Африканский корпус. Наследие

Глава 1

Самолет Ил-76, тяжело дыша турбинами, коснулся раскаленной бетонной полосы аэродрома «Тессалит». От удара шасси о землю по корпусу прошла дрожь, словно гигантская металлическая птица не хотела опускаться в эту страшную африканскую жару. Лопасти начали замедлять ход, поднимая в воздух тучи рыжей пыли, которая тут же осела на заполненные камнями металлические бочки, обозначающие границы взлётно-посадочной полосы, протянутую по периметру сетку рабица, а также сморщенные лица встречающих, стоящих около бронированных автомашин.

Командир местной базы Африканского корпуса полковник Митрофан Петрович Ковалёв стоял у края полосы, заложив руки за спину. Его песчаной расцветки камуфляж безупречно выглажен, несмотря на сорокаградусную жару. Рядом, чуть позади и левее, переминался с ноги на ногу боец, чья должность когда-то давным-давно называлась «денщик». Ему предстояло забрать личные вещи гостя, ради которого, собственно, и прибыло сюда командование базы. Метрах в пяти, прикрываясь от солнца разноцветным платком, стояла переводчица Хадиджа.

Когда самолёт остановился напротив, она поправила платок на голове и прищурилась. Африканка не любила встречать новых людей. Каждый незнакомый человек на базе означал новые проблемы или требования, к которым предстояло привыкать, поскольку должность у нее была невысокой. Ну что такое переводчица? Слушай, что было сказано одним человеком, и, когда говоришь на другом языке, постарайся, чтобы второй понял. А благодарности за это никакой. За исключением разве что зарплаты. Она была единственным, что радовало Хадиджу. По крайней мере, у нее имелась возможность откладывать на будущее двух сыновей. О своем она и не помышляла: отъезд хирурга Рафаэля Креспо оставил глубокую кровоточащую рану на сердце молодой женщины.

Но этот рейс был особенным. Фонд Валерии Артамоновой присылал человека, претендующего на должность не простого хирурга, а главного врача, поскольку предыдущий, Николай Харитонов, получил повышение и улетел в Бамако. Вместе с Испанцем, но об этом девушке думать не хотелось. Потому Хадиджа хотя и с грустью в больших карих глазах, но и глубоко спрятанной надеждой смотрела на аппарель Ил-76, которая медленно опускалась на раскалённый бетон.

Наконец огромный транспортник раскрыл своё тёмное, прохладное нутро. Сначала вниз по рампе, сопровождаемые сотрудниками Фонда, спустились контейнеры с маркировкой «Медицинское оборудование», а затем появился Он. Встречающие смотрели на него во все глаза, пытаясь заранее определить, что за фрукт им достался в качестве нового главного врача госпиталя и всей базы, если уж на то пошло.

Некий мужчина сошел на бетон легко, почти грациозно. Высокий, около метра восьмидесяти сантиметров, худощавый, в льняном костюме цвета слоновой кости и тряпичных туфлях. Он показался здесь чужеродным элементом, редким цветком посреди выжженной земли. В одной руке держал потёртый объёмный кожаный саквояж, в другой – современный планшет с экраном около десяти дюймов. На его лице не было ни страха, ни высокомерия – только спокойная, внимательная сосредоточенность того, кто привык оценивать обстановку за считанные минуты. Встречающие рассматривали его, не в силах понять: тот ли это человек, о котором сообщили ранее, или всё-таки они ошиблись? Как-то странновато выглядел этот господин для окружающей местности: напоминал туриста, который пожелал увидеть здешнее захолустье, а потом быстренько свалить отсюда в закат, потому что ни СПА, ни бассейна, ни бара с прохладительными напитками…

Первым навстречу незнакомцу шагнул полковник Ковалёв. Его лицо оставалось каменным, но глаза внимательно сканировали прибывшего. Сопровождающие вдруг поняли, что Митрофан Петрович опознал прибывшего. Он вскинул руку к форменной кепке.

– Здравия желаю! – голос командира базы прозвучал четко, перекрывая затихающий гул двигателей. – Полковник Ковалёв.

Мужчина остановился в двух шагах от него, улыбнулся – тепло, открыто, и протянул руку для рукопожатия.

– Добрый день. Разрешите представиться, мсье полковник, – сказал он с французским акцентом. – Эмиль Луи Жермен Давид де Дюваль. Весьма рад нашему знакомству.

