Афганский тюльпан

Пролог. Наши дни

Михаил уже почти занял свою ступеньку, когда перед ним неожиданно возникла женщина. Просто появилась сбоку, положила руку на поручень и застыла. Он машинально отодвинулся, а потом в знак протеста обогнал даму и встал ниже на пару ступенек, почувствовав себя победителем. Ушибленная лодыжка, которую он щадил полдня, не простила таких трюков – заныла и запульсировала.

За спиной раздался громкий звук телефона соседки по эскалатору, а спустя пару секунд и её голос:

– Да, я успела, но там что-то кончилось… Я не очень поняла. Перенесли на субботу. Это, конечно, плохо, потому что каждый день сейчас на вес золота… Ну, ты сама понимаешь.

«Надо же, опоздала она», – подумал Филатов, ощутив лёгкое злорадство, и полуобернулся. Женщина уставилась в смартфон, чуть шевеля губами. Рассмотреть её в деталях было сложно, но выглядывающую из-под бордового платка чёрную чёлку, худое лицо, тонкие и злые губы он увидел. Она покачала головой, после чего прижала к экрану палец, коротко сказала: «Да в нашей медицине везде так!» и отпустила голосовое сообщение на волю.

Михаил отвернулся, переступил с ноги на ногу и едва не охнул от вспышки боли в колене. Кислородный концентратор мстил ему жестоко и неотвратимо…

Первый раз на вчерашнем дежурстве к пациенту Крыгину в гнойную хирургию его вызвали около шести вечера.

В дальнем конце коридора из открытой двери доносилась перебранка двух женских голосов. Один властно отчитывал, другой неумело защищался. Филатов медленно пошёл туда, надеясь понять из разговора, что происходит.

– Почему я никогда не могу найти вас на месте? Капельница закончилась – вас ищу! Обезболивающее уколоть – бегаю за вами! Перевязку сделать – а вы опять спрятались! А всё потому, что вы только и знаете, как ходить на перекуры да на кухню! Без конца курите и жрёте, курите и жрёте, а на больных вам плевать!

– Да не курю я…

– И не перебивайте меня! – голос переходил на ультразвук. Михаил остановился, пытаясь представить, кто там так вопит.

– Пять минут назад вы где были? Я просила найти дежурного хирурга. Нашли? Или опять чаи гоняли с санитарками? Я это просто так не оставлю, зарубите себе на носу!

– Вызвала, вызвала, – устало ответила медсестра. Филатов увидел, как она пятится в дверь палаты, держа лоток с использованным шприцем. – Придёт, куда денется. Вы поймите, хирург сейчас один на всю больницу, и дела могут быть…

Она краем глаза заметила стоящего рядом врача и развела руками.

– Какие могут быть дела? – вновь раздался крик. – Моему отцу плохо, очень плохо! Где ваш чёртов хирург? Звоните опять, звоните! Или я сама пойду его искать!

Михаил решил, что пора бы ему выйти на сцену и прекратить скандал.

– Чёртов хирург к вашим услугам, – отодвинув сестру за спину, он вошёл в дверь и рассмотрел возможное поле боя.

В шаге от него со сложенными на груди руками стояла и выжигала всё перед собой взглядом худая женщина, которая сразу напомнила матерей из детской хирургии в странных халатах с азиатскими геометрическими узорами, обмотанных поясом в два или три раза, с растрёпанной причёской и в стоптанных домашних тапочках с собачьими ушами. Только вместо куклы или игрушечного автомобильчика один из карманов сейчас оттягивал небольшой тонометр со свисающей наружу манжетой.

Судя по всему, хирург от выражения глаз крикуньи должен был превратиться в кучку пепла, но это у неё никак не получалось. И, похоже, ей стало стыдно, что слово «чёртов» было услышано, но она старательно не подавала вида. Лишь злобно кусала нижнюю губу и громко сопела.

Справа от незадачливой Горгоны на кровати лежал пациент. Головой к двери, лицом к стене, под одеялом до самых ушей. Филатов видел только его полностью лысую макушку. Вторая кровать вдоль противоположной стены была занята телефоном с проводными наушниками, книгой и большим пакетом с памперсами.

Всё это Михаил успел заметить за время короткого молчаливого противостояния. В палате все были живы. Кровь не хлестала до потолка, никто не хрипел, не хватал ртом воздух и не пытался умереть сию же секунду. Можно было приступать непосредственно к беседе.

– Меня зовут Михаил Андреевич, – представился он. – Я дежурный хирург. Кто вы такая и в чём причина вызова?

– Дежурный хирург – это человек, который дежурит! – громким, почти змеиным шёпотом прошипела собеседница, не стремясь отвечать на вопросы. – А не тот, которого надо с собаками искать.

– Как позвали, так и пришёл. На самом деле дежурить – это спать в больнице по ночам за деньги, – мрачно пошутил он. – Вы именно так дежурантов себе представляете? Сестра вам не солгала – я сейчас один на всю больницу хирург. У меня могли быть неотложные дела…

– Неотложные?! Какие ещё могут быть неотложные дела??? Смотрите!

Рывком вытащив из кармана халата тонометр, она подошла к отцу и неожиданно тихим и вкрадчивым голосом спросила:

– Папа… Папочка, можно я ещё раз?

В ответ – ни звука. Женщина аккуратно достала его левую руку из-под одеяла, натянула манжету и ткнула в кнопку прибора.

– Смотрите! – судя по интонации, в ней сейчас жили как минимум две личности – одна нежно и заботливо общалась с родителем, другая ненавидела всю медицину разом в лице Филатова. – У него давление восемьдесят на пятьдесят!

Хирург терпеливо ждал завершения серии из трёх контрольных измерений и только потом посмотрел на экран. Сто десять на семьдесят. Слегка прищурясь, он покосился на дочь пациента, словно рассчитывая на комментарии, но она молчала, не ожидая такого подвоха от техники и собственного отца.

– Ну и что? – спустя некоторое время выпалила она. – Перед вашим приходом было гораздо ниже! Пришли бы вы сразу…

Михаил отступил на шаг назад, в коридор. Увидев медсестру, попросил её провести замер обычным тонометром. Ещё через пару минут все в палате знали, что артериальное давление у Крыгина в относительном порядке.

