты кабине старенького «Рено». Знойный воздух, казалось, плавился, искажая очертания бесконечных мусорных холмов, тянувшихся до самого горизонта. Иногда испанец отвлекался, убаюканный монотонным гулом мотора, и пропускал что-то из того, что говорила Надя, его новая спутница и единственный человек в во всей огромной Африке, который был ему, пусть и меньше нескольких часов, знаком.

Справа, между холмами, засыпанными мусором, Креспо неожиданно увидел тусклый блеск воды – реку.

– Там! – показал он рукой. – Смотри!

– Нигер, – равнодушно сказала Надя, заметив его жест.

– Надя, ты знаешь, я не думал, что в Африке так… – начал Рафаэль, подбирая слова, чтобы выразить душащее его чувство безысходности.

– Грязно? Жарко? Как? – без обиняков уточнила она и сама же продолжила, не дожидаясь ответа. – Я тебе, Рафаэль, как человек, который здесь всякого насмотрелся, так скажу. Африка достаточно давно стала для Европы своего рода помойкой. Всё, что нельзя, дорого или вредно переработать у себя, привозят сюда. Это явление даже получило название «мусорный колониализм». Некоторые африканские страны, подписав в 1991 году Бамакскую конвенцию, которая жёстко ограничивает любой импорт опасных отходов, пытались на уровне ООН запретить ввоз пластикового и опасного мусора, но без особого успеха. Эта конвенция, принятая в столице Мали, стала ответом на неадекватность Базельской конвенции, принятой тремя годами ранее, которая, хоть и регулировала трансграничные перевозки отходов, но не запрещала их полностью, оставляя лазейки для экспорта в развивающиеся страны. Учитывая, что никто не удосужился построить достаточное количество мусороперерабатывающих заводов, результат ты видишь сам. Мы едем уже больше часа, а горы мусора не кончаются.

– Это сколько же его? – ужаснулся испанец.

– Много. И это огромная проблема, – продолжила Надя, чей голос звучал ровно, но в нём слышалась застарелая горечь. – Недоедание, суровый климат, который становится всё более непредсказуемым из-за глобальных изменений, экология… Тут иногда такие болячки выскакивают, с такими осложнениями, что нам, врачам, приходится за голову хвататься. Система здравоохранения здесь, мягко говоря, не справляется. В Мали, одной из наименее развитых стран мира, более 60% населения не имеют доступа к медицинской помощи. Основные больницы сосредоточены в столице Бамако, в то время как в сельской местности не хватает даже базовых поликлиник. На десять тысяч человек приходится меньше одного врача, а точнее одна десятка доктора на тысячу человек. Многие медицинские учреждения, особенно в сельской местности, не подключены к электросети и испытывают острую нехватку оборудования и медикаментов. А многие и вовсе работают без разрешения и с неквалифицированным персоналом.

Она сделала паузу, словно собираясь с мыслями.

– И ещё. Более трети женщин болеют ВИЧ. И это только официальная статистика, то, что мы знаем. На самом деле, цифры, скорее всего, выше. Уровень распространения вируса среди населения в возрасте от 15 до 49 лет в Мали составляет около одного процента. Иначе говоря, каждый сотый. Хотя это ниже, чем в некоторых других африканских странах, проблема усугубляется низким уровнем добровольного тестирования и культурными факторами, такими как полигамия и раннее начало сексуальной активности. Например, использование презервативов среди молодых женщин крайне низкое. Так что знай: красота здесь не бывает бесплатной. И я говорю не о дамах, предлагающих свои услуги, а о том, что платить придётся потом здоровьем и жизнью.

– А как же они… живут? – тихо спросил Рафаэль, глядя на проплывающие за окном картины нищеты, которые напоминали фильмы про постапокалипсис.

– А вот так. Знают, что болеют, но продолжают рожать. Пять, восемь детей – это здесь норма. – Надя помолчала. – И при этом, по статистике, очень высокая младенческая смертность. По разным данным, она составляет от 57 до 114 умерших детей на 1000 новорожденных, что является одним из самых высоких показателей в мире. Основные причины – это осложнения при родах, недоношенность, а также инфекции, такие как пневмония, диарея и малярия. Почти половина всех детских смертей вызвана инфекционными заболеваниями. Это результат всего этого…

Эпидемиолог снова замолчала, подбирая слова.

– Результат управления Африкой колониальными державами в прошлом, которые провели границы, не считаясь с этническими реалиями, и нынешней политической нестабильности, которая не прекращается уже много лет.

– А что же народ, они что, не понимают?

– Рафаэль, пойми, здесь Африка. Во многих местах до сих пор родоплеменные отношения в голове. Глава племени или клана – непререкаемый авторитет, он продаёт всех и всё. И все верят ему, потому что он – начальник, как говорится, царь, Бог и воинский начальник. И его сын тоже будет главой, когда папу закопают. Эта иерархическая структура, где вождь или совет старейшин принимают ключевые решения, особенно сильна в сельской местности. В городах, конечно, проще. Там племенные отношения почти не работают, но и там свои сложности. Например, исторически сложившаяся кастовая система у тех же туарегов, где существует неприязнь «белых» туарегов к «чёрным», создает дополнительное социальное напряжение.

Надя резко притормозила, и они поехали очень тихо. Впереди виднелась колонна разбитых и сожжённых автомашин – свидетельство недавнего боя.

– Здесь армия Мали и наши парни разбили бандитов, – пояснила она. – Они терроризировали этот район с 2013 года. Грабили, убивали. История Мали вообще не такая простая. Конфликт начался в 2012 году с восстания туарегов на севере страны. Они боролись за независимость своей территории, которую называют Азавад. К ним присоединились различные исламистские группировки, в том числе связанные с самыми крупными, запрещёнными во всём мире. В январе 2013 года по просьбе правительства Мали Франция начала военную операцию «Серваль», чтобы остановить продвижение боевиков на юг. Численность французского контингента была доведена до 2500 человек.

– Что-то маловато, – произнёс Креспо.

– Ну, так французы никогда не верили в серьёзность надвигающейся угрозы. Привыкли думать, что раз они «белые колонисты», то остальным остаётся их только бояться, как туземцам Америки – пушек Христофора Колумба.

В этот момент грузовик догнал повозку, запряжённую двумя чахлыми осликами, управляемыми мужчиной непонятного возраста в том, что на Руси издавна называли рубищем. Какие-то рваные тряпки, из-под которых блестела чёрная кожа. Наде сначала поднесла руку к кнопке клаксона, но передумала: вряд ли свернёт, да и слишком медленно. Пришлось сначала тащиться за повозкой с полкилометра, и лишь потом, как представилась возможность, обогнать.

– Там, где наша база, это не доезжая до Кидаля, вообще страшные бои были, – продолжила эпидемиолог. – Этот регион долгое время был оплотом сепаратистов-туарегов и исламистских группировок. Военных Мали много погибло. И наши парни, из частной военной компании, тоже головы сложили. Приедем, сам увидишь.

Она снова помолчала, сосредоточенно глядя на дорогу, испещренную трещинами от беспощадного солнца.

– Там, куда мы едем, климат посуше, этой заразы, мухи цеце, почти нет. Это уже хорошо. Муха цеце является переносчиком сонной болезни, опасного заболевания, поражающего нервную систему.

– Ты сказала, многонациональная страна… они по родам или племенам живут? Или на определённой территории? – спросил Рафаэль, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей, навеянных рассказом Нади о недавних боях.

– В основном, да. Куда мы едем, в регионе Кидаль, там живут сонгаи, арабы-мавры, берберы-туареги. Туареги, кстати, интересный народ, их еще «синими людьми» называют из-за традиционной одежды цвета индиго, которая окрашивает кожу. У них в обществе главенствуют женщины, а мужчины обязаны закрывать лицо повязкой. Если смотреть на запад от Кидала, то там живут народы группы манде: бамбара, малинке, хасонке, сонинке, бозо. Они говорят на языках группы мандинг. Всех я, конечно, не знаю, хотя здесь уже давно, еще с ЧВК приехала. Есть еще народы гур, сенуфо, моси, бвану. Да много тут племен, всех и не перечислишь. И история у Мали непростая, но очень богатая. Когда-то здесь были великие империи, такие как Гана, Мали и Сонгай, которые контролировали транссахарскую торговлю золотом и солью, будучи одними из богатейших государств своего времени.

– А есть внешние отличия? – полюбопытствовал Рафаэль, пытаясь отвлечься от тяжелых мыслей.

– Конечно есть, – кивнула Надя. – Оттенки одежды, рост, телосложение. У кого-то женщины наголо бреют голову, кто-то, наоборот, делает пышные, сложные прически. Некоторые племена, например, упаковывают волосы в глину. Бр-р… представляю, каково это в такую жару!

– Наверное, не очень комфортно, – согласился Рафаэль.

– Ничего ты не понимаешь, – усмехнулась Надя. – Зато никакие насекомые в волосах не заведутся. У всего есть своя практическая сторона. Украшения тоже у всех разные, по ним сразу можно определить, кто к какому народу принадлежит. Иногда они друг к другу вполне спокойно относятся, торгуют, общаются. А иногда воюют. Вот только болеют все одинаково, это плохо.

– Господи, да чего тут воевать? – Рафаэль обвел взглядом унылый пейзаж за окном. – Пески да кусты одни. Даже деревьев нормальных нет.

–Э-э-э, не скажи, – возразила Надя. – Севернее Кидала, например, богатейшие золотые прииски. Тут вообще золота много, Мали занимает одно из первых мест в Африке по его добыче. А еще титан, медь, олово, цинк, серебро, хром, редкоземельные металлы, уран, алмазы. Не просто так их французы столько лет давили и продолжают это делать. Здесь многое что есть, и для колонизаторов это всё практически бесплатное. Они прикармливали глав племен, а тем на своих людей было глубоко наплевать. Классическая колониальная схема.

Она на мгновение замолчала, объезжая очередную выбоину.

– А еще здесь есть нагорье Бандиагара, – продолжила она, и ее голос потеплел. – Там совершенно невероятные скальные сооружения. Представляешь, целый город, вырубленный прямо в скалах: жилые дома, склады, даже церкви. Это место входит в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Древняя культура, которую догоны, местный народ, сохранили до сих пор, живя в гармонии с этой суровой природой.

Дорога стала ровнее, и Надя прибавила скорость.

– Через пару часов будет городок, Томбукту, он стоит на берегу Нигера. Когда-то он был легендарным центром торговли и исламской учености, «гаванью в пустыне», как его называли. Там, в пригороде, наши ребята обосновались. Дозаправимся, немного отдохнем. Может, даже переночуем. В ночь ехать по этим местам нежелательно. Здесь вся жизнь концентрируется вдоль реки. А чуть в стороне – уже совсем дикие места, где легко можно нарваться на засаду. Но это еще не всё. Я потому и не торопилась, – добавила она, заметив вопросительный взгляд Рафаэля. – Из-за любой кочки могут выскочить. И совершенно не боятся машин.

– Ты это про кого? – напрягся Рафаэль.

– Про детей местных, – вздохнула Надя.

– Что, были случаи?

– Были. К сожалению. Не со мной, – коротко ответила она, и Рафаэль понял, что эту тему лучше не развивать. В сгущающихся сумерках силуэты редких баобабов казались причудливыми стражами этой древней и неспокойной земли.

Глава 7

Дорога уходила почти по прямой – узкая, едва заметная полоска красно-бурого грунта, будто натянутая на безжизненное, раскаленное пространство, где горизонт непрерывно дрожал от изнуряющей жары. Воздух был сухим, плотным и горячим, словно невидимое, расплавленное стекло давило на грудь, мешая дышать. Мельчайшая пыль оседала на губах, склеивала ресницы, въедалась в ткань рубашки. Рафаэль машинально провёл рукой по лицу – кожа под пальцами горела, как после сильного солнечного ожога.

Теперь он в полной мере осознал, почему за сиденьем стоял целый ящик с бутылками воды. Вторая уже опустела, прежде чем он успел почувствовать хотя бы намек на утоление жажды. Глотки сливались в одно сплошное, почти бессознательное действие – такое же естественное и необходимое, как дыхание.

– Пей, сколько нужно, – сказала Надя, не отрывая пристального взгляда от дороги, её профиль был выточен из спокойствия и уверенности. – Вода здесь – это всё. Не экономь. Мы ещё пополним запасы в Томбукту. Без неё здесь не живут, а выживают. Это первое правило, которое нужно усвоить.

Она говорила спокойно, даже обыденно, но в её голосе слышался многолетний опыт, твёрдость человека, который не раз видел, как быстро и неотвратимо вода превращается в жизнь или смерть.

– Дожди бывают, но это скорее аномалия, редкое и непредсказуемое явление, – продолжала она, объезжая очередной валун. – В районе Кидаля, например, годовая норма осадков – семьдесят-восемьдесят миллиметров, а то и вообще ноль. Поэтому и плотность населения тут крошечная. В основном все обитают ближе к юго-западу, где земли хоть как-то пригодны для сельского хозяйства. Там и промышленные предприятия есть, и река Нигер рядом, дающая жизнь. А здесь, – она махнула рукой в сторону выжженной, потрескавшейся равнины, – один песок, камни и руда. Вот на северо-востоке и севере – сплошные рудники и богатейшие залежи всяких полезных ископаемых, – добавила она после короткой паузы, словно читая лекцию. – Из-за них-то тут и идёт эта вечная, изматывающая битва.

– Кто с кем воюет? – спросил Рафаэль, чувствуя, как в горле пересохло даже от произнесенных слов.

– Все со всеми, – усмехнулась Надя, но эмоция получилась грустной и усталой. – Тут всё переплетено в такой тугой узел, что уже не распутать: этнические конфликты, религия, нефть, золото, уран, французские интересы, китайские инвестиции, да ещё местные полевые командиры, каждый со своей маленькой, но жестокой армией. А руководят всем этим, как всегда, издалека, из прохладных европейских и американских кабинетов. Особенно французы стараются. Кормушку-то у них отняли – вот и лезут обратно, только теперь чужими руками, разжигая старые обиды.

Она фыркнула, словно отмахиваясь от всей этой мировой глупости и жадности.

– Местные их ненавидят, но работают с ними. А куда деваться? – Надя бросила короткий, пронзительный взгляд на Рафаэля. – Деньги-то французы печатают.

– В смысле? – не понял он, его познания в мировой экономике были весьма поверхностны.

– Да всё просто, до цинизма, – вздохнула она. – Центр эмиссии франка КФА, местной валюты, находится в Париже. По сути, они оттуда, из своих уютных офисов, управляют экономикой всей Западной Африки. Даже пальцы не пачкают. Всё под благовидным видом «сотрудничества» и «поддержки». Ничего личного, просто бизнес на костях.

– Ничего себе бизнес, – только и смог вымолвить Рафаэль, ошеломлённый масштабом этой холодной, циничной простоты.

– Вот так, – кивнула Надя. – Сняли модель с США. Те весь мир долларом оплели, а французы – своим франком Африку. И доят нещадно, пока всё не высосут досуха, оставляя после себя лишь выжженную землю.

Она сбавила скорость, осторожно объезжая глубокую, опасную выбоину, и на мгновение солнце хищно блеснуло в её очках.

– Местные нам только недавно начали доверять, – сказала она после паузы, меняя тему. – Это после того, как мы масштабную вакцинацию детей провели в этом районе. На юго-западе мы давно работаем, а здесь раньше даже близко нельзя было показаться – всё контролировали банды. Никаких прививок, никакой медицины, люди умирали от того, что в цивилизованном мире лечится одной таблеткой. А теперь женщины сами бегут, детей приводят. У нас возле базы уже целый импровизированный городок вырос из палок, тряпок и старого полиэтилена.

– Зачем? – не понял Рафаэль.

– Ждут очереди, – просто ответила Надя. – Кто на вакцину, кто на лечение. Первых берем критических, остальных по списку. Иногда по ночам приходят – испуганные, босые, с младенцами на руках, которые горят от лихорадки. Никому не доверяют, а потом плачут от благодарности, когда видят, что мы и правда лечим, а не калечим.

Она бросила на него ещё один короткий, оценивающий взгляд:

– Ты же у нас врач хирург, да? Но ты не думай, здесь именно хирургией заниматься придётся немного. Тут нужны, как вода, врачи общей практики. Значит, делать будешь всё подряд – от приёма родов до ампутаций. Тут выбор небольшой. Я, между прочим, по документам тоже эпидемиологией занимаюсь, а на деле – хирург, педиатр, медсестра и водитель в одном лице.

– Практика богатая, – усмехнулся Рафаэль, пытаясь скрыть растущую тревогу. – А ты где училась?

– В Новосибирске, – ответила она, не отрывая взгляда от дороги. – Потом «Врачи без границ». А ты где ординатуру проходил?

– В клинике имени Земского, у заведующей отделением неотложной помощи Элины Родионовны Печерской.

– О, – понимающе кивнула Надя. – Говорят, она прекрасный профессионал, наслышана. Ну вот, приедешь домой с таким опытом, что тебя с руками оторвут – и по хирургии, и по гинекологии, да ещё и в экстремальных условиях.

– В смысле? – насторожился он, уловив в её голосе новые нотки.

Надя усмехнулась, на этот раз как-то загадочно.

– Тут есть обычаи, скажем так, не совсем привычные для нас. Потом расскажу. Не пугайся раньше времени, а то всего сразу не переваришь. Информацию нужно дозировать.

Вдали, справа от дороги, на фоне ослепительно белого, выцветшего неба показались развалины – груды тёмного камня и остовы стен, словно призраки города, который давным-давно сгорел дотла. Воздух над ними дрожал так сильно, что казалось, сами камни плавятся.

– Слушай, Раф, двадцать минут передышки, – сказала Надя, глянув на часы. – Я подустала. Есть охота, да и глазам нужно отдохнуть от этого марева.

– Давай остановимся, – с готовностью согласился он, чувствуя, как затекло всё тело. – Ты права. Надо хоть размяться немного, ноги сводит, – добавил испанец, расправляя плечи и уже представляя, как выйдет из раскаленной машины.

– А вот это я тебе не рекомендую, Раф! – резко, почти грубо остановила его Надя, когда он потянулся к дверце. – В тень лучше вообще не ходи. Особенно в своих модных кроссовках.

– Почему? А как же… – удивился он, не успев закончить фразу.

Она подняла палец, требуя внимания, и тихо, но твёрдо и отчётливо произнесла:

– Здесь тень – не укрытие, а ловушка. Запомни это. Раф, сделаем проще. Я сейчас отвернусь. А в этой жухлой травке может притаиться змейка… очень нехорошая. Тяпнет – и я тебя точно не довезу, – произнесла Надя, даже не пытаясь смягчить слова улыбкой. Голос её был таким же сухим и безжизненным, как раскаленный воздух вокруг. В нём не было угрозы, лишь холодная констатация неоспоримого факта.

– Здесь, – она сделала короткий кивок в сторону выжженного, колючего кустарника, – всякой живности в избытке. Африканская гадюка, плюющаяся кобра…. Гадюка, например, маскируется настолько искусно, что наступишь и даже не поймёшь, что это было. А кобра – ну, тут из названия всё предельно ясно. Так что, если хочешь сохранить здоровье и жизнь, держись асфальта.

Рафаэль невольно перевёл взгляд на выгоревшую траву, где, казалось, не было ни малейшего признака жизни. Но после её предостережения безжизненный пейзаж словно ожил: каждая тень, каждая глубокая трещина в иссохшей земле теперь казалась ему потенциальным движением. Спокойная, почти умиротворяющая картина в одно мгновение превратилась в декорацию к чему-то хищному, затаившемуся в ожидании. Он решил остаться у машины, ожидая, как Надя, не отходя далеко, быстро решала свои дела.

Когда они снова двинулись в путь, солнце уже заметно клонилось к горизонту, но жара не только не спадала, а, казалось, становилась лишь гуще, вязче, словно горячий, удушливый дым. Рафаэль, погружённый в свои мысли, задумчиво произнёс:

– Так что же это за обычаи такие… необычные?

Надя тяжело вздохнула, будто собираясь с силами для долгого и непростого рассказа.

– Понимаешь, здесь медицина практически не отделена от древних верований и традиций. Для местных жителей болезнь – это не столько физиологическая проблема, сколько духовная. Если человек заболел, значит, кто-то наслал на него порчу, или духи предков чем-то недовольны. Поэтому их первый путь – к знахарю или марабуту, и только потом, если вообще успеют, – к нам. Иногда бывает уже слишком поздно.

Она устремила взгляд вдаль, на туманную линию горизонта, где раскалённое небо плавилось, сливаясь с пылью.

– Женщины здесь страдают особенно сильно. Существуют такие обряды, о которых даже говорить тяжело. Женское обрезание – это настоящее варварство, но его практикуют до сих пор. Последствия бывают просто ужасающими, особенно во время родов. Видеть всё это невыносимо. Но если ты начнёшь открыто осуждать их традиции, то моментально потеряешь доверие. Здесь нельзя просто прийти и заявить: «Вы всё делаете неправильно». Нужно слушать, терпеливо объяснять, искать поддержки у старейшин, работать через уважение к их культуре. Иначе ничего не добьёшься.

Она замолчала. Раскалённый воздух в машине, казалось, гудел, как печь.

– А болезни? – нарушил молчание Рафаэль.

– Малярия здесь круглый год, это наш главный враг. Брюшной тиф, гепатит А, менингит – полный набор. И то, что у нас в Европе лечится за три дня курсом антибиотиков, здесь может убить человека за сутки. Вакцинация – наше единственное и самое мощное оружие. Каждый привитый ребёнок – это уже огромная победа, – произнесла она тихо, почти с нежностью. – Но до сих пор многие панически боятся прививок. Они верят, что это какая-то колдовская хитрость, что после укола «душа может уйти из тела». Приходится объяснять каждому, иногда часами. Работы – по горло.

Рафаэль слушал, и всё, что казалось ему таким героическим и значимым в отчётах Всемирной организации здравоохранения, вдруг обернулось тяжёлой, изнурительной и порой неблагодарной реальностью. Воздух в машине был плотным от пыли и палящего солнца, но его внезапно охватил озноб – не физический, а внутренний. Он подумал о Валерии, о том, как она стояла тогда в аэропорту – с влажными, но спокойными глазами. «Ты всё равно туда поедешь», – сказала она ему тогда. Да, он поехал. И только теперь, кажется, начал в полной мере осознавать всю глубину её слов.

Машина плавно съехала с основной дороги и остановилась у того, что когда-то, по всей видимости, было домом. Остатки глиняно-песчаных стен торчали из земли, словно рёбра давно умершего гигантского животного. Их цвет был таким же, как и у всего вокруг – безжизненный, красно-бурый. Ни малейшего дуновения ветра, ни единого звука, ни даже назойливой мухи. Только непрекращающийся звон в ушах от палящего солнца, будто само небо пело свою монотонную, изнуряющую песню.