Рукопожатие было крепким, но недолгим. Прибывший тут же добавил, понизив голос:

– Митрофан Петрович, передаю вам сердечный привет от Валерии Артамоновой и Рафаэля Креспо.

– Так вы с ними знакомы? – по-простецки спросил полковник.

– Я имел честь некоторое время работать с Рафаэлем в клинике Земского. Правда, это происходило весьма непродолжительное время. У меня там было нечто вроде стажировки. Но я общался позже с сеньором Креспо, и он сказал, что вы тот самый человек, на котором держится вся эта база и, более того, весь северо-восток этой страны.

Выражение лица Ковалёва изменилось. Едва заметно. Упоминание Испанца, которого здесь уважали (а некоторые даже любили), смягчило атмосферу встречи.

– Рафаэль… – протянул полковник. – Я вам так скажу, мсье Дюваль, это прекрасный человек и отменный хирург, спасший здесь, на африканской земле, немало жизней. Причем говорю не только о военных, но и гражданских. При первой же возможности прошу вас передать наш пламенный привет.

– Обязательно передам, – Эмиль слегка наклонил голову. – И отдельная благодарность советнику Ветру. Именно он связался со мной от имени фонда госпожи Артамоновой. Я знаю, какие высокие стандарты здесь приняты, и готов им соответствовать.

Услышав позывной «Ветер», Ковалёв едва заметно склонил голову. Советник был фигурой загадочной, появлявшейся и исчезавшей, как призрак, но его решения никогда не обсуждались. Если он рекомендовал этого француза, значит, у него были на то веские причины, сомневаться в которых не приходилось.

– Идемте, мсье Дюваль, – полковник развернулся, показывая направление жестом головы. – Госпиталь сам себя не покажет. Кстати, разрешите вам представить, – он показал в сторону африканки в цветастом платке. – Это Хадиджа, наш переводчица и медсестра. Женщина чрезвычайно разносторонне развитая и очень умная. Прошу любить и жаловать. Она поможет вам освоиться и заодно решить любые бытовые вопросы.

Африканка приблизилась. Она двигалась плавно, с достоинством, которое редко встретишь у молодых девушек в таких местах. Ее темные глаза встретились со взглядом француза. Дюваль пожал ей руку. Его пальцы были прохладными и сухими.

– Простите, как мне вас величать, мадам или мадемуазель?

– Мадам, – ответила Хадиджа, потупив взор.

– Мадам, – сказал француз с ноткой разочарования, поскольку это означало, как минимум, что женщина была замужем, а у этого чаще всего имеются последствия в виде спиногрызов. Но он тут же перестроился, и в его голосе прозвучала искренняя теплота. – Рафаэль рассказывал мне о вас. Говорил, что если я когда-нибудь окажусь здесь, первое, что нужно сделать, – это попросить вас заварить ваш знаменитый чай с мятой и кардамоном. Он уверял, что ничего подобного не пробовал за всю свою жизнь.

Переводчица замерла. Ее рука слегка дрогнула в его ладони. Имя Рафаэля прозвучало как ключ, открывающий дверь в комнату, которую она тщательно запирала последние месяцы. Молодая женщина отвела взгляд, глядя куда-то за плечо прибывшего, на раскаленный горизонт. Щеки покрыл легкий румянец.

– Рафаэль... – тихо произнесла она. В этом слове было столько скрытой боли, что Эмиль инстинктивно понял: это не просто воспоминание о коллеге. Тут скрывается нечто большее.

Африканка печально вздохнула, коротко и глубоко.

– Да, мсье Дюваль, – ответила она, возвращая взгляд на его лицо. Теперь в её глазах читалось не только любопытство, но и осторожная оценка. – Я заварю вам чай. Если вы подождете до вечера. Сейчас у нас много работы.

– Разумеется, мадам, – мягко ответил Эмиль, отпуская её руку. – Я никуда не тороплюсь.

Полковник Ковалёв, который уже прошел несколько метров, оглянулся и нахмурился:

– Месье Дюваль, вы идете? Время не ждет.

– Иду, господин полковник, иду, – отозвался француз, подхватывая свой саквояж.