Следом в ход пошёл пульсоксиметр. Небольшая тахикардия была вполне объяснима, а вот сатурация девяносто два не очень понравилась.

– Вы будете что-то делать или нет? Я сейчас пойду искать ваше начальство по всем этажам!

– Начальство, я уверен, давно дома, – ответил Филатов. – Мне кажется, мы не с того начали. Как вас зовут?

Вместо ответа раздался лишь скрип зубов.

– Люда меня зовут, – наконец выдавила она.

– А по батюшке?

– Петровна.

– Людмила Петровна, я сейчас изучу историю болезни вашего отца, посмотрю анализы и приму решение. Судя по всему, ничего угрожающего жизни в данный момент не происходит…

Оставив её наедине со своим недовольством, он ушёл в ординаторскую, включил там свет. На пустом столе две папки: одна огромная, с вываливающимися наружу историями болезни, вторая тонкая, с листами назначений; на диване подушка, книга и поверх неё – забытые очки в толстой оправе. Захотелось лечь, взять в руки чтиво и отключиться от всего происходящего хотя бы минут на десять.

Выбрав из папок документацию по Крыгину, хирург сел на давно продавленные пружины, ненадолго прикрыл глаза, потом вздохнул и сосредоточился на чтении.

Сразу выяснилось, что не всё в порядке по онкологическому анамнезу. Пара старых потрёпанных выписок из онкодиспансера сообщили Филатову, что пациент устал от химиотерапии и прекратил её. Не так уж и давно, но судя по общей картине, это не пошло ему на пользу.

– Эх, Людмила Петровна, – вздохнул врач. – Нечего мне тебе сказать в утешение.

Свернув историю в трубочку для многозначительности и постукивая получившимся снарядом по бедру, он вышел в коридор и услышал сумбурный монолог Людмилы. Она хотела дать отцу воды и одновременно справиться о его самочувствии, тот же неразборчиво бурчал в ответ. Михаил отвёл им минуту на разговоры, после чего зашёл в палату.

За время его отсутствия кое-что изменилось. Постель Людмилы оказалась заправлена, пакет с памперсами переложен на подоконник. Растрёпанные волосы женщина собрала в тугой хвост и стала казаться ещё более худой и замученной, но глаза остались прежними – она была готова ринуться в очередную атаку, требуя спасения того, кто сам отказался от лечения.

– Людмила Петровна, мы могли бы с вами выйти? – после небольшой паузы произнёс Филатов. Дочь посмотрела на махнувшего рукой и отвернувшегося отца, одёрнула халат и последовала за хирургом в коридор.

– Людмила Петровна, поскольку я не являюсь лечащим врачом вашего отца, то не очень представляю себе, насколько он и вы информированы о его заболевании.

Она молчала.

– С вами разговаривали о диагнозах? О планах и перспективах?

Короткий кивок.

– В каком объёме?

– Мне дали понять, что его состояние крайне тяжёлое, – выдавила она. – Что он может… Он может…

– Умереть, – договорил за неё Михаил.

– Да. Но ведь этого не случится.

– Случится, – не меняя интонации, возразил он. – Я вам скажу больше. Процесс уже идёт. У вашего отца слишком тяжёлые заболевания – и все вместе они практически не оставляют ему никаких шансов.

– Нет, – она продолжала отрицать бесспорное для хирурга и совершенно неочевидное для неё самой. – Ногу ампутировали. Это должно было помочь. Почему всё опять так плохо?

– Всё плохо стало не сейчас, – покачал он головой, не соглашаясь с её видением ситуации. – Всё плохо было уже давно. Ампутация не принесла сколько-нибудь значимого улучшения. Организм измучен химиотерапией. На этом фоне два перенесённых инфаркта лишь ухудшают ситуацию…

Людмила Петровна смотрела на него непонимающим взглядом. Из глаз у неё вытекли слезинки.

– Положите его в реанимацию, – вдруг попросила она, перебив хирурга. – Я понимаю, да. Он умирает, – она перешла на громкий шёпот, – но в реанимации ему помогут. Я знаю, я слышала. В реанимации – там ведь лучшие врачи. Самые-самые.

Она сделала быстрый шаг вперёд и схватила его за плечо. Михаил Андреевич не предполагал, что это может быть так больно. У женщины были длинные ногти, которыми она впилась ему чуть повыше локтя в руку и потянула на себя.

– Положите его в реанимацию. Там спасут. Там помогут. Он ведь столько всего сделал. Он помогал деньгами больным детям. Он спортивный центр открыл. Он на этой проклятой работе здоровья лишился, а ведь был сильный – спортсмен, биатлонист, мастер спорта!

Филатов как загипнотизированный слушал, не в силах освободиться от её неожиданно сильных пальцев.

– Положите его в реанимацию, – продолжила она свою мантру, чувствуя, что хирург не может вырваться. – Он ведь задыхается, а там ему дадут кислород. Я спрашивала, здесь нигде нет кислорода. Странная больница. Люди у вас тут задыхаются. Им дышать нечем.

Она внезапно замолчала и пристально посмотрела Михаилу в глаза. Он к тому времени смирился с тем, что на плече будет синяк.

– Вы когда-нибудь задыхались? – вдруг спросила Людмила Петровна. – Так, чтобы ртом воздух ловить.

– Нет. Но это не изменит ситуацию. У вашего отца нет показаний к нахождению в реанимации.

– Как нет? – она оттолкнула его и вновь превратилась в ту дьяволицу, что горящими глазами перемещала по палате предметы. – Почему?

– У него декомпенсация тяжёлых хронических заболеваний, в том числе онкологического, – попытался вспомнить правильную для таких случаев формулировку хирург. – Ему показано паллиативное лечение в общей палате стационара. Или даже дома, под патронажем.

– Вы с ума сошли? – женщина развела руки в стороны, апеллируя к стенам гнойной хирургии. – Дома?

Это было всё, что она услышала. «Запоминается последняя фраза». Теперь она будет думать, что их с отцом выгоняют домой.

– Нет, точно стоит обратиться к вашему начальству, – Людмила Петровна мгновенно трансформировалась из плачущей и скорбящей по ещё не умершему отцу дочери во властного функционера, готового подключать административный ресурс. – Хотя да, вы правы, они все уже дома. Тогда я напрямую обращусь в реанимацию. Где у вас реанимация? Я поняла, что вы не хотите ничего решать. Проку от вас нет никакого.