Надя заглушила двигатель, вышла из машины и направилась к багажнику. Раскалённый металл обжёг её пальцы. Она предусмотрительно поставила грузовик так, чтобы с правого бока образовалась узкая, но спасительная полоска тени. Откинув крышку большого ящика, она соорудила импровизированный стол. Лёгким движением сдула с него слой красной пыли, словно с алтаря.

– Ну, давай перекусим, – сказала она. – Только по-быстрому, пока окончательно не расплавились.

На этом столе, созданном из подручных средств, появились бумажная салфетка, две бутылки с водой, хлеб в заводской упаковке, бутылка сока и банка тушёнки – родной, российской, с гордой надписью внизу: «Госрезерв». Рафаэль невольно хмыкнул, но в то же время почувствовал странное, почти детское утешение: в этой простой консервной банке было что-то своё, домашнее, напоминание о другой, далёкой жизни.

– Ну вот, практически ресторан, – усмехнулась Надя. – Немного отдышимся и поедем дальше. Если не будем сбиваться с темпа, к шести вечера должны быть в Томбукту.

Она присела на бампер, открутила крышку бутылки с водой и, прикрыв глаза, сделала несколько долгих, жадных глотков. Рафаэль молча последовал её примеру. Воздух вокруг продолжал дрожать и плавиться. Где-то очень далеко послышались крики птиц, но их звуки мгновенно тонули в этой всепоглощающей жаре. Испанец подумал: «Если это только самое начало – что же тогда ждёт меня дальше?»

Глава 8

– Слушай, Надя, сколько же мы уже едем, а вокруг ни души: ни навстречу, ни попутных машин, ни людей, – посмотрел вокруг испанец, прикрывая глаза ладонью, как козырьком, и при этом продолжая с непривычки сильно щуриться.

– Здесь курсируем только мы и военные Мали, – ответила эпидемиолог. – Иногда встречаются караваны под охраной, но это бывает крайне редко – буквально раз в неделю, если повезёт. В других случаях – полнейшая пустота. Тут просто больше некому ездить, никто не рискует, особенно после того, как боевики объявили настоящую охоту на транспорт.

– Я что-то не видел здесь ни одной приличной машины, – заметил Рафаэль. – Ты вон тоже на стареньком грузовичке ездишь.

– Боевиков тачки волнуют постольку-поскольку. Не они главная цель.

– А что тогда? Люди и грузы?

– Грузы да, но больше – бензин или солярка. Топливо тут вообще отдельная тема. Оно в этих местах невероятно дорогое, причем в большинстве случаев просто отсутствует. Ни за какие деньги не достанешь, кроме как у нас, через наше снабжение. Потому нападения на автотранспорт случаются часто, но атаки на топливные конвои – вообще главная забота вооружённых банд. Такие нападения стали регулярными. Боевики целенаправленно пытаются дестабилизировать страну, создавая дефицит. Недавно сожгли больше сотни бензовозов, шедших из Сенегала и Кот-д'Ивуара. А у местных водителей и вообще проблемы с этим. Настолько, что ты не увидишь здесь мигалки полиции, пожарных или «Скорой помощи» – их просто нет в этих краях. Они давно стоят без дела из-за нехватки горючего.

– Печально. А если что-то очень срочное и важное случится? Например, тяжелобольного надо куда-то срочно доставить или пожар?

– Для таких случаев есть вертолёты. Летают они, правда, только по приказу командира. Топливо для них – привозное, почти за двести километров везут через пески, и это огромные затраты. Поэтому использование вертолётов – большая редкость, только для самого серьёзного случая. Каждый вылет согласовывается на высшем уровне, ведь авиационный керосин здесь на вес золота, даже в столице Бамако его не хватает. Это не говоря уже о том, что вертушку запросто могут захотеть сбить.

Рафаэль выслушав коллегу, сказал, что ему нужно уединиться на пару минут. Надя кивнула, испанец завернул за грузовик, чтобы не уходить далеко от машины, и занялся своими делами, опасливо поглядывая под ноги, – не забралась бы на штанину какая-нибудь неприятная местная гадина. Тем временем Надя с привычной невозмутимостью собрала остатки еды, аккуратно упаковала их в мешок.

– Ну что, в путь? – спросила она, поднимаясь в машину.

– Давай, – ответил Рафаэль, усаживаясь рядом.

Машина плавно выехала на дорогу, и Надя стала набирать скорость. Вокруг раскинулась слегка холмистая, малообитаемая местность, кое-где проглядывали редкие заросли кустарников. Ни единой души – даже птиц не было слышно. «Эта часть Мали страдает от опустынивания и эрозии почв, что делает ее практически безжизненной», – вспомнилось Креспо одно из описаний, прочитанных во время ожидания документов.

– Надя, здесь, кажется, все вымерло, ничего живого не осталось, – сказал он.

– Это правда. Здесь нет ни воды, ни нормальной почвы, а вместе с ними и жизни. Изменение климата сильно ударило по этим землям, количество осадков сокращается с каждым годом. Вода спрятана глубоко под землей только на юго-западе, там, в регионах Эр-Шеш и Азавад. А здесь земля словно бетон, без единой кочки или зелёного пятнышка.

– Смотри, справа вдали – деревья! Это ведь говорит о воде, правда?

Справа Надя мельком взглянула на далёкий силуэт.

– Верно. Это баобабы. Эти деревья могут стоять без листвы по нескольку лет, ну и без дождя, натурально. Вода у них есть, но очень глубоко – корни у баобабов мощные и они могут доставать до неё, пробиваясь сквозь каменистую почву. Ничего, скоро начнётся приток Нигера. Там хоть какая-то зелень, сразу перед Томбукту.

Пока они неспешно ехали дальше, Надя рассказывала Рафаэлю о местной природе и фауне, как будто читая лекцию. Испанец не ожидал, что его спутница окажется столь разносторонне подкованной. Оказалось, она про Мали знает очень многое, – впору становиться автором целого исследования для Географического общества.

– Скоро город, – наконец сказала Надя, показывая вправо.

Издалека Рафаэль увидел что-то неприятное – кучи мусора, разбросанные по обочинам и простирающиеся до самых окраин.

– Что за безобразие? У них вся жизнь возле мусора?

Надя усмехнулась, но без радости.

– Вот так у них тут – жизнь и мусор плотно переплетены. Просто некуда девать отходы. Во многих районах отсутствуют специально отведенные места для свалок, и сточные воды загрязняют подземные источники. Или ты думал, так только в столице? Нет, повсюду.

– Я думал, Африка – это красивые животные, слоны, жирафы, – с грустью сказал Рафаэль. – А тут запах и мусор, ни одной антилопы, ни льва...

Надя искренне, от души рассмеялась.

– Рафаэль, ты забавен. Всё это можно увидеть только в национальных парках, например, в Букль-дю-Бауле, на западе. Но и там фауна сильно пострадала от браконьерства в прошлом веке и сейчас медленно восстанавливается. Туризм там почти не развит. Слоны, львы, жирафы – это для туристов, для денег. Даже парк у нас возле Бамако построили – чисто для приезжих, показная история. Про потёмкинские деревни слышал? Нечто подобное, только без покрашенных новеньких фасадов.

– Вон уже и Томбукту виднеется, дымка на горизонте… – заметил Рафаэль. – Это же он, да?

Действительно, на далёком фоне чётко выделялась граница жаркого неба и красно-бурой земли, где шапкой лежала дымка.

– Да, он.

Испанец потянул носом воздух и поморщился.

– Дымом несёт. Горит что-то, наверное. Может, пожар?

– Не забывай, здесь газовая промышленность практически отсутствует, а из России трубы с голубым топливом не дотянешь, как ни старайся, – с улыбкой сказала Надя. – Топят здесь в основном кизяками – высушенным навозом, смешанным с соломой, – и ломают, что найдут в пустыне. Те, кто побогаче, используют уголь.

– А газа вообще нет? – уточнил Рафаэль.

– Совсем, – с усмешкой ответила эпидемиолог. – Газа здесь не было и не будет, по крайней мере долго. Они тут вообще про газовые плиты понятия не имеют.

– Но ведь его не обязательно по трубам пускать. Можно закачивать в баллоны, их продавать.

– Можно, и газовые месторождения здесь имеются, я же говорила, страна богата природными ископаемыми. Но ведь мало найти источник, нужно его обустроить, наладить добычу и так далее. А здесь, в этих условиях… в общем, можно не мечтать.

Так они ехали в тишине, погруженные в мысли о трудной жизни и суровых условиях, где даже самые привычные вещи далеки и недостижимы. Впереди их ждал древний Томбукту, город на краю Сахары, переживший века расцвета и упадка, и теперь пытающийся выжить в условиях нестабильности и экологических проблем.

– Надя, ну это же вроде… город… Так что там горит?

– Как это что? Костры никто не отменил.

– Какие костры?!

– Ну не костры, ладно… очаги с дровами. Здесь еду готовят во дворе – на таком вот очаге. Хотя дом может быть и в три этажа, с балкончиками, даже с кафельной плиткой в прихожей.

– Жесть. Ну, а с водой, так понимаю…

– Водопровода тоже нет. Ни капли. Проблема нехватки питьевой воды в Африке стоит очень остро, миллионы людей не имеют доступа к безопасным источникам. Это связано и с засушливым климатом, и с недостаточным развитием инфраструктуры, – ответила Надя тоном профессора на лекции. Страна находится под постоянной угрозой засухи, опустынивания и голода. В 2011 году из-за отсутствия дождей, нашествия насекомых тут вообще много людей умерло.

Всё перепуталось в голове у Рафаэля. Он привык к городам с асфальтом, светофорами, магазинами и, по крайней мере, горячей водой из крана. А тут…

– Слушай, а как же они купаются? Ну, гигиена! Хотя бы самое простое – умыться, зубы почистить… Ведь это же город!

– Рафаэль, это по их понятиям – город. По нашим меркам – захудалый посёлок без центрального водоснабжения и канализации. Отсутствие базовых санитарных услуг – это огромная проблема для многих африканских стран, что приводит к распространению болезней, говорю как эпидемиолог. Электричество есть кое-где, и то только когда дизельное топливо подвезут. Так что привыкай. Это Африка. Ты же знал, куда едешь.

Рафаэль тяжело вздохнул, уставившись в пыльную дорогу за лобовым стеклом.

– Надя, поверь, я о таком даже подумать не мог. Да, пока ещё не доехали, скажи честно: а как тогда обработку ран делать? Купаться? Мыться вообще? Или здесь даже врачи, как воробьи, в пыли купаются?

Надя усмехнулась, не отрывая взгляда от дороги.

– Мой друг, наше спасение – увлажняющие салфетки. Вот такие, – она показала на упаковку, лежащую в кармане двери. – Купаться будешь, но раз в три дня, если повезет с конвоем. А так – салфетки. Поверь, это единственный способ оставаться хоть сколько-то чистым и при этом не тратить драгоценную воду.

– Но тут же река рядом! – не сдавался Рафаэль, указывая в сторону мутной полосы вдали.

Надя усмехнулась.

– Вот, уже забыл! Жара так на тебя действует, что ли? Для того чтобы пользоваться водой Нигера, надо построить такие водоочистные сооружения, которых и в России-то нет! Мало того, что вся Западная Африка сливает в Нигер всё – от бытового мусора до промышленных отходов, – так ещё и бактериологический фон там такой, что тебя сожрут ещё до того, как ты из воды выскочишь. Река Нигер считается одной из самых загрязненных в мире. Местные используют её только для полива, и то с риском. Солнце, говорят, всю заразу убивает. А пьют воду только после фильтрации, разумеется, подручными средствами, и двойного кипячения. Чтобы уж все бактерии убить наверняка. Ладно, привыкнешь.

В этот момент дорога резко свернула, и Надя уверенно потянула руль вправо.

– Так, поворот.

Перед ними вырос стандартный забор из белого профлиста, аккуратный, почти новенький. Откатные ворота, будка охраны в тени и внутри двое парней в тропической форме, с автоматами наизготовку.

– Наши! Русские! – обрадовалась Надя.

Бойцы лениво поднялись. Один неторопливо откатил ворота.

– Давай, заезжай.

– Надя, привет! Это кто с тобой?

– Медик. На базу – в Кидаль.

– Понятно.

– Давай, парень, вылазь, – сказал один из охранников, сразу переходя на «ты». – Предъяви документы, будь добр.

Испанец спустился, пожал мужчинам руки, потом протянул командировочное удостоверение. Они проверили.

– Я – Саша. Это – Генка, – представился тот, кто был на полголовы повыше второго. – Пошли, покажем тебе, где кости бросить.

Надя тем временем завела грузовик на территорию, ворота закрылись. Рафаэль вернулся к машине, вытащил свою потрёпанную дорожную сумку. Коллега, не говоря ни слова, сунула ему в руки остатки воды из ящика – пару бутылок и пакет с влажными салфетками.

– Парни, что с водой? Можно хоть ополоснуться? – спросил Рафаэль, чувствуя себя так, словно вездесущая пыль пробралась под кожу.

Бойцы посмотрели на Надю.

– Нормально, – с улыбкой кивнула она, подтверждая, что ее спутник достоит благ цивилизации.

– Надя, для тебя – что угодно, – ухмыльнулся Саша. – Мы знали, что ты едешь. С пассажиром. В общем, оставили вам пятьдесят литров на двоих. Можете ни в чём себе не отказывать, – Креспо показалось, что последнее предложение прозвучало усмешкой.

– Надя, не обижайся… Сама знаешь, – добавил Генка.

– Да ладно, парни, и за это спасибо.

Саша провёл гостей в небольшую каморку без окон – может, и к лучшему: хоть не так жарко. Стены были покрашены в бледно-зелёный цвет, на полу – циновка, в углу – раскладушка и полевой рюкзак.

– Рафаэль, парни нам воды оставили, – сказала Надя, уже развязывая косы. – Сначала я окунусь, потом ты. Воды мало – экономь.

– Полсотни литров? Это шутка?

Эпидемиолог посмотрела на него очень серьёзно.

– Это – знак уважения, – сказала, и Креспо стыдливо отвёл глаза.

Саша ушёл к КПП. Геннадий тем временем разжёг примус и начал готовить ужин.

– Тропический сухпай, как всегда. Ничего нового, – пояснил он, заметив заинтересованный взгляд испанца. – Прости, брат, изысков позволить не можем, – бросил через плечо. – Местные выращивают овощи, но их надо мыть кипячёной водой. А с водой сейчас напряг.

– Геннадий, а где все? Вы что, вдвоём тут?

– Нет, смены – 12 на 12. Вторая сейчас спит. Остальные на выезде. Может, к ночи вернутся. Колонну тормознули какие-то залётные. А там – дизель, продукты, вода… Так что наши с утра и умчались. Ситуация в регионе нестабильная, нападения на конвои не редкость.

Креспо опустился на раскладушку, чувствуя, как усталость накрывает с головой. За стеной – шум примуса, запах варёной гречки и далёкий лай собак. Где-то далеко гудел генератор. Африка. Настоящая. Он закрыл глаза, пытаясь представить, как будет работать в таких условиях, где простая вода – роскошь, а за каждым поворотом может ждать опасность.

Глава 9

– Эта та колонна, на Кидаль? – спросил он через некоторое время.

– Да, ооновская. Любят они ооновских пограбить, – ответил Геннадии. – Те чуть что – лапки кверху и всё отдают. Это притом, что у них есть чем защищаться. Ну, а потом местные налётчики всё, что награбили, отвозят на рынок и толкают втридорога. Бизнес по-местному. Другой работы нет. Да и не особенно-то хотят трудиться. Считают, что Европа их всю жизнь грабила, значит, теперь европейцы должны им создать рай на земле за свой счёт.

– Грабь награбленное? – уточнил испанец. – Экспроприация экспроприаторов?

– Ну ты выдал, – усмехнулся Геннадий. – Я со своим средним образованием такое не выговорю даже.

– Прости, что поумничал. Это марксистский термин. Означает процесс ликвидации частной собственности эксплуататорских классов. Отнять всё и отдать трудящимся. Это начальный этап социалистического обобществления. Типа такая приватизация, только без ваучеров.

Геннадий только головой покачал. Мол, «ну ты умник, блин!»

– Ну это Европа, а мы-то здесь при чём? – продолжил интересоваться Креспо.

– А для них все белые – должники.

– Не понял.

– Да просто всё, Рафаэль. Как они думают? Очень просто. Белые страну грабили и грабят. Значит, теперь должны обеспечить им кайф. А то, что мы русские, – им наплевать. Особенно здесь, в глубинке. В Бамако, да, там другое – есть те, кто учился в России, говорят по-русски, с ними можно разговаривать. А здесь… здесь они и их предки всю жизнь видели только хозяев – французов, с плёткой и пробковой шляпой.

– Ладно, привыкнешь, – усмехнулся Геннадий. – Вон, Надя уже чистенькая и свежая идёт. Иди, сполоснись, потом поедим.

Рафаэль зашёл в душевую кабину и обомлел. Рама из металлического профиля, сверху пластиковый бак с крышкой, распылитель, два ведра с водой и сбоку лестница. Всё просто, но максимально эффективно. Даже сливная яма не нужна: при таком мизерном количестве влаги, которое достаётся здешней природе, любая жидкость впитывается почти мгновенно.

Испанец поднял вёдра и вылил воду в бак. Понимая, что запас невелик, намылился быстро, экономно, как солдат в полевых условиях. Прохладная вода обожгла кожу, смыла липкую дорожную пыль, въевшуюся усталость и чужие запахи. И всё-таки хватило. Когда Креспо надел чистую одежду, то ощутил себя так, словно заново родился.

Вышел к ребятам. На небольшом раскладном туристическом столике уже стояли разогретые пайки, разложенные по картонным тарелкам. В центре – несколько бутылок с водой. Испанец мысленно отметил: дома, в другой жизни, на столе стояло бы вино или пиво, может что-то покрепче, но здесь – вода дороже любого золота. Вода – это и есть жизнь. К тому же алкоголь на такой жаре… ну его.

Ребята с Надей, видно, были давно и хорошо знакомы: они легко смеялись, перебрасывались короткими фразами, и во всём их общении чувствовалось – это далеко не первая их совместная трапеза. Эпидемиолог часто возила грузы из Бамако.

Рафаэль наконец решился спросить то, что давно крутилось на языке:

– Ребята, а Надя часто вот так, одна, ездит? Это же невероятно опасно.

– Рафаэль, – хмыкнул один из водителей, – тут всё опасно. Даже если вышел по-маленькому за угол – уже огромный риск. Захотел пописать, случайно наступил на чёрную мамбу – и привет предкам. Тут сама природа порой опаснее людей. Хотя и с людьми как повезёт. Но русских врачей, как правило, не трогают, это своего рода табу. К нам ведь не только женщины с детьми идут, даже местные вожди лечиться приходят. Они прекрасно знают: русский врач – значит, точно спасёт. А французов… кто как воспринимает – кто видит в них бывших господ, кто грабителей. Но ненавидят практически все.

– Но она же безоружная…

– Кто тебе такое сказал? – хитро улыбнулся Геннадий. – У нее «Ксюха» есть с собой, а к ней шесть рожков. Сунется кто – Надя им покажет, где в Африке раки зимуют.

– Кто такая «Ксюха»?

Все, глядя на врача, засмеялись.

– Рафаэль, не «кто», а «что» – АКС-74У – автомат Калашникова складной укороченный или, по-простому, «Ксюха», – ответила сама Надя. – Не беспокойся. Как приедешь на базу, тебе тоже выдадут. Здесь без табельного оружия никак нельзя.

***

Ещё не было и восьми вечера, а вокруг уже стало абсолютно темно. Ночь здесь не наступала плавно – она обрушилась, как тяжёлая бархатная штора, мгновенно. Словно кто-то невидимый щёлкнул выключателем, и весь мир потонул в густой, непроглядной тьме. Над головами раскинулось небо – чёрное, глубокое, усеянное мириадами чужих, незнакомых звёзд.

Откуда-то из темноты доносились странные, тревожные звуки – то ли прерывистый лай, то ли протяжный вой.

– Надя, а кто это?

– А это собаки. Гиеновые. Жрать хотят, вот и устраивают по ночам концерты. Ничего, привыкнешь.

Рафаэль, выйдя наружу после ужина, стоял и вслушивался. С каждым вдохом ночной воздух открывал всё новые и новые запахи – терпкий, растительный, будто пряный дух пустыни, и едва уловимый запах старой пыльной шерсти, словно где-то совсем рядом дремала какая-то большая зверюга.

– Рафаэль, не заморачивайся ты так, – крикнули ему из темноты. – Через пару недель вообще перестанешь всё это замечать. Тут крупных хищников нет – им просто нечего есть. Так что спи спокойно. Завтра по холодку пойдём: подъём в шесть, быстрый завтрак и в путь. До Кидаля должны дотянуть без проблем.

Креспо вошёл внутрь, опустился на свою жёсткую койку. Ещё позавчера – уютное кафе на набережной Невы, Валерия, сидящая напротив, её тихий голос, ласковые глаза, нежные руки. Он слушал любимую, просто слушал и не мог надышаться её теплом. А сейчас – непроглядная тьма, чужие звёзды, вездесущая пыль и тревожные звуки чужого, непонятного мира. Ощущение такое, словно это не Земля, а какая-то другая планета за сотни световых лет от галактики Млечный путь.

Испанец поёжился. Днём жара стояла такая, что звенело в ушах, а ночью – пронизывающий холод пробирал до самых костей. В каморке горел тусклый ночник – видно, это Надя включила, чтобы новичок с непривычки не врезался во что-нибудь.

«Просто мама заботливая, – усмехнулся он про себя. – Носится со мной, как с ребёнком».

В помещении было на удивление сухо и уютно. Креспо, несмотря на множество впечатлений, уснул мгновенно, словно провалился в мягкую, обволакивающую тьму.

***

Резкие толчки в плечо вырвали его из сна. Ночь уже ушла, уступив место первому серому, безжизненному свету зари, и день, ещё не начавшись, уже дышал сухим жаром, обещая новое испытание на прочность.

– Рафаэль, извини, но ты нужен. Это очень срочно, – прозвучал женский голос.

Креспо проснулся мгновенно, будто щёлкнули выключателем. Лицо Нади при свете фонаря казалось бледным, взгляд – напряжённый, дыхание глубокое. В этой её спешке чувствовалось нечто большее, чем просто обычный аврал. – Там ребята приехали, двое «трёхсотых». Один – тяжёлый. Твоя помощь нужна.

Рафаэль вскочил, даже не спросив подробностей. В голове промелькнула лишь одна мысль: надо работать, происходящее напомнило работу в отделении неотложной помощи. Только там не называют пациентов «трёхсотыми» и покойников – «двухсотыми», а здесь так привыкли, – обстановка, как ни крути, военная. В два движения врач натянул кроссовки, схватил сумку, но Надя махнула рукой:

– Пошли так, времени нет. Там всё стерильное приготовили.