Он зашагал следом за Митрофаном Петровичем, ступая по раскаленному бетону в своих легких туфлях так уверенно, будто шел по паркету собственной гостиной. Но перед тем как сесть в «Тигр», бросил быстрый взгляд через плечо. Хадиджа шла следом, на ее губах блуждала грустная, едва уловимая улыбка.

«Тигр» – бронированный внедорожник песочного цвета с затемненными стеклами – ждал у края полосы, работая на холостых. Дюваль положил саквояж на заднее сиденье и, не дожидаясь, пока денщик откроет ему дверь, сам ловко забрался в салон. Полковник Ковалёв устроился рядом с водителем и кивнул.

Машина быстро поехала по направлению к базе. Дюваль смотрел в окно, и его глаза впитывали каждую деталь. Он видел всё: и то, как аккуратно уложены мешки с песком вокруг бывшего здания диспетчерской, и то, что на ней часовой держит автомат с немного усталой небрежностью, и большой ангар, около которого стояли и разговаривали о чём-то люди в комбинезонах – судя по всему, лётчики или механики.

– База у нас небольшая, – сказал полковник, не оборачиваясь. – Но вы совершенно правы, господин Дюваль…

– Простите, можно просто Эмиль.

– Да, разумеется. Так вот, вы совершенно правы. Наше присутствие здесь – это гарантия безопасности всего севера восточного региона этой страны. К сожалению, мы испытываем некоторый недостаток в живой силе. Я сейчас говорю не о бойцах Корпуса, а о военнослужащих местной армии. Дело в том, что мы находимся на большом отдалении от столицы, поэтому пополнение сюда доставляют редко. Но все компенсируется офицером – опытным, умным, дальновидным, который командует здешним подразделением. Это командир М’Гона. Я позже вас с ним познакомлю.

– Хорошо, – Эмиль слегка наклонил голову. – А как обстановка с безопасностью?

Ковалёв усмехнулся в усы:

– Месье Дюваль, если бы обстановка была спокойной, то не было бы и необходимости в нашем здесь присутствии. Достаточно было бы иметь полицейский участок. Точно так же, как это происходит в любой спокойной стране мира.

Дюваль тоже усмехнулся, но промолчал. Он уже знал, что эта база – не курорт. Иначе Рафаэль не говорил бы о ней с такой странной смесью гордости и усталости.

Внедорожник проехал по городку и остановился у ворот рядом с большой трёхэтажной бетонной коробкой. Рядом с преградой располагался толстый африканец в форме охранника, лениво обмахивавшийся картонкой. Когда машина подъехала, он резво поднялся, козырнул сидящему впереди Ковалеву, а потом поспешно открыл створку ворот, пропуская «Тигр» внутрь. После проводил взглядом Дюваля. В его взоре читалось ничем не прикрытое любопытство.

– Это Бонапарт, – бросил Ковалёв, выходя из машины. – Охранник госпиталя.

Дюваль замер на полуслове. Он посмотрел на полковника, потом на охранника, и на его губах заиграла едва заметная усмешка.

– Прошу прощения, мсье полковник, вы сказали... Бонапарт? Я не ослышался?

– Ну да, – Митрофан Петрович пожал плечами. – Такое вот имя. Местные любят давать себе громкие имена. Говорят, его папаша был поклонником французского императора. Только не знал, что Бонапарт – это фамилия.

Тем временем охранник быстро закрыл ворота и подбежал к машине, вытянувшись перед ней со стороны пассажирской двери.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – сказал он по-русски почти без акцента.

– Здоров! – ответил Митрофан Петрович, выбираясь из внедорожника и пожимая охраннику руку. – Как обстановка?

– Всё в полном порядке.

– Вот, Бонапарт, познакомься, твой новый руководитель, начальник госпиталя и главный врач – мсье Эмиль Дюваль.

При упоминании слова «месье» по лицу африканца проскользнула тень. Тем не менее, он постарался не показывать свое удивление, подошел к французу, протянул ему руку.

– Добро пожаловать, мсье доктор.

Дюваль ответил с иронией:

– Мсье Бонапарт, для меня великая честь. Надеюсь, вы не потребуете, чтобы я целовал вашу руку, как сюзерен своему монарху?

Охранник смутился.

– Нет, не надо, – и поспешил вернуться на свой пост.