Она развернулась и пошла к выходу из отделения. Возле открытой двери палаты, где лежал отец, на мгновение остановилась, посмотрела туда, словно убеждаясь, что он ещё дышит, после чего вновь зашагала по коридору. Филатов понятия не имел, насколько быстро она найдёт нужный этаж, но решил, что препятствовать ей не будет. Возможно, реаниматолог подберёт другие слова и остановит этот танк в халате. Правда, особой надежды на это у Михаила не было.

Тем временем дьяволица завернула за угол, где начиналась лестница. Реанимация находилась этажом выше, но дверь в неё не была никак обозначена. Он постарался догнать Людмилу Петровну и пристроиться в паре шагов за спиной. Ему не приходил в голову ни один законный вариант прервать этот поход по больнице. Хватать её за руки, толкать, кричать – всё это только усугубило бы ситуацию.

Тем временем она с ходу толкнула дверь в реанимационный блок, решив, видимо, прочёсывать больницу досконально. Указаний на то, что это именно реанимация, нигде не было, но на двери напротив висела табличка «Старшая сестра», а чуть сбоку большого холла, в его дальнем конце – «Ординаторская».

Людмила Петровна дёрнула дверь безо всякого предварительного стука и вошла внутрь. Михаил почти вбежал следом за ней.

Дойдя до угла длинного встроенного шкафа, за которым скрывалась ординаторская, она на мгновение замерла, глядя перед собой, а потом моментально скрылась из вида. Хирург последовал тем же маршрутом и увидел, как она стоит на коленях у дивана, на котором спала Света Морозова.

– Возьмите моего папу! – почти крикнула Людмила Петровна. Света резко вздрогнула, села и затрепыхалась в одеяле как рыба, пойманная в сеть. Её испуганные глаза смотрели то на странную женщину, то на хирурга.

– Светлана Дмитриевна, я не знаю, как это прекратить, – развёл Михаил руками.

– Вы кто? – наконец заговорила напуганная Света. – Какого чёрта?! Кто вас сюда пустил?

Ей удалось выпутаться из одеяла. Она вскочила, нащупывая на полу кроксы.

– В гнойной хирургии у неё отец. Требует поместить его в реанимацию, – коротко объяснил ситуацию Филатов. – Решила сама к вам прийти. Остановить нереально.

– Так охрану вызовите! – крикнула Морозова. – Какая реанимация, какой отец! У меня мест нет, все койки и все аппараты заняты!

– Найдите! – вступила в разговор с новой идеей дьяволица. – Так не может быть! Найдите аппарат для моего папы… Он там задыхается!

– Что значит «найдите»? – Света сумела всё-таки нормально обуться, одёрнула рубаху, машинально взяла со стола ручку и сунула её в нагрудный карман. – Мне кого-то снять с аппарата ради вашего отца? У этого «кого-то» тоже, возможно, есть дочь, и она явно будет не в восторге. Драться предлагаете за аппараты? Михаил Андреевич, охрану вызовите, пусть проводят даму!

Морозова подошла к своему столу, вытащила из ящика электронную сигарету и всем видом дала понять, что сейчас пойдёт курить и не будет больше участвовать в разговоре. Людмила Петровна, видя такую решимость, не нашлась что ответить, и пропустила Свету к выходу.

Проходя мимо Михаила Андреевича, Света тихо спросила:

– В чём там проблема?

– Онкология, сепсис. Сатурация низковата.

– Так найдите ему концентратор.

Она ушла и закрыла за собой дверь. А Людмила Петровна услышала слово «концентратор».

– Я знаю, что это такое, – она подошла к хирургу. Тот благоразумно отступил, не дожидаясь, когда её ногти в очередной раз вопьются ему в руку. – Найдите концентратор, если у вас нет кислорода в отделении.

– В гнойной хирургии их нет. В реанимации – тоже нет, потому что здесь они не нужны. Остаётся терапия. Но как нам объяснили, почти всё, что было, передали по запросу в ковидные центры.

Надеяться, что там найдётся хотя бы один никому не нужный аппарат, он не стал, но нужно было показать хоть какую-то деятельность, и он сказал:

– Людмила Петровна, вы идите в палату к отцу, а я поднимусь в терапию и попытаюсь это решить. Не могу обещать со стопроцентной уверенностью – но вдруг.

Она посмотрела на него одновременно и с недоверием, и как на бога. Потом молча, опустив голову, пошла обратно в отделение. Михаил вздохнул, подумал, что нехорошо обещать невыполнимые вещи, но делать нечего – надо было сходить наверх и поспрашивать. Возможно, где-то в кладовке у них и найдётся какой-нибудь списанный агрегат.

В терапии никто ему с такой просьбой не обрадовался.

– Концентратор? – удивлённо подняла бровь медсестра на посту. – У нас несколько человек со своими лежат, а остальные уж как придётся. Один на всю палату. Как сатурация упадёт, так они кроватями меняются. Розетка в палате одна. Кто возле неё лежит, тот и дышит. Ладно, пойдёмте…

Они вошли в одну из дальних палат. С кроватей на них тоскливо взглянули четыре старичка лет под восемьдесят каждый. На одном из них была зелёная пластиковая маска, от которой трубочки уходили за спинку кровати. Оттуда раздавался ровный сильный шум.

Сестра указала в другой конец палаты.

– Вот там. Сломанный, кажется. Вроде работает, но через воду очень слабо, только литр в минуту. Дедушки на нём не вывозят. Если мимо воды воткнуть, будет около пяти литров. Но без увлажнения. Тоже долго не выдерживают. Годится?

Хирург вздохнул, потянул на себя концентратор и с удивлением обнаружил, что тот не едет.

– У него все колёсики отломаны, – пояснила медсестра. – Давно. Впрочем, как и у всех.

– Чудесно, – прокомментировал он и потянул ещё сильнее. Аппарат выполз из угла, оставляя на линолеуме светлые полосы. Колёсики-то отломались, но их крепления никуда не делись и сильно мешали процессу.

– Придётся нести, – покачал головой Михаил. – А он килограммов двадцать весит…

Он примерился к прибору, прикинул расстояние до лифта, который был в другом крыле этажа.