Они двинулись по лагерю. Ночь стояла тягучая, жаркая, фонарь в руке Нади подсвечивал путь. Его узкий луч выхватывал потрескавшуюся землю и ворох теней, которые не успевали за их быстрым шагом.

– Ночью пришёл конвой, – говорила эпидемиолог, не сбавляя шага. – Наши ребята ездили помогать ооновцам. Провели их до Кидаля, по дороге назад нарвались на засаду. Какие-то ненормальные с мачете и автоматами. Воевать не умеют, только исподтишка. Они, как шакалы, нападают там, где не ждут. Один «трёхсотый» – пулевое, там легко. А вот второй… рана от мачете, со спины ударили. Глубокая резаная, вероятно задеты кости.

Рафаэль молча слушал. Сердце гулко билось в груди. Ночь вдруг стала слишком тихой – даже насекомые будто приутихли. Казалось, весь мир затаил дыхание, ожидая, что произойдет за следующей дверью. Испанец ощущал нарастающее напряжение, знакомое по многим дежурствам, но здесь, в этой темноте, оно было особенно острым. Они вошли в импровизированный медицинский отсек – обитая жестью дверь, свет бьёт в глаза. Рафаэль зажмурился, привыкая к яркому, резкому освещению.

На столе – простыни, залитые кровью, запах железа стоял такой густой, что сводило зубы. Металлический, солоноватый, он всегда говорил о неотложной беде. На столе – парень лет двадцати с перевязанным плечом, рядом – мужчина постарше, в зелёном халате и маске. Он был весь в движении, несмотря на усталость, а его глаза над маской смотрели проницательно и требовательно.

– Коллега, извините, что подняли, – сказал усталым, но спокойным голосом. – Пулевое я уже обработал, там ерунда. Повезло парню, навылет. А вот здесь без вас никак. Мне помощь специалиста нужна. У вас операционный опыт есть?

Рафаэль кивнул. Хотел было ответить, где и когда работал, но врач махнул рукой:

– Потом. Руки – туда, халат, маску, и ко мне. Счет на минуты. Кстати, я – Александр Сергеевич. Вы Рафаэль…

– Рафаэль Креспо, хирург.

– Приятно познакомиться.

Всё произошло будто на автомате. Вода из-под крана тёплая, пахнет хлоркой. Руки – до локтей. Маска, перчатки, халат. В голове – полная тишина, только пульс в ушах. Креспо ощущал, как привычный ритм работы захватывает, отключая лишние эмоции. Это было спасением.

– Снимайте повязки, – скомандовал Александр Сергеевич. – Обезбол уже сделал. Когда ранили? Надя, сколько времени прошло?

– Часа четыре назад, – отозвалась эпидемиолог, стоявшая в дверях. Внутрь она не проходила.

Под повязкой открылась глубокая, рваная рана – кожа и мышцы разрублены неровным лезвием. Удар был сильным, и мачете прошло опасно близко к позвоночнику. Требовалась филигранная работа.

Рафаэль осторожно подал инструменты. Александр Сергеевич работал чётко, и по его движениям и коротким командам испанцу сразу стало понятно: перед ним профессионал. Вероятно, такого же уровня, как Борис Володарский или даже сама Эллина Печерская. Потому Рафаэль почувствовал себя частью хорошо отлаженного механизма.

«Трёхсотый», получив анестезию, не стонал, хотя было заметно, что препарат купировал боль не до конца. Он только прикусил губу, когда накладывали швы. Пот выступил на лбу, стекая каплями по вискам, но глаза оставались открытыми, взгляд упёртым куда-то в потолок. В нём не было ни страха, ни слабости, только тихое мужество, которое удивило Рафаэля.

– Док… ходить буду? – выдохнул он, когда всё было закончено.

Александр Сергеевич снял перчатки, усмехнулся, вытирая лоб рукавом, глубоко вздохнул, сбрасывая напряжение.

– В художественную гимнастику тебя точно не возьмут, – ответил иронично и добавил серьёзно: жить будешь. Шрам останется, конечно. Будешь потом внукам показывать, как тебя в Африке украсили.

– Да мне плевать на шрам, – хрипло усмехнулся «трёхсотый». – Главное, что не останусь в инвалидной коляске.

– Ну если на шрам плевать – остальное переживёшь, – кивнул врач. – Через неделю швы снимем. Пока – не напрягайся. Терпи, казак, атаманом будешь. Обезбол скоро отойдёт, станет больно.

– Понял, док! Спасибо!

Александр Сергеевич снял маску, подошёл к Рафаэлю и протянул руку:

– Спасибо, коллега. Александр Сергеевич Матросов, но для своих – дядя Саша. Вы прекрасно справились, несмотря на неожиданность.

– Рафаэль. Можно просто Испанец, – улыбнулся Креспо. – Или Раф.

– Ну вот, – вздохнул врач. – Познакомились… за операционным столом. Классика жанра. В этом месте всё так происходит. Он потянулся, хрустнул суставами, широко зевнул и добавил, уже мягче:

– Идите спать, Раф. Вам осталось всего пару часов. Пока можно – отдыхайте. Здесь утро начинается слишком рано. Нам нужно быть готовыми ко всему.

Креспо молча кивнул. Вышел в коридор, где уже гасли последние огни. Воздух был густой, пах потом, кровью и песком. Он ощущал, как его тело наливается свинцовой тяжестью, но разум отказывался отключаться. Где-то за периметром завыла какая-то ночная зверюшка.

Врач провёл рукой по лицу, чувствуя, как возвращается реальность – горячая, тяжёлая, настоящая. Всё, что было в медотсеке, осталось там, за жестяной дверью, но его внутренний мир изменился.

Сон не шёл. Он стоял под чёрным небом и думал только об одном – как странно: где-то на другом конце мира сейчас спит Валерия, а здесь – он, под этим небом, вдруг впервые по-настоящему понимает, что значит слово «жизнь». Жизнь, которую он только что помог спасти, была хрупкой и драгоценной. И его место сейчас было именно здесь, среди этой тьмы и боли, где каждое действие хорошего медика имеет настоящий, неподдельный вес.

Глава 10

Утро началось с шума и разговоров, казалось, что кто-то колотит прямо над ухом. Куда-то нужно было перекатить бочки с дизелем, кто-то ругался, что оставили мало воды, кто-то стучал чем-то металлическим, что-то бренчало и гремело, и все одновременно разговаривали, перекрикивая друг друга, создавая гул, словно сама земля просыпалась в раздражении. Этот шум накатывал на голову, сметая остатки сна и делая утреннее пробуждение болезненным, как если бы тело ещё спало, а мозг уже стремился его расшевелить.

Испанцу показалось, что каждый удар молотка отдается прямо в висках, а скрежет металла режет слух. Он раскрыл глаза и, морщась, посмотрел на часы: четверть шестого утра. «Господи, что им не спится в такую рань? Почему нельзя дать хотя бы пару часов тишины», – подумал он.

В дверь коротко постучали.

– Раф, это Надя, давай просыпайся, умывайся. Быстро перекусим и поедем, успеем хоть час по прохладе.

Креспо потянулся, и повсюду хрустело, словно каждый сустав рапортовал о вчерашней дозе усталости, которая не успела раствориться. Вчера вечером после операции, пока шел к себе, он неожиданно замерз, и чтобы согреться, свернулся в клубок и уснул так, не распрямившись до конца, сжимая руки и ноги, желая спрятаться от внезапного ночного холода, от этой чуждой сухости и странного запаха пустыни, который врывался сквозь сетку палатки.

Испанец вспомнил вчерашнюю операцию, долгую и изнурительную, и почувствовал, как напряжение еще сковывает его плечи. Но тут же подумал, что расслабляться никак нельзя. Ему уже становилось понятно: в этом месте нет места для слабости, – только для работы и выживания. «В противном случае вернусь домой грузом «двести», этого мне только не хватало», – немного иронично подумал испанец.

Он надел кроссовки, взял полотенце и направился в душевую. В мойке стояла литровая бутылка воды – не тёплая, что уже хорошо, а даже прохладная, то есть бодрящая, словно маленький островок порядка в хаосе утра.

Надя уже торопила:

– Быстрее, быстрее, Раф, времени мало, давай, давай! Шевели булками, коллега!

Завтрак почти не отличался от ужина – тот же тропический сухпай. Но кофе было отменное, крепкое, обжигающее, с запахом, который пробивал сон и заставлял ощущать себя живым. Бутерброд с тушенкой, второй с плавленым сыром и кофе – маленький ритуал счастья на фоне красно-бурых холмов, едва различимых в утреннем смоге над Томбукту, где воздух был сухой, горячий, с нотками пыли, песка и чего-то тропического, неуловимого и странного.

Каждый глоток этого горького, почти черного напитка был как электрический разряд, прогоняющий остатки ночной апатии. Креспо чувствовал, как энергия, необходимая для предстоящего дня, медленно возвращается в тело.

– Раф, парни уже заправили машину, воды кинули ящик, все, давай, поехали, – сказала Надя, проверяя сумку с инструментами и оглядываясь на улицу, где дети уже собирались у дороги, наблюдая за подготовкой. Любое перемещение около российского пункта становилось для них событием.

Бойцы подняли шлагбаум, и грузовик медленно покатился на северо-восток, скрипя колёсами по каменистому грунту. Местная ребятня побежала следом с криками, махая руками.

– Чего это они? – посмотрел Креспо в зеркало заднего вида.

– Ждут, что мы дадим им чего-нибудь. Ну, или, может, само собой на дорогу свалится, – усмехнулась эпидемиолог.

– А мы дадим?

– Нет. И присматривай, чтобы в кузов никто не забрался.

– Принял.

– Поедем по окраине, в город заезжать не будем, – продолжала Надя, сосредоточенно глядя вперёд. – Заезжать туда – полдня потеряем, там справа мост через приток Нигера, проскочим, и до Кидаля к обеду доберёмся.

Окраина Томбукту казалась совершенно иной реальностью: будки или шалаши из палок, тряпок и обрывков чего-то непонятного, но и несколько горящих лампочек, словно знак, что кто-то здесь пытается жить с ощущением современной цивилизации. Ну, как современной? Застрявшей на уровне ХХ столетия примерно, причём в разные его периоды. Редкие спутниковые антенны, торчащие над крышами, выглядели странно и даже нелепо, но их наличие внушало чувство, что технологии и сюда добрались.

Огромное количество детей всех возрастов бегали, стояли, просто сидели в пыли. Ребятишки останавливались, наблюдали за движением машины, и казалось, что они впитывают каждый звук и контролируют все перемещения. Особенно Креспо поражали их глаза – огромные, темные, полные недетской серьезности и настороженности. Эти, городские, не просили милостыню, они просто наблюдали, как чужаки проезжают мимо их мира. То было молчаливое, но очень сильное присутствие.

– Надя, их же кормить чем-то надо, столько детей? – спросил Рафаэль, глядя на бегущих, как на маленький хаос, полный жизни.

– Часть населения работает в поле, – ответила Надя. – С той стороны города начинаются плантации, на которых выращивают овощи, вода есть в протоке. Есть ферма, на которой держат молочный скот. Ну, и гуманитарка, конечно. Без этого здесь не выжить. Если бы не помощь извне, здесь бы давно всё сгорело, вымерло или исчезло.

– И как долго это может продолжаться? – спросил Рафаэль, чувствуя странную тяжесть ответственности.

– Мы просто латаем дыры в огромном, прогнившем полотне, – ответила Надя. – По-хорошему, разумеется, здесь всё давно пора поменять. Но извне заниматься этим никто не станет, а изнутри… никто не хочет.

Машина пересекла мост над протокой, дорога повернула на восток, открылись снова красно-бурые холмы и редкие кусты. Через полчаса Рафаэль заметил стаю собак, мгновенно рванувших с дороги.

– Вот их ты ночью и слышал, – сказала Надя. – Это гиеновые собаки. Противные твари, всегда стараются что-нибудь утащить, особенно если почуют еду.

– А сколько до Кидаля осталось? – спросил Рафаэль.

– Где-то 180-200 километров, на такой скорости часа три, четыре, если не попадем в засаду, – серьёзно и буднично ответила Надя, глядя на дорогу впереди.

На горизонте Рафаэль заметил сооружения, от главной дороги туда уходили многочисленные следы автомобилей. Воздух здесь был густой от пыли и запаха нагретого металла, и даже сквозь закрытые окна чувствовалась удушающая жара, которая становилась всё сильнее с каждой минутой.

– А там что? – спросил он.

– Это начинаются рудники, – объяснила Надя. – Здесь рудные жилы иногда выходят наверх, потом уходят под землю. По-моему, олово, оловянная руда.

Холмы менялись на такие же холмы красно-бурого оттенка. Иногда был просто открытый грунт, ни кустов, ни травы, ничего.

– Да-а-а, с плодородностью здесь проблемы, с водой тоже, – вздохнула Надя. – Была бы вода – всё росло бы, а так… когда я сюда приехала, два года вообще дождей не было, всё погорело, выжили только самые выносливые растения и животные.

Рафаэль представил себе эти два года без дождя, и его собственная усталость показалась ничтожной. Здесь борьба за существование в чистом виде, без прикрас. Испанец с трудом воспринимал столь непривычную информацию. Короткое объяснение в Москве казалось теперь детской сказкой, потому что то, что он видел своими глазами, было намного суровее. Об этом Рафаэль признался своей спутнице.

– Да, всё не так, – вздохнула Надя. – С одной стороны, здесь почти ничего нет, всё нужно делать заново. С другой стороны, – это для нас колоссальный опыт. Главное, лекарства, генератор и два озонатора в кузове – есть с чего начать.

– Надя, а учет больных хоть как-то ведется?

– Ведется, – ответила Надя, вздохнув. – Мы наняли местных, и они сами этим занимаются в меру своих способностей. Иногда трудно понять, кто и откуда, делали им прививки или нет. Они просто рассуждают: прививка – это хорошо, давай сделаем еще раз, или пару раз.

– Был у нас один политик, который семь раз ходил прививаться от ковида, – вспомнил Креспо.

– Да? И что, помогло?

– Очень, – усмехнулся испанец. – Заболел и умер.

– Иначе и быть не могло. Нельзя же так сильно ослаблять иммунную систему, – тоном эксперта ответила Надя.

Двигатель ровно гудел, шорох шин навевал дремоту, мешало только солнце, лупившее лучами прямо в правое стекло. Рафаэль натянул бейсболку на глаза и решил хоть немного вздремнуть, наблюдая, как мир проходит мимо – красно-бурые холмы, редкие кусты и мерцающие вдалеке сооружения, которые казались частью другой планеты, чужого мира, где люди пытаются выжить, и каждый звук, запах и движение напоминали о том, что здесь всё настоящее и опасное.

Креспо закрыл глаза, но сквозь веки все равно пробивался оранжевый свет. В голове мелькнула мысль: «Мы едем в никуда, чтобы начать все с нуля». И эта мысль, странным образом, приносила не страх, а смутное ощущение цели. Ритмичная вибрация старого «Рено» была тупым, постоянным массажем для его тела. Несмотря на жару, которая начинала яростно жарить сквозь стекло, испанец ощущал странный покой, который не мог найти в Питере, среди стерильных больничных стен и бесконечной бюрократии.

Он вспомнил слова Нади про «колоссальный опыт». Всё верно, тут не просто лечебно-профилактическая работа, а строительство системы здравоохранения с нуля, попытка навести порядок в мире, который, казалось, никогда понятия не имел о том, что такое медицина. В его руках были не только хирургические инструменты и лекарства, но и шанс создать что-то прочное, что-то, что выстоит против песка и забвения.

Внезапно Надя резко затормозила, и Рафаэль вздрогнул, поднимая козырёк бейсболки.

– Что случилось? – спросил он, мгновенно проснувшись.

– Ничего особенного, – спокойно ответила эпидемиолог, не отрывая взгляда от дороги. – Просто следы свежие, и их много. Нужно быть внимательнее. Мы приближаемся к зоне, где дороги уже не наши, а тех, кто считает эту землю своей.

Она снова плавно надавила на педаль газа, и «Рено» продолжил путь, оставляя за собой облако красно-бурой пыли. Испанец снова надвинул козырёк, закрыл глаза…

…Они шли не торопясь по набережной. Ветерок с Невы слегка охлаждал лица, играя с прядями волос Валерии, которые то и дело попадали ей в лицо. Она что-то увлечённо рассказывала, поворачивая голову то к Рафаэлю, то к реке, а он просто слушал, наслаждаясь тембром её голоса, звуками города и воды, плещущей о каменные стены набережной. Его ладонь крепко держала руку Валерии, и девушка сжимала его пальцы, давая понять, что рядом и не отпустит.

Это соприкосновение давало молодым людям ощущение единства, и чувство «вместе навсегда» было настолько естественным и непередаваемым, что казалось, оно обволакивает и греет, как тихий свет. Креспо чувствовал исходящий от девушки лёгкий, едва уловимый аромат – смесь чего-то цветочного, что всегда напоминало ему о доме и безмятежности. Так спокойно, так тихо. Никого рядом, никто не шумит…

…Толчок разбудил Рафаэля. Он снова поднял козырек бейсболки.

– Ну вот, разбудила… – пробормотал, приоткрыв глаза и щурясь. – Надя, что случилось?

– Да ничего, – спокойно ответила она, но в её голосе сквозила лёгкая нервозность. – На ямку наехали. Когда-то здесь мина, видимо, рванула. Бурем проехали, до базы час-полтора, – добавила она, глядя в зеркало на дорогу.

– Бурем мглою небо кроет, вихри снежные крутя… – улыбнулся испанец, переиначив стихотворение Пушкина. – Кстати, что за Бурем такой?

– Небольшой городишко. Народу около тридцати тысяч: сонгай, туареги, бамбара и бозо, большинство мусульмане. Есть рынок. Проходят дороги к рудникам и другим деревням. Для нас он важен как ориентир – после дорога становится пустыннее, сложнее, и только местные знают его особенности: где кочки, где песчаные участки, где засад ждать не стоит.

Вскоре дорога и впрямь поплохела. Малийские военные, видимо, проезжали тут недавно на гусеничной технике, оставив следы и колеи. Машину подбрасывало, и Рафаэль почувствовал, как песок и мелкая пыль проникают сквозь щели, оседая на коже и одежде. Путь превратился в полосу препятствий, требующую от Нади максимальной концентрации.

Эпидемиолог объяснила, что их базу построили в трёх километрах от Кидаля.

– Зачем так далеко?

– В самом городе работать не дадут нормально, а так хоть есть возможность огородиться и расположиться безопаснее.

Далеко впереди показались белые постройки и лёгкий смог. Машина повернула вправо. Впереди раскинулась территория, огороженная забором из профлиста, а за ней – лагерь из шалашей и палаток. Он выглядел, как временное пристанище, созданное из подручных материалов, но в его хаосе чувствовалась отчаянная попытка хоть как-то самоорганизоваться.

– А это что? – спросил Рафаэль.

– Лагерь беженцев, – ответила Надя. – Там, за городом, начинаются рудники. Местные бандиты с 2013 года гоняли людей за еду работать. Руду возили караванами на запад, там железная дорога до порта. А всех, кто мешал, просто расстреливали.

– Ну а эти, кто выжил, – заметил испанец, – к вам прибились?

– Да, вот и приходится их охранять, лечить и кормить. Гуманитарка выручает. Нам вроде нормально возят, но на всех не хватит. Рудники восстановили, сейчас там работать полегче стало. Местные хоть зарабатывать начали. Недавно наш шеф приезжал, обсуждали с местными властями, как жить и работать, решили дружить.

– А кто шеф у нас?

– Ты что? – с усмешкой сказала Надя. – Да у нас крутейший мужик сейчас, Баматгирей Кодзоев. В конце мая 1999 года группа под его командованием взяла под полный контроль аэропорт «Слатина» на территории Косова и Метохии. Про это потом даже художественный фильм сняли. Смотрел?

– А я думал, он заместитель руководителя ведомства и в Москве находится.

– Всё так, но «Африканский корпус» курирует. Потому – наш командующий, беспрекословный авторитет. Если бы в России вернули звание маршала, он наверняка бы им стал.

Глава 11

– У нас когда частную военную компанию, ЧВК короче, решили расформировать, многие ребята перешли в Африканский корпус. Генерал Кодзоев слово дал, что все выслуги и прочее сохранят. Слово своё сдержал. Больше того, как только перешли на государственный счёт, снабжение улучшили, медиков набрали, а то проблем хватало, – рассказала Надя.

Рафаэль кивнул, вспоминая недавние разговоры о реорганизации. Для него это был шанс начать с чистого листа, применив свой опыт в более структурированной и обеспеченной среде. Он не знал, как обстоят дела с ЧВК на Западе. Возможно, там они в деньгах купаются, поскольку за их услуги государственные органы и коммерческие организации платят втридорога. Но в России во всём своя специфика. И базируется она, прежде всего, на личных связях кого-то с кем-то. Стоит тому, кто близок к вершинам власти, уйти, как у всей организации начинаются крупные проблемы, и ведёт это, практически всегда, к ее краху.

Откатные ворота базы отъехали вправо, и «Рено» заехал внутрь. Надя повела машину к складу, налево.

– Раф, давай помоги мне правильно распределить груз, – сказала она. – Моё отдельно, твоё отдельно, генератор механикам передать, пусть устанавливают. Она протянула ему толстую папку с накладными, подчеркивая важность аккуратности в этом деле, – проверяй тщательно. Если станут торопить, подгонять, – игнорируй. А то, сам понимаешь, много всяких умников. Недаром еще Пётр Первый говорил, что любого интенданта через пару лет пребывания в должности можно смело расстреливать.

Машина встала задним бампером к складу, подъехал погрузчик, подошли люди. Надя и Рафаэль по спецификации распределяли ящики, чтобы у каждого был свой угол. Спустя какое-то время подошли двое молодых, лет до тридцати, мужчин.

– Привет, это ты Рафаэль Креспо? – спросил один из них, протягивая руку.

– Да, добрый день.

– Я Николай Харитонов, это Серго Джакели.

Николай был высоким, около 180 сантиметров, со стройной, подтянутой фигурой. Его русые волосы были аккуратно подстрижены, а внимательные серые глаза смотрели прямо и спокойно, придавая его открытому, немного угловатому лицу сдержанное и дружелюбное выражение.

Серго, напротив, был коренастым мужчиной, чуть ниже среднего роста, с мощной шеей и широкими плечами. Его грузинская внешность проявлялась в смуглом, выразительном лице с крупными чертами и густыми темными волосами. Глубокие карие глаза Серго смотрели с интересом, а добродушная улыбка нисколько не умоляла его физической силы и уверенности.