Внутри госпиталя было прохладнее, но всё равно душно. Сплит-системы, недавно привезённые и установленные, гудели, пытаясь справиться с африканской жарой, но давалось им это с трудом. Дюваль прошел по коридору, внимательно осматриваясь. Стены были чистыми, пол старательно вымыт, но кое-где краска уже облезала, а в углах потолка виднелась паутина. Здание было не слишком старым, но требовало внимания.

В ординаторской Дюваля встретили две медсестры – молодые африканки в белых халатах, с аккуратно убранными волосами. Они встали при появлении гостей.

– Здравствуйте, девушки!

– Здравия желаем, Митрофан Петрович! – акцент в их речи проявился намного сильнее, чем у Бонапарта.

– Соберите-ка в зале для совещаний всех сотрудников госпиталя.

Девушки, бросая на француза заинтересованные взгляды, поспешно удалились.

– Может быть, не стоит так церемониально меня приветствовать? – поинтересовался Эмиль.

– Церемонии не будет. Я просто представлю вас вашим подчиненным, – просто ответил Ковалев.

– Что ж, раз надо, значит надо, так ведь у вас говорят?

– А как говорят у вас?

– «Si c’est à faire, on le fait», то есть «Если надо сделать – делаем».

Полковник кивнул.

Глава 2

Зал для совещаний находился в торце длинного коридора, сразу за ординаторской, и представлял собой вытянутую комнату с тремя окнами, затянутыми мелкой москитной сеткой. Сквозь сетку просачивался вечерний воздух – тяжёлый, нагретый за день бетонными стенами, с кисловатым цветочным запахом, который шёл откуда-то из-за периметра. Здесь цвело что-то невысокое, жёлтое, и остальные аромат этот давно перестали замечать, он стал частью базы, как пыль и гудение кондиционеров.

Стол был из крашеной фанеры, стулья – пластиковые, разноцветные, из тех, что ставят на летних террасах, – зелёные, жёлтые, с отколотыми спинками. На стене висели два плаката: один с правилами асептики, пожелтевший от времени, другой с картой провинции Кидаль.

Полковник Ковалёв вошёл первым, прошёл к столу и сел во главе него. Привычка. Он оглядел комнату, кивнул Дювалю на место справа от себя, потом махнул рукой вошедшим. Француз, войдя, остановился в дверях. Ему было неловко. Он привык, что врачей представляют иначе – без зала, без стульев, в коридоре, где все заняты и кивают на ходу, где представление – это два слова: «Это Эмиль, наш новый доктор». Здесь же получалось нечто вроде публичного собрания, которых хирург всегда опасался, и потому почувствовал, как под льняной рубашкой проступает пот.

В комнату вошли по одному, не спеша, как входят люди, которые знают, что их ждут, и не боятся опоздать на минуту.

Первой вошла Зизи – невысокая и подвижная, лет двадцати, смуглая, с тугими косами, уложенными вокруг головы венцом. Халат на ней был выглажен так, что складка на рукаве держалась, будто её нарисовали, а не получилось от глажки. Она прошла к столу, села прямо, положила руки перед собой, сложенные одну на другую, и посмотрела на Дюваля – прямо, не мигая. За ней вошли Розалин и Жаклин. Розалин – постарше, с коротко остриженными волосами и крошечной серьгой в левой ноздре. Жаклин – полноватая, медлительная, с тяжёлым взглядом исподлобья. Они сели рядом.

Последними вошли санитарки – Амината, Кадиту и Бурама. Все три в песочном российском камуфляже на размер больше, с подвёрнутыми рукавами. Они были молодые, лет по двадцать – двадцать пять, и держались робко, прижимаясь друг к другу. Амината – самая высокая, с длинной шеей и умными глазами. Кадиту – круглолицая, с ямочками на щеках. Бурама – самая маленькая, и худенькая, похожая больше на подростка. Они уселись у стены и сразу начали перешептываться на бамбара – быстро, глотая окончания, и каждая, стоило Дювалю повернуть голову в их сторону, делала вид, что шепчется о другом, о совсем постороннем, хотя по бросаемым на француза взглядам и так было понятно, кого обсуждают.

Хадиджа вошла последней из африканок. Она прошла тихо, села у стены, справа от двери, и положила на колени блокнот. Не перешептывалась и не отводила глаз. Смотрела на Дюваля спокойно. Следом за ней вошли ещё несколько человек: восемь докторов разной квалификации, а также полноватый и лысоватый человек в форме офицера, – французу ещё предстояло узнать, что это начальник госпиталя Миллер, а также худощавый и непоседливый мужчина среднего роста лет примерно тридцати пяти, – это был начальник пункта связи Андрон Богомазов.