– Дверь подержите, – попросил он медсестру. Взялся за ручку, поднял обеими руками, прижав к правому бедру и, словно краб, полубоком двинулся в коридор. Деды проводили его детскими взглядами, в которых читалось полное непонимание происходящего.

По пути к лифту пришлось делать остановки. Концентратор оказался не особо тяжёлым, но очень неудобным в перемещении. Весь его корпус, все углы и выступы были сконструированы таким образом, чтобы никому и в голову не пришло нести его на руках. Несколько раз ударив им колено и лодыжку на правой ноге, хирург озверел и был уже готов волочить его по полу.

Затащив агрегат в холл отделения, Филатов увидел, как из палаты Крыгина вышла Света Морозова.

Михаил взялся снова за концентратор, но Света, подойдя к нему, покачала головой:

– Уже не надо.

Она достала из кармана пачку со стиками для электронной сигареты, покрутила её в руках и добавила:

– Пойду подышу отравой. Время смерти восемнадцать сорок. Это вам для истории болезни.

И она вышла на улицу, направляясь к беседке для курения. Филатов всё-таки снова вцепился в концентратор, словно прибор давал ему индульгенцию, и поволок его в палату. Он обещал принести аппарат – и он его принесёт.

В дверях он остановился. Людмила Петровна сидела на стульчике возле отца, спиной к хирургу, наклонившись вперёд и спрятав лицо в ладонях.

– Папочка, прости… Папочка, прости…

Михаил хотел тихо поставить свою добычу на пол, но вышло не очень удачно – в приборе что-то звякнуло, женщина вздрогнула и обернулась, совершенно потерянным взглядом посмотрев на Филатова. От её резко почерневшего лица больше не била наотмашь та энергия, с которой она боролась за здоровье отца, но и этого выражения глаз хватило, чтобы хирург сел на концентратор, словно его толкнули в грудь.

– Принесли? – спросила она. – Спасибо.

Михаил Андреевич пожал плечами. К нему подошла дежурная медсестра и прошептала:

– Надо челюсть подвязать… Ну и бирку…

Людмила Петровна не слышала, о чём идёт разговор, но примерно поняла его суть.

– Я сейчас уйду. Через три минуты, – попросила она у врача.

– Конечно, – тот встал и отошёл от двери, чтобы не видеть сцены прощания. Сестра, не отставая от него, тихо сказала:

– Она когда вернулась, то сразу опять начала давление измерять. Термометр у меня попросила. Он даже поругаться с ней хотел – утомила она его. А она: «Папочка, я им всем ещё покажу, как надо за больными ухаживать!» Достала просто с этим гражданином. Я тогда пришла ставить ему Транексам, а она опять: «Всё у вас медленно, всё без души, плевать вам на всех! Заторможенные какие-то, не спешите никуда, пусть все сдохнут!» Я молча старалась работать, мне по смене передали, что она всех ненавидит. Матом только не ругается, типа интеллигентка. И вот она бухтит, бухтит, даже толкнуть меня хотела, когда я мимо проходила за вторым флаконом. И тогда отец её вдруг как громко скажет: «Люда, твою мать! Заткнись! Заткнись, я тебя умоляю!»

Она замолчала, вспоминая, а потом добавила:

– Только он после этих слов сразу и умер. Как будто ждал всю жизнь, чтобы их сказать.

– Помолчите, – не дал ей договорить Михаил, потому что Людмила Петровна вышла из палаты с двумя пакетами.

– Я там памперсы оставила, – сказала она, подойдя к хирургу. – Может, кому ещё…

Он хотел сказать «спасибо», но не сумел.

– Тяжёлый? – неожиданно спросила она, кивнув на агрегат.

– Нормальный. Дотащил же.

– Ну да.

Она вздохнула и пошла к выходу.

Филатов вернулся в ординаторскую, слегка хромая на ушибленную ногу, лёг на диван и закрыл глаза. Он знал, что сейчас будет.

Он заснет и увидит тот самый сон, который преследует его с завидной регулярностью – по несколько раз в год с последнего курса института. Вот и сейчас, после смерти пациента, он был уверен, что всё повторится…

Девушка в тонком халатике стоит на подоконнике девятого этажа. Она держится одной рукой за раму и высовывается наружу из открытой створки. Взгляд её направлен куда-то вниз и в сторону, а Михаил находится чуть позади и не может сделать к ней ни шагу. Ноги словно вязнут в смоле, не давая даже шевельнуться.

Наконец девушка видит то, что высматривала, оборачивается с улыбкой, машет ему свободной рукой – и тут её нога соскальзывает вниз, она удивлённо вскрикивает и исчезает из виду. А он стоит и смотрит, заходясь в немом крике.

Она падала всегда. Он ничего не мог с этим сделать. Ни подойти, ни схватить, ни даже окликнуть. Улыбалась ему, махала рукой и шагала в пропасть вот уже двадцать пять лет…

Филатов вздрогнул и проснулся с колотящимся сердцем.

Больше его в ту ночь никуда не вызывали.

Эти воспоминания о вчерашнем дежурстве пролетели в голове очень быстро – ровно за то время, что он спускался на самую глубокую станцию московского метро «Парк Победы». Очнувшись от внутреннего диалога с дочерью умершего пациента, услышал, как женщина позади него прослушала сообщение, и оно начиналось с очень знакомого имени.

Имя моментально улетело вместе с ветром под потолок шахты, но что-то потревожило в памяти. Он когда-то произносил это имя. Сложно было поверить, что он сейчас обернётся и увидит того самого человека.

Михаил не придумал ничего лучше, как просто развернуться, чтобы посмотреть на неё в упор.

И когда их глаза встретились, эскалатор остановился.

Часть первая. Осколки

Я мозаику сложу из разбившихся зеркал,

Свой корабль снаряжу в дальний путь-воспоминанье…

Вячеслав Малежик – Мозаика

1. 1985 год

Слуха у Миши не было. Никакого. Никогда.

Ещё во втором классе мама нашла на столе записку: «Ушёл вступать в школьный хор». Для неё это звучало как попытка реализации мечты ребёнка, рвущегося на сцену, а для него была просто констатация факта. Мама просила всегда ставить её в известность, если он куда-то уходит – вот он и написал.