– Да, не удивляйся, эта фамилия мне от отца досталась, как и имя тоже, – добавил Серго, пожимая руку Рафаэлю. – По нему я мингрел. Слышал когда-нибудь про такой народ в Грузии?

– Мельком.

– Ничего, я тебе потом расскажу.

– Мы с тобой коллеги, – прервал его Харитонов. Я – хирург, Серго – терапевт соответственно. Ты кто по специальности?

– Хирург общей практики. Есть опыт работы в отделении неотложной помощи.

– О, это нам пригодится. Понятно. Значит будем всё вместе делать. Очень рады, что вы доехали и привезли медикаменты. Уходит всё махом. Особенно вакцины. Обезболивающие уже кончаются.

Вскоре сверка была закончена, оставалось только переместить вещи на свои законные места.

– Ну ладно, парни всё выгрузят, пошли познакомим с командиром, да и место тебе определим. Да и обедать скоро, – сказала Надя.

– Да, вы ступайте, мы дальше сами, – ответили Николай и Серго.

Когда отошли, испанец спросил Надю:

– Ты же вроде говорила, что доверять нельзя.

– Интендантам нельзя, но эти – свои. Последнюю рубаху порвут, если понадобится, чтобы рану тебе перевязать, – серьёзно ответила эпидемиолог.

Знакомство с командиром базы, полковником Митрофаном Петровичем Ковалёвым, состоялось под большим тентом, растянутым почти на полсотни квадратных метров и крепко прикреплённым, так чтобы никакой ветер не снёс, для защиты от палящего солнца. Ковалев был высоким, крепким мужчиной лет пятидесяти. Его обветренное, загорелое лицо испещряли глубокие морщины, а коротко стриженные, седеющие волосы говорили о долгих годах службы.

Взгляд серых глаз был цепким и внимательным, а подтянутая фигура в безупречной форме цвета хаки выдавала человека, привыкшего к дисциплине и нагрузкам. На груди тускло поблескивала планка наград, среди которых испанец без труда узнал ордена Красной Звезды и Мужества, медаль «За Отвагу», а вот другие опознать не сумел. Но представил: если всё это превратить в сами награды, «иконостас» получится внушительный.

Ковалёв протянул руку Рафаэлю с выражением не показной, а глубокой, постоянной сосредоточенности.

– Здравия желаю. Вы… Рафаэль Креспо, очень приятно. Как доехали?

– Здравия желаю, товарищ полковник. Нормально добрались, ни разу не тряхнуло, – ответил Креспо. – А так жара и пыль, да и вообще… очень всё непривычно после Санкт-Петербурга. Там воду не знаешь, куда девать, а здесь всё наоборот.

Полковник Ковалев кивнул, не отпуская его руки сразу, явно оценивая.

– Жара и пыль – это наш местный колорит, Рафаэль. Привыкайте. Главное, что доехали без приключений. Надя о вас много рассказывала. Рад, что такие специалисты к нам присоединяются. У нас тут воинская дисциплина, работы хватает, – его голос был низким и командным, но без лишней резкости. – Так, давайте командировочное. Передам помощнику, пока не потеряли. Надежда, забирайте Рафаэля к себе, в пятый блок. Место у вас там есть, пусть с дороги приведет себя в порядок, умоется. Скоро обед. И вообще, покажите ему всё. На ближайший месяц назначаю вас его куратором. Вы не против?

– Никак нет, Митрофан Петрович, мы с Рафом уже успели подружиться, – ответила эпидемиолог.

– Вот и хорошо, честь имею, – кивнул полковник, давая понять, что аудиенция окончена.

– Надо же, какой, – улыбнулся Креспо, когда отошли подальше. – «Честь имею». Прямо как царский офицер.

– Он потомственный военный. Его прадед служил штабс-капитаном в лейб-гвардии Измайловском полку. Дед воевал в Первую мировую и Гражданскую, отец прошёл Афганистан, а сам Ковалёв – Кавказ и Югославию. Он лично знаком с генералом Кодзоевым, служил под его началом. Мужик сложный. Характером резковат, бывает. Но в целом топит за справедливость и правду. Может обругать последними словами, но никакого рукоприкладства. И если уж выносит мозги, только по делу, – пояснила Надя.

Пока они шли по базе, навстречу им показались Николай и Серго. Они уже освободились и, узнав, что полковник поручил эпидемиологу устроить для Креспо экскурсию, предложили ее заменить, – тоже ведь сильно устала с дороги. Только испанец пассажиром был, а она вела тяжёлый грузовик. Женщина с радостью согласилась.

Коллеги провели Рафаэля по базе. На складе он уже был, потом ему показали, – правда, издалека, чтобы по жаре не мотаться, – где что находится. Административный корпус, – это к нему, оказалось, примыкал с одной стороны тот большой тент, по сверху накрытый маскировочной сетью, где и состоялось знакомство с полковником Ковалёвым. «Он иногда любит работать на свежем воздухе», – пояснил Серго.

Слева от административного корпуса было хранилище воды и топлива – четыре огромные металлические цистерны, еще левее, в южном углу – жилые модули. Затем стоянка автотранспорта и механический цех для ее обслуживания и ремонта, посредине базы – самый настоящий квадратный сквер с зелёной травкой и кустами, но без деревьев и с ведущими, в виде креста, к центру выложенными плиткой дорожками. Там – плац и флагшток с нашим триколором. «Место для торжественных построений, нечто вроде плаца», – заметил Николай.

На востоке, в красной пыли, возились три экскаватора.

– Там строят капонир для защиты от воздушных и наземных нападений. Нечто вроде крепости, наполовину погружённой в землю. А то, знаешь, местные бандиты тоже начали понемногу к современным реалиям приобщаться, закупают дроны, – рассказал Серго. – Правда, пока их слабо используют, но, как говорится, начало положено.

Пройдя по территории, которая оказалась довольно большой и занимала несколько гектаров африканской полупустыни, они подошли к модульному строению.

– Вот, жилой блок. Здесь ты и будешь жить в отдельной квартире со всеми удобствами, – сказал Николай, Серго хмыкнул и добавил:

– Он шутит. Почти со всеми. Удобства в конце коридора. Мальчики налево, девочки направо. Давай, бросай вещи, твоя каюта номер 10.

– А ключ?

– Здесь никто не запирается. Разве что командиры, да и то потому, что у них оружие.

– А нам не положено, значит? – поинтересовался испанец на всякий случай.

– Только если покидаем расположение базы, – заметил Николай. – Остальное время оно в оружейке под замком. Ты в армии служил?

– Нет, не довелось, – честно признался Креспо. – У нас в универе была военная кафедра.

– А, понятно, – улыбнулся Серго. – Ты такой же, как и мы. Пиджак.

– В смысле?

– «Пиджак» в армейском жаргоне – офицер, получивший звание по окончании гражданского ВУЗа с военной кафедрой.

– Ладно, давай, переодевайся. Потом отведём тебя к каптёрщику, чтобы дал во что переодеться.

Вскоре Рафаэль вернулся к новым коллегам, не успев даже толком осмотреться в помещении, где ему предстояло провести ближайший год жизни и решив сделать это чуть позже, и те повели его знакомиться к Пирлу.

– Странное имя.

– Не имя, прозвище. Ты трилогию про вампиров «Блэйд» смотрел?

– Вроде да, но не слишком помню.

– Там был такой Пирл – персонаж с очень толстым телом, который выступал в роли архивариуса. Он был настолько огромный, что даже ходить не мог, лежал на большой кровати, обставленный мониторами. Вот наш Яков Борисович Миллер – почти точная копия этого Пирла.

– Как это? Кровопийца, что ли?

– В точку. Ну… образно говоря, – хмыкнул Серго.

«Час от часу не легче», – подумал Креспо.

Рафаэль наконец вдохнул глубоко, ощущая смесь пыли, выработанного топлива и понял, что впереди будет нелёгкий день, полный работы и новых лиц, но вместе с этим – какой-то странный уют и порядок, который давали структура и дисциплина базы. Это было не то спокойствие, что он видел во сне, но надежная, осязаемая тишина, обещающая защиту и цель.

Глава 12

Коллеги провели Рафаэля к складу, который он уже видел издалека. Это было приземистое здание, обшитое гофрированным металлом, с кондиционером, гудящим на полную мощность. Внутри, за столом, который казался маленьким на его фоне, сидел Яков Борисович. Он действительно был огромным, как и описывал Серго, – его телосложение напоминало скорее монумент, чем человека, способного к активным движениям. Он был одет в расстёгнутую до пупа, явно не по размеру, камуфляжную рубашку, под которой виднелась майка.

– Здравия желаю, Яков Борисович! – бодро начал Николай. – Привели к вам нашего нового коллегу, старшего лейтенанта Креспо. Товарищ полковник приказал поставить его на полное довольствие.

Каптёрщик, не отрываясь от какого-то журнала, кивнул.

– Знаю, знаю. Митрофан Петрович лично звонил. Все уже в курсе, что к нам привезли новенького, – он наконец поднял глаза, окинув Рафаэля тяжёлым, недобрым взглядом. – Что ж, старлей. Меня зовут Яков Борисович, фамилия Миллер. В родственной связи с газовым королём не состою, – и он протянул пухлую руку.

Испанец ее пожал, потом свою ладонь незаметно вытер об штанину, – кожа у каптёрщика оказалась неприятно влажной. Миллер, кряхтя, прошёл в глубь склада с бумажкой в руке. Бродил там, ворча, собирая что-то в большую картонную коробку. Затем притащил ее в поставил перед собой на стол:

– Так-с. Форма. Вот, – он выложил свёрток из пожелтевшей, выцветшей ткани. – Выглядит, конечно, не новой, но пойдёт. Ботинки. – Он поставил пару берцев, покрытых толстым слоем красной пыли, с трещинами на голенищах. – Французские, трофейные. Один офицер из Иностранного легиона носил. Староваты, но крепкие!

Рафаэль, как всякий питерский интеллигент, попытался быть вежливым.

– Э-э... Яков Борисович, а нет ли чего-нибудь... посвежее?

Серго тут же вмешался, его голос стал жёстким.

– Яков Борисович, ты что, издеваешься? Человек только приехал, а ты ему тряпьё времён царя Гороха подсовываешь! Полковник сказал – на довольствие! Это не значит – на донашивание!

– А что у меня есть, то и даю! – пискнул Миллер своим голосом, больше напоминающим бабий, чем мужской, его лицо стало пунцовым. – Экономия! У нас тут не курорт! И вообще, что вы тут командуете? Я сам знаю, что выдавать!

Николай подошёл ближе к столу, его улыбка исчезла.

– Значит, так, Яков Борисович. Полковник Ковалёв лично распорядился, чтобы старший лейтенант Креспо был обеспечен всем необходимым для службы в наших условиях. Не «поношенным», не «трофейным», а всем необходимым. Ты же прекрасно знаешь, что у тебя на складе есть новые комплекты.

– Новые – для новых! – упрямо повторил Миллер. – А этот... этот «пиджак» пусть привыкает к армейской жизни! И новое еще заслужить надо!

Серго наклонился над столом, его глаза сузились.

– Послушай, Яков Борисович. Мы сейчас пойдём. И знаешь, куда? Прямо к Ковалёву. И расскажем ему, как ты выполняешь его личный приказ. По сути – саботируешь работу, подсовывая отличному специалисту, который нам жизненно необходим, хлам. Ты же знаешь, как Ковалёв не любит, когда его распоряжения игнорируют.

Николай добавил, тихо, но угрожающе:

– И не забудь, Яков Борисович, мы ещё не забыли ту историю с топливом в прошлом месяце. Полковник был очень недоволен. Мягко говоря.

Упоминание полковника и, особенно, намёк на прошлые проступки, подействовали мгновенно. Огромное тело Миллера как будто сдулось. Он тяжело вздохнул.

– Ладно, ладно! Что вы сразу кляузничать! – проворчал он, но тон его уже был совершенно другим. – Все вам подавай новенькое, с иголочки! Как будто у меня тут не склад, а маркетплейс, дери его за ногу!

Он побросал барахло в коробку и направился вглубь склада. Через несколько минут вернулся, неся большой, аккуратно упакованный вещмешок.

– Держи, старлей, – почти вежливо сказал он, поставив поклажу мешок на стол. – Форма полевая, новая, по размеру. Ботинки берцы, облегчённые, летние. Комплект белья, полотенце, котелок, фляга, ремень. Всё, как положено. Распишись вот здесь.

Рафаэль быстро расписался, не желая задерживаться.

– Спасибо, Яков Борисович, – сказал он.

– Пошли, Рафаэль, пока он не передумал, – потянул его за рукав Николай.

Они вышли из душного склада на жару.

– Ну и тип, – покачал головой Серго. – Всегда так. Пока не пригрозишь Ковалёвым, будет вредничать. Но теперь ты при полном параде, «пиджак». Добро пожаловать в армию.

Серго и Николай проводили Креспо до блока № 5 – длинного, низкого барака из светлого бетона, с узкими окнами под потолком. Жара здесь, казалось, не имела власти: сплит-системы исправно нагнетали в помещениях прохладу. Коллеги прошли вместе с испанцем до его комнаты. Только теперь, когда появилось время, он смог более обстоятельно с ней познакомиться. Его койка стояла у стены, под окном, завешенным плотной тканью цвета пыльного песка. Набор мебели был минимальным: письменный стол и стулом, платяной шкаф, прикроватная тумбочка и два табурета.

– Вот твоя келья на ближайший год, – заметил с улыбкой Серго. – Как говорится, чем богаты, тем и рады. Ну, если сочтёшь нужным, сможешь купить сюда мини-холодильник. Тут многие так делают.

Рафаэль положил вещмешок на кровать, осмотрелся. Условия, прямо скажем, были аскетические, но он к таким привык. Снял бейсболку, провёл рукой по влажным от жары волосам.

– Ладно, не будем тебя отвлекать. Располагайся. Обед через пятнадцать минут, – сказал Николай, проверяя часы. – Успеешь умыться и переодеться. Грязное складывай в мешок, у нас есть гражданские специалисты, всё постирают и погладят. Мы тебя подождём у выхода. Не опаздывай.

Рафаэль кивнул. Напряжение последних дней, долгие перелёты, суматоха – всё это стало понемногу оседать, будто кто-то тихо опустил руку на плечо и сказал: «Дыши». Он наконец был на месте. Когда коллеги ушли, он спешно вытащил из вещмешка умывальные принадлежности, а потом поспешил в конец коридора, где были душевые кабины. Наскоро ополоснулся, – оказалось, что тут нет такого понятия, как «горячая вода из-под крана», поскольку кран был всего один, и вода текла тёплая. Потом вернулся в комнату, переоделся и поспешил к выходу.

Через двадцать минут они уже шагали по бетонной дорожке к столовой. Солнце било в глаза, воздух дрожал над раскалённым гравием. По пути Рафаэль заметил, что на базе много местных – темнокожие парни и девушки, в форме и без.

– Это вольнонаёмные, – пояснил Николай. – Многие в России учились, язык знают, работают нормально. У них свои блоки, но столовая общая. Нашей едой довольны.

– Ага, особенно тушёнкой, – хохотнул Серго. – Чёрт бы её побрал.

– Полегче, – буркнул Николай. – Тушёнка – это святое.

Так, под шутки и смех, они дошли до столовой. Внутри было прохладно и неожиданно уютно. На стене висело меню – простое, но знакомое: борщ, тушёнка с рисом, компот и… целая батарея пакетов с соком.

– Вот чего нам не жалеют, так это сока, – усмехнулся Николай. – Кризис перепроизводства у кого-то.

Вода стояла в бутылках на каждом столе. Рафаэль мысленно поблагодарил Бога: не сухпаёк, который, если бы пришлось снова его есть, наверняка встал бы поперёк горла.

Там же, в столовой, обедали девушки из местных. Увидев новое лицо, они начали перешёптываться, посматривая на Рафаэля из-под длинных ресниц.

– Привыкай, Креспо, – хмыкнул Серго. – Сначала обсуждают, потом клеятся. Эти – сонгай, тут их половина, наверное. А вот берберки – у тех глаза голубые.

Рафаэль чуть не подавился водой:

– Голубые? У негритянок?

– Ага, – подтвердил Николай. – Ещё как. А если увидишь даму из племени туарегов – вообще растеряешься.

– Почему?

– Высокие они. Глаза – как у сокола. Будешь на неё смотреть снизу вверх, как на памятник.

Рафаэль засмеялся, качая головой, а Серго и Николай дружно захохотали.

– Парни, а позвонить домой – это вообще реально?

– Вполне. Только давай сначала поедим, а потом уже всё остальное.

Закончив приём пищи, медики покинули столовую и направились в помещение, где располагался узел связи: небольшое отдельное строение, крыша которого была густо утыкана всевозможными антеннами и спутниковыми тарелками. Чтобы попасть туда, пришлось миновать отдельный КПП, а вся территория оказалась окружена забором с колючей проволокой, установленным на метровом бетонном бруствере.

– Зачем такие сложности? – удивился Креспо.

– Стратегический объект, чего ты хочешь, – ответил Николай. – Связь – наше всё, как и вода. Не сможем вызвать подмогу, считай, уже покойники.

Других объяснений для Рафаэля не потребовалось.

– Связь у нас через спутник, – объяснил Александр, выводя Рафаэля из размышлений. – Есть специальное помещение для переговоров. Только не задерживайся, там очередь бывает. И разговоры строго по делу, хотя… ладно, пару минут на личное дадут, на узле нормальные парни служат.

Рафаэль почувствовал, как в груди зародилась надежда. Звонок домой – это был мостик к прошлой жизни, который он хотел поддерживать в работоспособном состоянии, чтобы окончательно не потеряться среди бескрайней Африки.

– Тут не как дома, – когда захотел, тогда и позвонил. Всё по расписанию, – заметил Николай. – Запишешься и жди своего времени. Обычно вечером, после ужина, самый ажиотаж. Все хотят поболтать со своими. Не всегда получается, правда. Это лишь кажется, что спутниковая связь такая простая: подал сигнал снизу вверх, и всё. Нет, и магнитные бури случаются, и пыльные, и техника на жаре из строя выходит.

Рафаэль кивнул. Он понимал, что в таких условиях каждая минута связи ценится на вес золота. Он записался в журнал и, отойдя от модуля, посмотрел на часы. До его времени было еще несколько часов. Впереди был не только ужин, но и, судя по всему, первое знакомство с рабочими задачами. Он был готов.

Глава 13

– Ты чего там торчишь на солнце? Новенький, что ли? – незнакомый голос вырвал Креспо из оцепенения, в которое тот погрузился в ожидании, когда можно будет позвонить домой. Испанец обернулся и увидел, как ему показалось… школьника. Мальчишку лет 16-ти, чьё лицо еще даже никогда не сталкивалось с бритвой, поскольку пушок – не щетина, зачем с ней возиться?

Удивлённый, Рафаэль подошёл поближе. Перед ним щуплый, тощий, килограммов 60 весом, не больше, паренёк.

– Пацан, ты как здесь оказался? – не удержался Креспо. – Чей-то сын, что ли?

Парень заливисто, по-мальчишечьи, расхохотался.

– Ну ты точно новенький, – сказал, когда закончил веселиться.

– К старшим надо обращаться на «вы», тем более к незнакомым, – назидательно заметил Креспо.

– Ага, сейчас. Бегу, спотыкаюсь, – усмехнулся собеседник. Потом неожиданно погрустнел. – Вот почему все при первой встрече думают, что мне лет 15-16, а? Чёрт, в этой жаре у меня даже усы не растут. Может, приклеить, как думаешь? Хотя возиться с ними… Ладно, давай знакомиться. Младший лейтенант Богомазов, Андрон Николаевич, – он протянул руку, испанец с удивлением пожал его ладошку, которая в самом деле казалась какой-то детской. – Заведую здесь системой спутниковой связи. Это я, между прочим, тут тот самый «Бог проводов», о котором все говорят с почтением. Официально – заместитель командира узла связи. Захочу, будешь говорить с домом, а захочу, – промаешься пару недель. Усёк? Звать-то тебя как?

– Рафаэль Креспо, – продолжая оставаться в крайне удивлённом состоянии, – внешность нового знакомца ну никак не совпадала с его званием и должностью, – я старший лейтенант медицинской службы.

– Вельми приятно, – сказал Богомазов. – Ты, судя по имени и внешности, с Пиренейского полуострова родом?

– Предки мои по отцовской линии все оттуда, верно. Испанцы.

– Я так и подумал. Идальго, значит.

– Возможно, в родословную свою не углублялся.

– Ладно, пошли, внутри прохладнее.

Они зашли внутрь, и Андрон повёл гостя по коридору, показывая разные помещения. Исключение составили те, что были выполнены из толстого металла, включая коробку, на которых висела табличка «Посторонним вход воспрещён».

– Там у нас секретные всякие дела, – махнул рукой Богомазов. – Может, и узнаешь когда, если понадобится. Вот, а здесь наш маленький рай. Заходи, до твоего сеанса связи еще десять минут, успеем холодненького попить.

Они оказались в небольшом, метров десять помещении, где стоял диванчик, холодильник, микроволновка, стол и четыре стула.

– Комната приёма пищи и прочих маленьких радостей, – улыбнулся Андрон. – Кстати, ты как насчёт гейминга? Вроде молодой еще. Увлекаешься?

Креспо от неожиданности вопроса даже не нашёлся сперва, что ответить.

– Да я как-то… Работы было много последнее время. Уже и не помню, когда последний раз…

– Эх, та же история! – махнул рукой Андрон. – А раньше, были времена… – он мечтательно закатил глаза. – Потом институт, контракт, и вот здесь оказался. По доброй воле, сам захотел, ты не подумай, – поспешил заверить он. – Но страсть как хочу поиграть. Я так давно мечтал, чтобы наконец у наших, отечественных разработчиков появилось что-то новенькое, и вот, случилось!

Рафаэль посмотрел на парня удивлённо. Они в самом сердце Африки, вокруг жара и нищая страна, а связист рассуждает о компьютерных играх. «Уж не напекло ли ему макушку?» – подумал врач. Богомазов его взгляд уловил и усмехнулся:

– Ты не думай, кукушечка у меня на месте, не поехала никуда. Мозги в полном порядке. Просто когда сидишь тут месяц за месяцем, знаешь, хочется унестись в виртуальную реальность, чтобы отвлечься от той, что снаружи, – он открыл холодильник, достал оттуда две маленькие банки апельсиновой шипучки, протянул одну Рафаэлю. – Пока мы тут, наши игровых дел мастера такое замутили! Ух!

– Что, например?

– Ну вот, например, – Андрон с жаром открыл банку, и шипение напомнило звук радиоприёмника, – приключенческий экшен, игра «Земский собор» от «Сайберия Нова»! Представляешь? 1613 год. Земский собор, для избрания нового царя делегаты съехались со всех городов Русского государства. Твой персонаж – казак Кирша, соратник Юрия Милославского. Ты не просто играешь, а вливаешься в этот круговорот событий. Шпионаж, тайные встречи, засады, уникальные персонажи: земской ярыжка с «сыскными грамотами», скоморох, даже Лжедмитрий какой-то там… А музыка? Бубны, гусли, казачьи напевы.