Последними вошли и сели рядом с полковником двое: одного Дюваль сразу узнал – это был советник Ветер, со вторым – высоким крепким африканским офицером с неподвижным лицом и суровым взглядом, – ему ещё предстояло познакомиться.

Когда все заняли места, полковник постучал пальцем по фанере.

– Здравия желаю, товарищи, – сказал он. – Знакомьтесь. Представляю вам нашего нового главного врача. Мсье Эмиль Луи Жермен Давид де Дюваль. Прибыл сегодня из Москвы. Прошу любить и жаловать, – он говорил сухо, по-уставному, поскольку и сам не знал, что к этому можно добавить. По идее, следовало бы рассказать трудовую биографию новоприбывшего. Но Митрофан Петрович понимал, что в данных обстоятельствах с этим лучше повременить.

Дюваль встал. Ему было неудобно – он привык к иным представлениям, по-простому. Здесь же получалось нечто торжественное.

– Добрый вечер, мадам и месье, – сказал он, и голос его немного дрожал. – Меня зовут Эмиль Дюваль. Я прилетел сегодня, буду вашим главным врачом. По специальности хирург общей практики. Очень надеюсь, что мы быстро найдём общий язык, потому что жизнь короткая, а работы много, – он улыбнулся – тепло, открыто, как умел.

Никто не сделал того же в ответ. Зизи смотрела прямо, часто моргая. Розалин отвела взгляд в сторону окна. Жаклин глядела немного исподлобья, по-хозяйски, как смотрят на вещь, которую принесли без спроса и неизвестно зачем. Санитарки в углу перестали шептаться и замерли, и только Бурама продолжала перебирать край полотенца в руках – туда-сюда, туда-сюда. Хадиджа встретилась с ним взглядом – и медленно опустила глаза в пол. Ничего не сказала.

Дюваль закончил говорить, сделал паузу – ждал, что кто-нибудь скажет «добро пожаловать» или хотя бы просто шевельнётся. Все оставались неподвижными. Тишина в комнате стала такой, что было слышно, как за окном стрекочет цикада, и как где-то далеко, на улице городка, лает собака.

– Что ж, – сказал полковник, и в его голосе прозвучало нетерпение. – Тогда по порядку. Попрошу каждого вставать и представляться.

Когда процедура была окончена, Ковалёв кивнул, встал, положил ладонь на стол.

– Теперь, мсье Дюваль, прошу обратить особое внимание на этих двух людей, – он показал на сидящих слева и справа от него. – Командир местного подразделения малийской армии М’Гона. А это советник Ветер, который решает здесь вопросы стратегического планирования, разведки и тому подобное, вдаваться в подробности не буду.

– Очень приятно, господа, – сказал француз.

Сидящие около Ковалева ему кивнули, ни слова не произнеся.

– Ну вот. Мсье Дюваль, это ваш коллектив. Не могу оценивать его с точки зрения медицины, сделать это предстоит вам. Скажу лишь так. Доктора, присланные фондом Валерии Артамоновой, показали свой высочайший профессионализм. Специалисты из числа военнослужащих АК, в лице эпидемиолога Надежды Шитовой и терапевта Серго Джакели, также люди очень опытные и высококлассные. Что касается самого госпиталя, особенностей работы и всего прочего, ознакомитесь с этими сами в процессе трудовой деятельности.

Он посмотрел на Дюваля.

– Вопросы есть?

– Нет, – сказал Дюваль. – Спасибо, Митрофан Петрович.

– Тогда всё, – сказал командир базы. – Мсье Дюваль, оставляю вас на попечение начальника госпиталя старшего прапорщика Миллера. Вот, знакомьтесь.

К ним подошёл тот самый полноватый лысоватый мужчина с гладко выбритым лицом, протянул руку и без улыбки сказал:

– Яков Борисович.

Француз пожал его ладонь:

– Эмиль Дюваль.

– К вам можно обращаться, насколько я понимаю, без отчества? – поинтересовался Миллер.

– Да.

– Хорошо, я запомню.

Ковалёв кивнул и, забрав с собой Ветра и М’Гона, ушёл.