В кабинете музыки всех по очереди заставляли петь «Мишке весело». Филатову с учётом его имени стало смешно. Он хмыкнул, откашлялся и что-то прокричал. Учительница в ответ взяла очень громкий аккорд на пианино, широким жестом смахнула с клавиш звук в сторону мальчика и скомандовала:

– Следующий!

На этом его карьера в школьном хоре закончилась. Больше петь он не рвался, но в возрасте двенадцати лет опять решил прикоснуться к прекрасному – ему внезапно пришла в голову идея научиться играть на гитаре. Впрочем, элемент неожиданности здесь существовал только для мамы. Миша давно завидовал своему соседу Эдику, который вовсю шпарил на лестничной клетке Розенбаума и Высоцкого, хоть и был всего на пару лет старше.

Мама сходила в магазин и узнала, что инструмент стоит двадцать пять рублей. Цена была для зарплаты врача практически неподъёмной, но выручили бабушка с дедушкой. Правда, их пришлось убеждать, позвав с собой Эдика, который сумел внушить семье приятеля, что научит его играть – причём сделал это так, что даже сам Миша ему поверил. Деньги были извлечены из секретной копилки. На следующий день Филатов гордо нёс домой из музыкального магазина в прозрачном полиэтиленовом пакете новенькую шестиструнную тёмно-коричневую гитару.

Он видел, как на него смотрят прохожие – кто с уважением, кто с любопытством, но никто – никто! – не оставался равнодушным. Временами он задевал пакет коленом, струны издавали сдавленный стон и успокаивались, соприкасаясь с полиэтиленом. Миша держал покупку за гриф ближе к корпусу, и хотя она была для него тяжеловата, делал вид, что ноша эта ему привычна.

Дома он поставил её на диван и долго смотрел, представляя себя на сцене. Жутко не хватало гитарного ремня – хотелось сразу повесить инструмент на шею и взять какие-нибудь не самые сложные аккорды. Плюс к этому обнаружился жуткий недостаток – издалека были видны отпечатки пальцев. Филатов попробовал вытирать их рукавом, потом полотенцем – и нашёл в полумраке внутренностей удивившую его большую бумажную наклейку «Магнитогорская фабрика пианино». Немного изучив историю предмета, он понял, что и гитара, и пианино – струнные, только первый инструмент клавишный, а второй – щипковый. Наверное, этот факт позволял делать их на одной фабрике, но когда Миша прочитал об этом на этикетке, его решительность научиться играть немного поколебалась, и почти совсем исчезла от воспоминания о школьной учительнице музыки, которая после набора детей в хор никогда не ставила ему оценки выше тройки,

Ближе к вечеру пришёл Эдик. Мама уже вернулась с работы и смотрела, во что превратились двадцать пять рублей. Кажется, она уже тогда знала всё о перспективах своего сына в мире музыки, но виду не подала.

Приятель притащил свой исцарапанный инструмент странного желтоватого цвета. На верхней деке, сразу за подставкой, красовалась большая переводная картинка, на которой примерно по пояс была изображена женщина – в одежде! – со странной причёской в виде большой шишки. Между струнами в районе колков Эдик засунул несколько медиаторов разного цвета. Сразу было видно – профессионал.

Взяв Мишину гитару в руки, он откинулся на диване так, словно собирался сейчас закурить и спеть «Мурку».

– Отличный инструмент, – погладив его изгибы, он добавил новых отпечатков на только что оттёртую от них поверхность. – Отличный. Настроил?

Вопрос для Филатова был неожиданным. Он, конечно, понимал, что не всё так просто, но о настройке особо не задумывался, хоть и наблюдал пару раз, как Эдик, сидя на подоконнике в подъезде, что-то с задумчивым видом крутит на грифе и ковыряет ногтем струны – процесс не выглядел сложным, но требовал первой демонстрации.

– Я думал, ты покажешь. А дальше я сам.

– Разумно, – ответил Эдик. Так говорил его отец, когда подходил с бутылкой пива к лавочке, где играл сын, слушал пару песен Владимира Семёновича, почему-то произносил: «Разумно», словно хваля автора за мысли в тексте, даже если песня была смешная и дурацкая. Эдик, естественно, перенял манеру отца – но его «Разумно» сейчас было гораздо более к месту. Сменив расслабленную позу на деловую, он потренькал пальцами по струнам, поморщился и посмотрел на Мишу:

– Неси листочек и ручку. Так не запомнишь. Я тебе немного теории продиктую.

Филатов поднял взгляд на вошедшую в комнату и сделавшую вид, будто просто так зашла, убедиться, что все живы-здоровы и никто не хочет есть, маму, обошёл её и, вернувшись с тетрадкой и ручкой, сел напротив Эдика на пол и приготовился записывать.

– Значит, так, – начал тот, звякнув самой тонкой струной. – Струна первая, она же Ми. Нота такая – ми. Знаешь ноты?

«Мишке весело», – прозвучало тут же в голове. Он кивнул, но как-то неуверенно.

– Фигня, выучишь, – махнул рукой друг. – Настраиваем первую струну на «ми».

Он быстро несколько раз зацепил её ногтем, что-то заныл под нос и подкрутил колок. Звук отчётливо изменился.

– Кстати, – отвлёкшись на мгновение, посмотрел на юного гитариста Эдик. – Запиши, что она ещё называется буквой Е. Это для аккордов надо.

Вторая струна оказалась нотой «си» и буквой «Аш».

– Русская Эн, – когда ученик не понял, уточнил Эдик. – Смотри, здесь просто. Зажимаешь вторую на пятом ладу – и она звучит как первая. То есть должна так звучать. Слышишь?

И он продемонстрировал этот приём. Мише показалось, что звучат они похоже, но Эдик скривился и начал накручивать колок второй струны. Ещё одна проба, ещё… Для Филатова всё было одинаково, приятель же находил в этом разницу.

Третью он настроил на «соль» по второй, прижав её на четвёртом ладу – и так далее. Процесс для Миши был, с одной стороны, открыт и прост, с другой – совершенно непонятен. Однако на вопрос «Всё ясно?» он кивнул, соглашаясь. В тетрадку всё записал – какой лад где зажимать, как струна называется и какую ноту даёт.

– А «Смоук он зе Вотэ» у Дип Пёрпл слышал? – закончив с настройкой, спросил приятель. Миша, конечно же, не слышал. Магнитофон у него был, но включала на нём мама в основном Пугачёву и «Песняров». – Там всё гитарное вступление – на открытых струнах, прикинь?