Он сделал глоток, закатил глаза от удовольствия.

– И знаешь, что самое главное? Владельцы игры «Смута» получают «Земский собор» бесплатно. Шесть часов – и ты уже не тот, кем был. Ты – Кирша. С тобой говорят по-старому, как в древних грамотах писано. Живая история! Пока играешь, понимаешь, почему тогда Русь не развалилась снова на удельные княжества.

Рафаэль молчал. Он смотрел на Андрона, как на человека, который вдруг начал говорить на языке, которого он не знал – не русском, не английском, а на языке души, ушедшей в игру, чтобы не сойти с ума в этой пустыне.

– А ещё… – Андрон понизил голос, будто боялся, что его услышат за стеной, – пошаговая тактика «Спарта 2035» от студии «Липсар». Ты слышал? Вот это уже очень близко к нашей теме! Африка. Альтернативное будущее. Радикальная организация «Даамат» захватила власть на огромных территориях, и президент одной из местных стран обращается к элитному наёмному отряду «Спарта» за помощью в борьбе с боевиками. Ну, практически, как здесь у нас!

– И что надо делать? – заинтересовался испанец.

– Ты берешь на себя роль командира, которому предстоит руководить своими бойцами на опасных миссиях, управлять базой, вести разведку, заключать контракты и принимать решения с долгосрочными последствиями, – с жаром рассказал Богомазов. – Я читал, что там всё сделано в духе «олдскульных» боевиков и классической тактики: колоритные персонажи, нарочитая «киношность», мощные перестрелки и множество «пасхалок» в антураже. Игра получила награды фестиваля «Игропром 2025» за лучший 3D-арт и лучшую пошаговую игру!

Он поставил банку на стол, и в глазах его Рафаэль заметил настоящую страсть увлечённого человека.

– Знаешь, я когда вернусь, подамся в игровые разработчики. А знаешь почему?

Рафаэль мотнул головой.

– Потому что нравится мне, когда наши что-то делают своими руками, а не когда всё из-за границы к себе тащат. Вот тот же «Земский Собор», например. Игру презентовали буквально 4 ноября. Символично, правда? Напомнили, в чём сила России – в единстве народов. Вроде, казалось бы, компьютерная игруха, забава. Да не совсем. Внутри – исторический рассказ, где показано, что судьба страны зависит от мудрости и сплочённости людей. Смогут собраться вместе и ощутить себя одним народом, – выживут. И посмотри вокруг, – он махнул рукой куда-то неопределенно. – Мали. Знаешь, какой у них девиз? «Один народ, одна цель, одна вера». Но на самом деле каждый сам по себе. Вот и бардак. Смута, словом.

Андрон развёл руками.

– Эх, мне бы хоть одни сутки оказаться дома. Уж я бы поиграл всласть!

– Здесь разве нет интернета?

– Есть. Спутниковый. В VK Play, где игры те скачать можно, войти смогу, для меня не проблема. Но… скорость. К тому же, – он горько усмехнулся. – Мы в армии, а не на гражданке. Если Ковалёв узнает, чем я тут занимаюсь, разжалует в рядовые. Ладно, – он посмотрел на часы. – Пора тебе. Пошли в переговорную.

Она оказалась крошечным, размером чуть больше платяного шкафа, помещением без окон: только стол и стул. На нём лежал аппарат спутниковой связи – тяжёлый, устаревшая модель, какие, вероятно, уже несколько лет как не выпускают. Но даже несмотря на это Рафаэль смотрел на него, как на магический артефакт, способный перенести его через тысячи километров – к той самой женщине, чей смех звучал у него в памяти даже в самые бессонные ночи.

– Как по нему звонить? – спросил испанец, не отрывая взгляда.

Николай взял аппарат, не спеша, с той нежностью, с какой берут в руки раритет. Нажал, потыкал, как будто вспоминал старую мелодию. Потом, почти шепотом:

– Давай, я Россию наберу. Номер сам – дальше. Но помни: больше пяти… ладно, специально для тебя – десяти минут – не говори. Это тебе не сотовый. Спутниковая связь, она словно вода в пустыне, ценности большой, – и деликатно, почти неслышно вышел, закрыв за собой дверь.

Креспо глубоко вдохнул. Набрал. Гудки. Длинные, прерывистые, как дыхание человека, стоящего на краю бездны. Потом – голос. Неуверенный, тёплый, знакомый до боли.

– Алло… Лера?

– Рафаэль! Это ты?.. Ты как? Где?.. – радостный голос задрожал от волнения.

– Я в центре Мали. База под Томбукту. Долетел нормально. Сейчас поедем в Кидаль. Меня сюда направили. Ты как?.. – он говорил быстро, как будто боялся, что голос исчезнет, прежде чем успеет всё сказать.

– Ты… ты жив… – она не могла выговорить больше. Слова застряли в горле. Испанец слышал, как девушка глубоко вдыхает – сдерживает слёзы.

– Лера, я жив. Здоров. Работаю. Всё нормально.

– Папа привет передаёт. Я страшно по тебе скучаю. Как ты там? Жарко? Кормят хорошо? Как всё?

Рафаэль рассказал коротко, как будто боялся перегрузить любимую лишней информацией. Как встретили, как пахло пылью и кипячёным чаем на утреннем огне, как дети смотрели на него с тем же любопытством, с каким смотрят на пришельца. И вдруг – её голос изменился. Стал тише. Тяжелее. Будто в нём разбилось что-то внутри.

– Мне плохо… без тебя… очень тихо…

Он закрыл глаза. Пальцы сжали трубку так, что ладонь побелела.

– Леруня… потерпи, моя хорошая. Осталось совсем немного. Отпуск – через полгода. И я приеду. Обещаю. Как появится возможность – буду звонить. Здесь один спутниковый телефон на всех. Начальство не разрешает долго. Но я буду. Каждый раз, как только смогу.

Оставшиеся минуты они говорили обо всём и ни о чём. О том, как она сажала тюльпаны в оранжерее отцовского особняка, и как они не распустились, потому что зима была слишком долгой. О том, как он вчера видел стаю журавлей, летевших на юг – и подумал, что, наверное, они тоже тянутся к своим. О том, как она вчера слушала их с ним старую песню – ту, что играла на радио в день, когда впервые остались вдвоём до утра.

Испанец мало говорил и больше слушал. Как её дыхание становится чуть глубже, как она улыбается сквозь слёзы. Как смеётся, шепчет слова любви. В этом был весь его мир.

В дверь тихо постучали.

– Лера… всё. Больше не могу. Уже стучат. Целую. Люблю.

– И я тебя… тоже люблю.

Он выключил телефон. Закрыл глаза. На мгновение – тишина. Только шум ветра за стеной, как будто сама пустыня вздыхала. Вышел. Богомазов стоял у порога, улыбаясь – не широкой, а той, что появляется, когда видишь, как человеку полегчало на душе, и это невозможно не заметить.

– Ну как? Полегчало? – спросил он.

Рафаэль кивнул. Не мог бы сказать, почему, но лицо его действительно стало светлее. Как будто после дождя.

– Да. Женщина. Любимая.

Андрон улыбнулся ещё шире.

– Молодец.

Креспо вернулся в жилой модуль. На пороге увидел Николая.

– Ну, как, поговорил?

– Да, всё отлично. Обрадовал невесту. Ну… как мог, учитывая, что я тут, а она – там.

– Это хорошо. Если есть любимая женщина – значит, есть опора. Не просто любовь, а якорь. По себе знаю. Контракт – пять лет. Еще тринадцать месяцев. Потом – домой. Там дети без меня уже четыре года с перерывами на отпуска. Знаешь, как я говорю жене: «Еду в отпуск»? Она сразу команду даёт: «Порядок! Все встали, ждём!» – и мгновенно – чистота, тишина, уют. А когда я захожу… – он замолчал, глядя вдаль, – они повисают. Не снимаешь. Весь в слезах, поцелуях. Слава Богу, на квартиру заработал. На жизнь для них тоже. Всё по-честному.

После ужина перед отбоем Николай Харитонов, как старший хирург, собрал совещание. Присутствовали Рафаэль Креспо, Надежда Шитова, Серго Джакели. В комнате пахло кофе и свежей краской, – стены недавно обновили.

– Ну вот, нас стало больше. Значит – легче. Давайте подкорректируем планы. Рафаэль, пока ты привыкаешь и притираешься, так сказать, к местным условиям, будешь помогать Наде. Надя, забирай под крыло всех своих девчонок. Местных. Будешь работать, как в цветнике – одни дамы, – он усмехнулся, глядя на испанца, и тут же стал серьёзным. – Но работа тяжёлая. Честно. Людей много – в основном дети. Надо будет выезжать. Все сюда не придут. Надо пройтись по лагерю. Скученность большая. Там есть одна девочка, сонгийка…

Испанец поднял руку, как ученик в классе.

– Что это такое?

– Сонгай – народ у южной окраины Сахары, живущий по берегам реки Нигер, – сказала Надя, снова удивляя Креспо своими обширными краеведческими познаниями. – Мужчины – сонгайцы, женщины – сонгийки.

– И сделаны они не пальцем и не палкой, – пошутил Серго, заставив всех улыбнуться.

– Ладно, юмор в сторону, – призвал к порядку Харитонов. – Девушка та, имя, блин, забыл, очень хорошо говорит по-русски. Училась в Воронеже. Возьмите её переводчицей. Так, дальше. Надя, я за тобой следом. Грузовик по-прежнему твой. Есть в лагере ребята свободные – пусть помогут погрузить. В планах – вакцинация в Тесалите и Тиметриме. Городишки – крошечные. Дороги есть, но скорее это направления. Там, по-моему, вообще никто и никогда не делал прививок. Смертность… – он опустил глаза, – большая. Брюшной тиф. Полиомиелит. Гепатит А и В. Начнём с полиомиелита. С вами поедет охрана. Наши парни. Местные тоже будут. До сих пор всё было спокойно. Собирайтесь. Выезжайте. Надо сделать дело.

Он встал, посмотрел на каждого.

– Повторяю: старший – Надежда Шитова. Помощник – Рафаэль Креспо. А переводчицу… как её зовут?.. – он на мгновение задумался, – всё забываю…

– Хадиджа, – напомнила эпидемиолог. – Её зовут Хадиджа.

Николай кивнул, как будто имя было паролем для тайной явки.

В этот момент в комнате, где каждый из них знал, что завтра может не вернуться, все вдруг снова вспомнили: не столько оружие, сколько человеческие руки, голоса и забота спасают людей. И что даже в этой пустыне, где солнце жжёт, а ветер шепчет о смерти – любовь, даже звонок длиной в десять минут остаётся самым сильным лекарством.

Глава 14

– Как еще раз? – поинтересовался Серго.

– Хадиджа. «Родившаяся преждевременно» или «раннерождённая» – арабское значение. В древнем арабском обществе это имя традиционно давалось девочкам, которые рождались до срока, – заметила Надя, поправляя цепочку с личным жетоном. Она говорила с той легкой усталостью в голосе, которая всегда появлялась, когда речь заходила о местных талантах – смесью восхищения и лёгкой зависти к их природной смекалке. – Хадиджа не просто переводчик. Она местный вундеркинд. Говорит на всех местных языках. На тамашек – это туареги с их гортанными, песчаными интонациями; на бамбара, – он звучит, как ритм барабанов в ночной деревне; на своем сонгаи естественно, с плавностью, напоминающей течение Нигера. Ну и русский знает, притом достаточно хорошо…

Эпидемиолог была вынуждена прерваться, поскольку пришлось встать, – без предупреждения на совещание пришёл полковник Ковалёв.

– Здравствуйте, товарищи, – сказал и занял место во главе стола, которое Николай ему тут же уступил. – Надежда, продолжайте, пожалуйста, мне тоже интересно послушать. Вы о ком, кстати?

– О Хадидже.

– А, знаю, знаю. Ну, не стесняйтесь.

– Она произносит наши слова с забавным акцентом. У нее «р» вибрирует, как в песне под гитару у костра. Обучалась в Воронеже. Правда, не совсем по профилю, ветеринар. Но очень смышлёная. Учится на ходу, подхватывая знания, как сухой песок – капли дождя после долгой засухи, – Надя добавила это с улыбкой, вспоминая, как Хадиджа однажды за полчаса разобралась в инструкции к новому ультразвуковому аппарату, который даже Николай не сразу освоил.

Все посмотрели на Харитонова, тот стыдливо отвёл глаза.

– Там инструкция, как первый том «Войны и мира», – попытался оправдаться. – Откуда у меня столько времени, чтобы всё выучить?

Митрофан Петрович молча всё это выслушал, потом взял слово.

– Так, всё, коллеги. Романтики на сегодня предостаточно, начинаем грузиться. Палатки, медикаменты, генераторы, воду, дизель, пайки. Набирайте по максимуму, – его голос, обычно спокойный, как поверхность озера в штиль, сейчас приобрел ту командирскую твердость, что заставляла всех двигаться быстрее, даже если внутри кипели сомнения. Начинайте с Тесалита. Не сами с шприцами бегайте, а организовывайте местных в помощь. Найдете там главу администрации – старого лиса с седой бородой и хитрым взглядом, который знает каждый оазис в радиусе ста километров. Отправите к нему Хадиджу с охраной, он всё организует. Необходимо несколько точек вакцинации. Начните с одной, в центре, у старой школы с покосившейся крышей, потом поделитесь: в одной Надежда, во второй Рафаэль. В городе есть фельдшеры, даже врачи есть, местные – те, что прошли курсы в Бамако и вернулись с дипломами. Всех соберите, и поставьте задачу и вперед. Чем быстрее организуете, тем быстрее вернетесь отдохнуть. Стимул понятен? – Ковалёв обвел взглядом группу.

Надя, посмотрев на Рафаэля, кивнула:

– Так точно, понятен, – но в её тоне сквозила нотка скепсиса, как будто она уже мысленно просчитывала все возможные задержки – от песчаной бури до капризов местных преступных (других здесь, насколько мог догадаться испанец, и не встречалось) авторитетов. Рафаэль поймал её взгляд и кивнул, его карие глаза на миг вспыхнули теплом – той редкой искрой, что пробивалась сквозь усталость.

– Креспо, пошли грузиться, – сказала Надя, после того, как полковник всех отпустил. Испанец последовал за коллегой, но потом спохватился, попросил ее подождать и сбегал в свою комнату – забрать рюкзак. Мало ли, для чего могут пригодиться личные вещи? Когда вернулся, коллега уже подогнала старый «Рено» задом к складу. Двигатель заурчал протестующе, но послушно замер у рампы.

Они начали по команде эпидемиолога грузить ящики с вакцинами – тяжёлые, запечатанные коробки, где лежали ампулы, способные спасти сотни, а может быть и тысячи жизней; там же были одноразовые шприцы в пластиковых пачках; другие медикаменты: антибиотики, бинты, обезболивающие, – всё, что могло пригодиться в полевых условиях, где ближайшая больница была порой находилась в нескольких днях пути по пустыне, и пока до нее доберешься, шансов на выживание практически не оставалось. Отдельно в коробках была бутилированная вода, что ценилась здесь даже дороже, чем бензин или алкоголь. Последний, кстати, насколько успел узнать Рафаэль от коллег, тут вообще не приветствовался по религиозным соображениям. Но, даже несмотря на это, и здесь употребляли. Тайком и, в общем, немного: на такой жаре напиваться – смерти подобно.

– Надя, а на сколько дней эта операция? – спросил Рафаэль, вытирая пот со лба рукавом рубашки, пропитанной пылью. Он аккуратно ставил ящик на место, стараясь не сдвинуть стопку с пайками – консервы, сухари, энергетические батончики, что должны были стать их спасением в жару.

– Ну, если местный князёк даст команду всем строем прийти, то не больше недели. Запас берем именно на такой срок. Воду и пайки – ровно столько, чтобы не тащить лишнего, но и не остаться с пустыми руками.

Надя говорила уверенно, но в глубине души знала: в этих краях планы – как мираж в пустыне, манят, но тают под солнцем.

– А если придётся остаться на более долгий срок? – поинтересовался испанец.

– В таком случае ребята подвезут дополнительно всё необходимое. Да они приедут в любом случае. Топлива нам всё равно на неделю не хватит. Придется генератор гонять и день и ночь – этот дизельный монстр жрёт, как слон, и ревёт так, что уши закладывает. Но без него ни освещения, ни холодильников для вакцин, – Надя кивнула на канистры с топливом, стоящие в углу, и Рафаэль представил, как они будут сменять друг друга ночами: один спит, второй следит за шумным механизмом, отгоняя комаров и мысли о том, зачем они здесь оказался.

– Так, давай займись палаткой, освещением, стерильной одеждой. Одноразовых комбинезонов больше бери. Стирать некогда и негде – вода на вес золота, а электричество – роскошь, – Надя ткнула пальцем в список на планшете, и Рафаэль нырнул в глубины вещевого склада, где полки ломились от всевозможных предметов: ящики с маркировками на нескольких языках, пачки лампочек, мотки электрического кабеля, покрытые слоем красной пыли. Испанец старательно выискивал на складе палатки – легкие, складные конструкции из нейлона, что могли развернуться за минуты, чтобы превратиться в импровизированный госпиталь.

Потом отыскал переносной генератор. Тот оказался громоздким, с облупившейся краской, но Надя про него сказала: «Надёжный, как старый друг». Рафаэль попросил одного из местных, кто работал на базе, помочь отнести аппарат в машину. Затем направился снова на медицинский склад: требовались, согласно списку, еще влажные салфетки в пачках, противоядие от змей и всякой нечисти – ампулы с яркими этикетками, напоминание о том, что пустыня не только жаждой, но и ядом дышит.

На формирование груза ушел весь день, и то не хватило: слишком много требовалось всего. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки ржавчины, когда они наконец оглянулись: кузов набит под завязку, но вторую палатку, предназначенную для местных девчонок-фельдшеров, с их аккуратными руками и робкими улыбками, пришлось забраковать. Поврежденное полотно на задней стенке – рваная дыра размером с кулак, через которую мог просочиться наполненный песком ветер или хуже – инфекция. Кто-то входил мимо двери, неаккуратно, в спешке, и теперь это эхо неосторожности требовалось убрать.

– Или ремонтировать, или искать что-то другое, – пробормотал Рафаэль, проводя пальцем по разрыву, чувствуя, как ткань шуршит под рукой.

Отложили до утра, тем более что пока не решили вопрос с местной охраной. Военные неохотно давали своих людей на такие мероприятия – крепкие парни в выцветшей форме, с автоматами на плече, но с глазами, полными скуки. Без командирского контроля они быстро расслаблялись: вместо патрулей у палаток начинали крутить романы с местными, шепотом обмениваясь историями у костра, забывая о дисциплине. А в Тесалите, где тени прошлого – от джихадистов до контрабандистов – всё ещё витали в воздухе, такая вольница могла стоить дорого.

Но вакцинация была тем самым случаем, когда нужно было решение. И командир базы, полковник Ковалёв вёл нудные переговоры с местными военными – часами в душной комнате, за столом, заставленным чашками с остывшим чаем и картами, где линии границ стирались от пальцев.

Здешний командир, коренастый мужчина со шрамом на щеке, изощренно поставил условия:

– Мои люди, кормите их вы. И лечите тоже.

Насчет лечить – ладно, антибиотики и бинты не жалко, они и так в избытке. А вот насчёт довольствия… вроде бы не жалко, но тащить лишний груз на старом «Рено» Надя не очень хотела. Кузов и так был заполнен под завязку: каждый кубический сантиметр – это выбор между водой для вакцин и едой для команды.

Утром стало известно, что рейсов Наде придется делать два. Везти не только кормежку и воду охране – пайки в термосумках, чтобы не испортились в жару, но и сборный модуль для них же: простую конструкцию из брезента и стоек, дабы парни могли переждать ночь под крышей, а не под звёздами, где скорпионы ползают, как мрачные тени.

Всё это утром извиняющимся тоном, – хотя мог бы просто приказать, и спорить бы никто не стал, – сообщил Ковалёв, потирая виски, чувствуя тяжесть компромисса.

– Извини, Надежда, но без них не обойтись. Пустыня – не место для геройств в одиночку. Было бы тут наших побольше, я бы этих аборигенов послал к такой-то матушке, извини за прямоту. Но что поделаешь? Без их прикрытия, пусть даже такого ненадёжного, никак не обойтись.

Эпидемиолог кивнула, сжимая губы, и подумала: «Ладно, два рейса – значит, два. Главное, чтобы вакцины дошли вовремя, а там... разберёмся». Вслух сказала:

– Задачу поняла, товарищ полковник.

– Надежда… – Ковалёв, кажется, даже смутился немного. – У меня к тебе предложение.

– Руки и сердца? – улыбнулась женщина, заставив смуглого офицера покраснеть.

– Да нет, конечно… – пробормотал Митрофан Петрович. – Я не о том. Просто… мне было бы приятно, если бы мы с тобой… не при подчинённых, ясное дело… перешли на «ты».

– Как скажете, товарищ полковник.

– Ну вот, опять, – Ковалёв прочистил горло. – Я же… ну…

– Понимаю, Митрофан Петрович, – сказала Надя, улыбаясь. – Можно вопрос?

– Да.

– Ты женат?

Полковник поджал губы, подумал и ответил, посмотрев женщине прямо в глаза:

– Вдовец. Супруга три года назад скончалась от онкологии.

– Простите, товарищ…

– Надя.

– Прости. Я поняла. Но сразу предупреждаю.

– О чём?

– На роль походно-полевой жены не гожусь. Характер не тот, – она сверкнула взглядом.

– Я… всё понял, Надя. Но ты напрасно так. Я не об этом, – произнёс полковник.

– Поняла.

– Ты вот что… – он опять смутился, что совсем не было на него похоже. – Будь осторожнее.

– Хорошо, буду. Да, еще вопрос.

– Какой?

– Как тебя ласково мама в детстве называла?

– Митроша.

– Запомню, – сказала Надя и лукаво улыбнулась. – Разрешите идти, товарищ полковник?

Он нахмурился было, но заметил, как неподалёку идёт кто-то из своих.

– Разрешаю.

– Есть! – эпидемиолог козырнула и отправилась к Рафаэлю. Пора было отправляться в путь.

Глава 15

Пока шли к машине, Надя сказала испанцу:

– Сейчас приедем, поставим одну точку. Там должны местных медиков дать, я начну, ты продолжишь, через какое-то время сделаю еще рейс. Потом поделимся. Иначе это всё будет без конца и края. С местными договариваться, как воду в ступе толочь. У них на уме одно: личная выгода. Весь мир гори синим пламенем, но только чтобы ему было хорошо, и за это ничего не было. Лишь бы не делать ни черта, но всё иметь.