***

Госпиталь оказался в довольно приятном, нежели ожидал Дюваль, состоянии. Трёхэтажная бетонная коробка снаружи, внутри – длинные коридоры с кафельным полом, вымытыми так, что в них отражались лампы. Сплит-системы, недавно привезённые и установленные, гудели, пытаясь справиться с африканской жарой, и давалось им это с трудом. Миллер шёл впереди, не оборачиваясь, и показывал жестом – направо палата, налево перевязочная, прямо операционная.

– Тут у вас всё новое, – сказал он. – Фонд не пожадничал. Валерия Артамонова на медицине не экономит. За то время, что я тут работаю начальником, а до этого был просто каптенармусом, не случилось ни одной задержки по поставкам. Ни одной. Вы себе не представляете, как это редко.

Дюваль кивал, заглядывал в двери. Палаты – четыре, на шесть коек каждая, с новыми матрасами, с тумбочками у каждой койки, с кондиционером. Перевязочная – с двумя столами, с шкафами, забитыми бинтами и антисептиками. Лаборатория – с микроскопами. Рентген – новый стационарный, а имелся также передвижной, правда, его только доставили в том же самолёте, на котором летел француз, и пока не распаковали.

Всё было новое. Всё блестело. И Дюваль чувствовал, как внутри него поднимается то самое чувство, которое он знал с детства – радость от предстоящей хорошей работы, от того, что кто-то позаботился, подготовил, не поскупился. Но радоваться одному в этих коридорах было неловко.

– А персонал? – спросил он, стараясь, чтобы прозвучало деловито. – Как люди?

Миллер пожал плечами.

– Работают. Африканки большие умницы, старшая группа, так сказать, уже выучилась на медсестёр, младшая – на санитарок. Очень старательные, трудолюбивые. Они все оформлены у нас, как волонтёры, и только у Хадиджи есть контракт с Корпусом, поскольку она не только старшая медсестра, но и переводчик. В коллективе три хирурга: Семён Ардатов, Олег Буров и Марина Новикова. Педиатры Дмитрий Осин и Наталья Дубцова, здесь они весьма востребованы, поскольку у местного населения много детей. Есть офтальмолог Дарья Дементьева. Офицеров Корпуса из врачей двое – эпидемиолог Надежда Шитова (кстати, она супруга советника Ветра) и терапевт, он же у нас анестезиолог-реаниматолог Серго Джакели.

– Как настроение в коллективе?

Начальник госпиталя остановился, обернулся.

– Я вам так скажу, мсье Дюваль…

– Можно просто Эмиль.

– Дело в том, что вы должны понимать: здешние африканцы к вам, французам, относятся крайне негативно.

Дюваль посмотрел на него удивлённо:

– Я же только что приехал, еще никого обидеть не успел.

– Вы француз, – сказал Миллер, как будто это объясняло всё и не требовало продолжения. – Для местных жителей Франция – это не страна вина и сыра, ароматов и красот Парижа. Это страна, которая веками угнетала их предков, а после обретения так называемой независимости высасывала все ресурсы, не давая развиваться и держа на положении колонии. Французы для них – больная память. И вам, господин Дюваль, этого не изменить. Все что вы можете это доказать, что лично не являетесь потомком тех колонизаторов.

– Что же мне сделать? Публично извиниться перед ними за деяния моих соотечественников?

– Если извинитесь, станет только хуже. Тут это не работает. Просто хорошо трудитесь. Тогда, возможно, мнение лично к вам изменится.

Он развернулся и пошёл дальше, и Дюваль следом за ним в полном замешательстве. Он ведь и не представлял себе, что малийцы так тяжело расстались с Францией, которая ушла отсюда буквально несколько лет тому назад. Поэтому дал себе задание внимательно вникнуть в историю этой страны, чтобы понять, какие политические и национальные ветры здесь дуют. Об этом же, кстати, его перед отлетом сюда предупреждала глава Фонда Валерия Артамонова. Правда, тогда Эмиль решил, что она немного преувеличивает. Ну кто, в самом деле, может негативно относиться к французам? Они такие веселые, доброжелательные, радушные люди. В отличие от тех же чопорных англичан или немцев, не говоря уже о жестоких японцах или итальянцах с их бешеным темпераментом.

Дювалю еще предстояло расстаться с розовыми очками своего представления о том, как живет современная северная Африка.