Он сделал многозначительное лицо, словно сообщил страшную тайну. Филатов пожал плечами, но выражение «открытые струны» запомнил и на всякий случай сказал:

– Нифига себе. Круто.

– А ты как думал, – Эдик поковырял в зубах медиатором. – А теперь ты будешь учить «Кузнечика». До Дип Пёрпл тебе ещё далековато.

– «Кузнечика»? – Миша плохо представлял план развития его музыкального образования.

– Что-то не нравится? В музыкальной школе ты не учился, нот не знаешь, сольфеджио не читал. Так что «Кузнечик» – это ещё нормально.

Сам Эдик тоже школу не посещал и ни о каком сольфеджио не слышал. Ему просто нравилось это слово. Произнося его, он представлял большую, толстую и обязательно пыльную книгу, поэтому в его понимании сольфеджио надо было именно читать. Напустив для важности туману, он ещё больше вырос в глазах друга – и примерно на столько же отодвинул возможность научиться играть хотя бы «так же, как Эдик».

Каждый взял свою гитару. Ученик машинально пытался копировать позы и движения наставника, размял пальцы и внимательно посмотрел на Эдика.

– «Кузнечик» играется на первой струне, – услышал он. – Вот так.

И Эдик, ловко перебирая пальцами, извлёк из инструмента нужные звуки. Филатов заметил, что у друга были длинные, не слишком ровные и грязные ногти – но цеплять ими струны было очень удобно, даже медиатор не требовался.

– Повторишь?

Миша не смог. Он даже половины не запомнил.

Наставник медленно стал показывать, ученик копировал. Через несколько прижатий струны он почувствовал, что подушечка среднего пальца, которым он давил, сильно заныла и потребовала отдыха. Помахал в воздухе рукой, давая ей передышку.

– Болит? – усмехнулся Эдик. – У меня первые два месяца так болело! Я пока аккорды брать учился, аж до крови всё стирал. Честно. Вот смотри!

Он протянул к нему руки ладонями вверх. Во взгляде читалось: «Ты потрогай!» Филатов потрогал кончики его пальцев, потом для сравнения своих. Прикусил губу то ли от зависти, то ли от безысходности.

– До крови! – повторил Эдик. – Надо, чтобы мозоли там получились. И тогда не больно.

За следующие пять минут Миша изучил последовательность ладов, в которой надо было прижимать струну для получения правильных звуков. Эдик – тут надо отдать ему должное – очень терпеливо ждал, пока у него хотя бы с шестого или седьмого раза не получится что-то похожее.

– Совсем как… Как огур… Огуречик, – шептал он текст детской песенки. – Зелёненький… Он был… Был… Ну вот же!

У Филатова действительно получилось. Он отпустил гриф и замахал в воздухе левой рукой, которая устала так, словно он таскал ею гантели. Средний палец жутко ныл; он боялся на него посмотреть, потому что был уверен, что там всё «до крови», как обещал Эдик.

– Есть будете? – услышал он мамин голос и с плохо скрываемой радостью в голосе ответил: «Да». Перерыв означал как минимум паузу в обучении, а как максимум – и вообще его конец на сегодня. Но Эдика так легко было не купить.

– Елена Владимировна, я сейчас ему ещё покажу немного, а то для первого раза мы, считайте, вообще ничего не сделали.

Что-то было такое во взгляде сына, что мама отрезала:

– Нет уж. Хватит на сегодня. Марш за стол. А потом ещё уроки делать.

Ученик сделал вид, что разочарован материнским распоряжением, отставил гитару, вздохнул, опустил голову и пошёл на кухню. Следом за ним двинулся Эдик. Сидя за столом, Миша незаметно массировал большим пальцем подушечку среднего и ощущал болезненное вдавление от струны. Крови там, конечно, никакой не было, но увидеть её в будущем во время таких занятий он желанием не горел.

Эдик приходил потом ещё два раза. Показал пару переборов, один бой. Вместе они нарисовали несколько аккордов в тетрадку, подписали их латинскими буквами. Если брать вот так, то будет «Вальс-бостон», а если так – «Заходите к нам на огонёк». Филатов со всем соглашался, пытался растопыривать пальцы на грифе, но чувствовал, что некоторых аккордов он не услышит никогда. Не хватало ни длины пальцев, ни силы в них. В отсутствие мамы он пробовал учиться по тетрадке, но понял, что очень хорошо тренирует правую руку, которой надо было просто махать по струнам или перебирать их – а вот левая рука, будь его воля, вообще бы в игре не участвовала.

Когда мама была дома, он делал уроки, читал, смотрел мультики, но инструмент в руки не брал, объясняя это тем, что уже позанимался, на самом деле скрывая тот факт, что продвижение в обучении застопорилось ещё на «Кузнечике».

Время от времени, примерно раз в две недели, у него просыпалась совесть. Тогда он всё-таки демонстрировал небогатые навыки, звеня струнами в своей комнате, как только за дверью раздавались тихие шаги мамы – она замирала на несколько секунд, прислушивалась, а Миша в такие моменты старался быть очень убедительным. Несколько раз брал один и тот же аккорд, давая понять, что усидчив и трудолюбив; крайне внимательно перебирал струны медиатором – пусть медленно, но точно. Ему даже начинало казаться, что он действительно делает успехи – но в этот момент мама отходила от двери, и весь его настрой тут же пропадал, пальцы переставали слушаться, и гитара отставлялась к стене.

Примерно через пару-тройку месяцев бессмысленных занятий стало ясно, что никакого продвижения нет и даже знание таких слов, как «обечайка» и «барре» не сделают его гитаристом. Он всё реже и реже обращал внимание на инструмент возле стола. Ещё через месяц в кладовке на глаза ему попался большой пакет, в котором он принёс изделие Магнитогорской фабрики из магазина – Филатов сунул в него гитару и поставил за шифоньер. Сразу стало свободнее и спокойнее на душе. То самое «С глаз долой – из сердца вон!».

Мама не приставала с вопросами. Она была с самого начала уверена в безнадёжности этого мероприятия. Хотя не исключено, что надеялась. В глубине души. Как все мамы.