– Можно подумать, в других местах иначе, – заметил Креспо.

– Вот и ошибаешься. У нас, например, не все настолько испорченные. Хотя ты прав в одном: встречаются такие. К счастью, редко. Так, ладно. Позавтракали, давайте грузиться и поехали. До Тесалита хорошо если вечером будем. С нами еще машина пойдет. Местных девчонок повезет. Хадиджа с нами, в «Рено». Переводчик будет нужен сразу. Так, Рафаэль, еще раз проверь связь и аккумуляторы для рации. Возьми запасные. Всё может быть. Хоть ребят вызовем. Всё, грузимся и выходим.

Хадиджа стояла у машины, дожидаясь команды. Испанец бросил на нее заинтересованный взгляд. Оценил точёную фигурку, а когда увидел лицо, неожиданно ощутил прилив мужского интереса. Да такой, что стыдно стало перед Валерией, оставленной на холодных берегах Невы. Но африканка и впрямь была чудо, как хороша: впору на главную обложку глянцевого журнала.

– Хадиджа, садись посередине, Рафаэль, ты с края. А вы, ребята, за нами.

Вторая машина, микроавтобус, с местными девушками и двумя бойцами из охраны уже стояла, готовая к выезду. Надя заняла место за рулём, сунула руку под сиденье, проверяя наличие «Ксюхи» и боекомплекта, затем завела мотор.

– Всё, поехали. С Богом!

Раф впервые сидел так рядом с женщиной африканкой. Хадиджа болтала с Надей, мало обращая на него внимания, – даже когда увиделись впервые, он не произвёл на нее, что задело самолюбие испанца, кажется, ни малейшего впечатления. Впрочем, несколько минут спустя Креспо понял, что это, наверное, и к лучшему: меньше соблазна, а он, на минуточку, был, да еще какой! От девушки исходил странный запах, какой-то незнакомый аромат. А еще волнами шло тепло, которое ощущалось даже теперь, когда солнце уже нещадно стало припекать. «Горячая девчонка», – подумал Рафаэль и решил с ней не флиртовать.

Выехали с базы и по объездной дороге миновали Кидаль. Заметив вопросительный взгляд Креспо, Надя объяснила, что так путь становится длиннее, но, несмотря на это, приедут быстрее.

– Город замучишься проезжать, ты уже видел. Везде одно и то же. А так на скорости проскочим.

Опять мусорные кучи и жуткий запах. Снова дети, копошащиеся в отбросах. Вновь осторожная езда между этими горами всякой гадости. Через полчаса они выехали на ровное место. Пейзаж сменился на естественный: холмы до самого горизонта, красно-бурый цвет земли, вездесущая бесконечная пыль и кусты, жёсткие настолько, словно их не природа создавала, а безумный кузнец, решивший выковать каждую веточку, иголку или листик из металла.

«Слава Богу, женщин двое, им есть о чем поговорить», – подумал Рафаэль и невольно прислушался к разговору. «Господи, дамы во все мире одинаковы», – пришла следующая мысль.

– Знаешь, Хадиджа, я когда вернусь, хочу в бизнес податься, – вдруг сказала Надя.

– Да? В какой?

– Парфюмерно-косметический. Я тут на днях прочитала, что рынок отечественной парфюмерии, косметики и бытовой химии уже превысил триллион рублей. Представляешь, целый триллион на красоту!

– Вот бы нам так, – заметила переводчик с плохо скрываемой завистью.

– В этой сфере в России работает больше семисот компаний, и многие из них – производители полного цикла, то есть они самостоятельно реализуют все этапы производства – от сырья до готовой продукции. Самое интересное, что всего три года назад зависимость от импортных компонентов была просто огромной, до 90-95%! А сейчас, благодаря развитию мало- и среднетоннажной химии, стратегически важные ингредиенты начали производить внутри страны. Уровень локализации…

– Прости, Надя, что это? – перебил Хадиджа.

– Доля стоимости работ, услуг и компонентов, произведённых на территории страны. Чем он выше, тем больше работы у местных жителей. Так вот, он в некоторых категориях уже перевалил за 90%. Вот, например, одна компания уже третий год производит сырьё только в России, и в результате в их товарах уже больше 80% российских компонентов. И что важно, развитию отрасли помогает государство. Есть меры поддержки. Взять, к примеру, один завод в Башкирии: они получили льготный заем и больше чем вдвое увеличили свои мощности, а теперь еще и экспортируют продукцию в страны ближнего зарубежья и дальше. Или в Архангельской области есть комбинат, который делает косметику и биоактивные добавки из морских водорослей. Они повысили эффективность производства на треть благодаря участию в национальном проекте. В общем, тема перспективная, и я хочу в ней поучаствовать!

– Это всё, конечно, здорово, Надя, – задумчиво протянула Хадиджа. – Но ты же эпидемиолог. С чего вдруг такой резкий поворот?

– А вот с того, – врач вздохнула, удобнее усаживаясь в кресле. – Ты же знаешь, я уже порядком устала от медицины. Я чувствую, что мне нужно что-то новое, что станет по-настоящему увлекать.

– И это парфюмерия с косметикой?

– Именно! – Надя улыбнулась. – Это же не просто баночки и флакончики, Хадиджа. Это огромная, быстро развивающаяся отрасль, которая сейчас переживает настоящий бум. Триллион на красоту – это же не просто цифра, потенциал! Мне хочется быть частью этого развития, создавать что-то, что нужно людям, а не просто сидеть и ждать следующей вспышки какого-нибудь заболевания. Мне кажется, это очень интересно.

Постепенно дамы от этой темы перешли к другой, социальной. Хадиджа пожаловалась, что местные власти так называемые никак не могут (или, что скорее всего, не хотят) решить проблему со школой. Она есть, но в соседнем городке. Детей же возить не на чем. Работает интернат, но жалко отпускать туда малышей, – они же совсем маленькие. Как им в таких условиях без мамы и папы? Все понимают, что образование нужно, но между велеречивыми заявлениями и делами здесь – большая пропасть.

Под эти мелодичные голоса Рафаэль немного задремал. Тянулся к воде, пил и опять дремал. А две женщины, одна постарше и русская, вторая молодая сонгийка, всё говорили о своём. Работа, зарплата, жильё, обучение детей. Испанец подумал о том, что они родом из двух совершенно разных миров: одна из Твери, другая из Кидаля. Между ними больше пяти тысяч километров, а сколько прочих, – национальных, культурных, языковых, расовых и прочих различий! Но нет, сидят, как две кумушки на завалинке, и оживлённо болтают, словно две подружки из одной деревни. И ведь сколько у них, оказывается, общих тем! Всё это вертелось в голове у Рафаэля. Он даже усмехнулся. Сюда бы сейчас Валерию. Интересно, и она бы нашла с ними общую тему для разговора?

Облик местности за бортом грузовика немного изменился. Начали появляться языки песка, вклинивающиеся в камни. Кустарники стали еще ниже. Только солнце было то же. Белое, сжигающее. Шорох колес по грунту, пыль столбом. Испанец невольно посмотрел в стекло заднего вида. Микроавтобус шел сбоку, справа. Метрах в пятидесяти.

– Надя, а почему они едут параллельно, а не за нами?

– А зачем? Пыль глотать? – откликнулась эпидемиолог. – Она долго еще стоять будет. А так грунт здесь везде хороший, не забуксуешь. Пусть едут, как хотят.

Хадиджа вступила в беседу, впервые за время пути обратившись к Рафаэлю так, словно они уже давно были знакомы. Удивительно, как достаточно хорошо и быстро она говорила по-русски. Стала спрашивать, кто он, есть ли жена, чем занимаются родители. Какое образование, какая специализация. Рафаэль невольно втянулся в разговор. Отказываться было как-то неприлично, девушка очень вежливо спрашивала. Да и делать было нечего. Кроме шороха шин, пыли и бесконечной красной бурой полупустыни ничего кругом и никого.

– Я окончил университет в Санкт-Петербурге, хирург общей практики, не женат, но есть невеста.

О родителях Креспо предусмотрительно говорить не стал. Всё-таки одна половина его родни из Европы, а местные, насколько он уже знал, всех тамошних жителей считают колонизаторами.

– А чем будешь заниматься, когда вернёшься?

– Так же, хирургом работать. Это моё призвание. Ну, и женюсь, конечно, – улыбнулся Рафаэль.

Хадиджа кивнула, задумчиво глядя на проносящийся мимо пейзаж.

– У вас, в России, сейчас много возможностей, – сказала она. – А у нас свои.

– Расскажи что-нибудь интересное о своей стране, – попросил испанец.

Переводчик не отказала и рассказала краткую историю Мали. Оказалось, что это на самом деле очень интересно. Особенно услышать о раскопках. Со времен неолита на территории нынешнего Мали жили люди. Останки человека и инструменты 5000 лет до нашей эры. Известно, что где-то в III веке эта территория называлась империя Гана. Потом много раз меняла названия. Мали, Сангай, опять Мали, в XVII веке государство Бамбара, потом пришли французы, называли французский Судан, потом была Федерация Мали. И в конце концов, после обретения независимости, просто Республика Мали.

– Ты не смотри, что кругом одни пески и красный грунт. Природных ископаемых здесь очень много. Мои братья отучились в России, сейчас работают в геологоразведке. Чего только нет. Даже титановые руды и редкоземельные.

Хадиджа так горячо говорила о своей стране, что невольно заражала пониманием того, что этот народ сознаёт, что нужно и как нужно делать, чтобы жить хорошо.

– Вот только денег много надо, чтобы все освоить. Мы будем учиться и строить для себя.

– У вас все так думают? – спросил Креспо.

– Что ты, конечно нет, – Хадиджа замолчала. – Много таких, которым французы дороже своего народа. Всю жизнь они отсюда все вывозили, бесплатно. Ничего не строили. Вон, сами мусор видели. А мы в нем живем. И от этих… – она помолчала, – зависим. До сих пор их афрофранками платим, которые во Франции печатают. И есть многие, кто не хочет своих денег. Им так выгодно. Но раньше и этого не было. А сейчас многие люди получают образование за рубежом, их трудно обмануть. Плохо то, что те, кто уехал во Европу, домой не хотят возвращаться. Их много, больше двух миллионов. Молодые, крепкие ребята. Тут трудиться надо, а безработица больше тридцати процентов, а там во Франции, им пособие платят. И ничего делать не надо. А они и не хотят, – переводчик опять помолчала. – Они нас просто уничтожают. Лучшие, здоровые, уезжают. А здесь дети и больные. И те, у кого образования нет. Вот только на шахту и работать. Но ничего, появилось понимание, что делать. Все будет хорошо.

Рафаэль так сильно вдумался в слова Хадиджи, что совершенно позабыл о том, что рядом сидит женщина из другого мира, какой она виделась ему в начале поездки. А она оказалась понятной, простой. С теми же проблемами, как и нормальный человек в любой стране. «Как же всё-таки сильны стереотипы, представляющие африканцев дикарями, безграмотными и бездушными. А они просто такие же люди. С теми же проблемами и бедами», – подумал Рафаэль.

Глава 16

Рафаэль, осторожный и деликатный, словно боялся нарушить хрупкое равновесие пустынного воздуха, обратился к Хадидже. Его вопрос не был настойчивым, но в нём прозвучало искреннее, почти детское любопытство, будто он пытался разгадать тайну, невидимую глазу, но ощутимую обонянием.

– Ты не заметила? – прошептал он, склонив голову. – Этот… пряный, почти дымный аромат, который витает в салоне? Он не похож на парфюм, и в нём нет горечи костра. Как будто курят что-то из трав, но без дыма и даже тления. Это… завораживает. Прости, но мне кажется, что так от тебя пахнет.

Хадиджа не смутилась. В её глазах, обрамленных тонкой сетью морщинок от солнца, не возникло обиды. Она лишь улыбнулась – не широко, а уголками губ, словно отвечала на вопрос, который ей задавали уже сотни раз, и каждый раз он казался ей одинаково простым и сложным.

– Да, это от природы, – её голос был низким, бархатным, как песок, просеянный сквозь сито. – У африканских женщин, особенно тех, кто родом из сухих, опаленных солнцем регионов, есть такая особенность. Мы не пахнем покупным парфюмом, не мажемся дорогими маслами. Просто… тело выделяет. Это наш собственный, природный след. Как у кошек – запах меток, только у нас он не для обозначения территории. Он… сама не знаю для чего.

Девушка сделала паузу, и её взгляд ушел вдаль, туда, где горизонт дрожал, плавился в мареве полуденного зноя.

– Ты не представляешь, как это ценили в старину, – продолжила она, и в словах переводчицы зазвучала древняя, почти мистическая мудрость. – Когда в пустыне не было воды, когда ты шел днями, и вокруг – только смерть и песок, запах женщины, идущей рядом, был единственным, что напоминало: ты не один. Что есть еще живое. Жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Это был запах надежды.

Испанец изумился тому, как Хадиджа красиво ответила на его, в общем-то, не слишком деликатный вопрос. Притом сделала это настолько деликатно, что доктор даже не слишком смутился. Всё-таки решив сменить тему, он, переходя от философии к географии, спросил о цели их пути.

– Тесалит, – произнес он, пробуя название на вкус. – Это небольшой городок, да? Я читал о нём. Живут в основном берберы – туареги, и немного сонгаи, есть арабы-мавры. Скотоводство, рукоделие… Работа на руднике. Ничего необычного, да?

Хадиджа кивнула, но в её глазах мелькнуло что-то глубже – не просто ответ, а целая история, свернутая в мгновения короткого разговора.

– Да, ничего особенного… если просто справку в интернете почитать и с высоты карты, – повторила она, и в её голосе появилась легкая горечь. – А если с земли, там – всё, что осталось после того, как забрали людей. После того, как ушла вода.

– Детей много? – спросил он, пытаясь представить картину.

Хадиджа неожиданно рассмеялась, только не слишком весело у нее получилось.

– Много?.. Да. Очень много, – подтвердила она. – У нас любят детей. Не потому что «надо» или «так принято», а потому, что когда всё вокруг умирает, и даже солнце кажется самым страшным врагом, ребенок становится тем единственным живым существом, ради чего, оказывается, стоит жить. Ну, и страх исчезнуть, не оставив после себя ничего на этом свете. Тоже есть такое, конечно.

Девушка помолчала, вспоминая, и продолжила.

– В Тесалите начали строить школы. Еще при французах, но возвели только стены, больше ничего не успели. Обстановка резко изменилась, и стройматериалы тут же растащили. Правда, последнее время снова продолжили, только никто не знает, получится ли. Я сама оттуда родом.

– А потом переехала?

– К мужу. На восток от Кидаля. Там – поселок. Рудник. Ферма.

– А как он отпустил тебя работать сюда, в такую даль?

Хадиджа замолчала. Долго. Даже ветер, казалось, перестал шелестеть в сухой траве, тянущейся вдоль дороги, прислушиваясь к её молчанию.

– У меня больше нет мужа, – наконец, сказала она.

Она произнесла это без слёз, а довольно обыденно, как о факте, который давно приняла. Правда, ее выдавали предыдущие минуты тишины. Видимо, девушка собиралась с мыслями и старалась не выдать своих чувств.

– Угнали на рудник. В 2010-м. На север. Обратно не вернулся. Не знаю, где он теперь. Может, уже под землей и никогда оттуда не выйдет. Наверное, так оно и есть. Оттуда многие не возвращаются, – с этими словами Хадиджа взяла воду, набрала в рот воды, положила бутылку обратно и лишь после этого проглотила жидкость в несколько неторопливых движений горлом.

– Как же ты обходишься без мужа? – спросил испанец, понимая, что лезет в чужую личную жизнь, по любопытство оказывалось сильнее.

– Работаю на вашей базе. И хорошо, что вы пришли. Есть где зарабатывать.

– А как ты в Россию попала?

– Это… случайно, – она улыбнулась тонко, с горечью, которая словно не имела отношения к ней лично, являлась частью исторической памяти её страны. – Пятнадцать лет назад власти решили: «Построим фермы. Разведем скот. Дадим работу». Составили списки. Я в них попала. Не потому что была умнее других. Просто знала три языка. Мне они с детства легко даются. Пока ещё в школу ходила, выучила французский, тамашек – мой родной, потом стала учить арабский. И ещё умела считать. Сначала на пальцах, конечно.

Она посмотрела на Надю, словно ища подтверждения своей простой мудрости.

– В России, говорят, детей с пяти-шести лет учат считать, читать, думать. У нас – сначала выживать. Но мне повезло. У родителей была своя ферма, они разводили скот, потому смогли оплатить моё обучение в школе. Ну, а потом уже государство отправило учиться в Россию. Тогда был момент, когда думали, что вот вырастет новое поколение малийцев, они смогут изменить нашу страну.

– А теперь больше так не думают? – спросил было Рафаэль, но Надя прервала их увлекательный диалог и сделала это не грубо, а как человек, который знает: если эти двое сейчас не остановятся, то будут разговаривать до бесконечности, и когда придёт момент и понадобится работать, окажутся сильно вымотанными.

– Ребята, я уже три часа за рулем. Устала. По-настоящему, – голос эпидемиолога был твердым, практичным, возвращающим молодых людей на грешную, раскаленную землю. – Давайте остановимся. Отдохнем и, как военные говорят, оправиться бы не мешало. Хадиджа впервые за долгое время коротко, громко и чисто рассмеялась. Ее смех был похож на звон колокольчиков.

– Как у вас в России говорят? Мальчики налево, девочки направо, – сказала она.

– Именно, – кивнула Надя, сбросила скорость, свернула на обочину и поставила грузовик так, чтобы тень от кузова легла на землю, хоть немного. Следовавший за ними микроавтобус сделал то же самое. Двери его раскрылись, и девушки изнутри буквально выпрыгнули – не вышли, а вылетели, как птицы из клетки, где провели слишком много времени. Громко болтая на ходу, с тяжелыми звуками обувки по раскаленному грунту. Их энергия была внезапной и ошеломляющей. Одна из них – с тюрбаном из красно-голубой ткани, сплетенной, как сложный узор на ковре – резко обернулась, бросила на Рафаэля взгляд, в котором было и вызов, и восхищение, и что-то еще – почти нежность, скрытая за дерзостью.

– Эй, доктор! – закричала она на ломаном французском, с акцентом, будто речь выковывалась в песке. – Отвернись, чего уставился, глаза сломаешь! Кто тогда их тебе лечить будет?

Девушки разразились смехом таким чистым и звонким, что даже ветер, казалось, остановился, чтобы послушать этот гимн молодости и жизни. Креспо усмехнулся и отвёл взгляд. Водитель и охрана подошли в тень «Рено». Она была узкой, но в этом пекле и такая – уже хорошо. Надя, вернувшись после похода в кустики, с помощью Рафаэля сняла боковую панель, и получился импровизированный столик.

Вода в бутылках – не просто вода. Это было нечто. Настоящее наслаждение, дар жизни. Они пили не глотками, а жадно, с причмокиванием, как будто жидкость была последней надеждой, крайним бастионом против всепоглощающего зноя.

– Кто будет есть? – спросила Надя, обращаясь к местным девушкам, которые шумной гурьбой вернулись после «кустиков». Оных, кстати, в округе было предостаточно.

Хадиджа перевела. Все дружно, как один человек, замотали головами.

– Жарко… – прошептала одна, и её голос был похож на шелест сухой листвы. – Даже голод не смеет шевелиться.

Когда первая жажда была утолена – не полностью, но достаточно, чтобы вернуть ясность мысли – все вдруг оживились и заговорили. Кто о чём. Обычные, простые новости, которые в пустыне становились важнее мировых событий.

– Моя сестра родила вчера.

– У нас умерла корова.

– Я вчера увидела гиену. В пустыне. Шла одна почему-то, без стаи. Она так посмотрела на меня… как будто знала, что умру не сегодня, а через много лет.

Потом Хадиджа устала переводить, испанец больше и не просил. Что интересного в женской болтовне?

– Надя, – спросил он, пока они стояли в узкой тени, – а где мы разместимся в Тесалите?

– В здании школы, – ответила она, поправляя бейсболку.

– А если там нет места?

– Тогда – на спортплощадке. Возле школы. Место для всех знакомое. И для машины, и для генератора – есть.

– А для родителей с детьми, которые приедут на вакцинацию? Ты же сама говорила, что они из окрестных деревушек тоже будут. Им за день не обернуться на такой жаре.

– Да, останутся на ночь. Вероятно, займут несколько классов, – пожала она плечами.

– А как же учеба? – Рафаэль почувствовал, как его европейская логика начинает трещать по швам.

– Да всё нормально.

– Ты шутишь?

– Нет, – Надя посмотрела на него без тени улыбки. – Просто – в две смены. Или – вынужденные каникулы.

– Но дети…

– Они привыкли, Рафаэль. У них нет календаря. Точнее, он здесь особенный. Весьма своеобразный. Религиозные и национальные праздники, привоз гуманитарной миссии с продуктами, засуха или неурожай, голод, нападение боевиков, – всё это постоянно вносит свои коррективы в занятия. Не уследишь.

– А если…

– Рафаэль, перестань, – ее голос стал мягче, но не менее убедительным. – Они живут. Значит – учатся. Поверь, даже в этой африканской глуши они стремятся к знаниям, потому что не хотят оставаться для других стран кем-то вроде островка замшелой феодальщины.

– Понял.

– Раф, – сказала Надя несколько мгновений спустя, кивнув в сторону. – Иди с парнями.

– Зачем?

– Мужские дела, – улыбнулась эпидемиолог. – Девочки уже всё.

– Ой, и верно, – смутился Креспо.

Всё было как-то странно и просто. Захотели в туалет – пожалуйте за машину. А куда еще идти? Кругом – пустыня. Небо, казалось, звенело от жары – не шумело, не гудело, а именно звенело, как стекло, перегретое до предела и готовое лопнуть от напряжения. Рафаэль на минуту зашел за «Рено», и такое сразу возникло ощущение, будто кожу начало сдирать не солнце, а сам воздух, раскаленный добела. Он быстро оправился и поспешно вернулся в тень. Остановился и посмотрел на Хадиджу. Гордость и принятие, – вот что читалось на ее лице и во всём внешнем облике.

«Надо привыкать, – сказал он себе. – Если уж эта девчонка смогла, то мне и подавно…» Он не сказал ничего вслух, но понял: местные живут и работают в таких условиях. Значит – и ему надо приспосабливаться. В противном случае не сможет сознавать, чем живут здешние люди, за что борются и умирают, на что надеются и во что верят, а это значило – не понимать своих пациентов. Ничего нет хуже для человека, чьё призвание – врачевать.

Креспо хотел видеть. Он стремился понять этот чуждый мир, где всё такое странное и порой ему, европейцу, кажущееся диким, а для местных ­– суровая и простая реальность.

Глава 17

Все расселись в благословенной, пусть и не слишком густой, но всё-таки спасительной тени огромного грузовика, которая казалась единственным оазисом в этом безграничном, выжженном мире. Песок под ногами, раскалённый от дневного пекла, в этом месте, хотя и был по температуре практически таким же, как и весь остальной, казался даже чуточку прохладным, дарящим коже нежное, бархатистое ощущение, словно мягкая ткань.

В руках каждый из членов отряда сжимал бутылку, в которой плескалась спасительная, живительная вода. Разговоры текли неспешно, как тонкий, драгоценный ручей в засуху, где каждое слово имело вес и не требовало торопливости. Кто-то делился впечатлениями от пройденного пути, кто-то просто обменивался тихими, добродушными шутками.

Надя вытянула ноги, ощущая, как с каждым выдохом уходит остаток напряжения. Она пила воду медленными, осознанными глотками, чувствуя, как прохлада разливается по телу. Закрыв глаза и опустив на них козырёк бейсболки, она погрузилась в чистое, незамутненное удовольствие: ни жестяного отсвета солнца, ни слепящего, агрессивного неба.

Местные охранники, прислонив свои старые, потертые и местами даже покрытые ржавчиной автоматы к металлическому борту, тихо переговаривались на своем наречии, изредка прикладываясь к бутылкам с водой. Рафаэль, не понимая ни слова, слушал их гортанную, размеренную речь, как фоновую музыку. Речь девушек – плавная, переливающаяся, с веселыми всплесками и нежными поддразниваниями – звучала совершенно иначе, чем в тесной, напряженной кабине. Это были мягкие, теплые волны, но без прохлады моря, лишь с обволакивающим теплом человеческого голоса.

Хадиджа тоже сидела молча, с закрытыми глазами, погруженная в свои глубокие, личные мысли. Рафаэль, ощущая её спокойствие, последовал примеру. В этот миг, под огромным, бархатным, и уже не кажущимся слишком враждебным небом он ощутил, как напряжение последних дней понемногу отступает, растворяясь в воздухе. Просто сидеть, просто пить, слушать, чувствуя себя частью этого тихого, временного сообщества – вот что было настоящей, незаслуженной роскошью.

Но внезапно тишину прервал чей-то громкий всхлип, к нему присоединился второй, третий, четвёртый, и вот уже вся женская часть маленького коллектива заголосила, стала подвывать, роняя слёзы на песок. Хадиджа встрепенулась, вскочила и кинулась к женщинам. Потом вернулась, тоже заплаканная.

– Что случилось? – спросила Надя, и её обычно резковатый командный голос прозвучал с неожиданной, почти пугающей мягкостью. Она быстро подняла козырек бейсболки, чтобы видеть заплаканное лицо переводчицы, подошла к ней, помогла сесть рядом, приобняла. Девушка, прерывисто дыша, вытерла слезы тыльной стороной ладони, размазывая по щеке солёную влагу. Её плечи дрожали.

– Новости, Надя. Очень плохие. Из Тонки.

– Что такое Тонка? – поинтересовался Рафаэль, заслужив короткий гневный взгляд эпидемиолога. Мол, ну чего ты лезешь со своими расспросами в такой момент?

Хирург поджал губы, пожал плечом, что означало «Прости, не подумал». Но переводчица ответила:

– Тонка – это крошечный городишко и название одноименной коммуны в регионе Томбукту. В неё входят больше двадцати населённых пунктов. Название «Тонка» происходит от слова на языке сонинке, означающего «король» или «правитель».

– На вот, попей водички, – протянула ей бутылку Надя.

Хадиджа сделала несколько глотков и продолжила:

– У одной из женщин, которые едут с нами, там родственники, ей только что по телефону передали. Связь там почти не работает, но это… каким-то образом прорвалось.

– Какие новости? Говори. Не тяни, пожалуйста, – эпидемиолог почувствовала, как остатки расслабления, которое она пыталась сохранить, мгновенно улетучились, сменившись холодной, привычной тревогой, всегда живущей в этих местах и умеющей, словно хитрое и вредное насекомое, забираться прямо под кожу.

– Мариам Сиссе, – Хадиджа произнесла имя почти шепотом, словно боясь, что его услышат даже здесь, посреди бескрайней пустыни. – Блогерша. Её знала вся страна. В Тик-Токе у нее было больше девяноста тысяч подписчиков. Она… её казнили, – сказала и всхлипнула, тут же закрыв лицо ладонями.

Надя принялась гладить её по спине, успокаивая. Рафаэль от таких слов невольно вздрогнул.

– Казнили? За что? Кто?

– Группировка, подозреваемая в связях с джихадистами, – Хадиджа убрала руки, опустила заплаканные глаза, глядя на песок под ногами, словно там можно было найти ответ, отчего в мире порой совершается такая дикая жестокость. – Девушку похитили вчера в Тонке. Обвинили в том, что она «передавала армии информацию о перемещениях джихадистов». Сегодня вывели на площадь, прямо к толпе, зачитали «приговор» – и открыли огонь. Сделали всё максимально публично, чтобы все видели.

Рафаэль не мог поверить.

– Открыли огонь... публично? За что? За блог? Это же абсурд! Она что, была политической активисткой?

– Нет! – голос Хадиджи стал чуть громче. – В этом-то и ужас! Она вела блог о жизни своего города. Снимала простые, в общем-то глупые вещи, я сама смотрела иногда. Как готовит тигадегена, это такое рагу из мяса и овощей, как танцует под афробит, как наряжается в яркие бубу.

Рафаэль перевёл вопросительный взгляд на Надю.

– Длинный и широкий халат-рубашка с широкими рукавами, – коротко пояснила она.

– Она показывала жизнь! – говорила Хадиджа расстроенным до глубины души голосом. – Такую, которая не подчиняется их правилам. В этом, по мнению убийц, заключалось её самое страшное преступление. Она была символом свободы, которую они хотят уничтожить. Символом того, что молодые люди могут жить, смеяться и мечтать, несмотря на их безумные правила, когда очень многое нельзя, а женщинам абсолютно ничего.

Надя медленно покачала головой, её взгляд был прикован к дороге, но она видела не песок, а площадь в Тонке, залитую кровью.

– Урок. Это всегда показательный урок, – сказала переводчик. – Вся эта «передача информации армии» – чушь собачья. Просто повод, чтобы придать этому акту видимость «законности» в глазах тех, кто еще сомневается. Мариам была популярна, её смотрели, к ней прислушивались. Смерть блогерши должна заставить замолчать всех, кто осмелится показать, что жизнь может быть другой – яркой и счастливой, несмотря на те условия, в которых мы все тут живём…

Снова вода в качестве успокоительного средства.

– Больно, – проговорила Хадиджа, её голос стал тише. – И самое страшное... всё происходило на глазах ее родного брата. Он стоял среди людей и видел, как Мариам умирает. Ему не дали даже подойти. Никто не посмел вмешаться. Любая попытка остановить казнь стала бы самоубийством. Боевики заставили людей смотреть. Они хотели, чтобы страх въелся в каждую душу, чтобы он стал частью воздуха, которым дышат.

Рафаэль провел рукой по лицу. Да, всякое он ожидал увидеть здесь, в Африке, но чтобы такое…

– Заставить брата смотреть... Это не просто казнь, а пытка для всех. Послание: «Мы контролируем не только ваши тела, но и ваши глаза и сердца. Заставим подчиняться, а кто не захочет, – повторит путь Мариам». Они убили её за радость, – прошептала Хадиджа. – За улыбку и музыку. За то, что была женщиной, которая не пряталась. Они ненавидят всё, что не могут контролировать. А женская свобода и публичность – это для них самое страшное. Подрывает их власть в самом корне. Они хотят, чтобы женщины стали безмолвными, запертыми невидимками. Мариам Сиссе была слишком заметна.

Надя кивнула, её лицо было жестким, как камень.

– Это не первый раз, и не последний. В Мопти, в Гао... везде, куда они приходят, они начинают с запретов. Сначала музыка, потом одежда, потом слова. Дальше начинают забирать свободу и жизнь. Отрезают людям кислород, пока не остается только страх и покорность. И каждый раз, когда они казнят кого-то, говорят: «Мы можем убить вас за что угодно. За то, что вы просто есть».

Потом Хадиджа замолчала. Все сидели в тишине около получаса, пытаясь успокоиться.

– Ребята, давайте собираться, – голос Нади прозвучал, как мягкая, но непреклонная команда, нарушившая тишину. – Нам еще часа три ехать до следующей точки. Там уже сможем нормально отдохнуть.

Хадиджа коротко и тихо что-то сказала на своем языке, и девушки, нехотя, словно прощаясь с внезапно обретенным оазисом, стали медленно подниматься, тщательно отряхивая прилипший к одежде песок. Все заняли свои места.

Надя первой коснулась горячего, шершавого руля. Кабина, пока они стояли, превратилась в настоящую раскаленную печь, накопившую в себе весь дневной зной. Жар обволакивал, он был плотным, почти осязаемым. Казалось, что воздух вокруг них вибрирует от невыносимой температуры, словно сверху работала невидимая, мощная микроволновка.

– Хорошо, что воздух сухой, – Надя включила зажигание, и мотор недовольно взревел. – Влажную жару переносить гораздо тяжелее, это просто изматывает. Была я как-то в Гвинее. Вот это ужас. Жарко, влажно, пот не испаряется, а просто стекает ручьями. Чувствуешь себя, как картошка на последних пяти минутах варки – мягкая и распаренная. Ничего не хочется делать, вся как кисель. А мошки… Мне кажется, местные ими дышат, они там повсюду.

Хадиджа кивнула, вспоминая. Креспо подумал, что Надя правильно сделала, переведя разговор на другую тему. Забывать про несчастную Мириам нельзя, но и жить постоянно мыслями о содеянном с ней – тоже.

– А я была только в Бамако. И в России: в Воронеже, в Москве, Санкт-Петербурге, еще в других городах, когда выходила на железнодорожной станции во время пути. Это же считается, что ты в городе побывала? – спросила она Рафаэля.

– Ну… да, конечно, – согласился он.

– Там хорошо… – мечтательно произнесла Хадиджа. – Никто не кусает, и воздух чистый. А Москва – это вообще… огромный, сверкающий город. Это самое красивое место в мире. Ну, не считая нашей Мали, – девушка вдруг робко улыбнулась, и Креспо подумал, что с ней всё будет хорошо.

Местность меж тем медленно, но неуклонно менялась. Снова всё чаще стали встречаться извивающиеся языки песка, словно сама пустыня, живое существо, пыталась заползти на твердый грунт и поглотить дорогу. В самом воздухе теперь чувствовалась мелкая, сухая, вездесущая пыль, которая оседала на коже и одежде. Грунт оставался твердым, но его все чаще пересекали занесенные ветром, но все еще ощутимые следы гусениц от тяжелой техники. На скорости они отдавались резкими, неприятными толчками, сотрясая кабину, и Рафаэль невольно, рефлекторно касался плеча Хадиджи. В этих нечаянных, мимолетных прикосновениях не было ничего личного, только общая уязвимость и невысказанная потребность в поддержке.

Глава 18

Минут десять в кабине все молчали, эпидемиолог первой нарушила тишину.

– Воевали здесь много, очень, – Надя говорила, не отрываясь от дороги, её голос был ровным, почти монотонным, словно она читала сухой, безэмоциональный отчет. – Бандиты просто так рудники не отдавали. Это земля, пропитанная кровью и золотом, и за каждый клочок идет невидимая, постоянная борьба. Возле Кидаля – целое кладбище. Там лежат малийские военные, и наши есть. Не смогли ребят из ЧВК всех вывезти… Некоторых я знала. Хорошие были парни, но битва не спрашивает. Она просто забирает, не разбирая, кто хороший, а кто нет…

Испанец некоторое время хранил тишину, пытаясь осмыслить услышанное.

– Там, где природные ресурсы, всегда находятся те, кто хочет их отнять, – задумчиво произнесла Хадиджа.

– Не совсем так, – ответила Надя. – Вот у нас есть такая старая песня: «Под крылом самолёта» называется. Музыка великого композитора Александры Пахмутовой, слова не менее великого поэта Николая Добронравова, её супруга, кстати. Так вот там есть слова: «Там веками ветры да снега мели, там совсем недавно геологи прошли. Будем жить в посёлке мы пока что небогатом, чтобы все богатства взять из-под земли».

– Ну, а я о чём? Взять.

– Нет, Хадиджа. В нашей стране богатства забирают у природы, а не у людей. В этом между нашими странами принципиальная разница. У вас тут иностранцы всё выкачивают и выкапывают, чтобы себе хорошо сделать. У нас… – Надя поймала весьма красноречивый взгляд Креспо и запнулась. – Ладно, – поспешила свернуть разговор. Об этом как-нибудь в другой раз.

– Долго нам еще ехать? Ощущение такое, что мозги скоро спекутся, – поддержал Рафаэль ее намерение.

Надя медленно повернула к нему голову, и в глазах эпидемиолога, прищуренных от солнца, мелькнула тревога.

– Ты бейсболку надень. Думаешь, местные просто так тюрбаны носят? Это не мода, а выживание, защита от жгучего, давящего солнца. Если не хочешь тепловой удар получить, носи, не снимая. Постоянно. Что для африканца просто дневное светило, то для русского – смерть, – переиначила она известную поговорку.

Рафаэль послушно натянул бейсболку, козырек которой сразу же отсек часть слепящего, агрессивного горизонта. Сначала он не почувствовал никакой разницы, но через пару минут осознал, что жгучее, давящее ощущение на затылке, которое он уже привык игнорировать, исчезло. Это было похоже на снятие невидимого, но тяжелого груза. Врач ощутил, как кожа головы наконец-то может дышать, и это принесло неожиданное облегчение.

– Приедем, я тебе свою старую шляпу отдам, – сказала Надя, смягчив назидательный тон. – Что-то не подумала сразу. Она широкая, с полями. У меня отец еще с Афгана привез. Она повидала много песка и солнца. Пригодилась, – в её словах прозвучала нотка нежности, воспоминание о доме, которое быстро исчезло, как мираж в пустыне, уступая место суровой реальности.

– Надя, смотри, а что это там? – спросил Креспо.

Впереди, почти по курсу, они увидели высокий, плотный столб красноватой пыли, который, казалось, вырос прямо из раскаленного горизонта. Он быстро приближался, словно невидимый гигантский зверь, несущийся по пустыне, и его движение было слишком стремительным для обычного путника.

– Кто-то едет, и очень быстро, – Надя взяла радиостанцию, её пальцы легли на кнопку передачи с привычной, деловой точностью. – Парни, тут встречное движение на час, кто это может быть?

Рация щёлкнула ответом, сухим и трескучим, как ломающаяся ветка под ногой:

– Или малийские военные, или ооновский караван разгрузился и едет обратно. Сейчас узнаем, – голос охранника был спокойным, но в нём чувствовалась мгновенная готовность к любому развитию событий, к смене мирной картины на боевую.

Вскоре стала видна первая машина – белый, но уже покрытый пылью джип, который казался совершенно чужеродным, резко контрастируя с серо-рыжим, выцветшим пейзажем. Его чистота и новизна говорили о принадлежности к крупной международной организации.

– Ооновцы, гуманитарщики, – облегченно выдохнула Надя, и напряжение в её плечах, которое Рафаэль не сразу заметил, немного спало. – Слава богу.

Колонны неуклонно сближались, поднимая вокруг себя вихри мелкой, оранжевой пыли. Головная машина ООН остановилась в десяти метрах от «Рено» Нади, и двигатели обеих колонн затихли, оставляя после себя лишь гулкую, звенящую тишину пустыни. Из белого внедорожника 2вышел высокий, крепкий мужчина в безупречной белой форме ООН, приветственно махнув рукой. Его движения были четкими и уверенными, движения человека, привыкшего к порядку в хаосе.

– Раф, пошли познакомимся. В этих местах всегда полезно знать, кто и куда едет. Хадиджа, оставайся в кабине.

Они вылезли из машины, ощущая, как горячий, сухой воздух сразу же обволакивает тело, словно плотная ткань. Офицер ООН деловито перешел к ним, стремясь укрыться в спасительной, хоть и небольшой, тени грузовика.

– Дирк Коннель, офицер ООН, старший начальник колонны гуманитарной помощи, – на ломаном, но вполне понятном русском сказал он, протягивая руку. Его рукопожатие было крепким и сухим, как пустынный ветер.

– Надежда Шитова, это Рафаэль Креспо, мы врачи из России. Едем с гуманитарной миссией в Тесалит.

– В Тесалит? – в голосе иностранца прозвучало уважение, смешанное с удивлением.

– Да, едем на вакцинацию полиомиелита. Это наша главная задача, и мы не можем её отложить.

– А кто там, во второй машине? – проявил любопытство ооновец.

– Фельдшеры и охрана. Нам нужно обеспечить безопасность груза и персонала, это приоритет.

– Да, разумеется. В здешних местах это хорошо. Полиомиелит – плохо. Местный глава администрации говорил, что договорился и ждет вас. Мы слышали, что были сложности с доступом?

– Слава Богу, его убедили. Мы везем жизненно важные медикаменты. Этого только очень недальновидный и человек не сможет понять, – ответила Надя.

– Как у вас в целом дела? Слышали, вчера напали на вас? – офицер посмотрел на Надю с профессиональным, оценивающим интересом.

– Да, было. Но не очень серьезно, – Надя слегка пожала плечами, преуменьшая опасность, словно это была обыденная помеха. – Какие-то неорганизованные бандиты. Они были больше похожи на голодных мародеров, чем на серьезную силу.

– Чего хотели?

– Как всегда: продовольствие, медикаменты. Наши ребята подоспели, и те ничего сделать не смогли. Только ранили двоих и сбежали, – эпидемиолог говорила о перестрелке так же буднично, как о поломке двигателя. – А у вас всё хорошо, все целы?

– Да, просто отлично. ООН не участвует в боевых действиях, мы придерживаемся строгого нейтралитета. Что ж, нам пора, нужно успеть до темноты до Кидаля. И вам до Тесалита. Хорошей дороги.

Они обменялись быстрыми, крепкими рукопожатиями. Рафаэль почувствовал в Дирке ту же усталую, но непоколебимую решимость, что и в Наде. Это было свойство людей, которые каждый день смотрят в лицо опасности, но продолжают делать свою работу, потому что она важнее страха. Попрощались и каждый пошел к своей машине, чтобы снова раствориться в безжалостной, безмолвной пустыне, где единственным ориентиром оставалась дорога, ведущая к цели.

Надя сквозь зубы буркнула:

– «ООН не участвует в боевых действиях». Просто смотрят, как за их груз убивают других. Зады лакированные, тьфу… На моей памяти единственный раз, когда ООН действительно серьёзно участвовали в вооружённом конфликте, это была схватка на Корейском полуострове. После этого они вообще живут, поджав хвост. Чтобы вокруг не происходило, сидят по своим базам: ничего не вижу, ничего не слышу. Вокруг людей будут резать и убивать, а у этих господ – «нейтралитет». Совершенно бесполезная контора.

Хадиджа и Рафаэль на это ничего не ответили. Местная потому, что у нее было сложное отношение к ооновской мисси. С одной стороны, Надя права, они не встают на чью-либо сторону, не вмешиваются. С другой, помогают водой, продуктами и лекарствами, и это факт. У Креспо мнение об местной миссии ООН пока не сложилось, чтобы делать выводы.

Наступила вторая половина дня, и солнце перешло на левую сторону. Водитель повернула солнцезащитную шторку так, чтобы хоть немного закрыться от палящего светила.

– Надя, а эти местные бандюки, они могут на нас напасть? – спросил Рафаэль, стараясь скрыть внезапно возникшую тревогу.

– Могут, – спокойно ответила она, – но навряд ли. Напасть на русских врачей? Зачем им это? Чтобы местный царек им пятки в костре подпалил? Или чтобы через пару дней сюда ввалились русские парни из Африканского корпуса и вмеси с местными военными шкуру с них спустили? Наш контингент тут не просто так. Слухи о том, как русские парни могут «поговорить» с теми, кто трогает своих, расходятся быстрее, чем вода в пустыне.

Рафаэль нахмурился.

– Наши тут что, вроде пугала огородного?

Эпидемиолог отрицательно покачала головой.

– Когда где-то в мире стоят американские войска, они – тот самый жупел, о котором ты говоришь. Наши – это всегда порядок и добро. С кулаками. Потому на наши конвои если кто и нападает, то лишь самые дикие, кто не в курсе, что представляет собой наш Африканский корпус. Вот колонна ООН для большинства местных группировок, – это другое дело. Они знают, что там никто сопротивляться не будет, отдадут всё, лишь бы их форму не попачкали. ООН – это чиновники, которым по большому счету наплевать на всё. Груз завезли в Мали? Завезли. Распределили? О, да, ещё как, не выходя из машин с кондиционерами. И всё. Они ставят галочку в отчёте, а дальше их не волнует, что половина груза осядет на чёрном рынке в Бамако или будет продана за бесценок в соседних деревнях. Это их «распределение». Я больше чем уверена, – добавила Надя с горькой улыбкой, – половина гуманитарки и так своруют, если не больше. Тут постоянно идёт настоящий делёж, решают, кто вперед гуманитарку украдёт: какой-нибудь местный царек или залётные.

Рафаэль глядел в сторону пустыни и спросил:

– Слушай, Надя, а где эти бандиты прячутся? Тут же пустыня кругом.

– Почему ты решил, что они прячутся? – усмехнулась Надя. – Днём они где-нибудь ошиваются в городе или работают. Сливаются с толпой, становятся частью повседневного хаоса. Это их маскировка. Мне отец про Афган рассказывал: сидит днём тощий бородатый бача на рынке, фруктами торгует или барахлишком каким. Типичный дехканин, мирный человек. Но стоит наступить темноте, как придёт домой, автомат во дворе откопает, и вот уже готовый моджахед, умелый и беспощадный.

Хадиджа, до этого молчавшая, тихо вставила:

– Совершенно верно. У нас такая же история. Можно несколько раз в городе их видеть днём и не знать, что они бандиты. Он просто метёт возле какого-нибудь офиса или мусор вывозит. Это днём. А ночью… убивает. Это плохо. Но так есть. Может быть, они скопировали такое поведение из исторических событий. Есть же всякие люди, которые путешествуют из одной воюющей страны в другую и разносят хаос, сеют в душах людей злобу. Их называют проповедниками, но на самом деле они – очень злые.

Рафаэль заинтересованно спросил:

– А что местная власть? Полиция? Как она на всё это смотрит?

– Что они могут? – усмехнулась Надя. – Тут очень сильны родственные связи. Могут и знать, но ничего не делать. Ловят иногда, судят, сажают. Но это никого не пугает. Просто все так плохо живут, что ничего не страшно. Смерть или тюрьма – для них это просто смена декораций, не худший исход, чем ежедневная борьба за кусок хлеба.