Он оценил её невмешательство потом, когда стал старше. Она ведь могла настаивать на занятиях, требовать результаты, просить что-то сыграть. В общем, раскручивать по полной на все двадцать пять рублей, потраченные на его прихоть. Но, скорее всего, она вместе с дедом и бабушкой пожертвовала этой немалой в то время суммой, чтобы преподнести ему урок. Показать вздорность некоторых желаний, поверхностный взгляд на них, детское наивное ощущение лёгкости, которого просто не могло быть там, где требуется недюжинный труд, усидчивость, преодоление. Эти деньги могли стать лишь входным билетом в мир крови и пота – но никак не единственной затратой на этом пути.

Билет Мише купили – но он не поехал по нему. Не смог. Он не представлял, что это такое. В двенадцать лет вообще сложно предположить, как это что-то может не получиться. Поэтому дети так уверены в том, что умеют петь, рисовать, лепить из пластилина, играть на гитаре или пианино, а жизнь рвёт им души как струны. И только единицы, упёртые, злые, готовые на всё – добиваются успеха в музыке, спорте, искусстве. Он не добился. Не прокатило.

Но к тому времени произошли кое-какие изменения.

В мире зазвучал Modern Talking, а Миша неожиданно научился танцевать.

2. 1986 год

Когда летом восемьдесят шестого Вадик Семёнов приехал из пионерского лагеря и поведал пацанам во дворе, что есть певица, которая поёт «Ёмахо, ёмасо» – Миша не особо проникся его восхищением. Подумаешь, поёт. Малежик тоже поёт. Ещё и по-русски. Всё понятно, всё просто:

– «Ещё раз уйти, чтобы вернуться, ещё раз закончить, чтоб начать…»

А вот эти «ёмахо, ёмасо» ничего не значили. Хотя если уж совсем честно, то где-то очень глубоко в душе – настолько, что он даже боялся себе признаться – ему хотелось это и услышать, и посмотреть.

– Там вроде мужик поёт, – сомневаясь, но не переставая восхищаться, рассказывал Вадик. – Но в платье и с косметикой. Вот прямо с помадой, в блёстках.

Филатов недоверчиво слушал это описание, пожимал плечами и равнодушно махал рукой – не может такого быть, чтобы мужик с помадой и блёстками. Значит, точно тётка. Вадик ходил по двору и словно зомби без конца повторял эти магические «ёмахо, ёмасо», причём делал это настолько часто, что к вечеру уже и Миша вторил ему, с трудом представляя мелодию и значение этих слов в оригинале.

Modern Talking с двумя выпущенными альбомами к тому времени уже год гремели по всей Европе, а наши меломаны информацию о знаменитой забугорной группе собирали по крупицам. Видеомагнитофонов не было почти ни у кого; удачей считалось достать потрёпанные постеры из журналов или купить втридорога фирменный винил и сделать десятки копий на магнитофонных кассетах.

Самыми продвинутыми были дети моряков, которым родители могли привезти пластинки, плакаты, двухкассетники и видаки из Японии – они и становились центром притяжения в школе. Все остальные довольствовались их рассказами, возможностью полистать журнал на задней парте или тем, что позже назовут «пиратскими копиями». Поэтому, зная английский язык на уровне шестого класса школы, из звучания кассеты МК-60 можно было выделить лишь наборы красивых звуков да основную мелодию. Так что «Ёмахо, ёмасо» – было для Вадика и Миши пределом их понимания, а на партах и заборах стали появляться надписи «Moden Tokin» и «Sisi Katch», которая к тому времени выпустила свои сначала синглы, а потом и первый альбом в Европе, но мальчиков интересовала больше её внешность на плакатах, чем творчество.

Немецкая группа уже собиралась распадаться первый раз, а Филатов только услышал о ней летом восемьдесят шестого. Он тогда следом за Вадиком был отправлен мамой в пионерский лагерь «Звезда» в пригороде Владивостока.

Почти все девчонки в отряде были по необъяснимой причине на один год старше мальчишек. Их будто специально подбирали для морального унижения мужской половины. Пацаны после шестого класса смотрелись рядом с девочками, перешедшими уже в восьмой, как детсадовская группа. Все были худыми, маленькими, с ещё тонкими голосами – а девочки оказались чуть ли не на голову выше, с начинающими формироваться выпуклостями. И самое главное – они вообще не смотрели на мальчишек из своего отряда: заговорить с ними, конечно, было можно, но вот увлечь настолько, чтобы с тобой продолжили общаться больше двух минут, казалось почти невыполнимой задачей.

Объединяла их дискотека. Она проходила во все дни, кроме понедельника и вторника, с семи вечера. Для младших отрядов до девяти, для старших до полдесятого, на большой веранде для собраний и просмотра кино. У стены возле кинобудки стоял стол с большими двухкассетниками и усилителями, по углам – колонки высотой по пояс. Провода были уложены вроде бы аккуратно, но вожатые, ответственные за звук, постоянно о них спотыкались, пинали их, и время от времени музыка замолкала. Самые опытные отрядные пацаны шептали своим приятелям: «Да они пьяные в дрова…». Миша в этом пока не разбирался, но верил на слово.

Он не очень любил ходить на дискотеки, потому что испытывал на них двойственное чувство. Ему нравилось быть здесь, наблюдать за происходящим, но и было грустно оттого, что он не умеет танцевать и никому здесь неинтересен. Он сидел на перилах веранды, привалившись спиной к одному из столбов, держащих крышу, и подёргивал ногой в такт музыке с глубокомысленным лицом, пытаясь делать вид, что знает слова.

Девочки из их отряда стояли в кругу и двигались как умели. Спустя много лет Филатов понимал, что называть это топтание на месте танцем можно было лишь с большой натяжкой, но сами девочки себе в этот момент очень нравились. Они смотрели друг на друга, встряхивали волосами, мило улыбались, делали необычные шаги на месте, клали руки на талию, потом взмахивали ими… Мальчишки, которые были постарше и посмелее, танцевали поодаль и делали это так, словно уворачивались от пуль. Грации в них было по минимуму, они просто повторяли однообразные движения и бросали косые взгляды на девчонок – не смотрят ли на кого-нибудь из них?

Он видел всё это со стороны. И перестрелку глазами, и попытку начинающих подражать тем, у кого были продвинутые движения и попадание в такт музыке, что удавалось далеко не каждому. Его чувство ритма плакало навзрыд, видя, как многие пацаны (и не только они) совсем не совпадали с его притопыванием ногой.