На горизонте показалась череда каких-то построек, поднималась пыль и двигались машины.

– Что это? – спросил Рафаэль.

– Ещё один рудник, – ответила Хадиджа. – Бандиты когда уходили, взорвали, сейчас люди строят заново.

Среди новых, ещё не обветренных стен торчали обгоревшие остовы старых конструкций.

– Сюда даже хотят железную дорогу строить – большой рудник, – добавила переводчица.

Вскоре к их колонне откуда-то со стороны устремилась.

– Надя, кто-то едет… – настороженно заметил Рафаэль.

– Вижу, тормозим, – ответила она.

Глава 19

Подъехал пикап, из него вышли двое высоких, худощавых мужчин. Российская колонна тоже встала. Надя и Рафаэль покинули грузовик, оставив Хадиджу в кабине. К ним присоединились, но не подходя слишком близко, охранники их микроавтобуса. Встали так, чтобы не перекрывать друг другу линию огня, но оружие, хотя и держали в руках, не поднимали.

Мужчины из пикапа на охрану даже не посмотрели. Один что-то начал говорить на певучем языке, Надя с Креспо переглянулись: ни слова не поняли.

– Хадиджа, выйди, пожалуйста, нам переводчик нужен.

Девушка выбралась из грузовика, подошла, встала рядом с Рафаэлем. Попросила незнакомца повторить, потом перевела:

– Эти ребята с рудника. Этот, что говорил – Моххамад, второй – Алиер. Попросили аптечку, им нужны бинты и йод.

– Спроси, что у них случилось? – спросил Рафаэль.

Мохаммад произнёс еще несколько фраз. Глядя на него, испанец пытался обнаружить хоть малейший признак угрозы, но рабочий с рудника, – или кем он там на самом деле является, – никакой агрессии не показывал, вёл себя вполне мирно и был безоружен, что для местных условий казалось редкостью.

– Ничего не случилось, – перевела Хадиджа. – Работа ручная, тяжёлая: разбирают завалы, много острых щепок и камней, гвоздей. Все медикаменты, что брали с собой, закончились, а караван придёт через два дня.

– Скажи им, – сказала Надя, – сейчас я дам аптечку, вожу с собой несколько в запасе. Всегда просят если не одни, то другие.

Она забралась в кабину, достала из-за сидений пластиковый зелёный чемоданчик с красным крестом. Открыла, стала объяснять, показывая на антисептик и пластыри, но мужчина остановил её жестом руки и что-то коротко сказал Хадидже.

– Он знает такие аптечки, – перевела Хадиджа, – русские всегда их дают. Он говорит спасибо большое, что им хватит. Здесь даже есть обезболивающее.

– Это хорошо, – согласилась Надя.

– Он благодарит и желает нам хорошего пути, – закончила Хадиджа.

Моххамад кивнул, улыбнулся и махнул рукой. Мужчины вернулись в пикап, развернулись и уехали. Колонна, дождавшись, пока немного осядет пыль, тронулась своей дорогой. Рафаэль подумал про себя: «Странно всё… Три дня назад я пил кофе в уютной кофейне на Невском, а сейчас в центре Мали, то есть непонятно где, мы просто так отдаём аптечку какому-то парню с рудника. И это, наверное, самая важная часть нашей миссии – не отчёты и не громкие слова, а вот такие маленькие, но реальные дела».

Он посмотрел в окно. Пыль от пикапа медленно оседала на раскалённый песок.

– Да, Рафаэль, – тихо сказала Надя, словно угадав его мысли, – здесь всё иначе. Болтают, конечно, порой утомительно много. Но всё это пустые звуки. Значение имеют только реальные поступки.

Хадиджа кивнула, поправляя платок:

– Они запомнят не ваши вакцины, а вашу доброту, когда им было больно. Это важнее, чем любой отчёт для ООН.

Колонна набирала скорость, оставляя позади рудник. Рафаэль всмотрелся повнимательнее и вдруг обнаружил одну интересную деталь:

– Надо же, ни одной железнодорожной ветки. Хадиджа, у вас в стране железная дорога вообще есть? У нас к каждому заводу раньше тянули, да и теперь.

Девушка горько усмехнулась:

– Обижаешь, Рафаэль. Мы не настолько дикие, какими можем показаться на первый взгляд.

– Да я не то имел в виду… – смутился Креспо.

– Шучу, – улыбнулась переводчица. – Железная дорога есть, но не своя, а как часть от Бамако до Дакара. По нашей стране эта ветка тянется примерно на 650 километров. Ее создали тридцать лет назад, в 2003-м продали канадской компании, чтобы та привела её в порядок. Но те ничего не сделали из-за местных событий и 13 лет спустя всё бросили и ушли. В общем, теперь она формально есть, только не работает.

– Печально… – произнёс Рафаэль. – С такими расстояниями железная дорога очень бы помогла развитию страны. Эх, царит у вас тут… феодализм какой-то.

Хадиджа посмотрела на него и обиженно сказала:

– Зря ты так. Я люблю свою страну. Она мне нравится такая, какая есть. И вообще… У вас в России тоже, знаешь, не всё прекрасно. На Дальнем Востоке и в Сибири, я читала, вообще после того, как СССР распался, железные дороги не строят. А там земли столько, что уместились бы тысячи Мали.

Креспо заметил, как Надя усмехнулась. Ну что, мол, получил? А вот не надо было девушку обижать.

– Да я же… – попытался было оправдаться Рафаэль, но потом принял гордый вид. – Напрасно ты так думаешь. Я перед отъездом читал одну новость, которая меня очень порадовала. Вообще люблю такие, где про созидание, а не про общественных деятелей, занимающихся всякой болтовнёй.

– Или про то, где что сгорело, взорвалось, кого убили и тому подобное, верно? – поддакнула Надя.

– Верно! – сказал испанец. – Так вот, я читал, что у нас в стране разработали комплексный план развития инфраструктуры до 2036 года. Согласно ему, в России собираются построить реконструировать почти пять тысяч километров железных дорог.

– Ну, планов-то может быть сколько угодно, – скептически и, очевидно, продолжая немного обижаться, заметила Хадиджа.

– Есть и конкретные достижения. Вот ты говорила про Сибирь и Дальний Восток. А знаешь ли ты, что осенью этого года в России заработала Тихоокеанская железная дорога длиной больше пятисот километров? Она связала крупнейшее в стране месторождение коксующегося угля с морским угольным терминалом. Это одна из ключевых магистралей на Дальнем Востоке, наряду с Транссибом и БАМом. Слышала про такие?

– Да, когда училась в вашей стране, – ответила переводчица, и её лицо из обиженного, заметил Креспо, стало заинтересованным.

– Вот! И новая магистраль обеспечивает прямой выход к рынкам Азиатско-Тихоокеанского региона, открывает новые возможности для грузоперевозок и усиливает экономику всей страны. Это еще не всё. В разработке другой масштабный проект – развитие Арктического полигона железных дорог, который соединит промышленные центры Юга Сибири и Транссиб с арктическими портами. Представляешь? Кругом вечная мерзлота, летом из-за болот не доехать, только в морозы по зимникам, и тут вдруг железная дорога.

– Эх, – вздохнула Хадиджа, увлечённая словами Рафаэля. – Вот нам бы такое…

– В рамках проекта хотят построить Северный широтный ход длиной семьсот километров. Он свяжет Северную и Свердловскую железные дороги и охватит порядка двадцати углеводородных месторождений. Еще развивается Центральный транспортный узел, который охватывает одиннадцать регионов. Обновляют пути и станции, на маршруты выйдут несколько сотен новых поездов российского производства. Экспрессы между Москвой и ближайшими областными центрами будут курсировать каждые полчаса.

– Звучит, как идея построить Нью-Васюки – межпланетный шахматный центр, – недоверчиво хмыкнула Надя.

Креспо посмотрел на неё с укором.

– Вот уж от тебя, коллега, не ожидал такого скептицизма.

– Что это ты так железными дорогами увлёкся? – спросила эпидемиолог, пропустив его вопрос мимо ушей.

– Говорю же: хорошую новость прочитал, она меня поразила. Мы ведь как живём обычно? Дом, работа, по выходным уборка и супермаркет, а дальше всё по-новой. Или когда придёшь домой после смены в отделении неотложной помощи, мысли две всего – поесть и поспать. Вот и получается, что о собственной стране ничего и не знаем. Сунешься в интернет, а там сплошной негатив. И тут мне такая интересная вещь попалась. Потому и запомнилась.

– Да, это очень хорошо, когда всё строится, развивается, – задумчиво-мечтательно произнесла Хадиджа. – У нас, к сожалению, такого нет…

– Знаешь, как говорят у нас в России, будет и на вашей улице праздник, – сказала Надя.

Переводчица в ответ на это лишь коротко вздохнула.

Вскоре ехать стало немного хуже. Ооновская колонна ехала уступом, из-за густой и вязкой пыли – вороха раскалённого песка, поднятого ветром и колёсами. Пыль проникала через малейшие щели, оседала на языке, засоряла ноздри. Поэтому ширина колеи колонны исчислялась десятками метров – не по строительным нормативам, а согласно инстинкту выживания: каждая машина держалась подальше от той, что впереди, чтобы не задохнуться в рыжем мареве, которое клубилось, как живое существо, и скрывало горизонт.

– Ладно, здесь немного придётся потрястись, – сказала Надя, не отрывая глаз от дороги и крепко вцепившись в баранку руля.

Переводчица теперь молчала. В её глазах была глубокая грусть человека, который услышал о том, что где-то строят, совершенствуют, развивают, а у тебя здесь, на родной земле, всё намного хуже.

– Хадиджа, ты знаешь город – показывай дорогу, – сказала Надя, чтобы отвлечь девушку от грустных мыслей.

– Нам надо встать на стоянку возле школы, я покажу. Но сначала нужно заехать в местную администрацию. Пусть выделяют охрану и людей. Всё спокойнее будет. До Тесалита осталось от силы полчаса езды. Вон, видите дым? – переводчица показала рукой.

На горизонте действительно появилось облако дыма: тяжёлое, тёмное, почти чёрное, не поднимающееся ввысь, а лежащее на земле, как пелена. Сквозь закрытые окна донёсся запах дыма, и было трудно понять, что сгорело. Никто не ответил. Внутренне каждый готовился к встрече с городом, где им придётся серьёзно поработать.

Появились первые постройки из какого-то серого камня. Не кирпича, не бетона, – именно камня, добытого, отколотого, сложенного без раствора, безо всякого плана.

– Хадиджа, а из чего строят здесь дома? Кругом же пустыня?

– Это пустая порода из рудников. Недалеко от Тесалита их несколько, там добывают золото. Не все работают, но некоторые ещё действуют. Для остальных нет денег на восстановление. Бандиты взрывали всё, когда уходили.

Хадиджа стала указывать дорогу. Назвать это поселение городом было сложно. Самое высокое здание – торговый центр в три этажа, с облупившейся краской и сломанными ставнями. Две большие улицы, где покрытие было более-менее ровным, но это не асфальт. «Спрессованная пыль, затоптанная колёсами, копытами, босыми ногами. Асфальта тут, похоже, никогда не было и в помине», – догадался Креспо.

Всё свободное пространство – это рынок. Палатки из потрёпанного брезента, тенты из старых мешков, ящики, канистры, циновки, расстеленные прямо на земле. Вода в грязных бутылках – пластиковых, с сорванными этикетками. Травы в пучках – сушеные, связанные нитками, с запахом земли и горького дыма. Внимание Рафаэля привлекли неожиданно арбузы – огромные, темно-зелёные, с трещинами. Они лежали на расстеленной на земле тряпке, будто подарок природы, который никто не решался взять. У одного торговца Рафаэль рассмотрел какие-то сушеные скелетики, когда-то бывшие чем-то живым. «Птицы? Рептилии?» – подумал врач и не нашёл ответа. Они висели на верёвках, как амулеты против зла. Еще были куры в клетках – худые, с взъерошенными перьями.

Всё это перемешано с вешалками из веток и проволоки, на которых трепыхалась на ветру одежда: джинсы, выцветшие до серого, кофты без пуговиц, обувь, платки, платья, бижутерия. У других торговцев лежали почти повсеместно ржавые инструменты и материалы: лопаты, ключи, молотки, отвёртки и прочие мелочи.

Всё это успел рассмотреть Рафаэль, пока они медленно ползли к администрации. Переговоры с чиновниками взяла на себя Надя, попросив коллег оставаться в машинах. С собой она взяла только охранников. Креспо порывался было пойти с ней, но эпидемиолог остановила его движением руки и пояснила: «Чужака могут встретить неприветливо, они тут мнительные очень».

Вскоре она вышла, сообщив насмешливо, что «переговоры на высшем уровне прошли продуктивно», и колонна двинулась к школе.

Глава 20

Школа оказалась одноэтажным зданием – кирпичным, но выглядящим так, будто каждый фрагмент её страшно устал от солнца и песка: стены в трещинах, краска облупилась от беспощадной жары сухого сезона, а окна заклеены плёнкой, дрожащей под порывами харматана (сухой и пыльный западноафриканский пассат, дующий из внутренних районов континента (из Сахары) по направлению к Гвинейскому заливу в период с конца ноября по начало марта – прим. автора). Перед школой расположилась крохотная спортплощадка: беговая дорожка длиной метров двадцать из гальки, давно утрамбованной ногами детей; баскетбольное кольцо без сетки и щита, только обруч, висящий на ржавой опоре, словно забытый кем-то железный браслет. Теперь, в полуденной духоте, площадка пустовала.

Надя остановила грузовик. Пыль, поднятая колёсами, медленно опустилась на сухую землю; и лишь когда золотисто-розовое облако рассеялось, из школы вышли несколько человек. Рафаэль увидел молодых парней в потёртых рубашках, которые смотрели на гостей пристально и настороженно, как люди, знающие цену безопасности. Их лица были серьёзны, движения – экономны, будто они привыкли ждать беды из-за каждого угла. «Опасаются, видимо, что мы очередные боевики», – мелькнуло у Креспо. Он вспомнил, как в Афганистане новые властители запрещают образование, выбивая из людей свет и надежду. Думал, что подобное зло всегда распространяется быстрее дождя, но здесь люди почему-то всё равно держатся.

– Это учителя школы, – с тихой, почти материнской гордостью сказала Хадиджа. – Родились тут, отучились в колледже в Бамако. Вернулись. Вот – работают. Не сбежали.

Рафаэль мысленно добавил к её последнему слову: «пока».

Учителя подошли ближе. Трое парней, за ними, убедившись, что ничего опасного не происходит, – женщина средних лет и две совсем юные девушки. Определить возраст было трудно – в Мали время, как уже успел убедиться Креспо, словно играет по собственным правилам, меняя лица не по годам, а по испытаниям. Женщины были ярко одеты: их платья переливались насыщенными оттенками индиго, охры и красной глины, а головы украшали искусно задрапированные тюрбаны – плотные, тяжёлые, словно впитавшие жар солнца и истории своих бабушек.

Парни стояли чуть поодаль, одетые проще: рубашки с короткими рукавами, брюки, старые сандалии. Все высокие, стройные, с тонкими, словно вылепленными чертами лица. Эту часть Африки Креспо ещё не узнал полностью, потому периодически удивлялся, что люди здесь не все такие смуглые, как он ожидал. К тому же один из парней… У него были голубые глаза. Не выцветшие, а яркие, холодные, как утреннее небо над Бандиагарой. На тёмной коже они сияли почти мистически, и этот контраст пробирал до глубины души: так смотрят пророки.

Хадиджа заговорила быстро на местном наречии бамбара; её голос звучал уверенно и дружелюбно. Женщина постарше, которая назвалась Джамилой, отвечала, покачивая головой, будто подчёркивая каждое слово ритмичным движением.

– Мы рады, что вы добрались благополучно, – сказала она, улыбаясь так тепло, что на мгновение Рафаэль почти забыл, где находится. – Мы вас ждали. Дети сейчас на каникулах, но некоторые, как видите, даже годы спустя всё равно держатся рядом. Разместиться можно в классах – места хватит. Воды тоже достаточно. Они хотят помочь разгрузить всё, что вы привезли. Мы можем начать хоть сейчас.

Надежда обернулась к Рафаэлю, провела рукой по волосам, отбрасывая прядь, которую ветер растрепал.

– Давай командуй. У нас нет времени на раскачку, – сказала она, и в голосе прозвучала деловая, почти военная решимость. – Я поеду с Хадиджой в администрацию. Нужно оформить бумаги и получить ключи.

– Мы ведь уже только что были там, – заметил Рафаэль.

– Нам сказали: сначала съездите и убедитесь, что вас готовы принять. Если да, то возвращайтесь.

– Странная тактика.

– Бюрократы во всём мире одинаковы, коллега, – усмехнулась Надя. – Любой, даже самый крошечный чиновник хочет, чтобы ему выказывали почтение. Местные на этом вообще помешаны. Ты прав, они могли позвонить и просить, но нет. Покатайся по жаре, покажи, что ты уважаешь нас, а мы посмотрим. Ладно, нам пора.

Они уехали на микроавтобусе вместе с одним из ребят-охранников, худощавым и быстрым. Второй же, крепкий и молчаливый, остался с Рафаэлем. И три девушки, вольнонаёмные, все местные, но с именами, носящими след французской колонизации: Зизи, Розалин и Жаклин – знакомые по базе, бойкие, подхватывающие работу раньше, чем её попросишь сделать.

Охраннику было за сорок, плечистый, со спокойной тяжестью человека, который многое повидал. На нём была тропическая цифра, выгоревшая на солнце до мягких песочных оттенков.

– Бонапарт, – коротко представился он, и Рафаэль едва сдержался, чтобы не рассмеяться.

Учительница, которая назвалась Джамилой, немного смущаясь, неожиданно указала пальцем на Рафаэля и спросила:

– Как вас зовут?

Он приложил ладонь к груди:

– Рафаэль.

– Очень приятно познакомиться, – произнесла она и произнесла, показывая пальцем на парней: – Алитер, Апи и Мехди.

Потом на девушек, которые моментально вспыхнули румянцем:

– Нонни, Себила.

Обе засмеялись украдкой, глядя на Рафаэля широко раскрытыми, искрящимися глазами, будто он был редкой птицей из сказок догонов.

– Джамила, – она тронула себя за грудь, подтверждая имя.

– А это Бонапарт, – сказал Рафаэль, указывая на охранника.

Тот улыбнулся, поднял руку:

– Приветствую.

Ранее они договорились: охранник всё время держит под контролем периметр, смотрит по сторонам – на всякий случай. Здесь слишком многое могло измениться за полминуты. Потому автомат у него висел на груди, и руки были готовы мгновенно открыть огонь.

Девушки с базы быстро нашли с учительницами общий язык. Защебетали, стали знакомиться, и местные слушали их с тем же живым интересом, с каким слушают редкие истории у вечернего костра. Видно, новостей здесь мало, а девушки с русской базы могли рассказать много всякого необычного.

Рафаэль откинул борт «Рено» и поднял тент, чтобы начать разгрузку. После этого парни взялись выносить и укладывать в здании школы припасы. Сам испанец в это время подошёл к Джамиле, которая стояла чуть в стороне, внимательно следя за каждым движением своих подчинённых. Он стал вспоминать французский – забытый, рассыпчатый, как песок в ладонях.

– Montrez… où habiter… où mettre l'équipement? – выговорил он медленно, словно подбирал ноты к старой песне, которую помнил с детства, но уже основательно забыл.

Джамила нахмурилась, вслушиваясь в его слова, будто пыталась распутать клубок. Но стоило Рафаэлю показать на ящики с медикаментами и питанием, как её лицо просветлело, и она энергично кивнула.

– Вы хотите узнать, где всё это можно разместить, и где вы будете жить? – спросила она по-английски.

– Да, точно, простите мой французский, – улыбнулся испанец.

– Сейчас всё выгрузят, и я вам обязательно покажу.

В этот момент произошло нечто неожиданное. Будто кто-то подал невидимый сигнал, и со всех сторон появились дети – от малышей в пыльных шортиках до долговязых подростков. Они будто выросли из земли, из красновато-коричневой малийской глины, из раскалённого ветра. Обступили грузовик плотным кольцом, смеялись, тянули руки, что-то болтали на бамбара. Для них машина и столько много «тубабу» – белых – было чистой диковиной. Глаза блестели восторгом.

Джамила что-то сказала, потом, улыбнувшись, перевела:

– Им очень интересно. Они никогда не видели столько иностранцев сразу. Обычно только французов, и то проездом. А тут – русские. И вы работаете вместе с местными учителями. Для них это праздник, событие.

Рафаэль почувствовал, как напряжение внутри медленно растворяется, будто в нём что-то щёлкнуло и отпустило. В глазах детей не было опаски или страха – только неизбывная, живая радость. Джамила сделала лёгкий приглашающий жест. Её улыбка была усталой, но доброй – такой, какая остаётся на лицах людей, привыкших заботиться о других. Рафаэль последовал за ней.

Внутри классов царила тишина. Высокие потолки, стены с выцветшими следами старых рисунков, почти полностью вынесенная мебель. Солнечный свет струился через плёнку на окнах, ложась тусклыми полосами на тщательно подметённый пол. Пахло пылью и чем-то ещё – как будто надеждой, что эта миссия принесёт местным хоть тень облегчения. В этой пустоте Креспо впервые за день почувствовал спокойствие.

Рафаэль выбрал комнату для себя и охранников – небольшую, с окном на выжженную солнцем спортплощадку, где ветер негромко шуршал по гравию, гоняя редкие сухие листья, будто лениво перекладывал их с места на место.

Через узкий коридор находилась большая классная комната, которую Джамила предоставила женщинам. Девушки – Зизи и Розалин – заняли её, словно возвращались туда не впервые: ловко, без суеты разложили свои скромные тюки, аккуратно поставили пластиковые миски в угол, перекинулись быстрыми фразами на своём наречии. Их лёгкий, звонкий смех эхом катился по пустым коридорам, оживляя мёртвую тишину опустевшей школы, словно возвращая ей дыхание.

Ещё две большие комнаты Джамила отвела под медикаменты, пайки и ящики с бутилированной водой. Самое просторное помещение – с рядами длинных деревянных скамеек вдоль стен, двумя широкими столами и высоким потолком, где воздух казался чуть прохладнее (про себя Рафаэль прозвал его «актовым залом»), – он решил назначить процедурной. Там и будет их маленький «госпиталь», опорный пункт, место, где они будут трудиться, принимая пациентов.

Рафаэль достал чёрный маркер и, прислонив к дверям листы бумаги, крупно и твёрдо написал номера от одного до пяти. «Вот почти и готова местная поликлиника, – иронично подумал он. – Сейчас первыми набегут старушки и станут выяснять, кто за кем в очереди, а потом жаловаться по полчаса на всё подряд».