– Блин, ну вы чего, – бурчал он. – Раз, два, три, четыре…

Где-то в голове у него рождались интересные шаги, которыми бы он хотел отметиться на дощатом полу веранды. Ему казалось, что стоит лишь начать – и всё пойдёт само. Вот он выходит, ставит ноги, вот так делает руками, потом поворот, движение навстречу…

Девочкой, к которой он хотел бы подойти, конечно же, была Марина из их отряда. Выше его на полголовы, стройная, с длинными волосами, собранными то в косу ниже плеч, то в хвост почти до пояса. На дискотеку она всегда приходила в коричневой жилетке поверх белой футболки, в таких же коричневых бриджах и кроссовках с зелёными полосками, и очень красиво двигалась, руки летали в такт музыке. Каждый шаг был точным, изящным и именно таким, как если бы Миша знал в то время слово «эротичный». Она никогда никому не мешала, но при этом танцевала широко – девочки машинально расступались, словно уважали это её право на прекрасный танец и отдавали своё место на веранде для него.

Музыку ставили самую разную. ABBA, Ottawan, внезапная «Я московский озорной гуляка», а следом вожатые могли воткнуть «Девочка сегодня в баре». Но больше, конечно, было итальянцев. Он не знал их по именам, но в каждой песне было хоть одно запоминающееся слово, и его можно было петь и делать вид, что мелодия тебе как родная. Этим он и занимался, глядя на Марину, которая была одинакова хорошо и под «Феличиту», и под «Мани-мани-мани», и под «Все бегут» Леонтьева.

Тогда ещё не было откровенного презрения к отечественной музыке – мол, да что они хорошего могут написать, лучше вот это послушай! Очень неплохо звучали София Ротару и Кузьмин несмотря на то, что где-то на кассетах дожидался очереди Modern Talking. Едва начинали звучать первые аккорды той самой «Ёмахо-ёмасо», как сидеть оставались только Миша и ещё парочка закомплексованных чудаков-ботаников. Всех словно ветром сдувало, хотелось хоть как-то оторваться под этот навязчивый мотив, который не давал никаких шансов остаться равнодушным. Все танцевали, напевали куплеты, как могли, а потом орали хором:

– Ёмахо! Ёмасо! А кип эчарин невер вин ай ноу!

Он просто шевелил губами, ощущая своё жуткое одиночество и убийственную непричастность ко всеобщей радости и веселью. Высокий и красивый голос вокалиста – или вокалистки, ведь Миша на тот момент не знал про группу ничего – пробирал до мурашек. Если быть до конца честным, то ничего похожего тогда на дискотеке не было. Никакие другие исполнители не могли даже попробовать сравняться с немцами – или немками? – по силе своего воздействия на растущие детские организмы. Девчонки двигались в эти моменты по-особенному, а Марина прищуривала глаза, наслаждалась каждой нотой и выглядела абсолютно отрешенной.

Филатов ещё не понимал, что с ним происходит, когда смотрит на танцующую девушку; чувствовал, что слово «влюбился» вроде бы подходит, но какое-то оно немужественное, не к месту и не ко времени. Иногда он слезал с перил и шёл поближе к аппаратуре, чтобы взглянуть на пляшущие индикаторы усилителей и узнать, что ещё будут сегодня ставить. Парни с педфака из Уссурийска, приехавшие в лагерь на практику, его вообще не замечали – время от времени они уходили в кинобудку, откуда возвращались с блестящими глазами и слегка заплетающейся походкой.

Однажды оставшийся за столом вожатый увидел его и махнул рукой:

– Иди сюда!

Мальчик подошёл.

– Ты из какого отряда?

– Из пятого.

– Вон ту девчонку знаешь?

И он ткнул пальцем в толпу. Миша проследил за этим жестом и не понял, о ком его спрашивают.

– Не видишь, что ли? Слепой? – возмутился вожатый. – Вон та, с косой. Вон, танцует капец как клёво.

И он показал на Марину.

– Знаю.

– Как зовут?

– Марина.

– Отряд знаешь?

– Нет, – соврал он, ещё даже не поняв, зачем.

– А можешь узнать?

Филатов пожал плечами. Студент вздохнул и устало махнул рукой.

– Песню надо переставить. Подожди.

Он взял со стола кассету, воткнул её в другой магнитофон, который сейчас не играл, надел наушники, клацнул кнопками, послушал что-то, перемотал, опять послушал и перемотал.

– Марина, говоришь, – буркнул он, не поворачивая головы. – Узнаем сейчас, откуда.

Он включил второй кассетник, из-за чего внезапно звуки громко и неприятно наложились друг на друга, и только потом выключил первый.

– Стрёмно получилось, – вздохнул вожатый. – Охраняй. – и, указав парню на стул, выбрался из-за стола и под звуки итальянского медляка пошёл к Марине. Филатов, проводив его взглядом, увидел, как они разговаривают, наклонившись друг к другу… вот она обернулась на подруг, снова посмотрела на собеседника и кивнула, их руки переплелись на талии и плечах; он скрипнул зубами и сам удивился такой реакции.

Пока все – и Марина – танцевали медляк, Миша сидел за столом и смотрел, как крутится кассета. Иногда он поглядывал на усилитель, большую крутилку звука на нём и хотел немного добавить, потому что ему казалось, что стало немного тише. Он тогда ещё особо не задумывался о распространении звука, эхе и о том, что и как должен слышать человек, который ставит музыку – просто протянул руку и сделал немного громче. Вожатый, обнимавший Марину, обернулся – и, покачав головой, показал ему большой палец.

Этим жестом он словно дал карт-бланш. Друзья студента, давно исчезнувшие в кинобудке, возвращаться не спешили, а песня могла скоро закончиться. Мальчик поддел пальцем кассету из первого аппарата и выкинул её на стол. Она была подписана ручкой, но понять сразу, из какой она была коробочки, было нереально.

– Потом разберусь, – сказал он сам себе. – Сейчас надо что-то ставить, – подвинул поближе стопку кассет и быстро их просмотрел. Одна из них оказалась фирменной, студийной, с фотообложкой и списком песен – таких он ещё никогда не встречал.

На крышке кроме надписей Modern Talking и Let’s Talk About Love была нарисована странная трёхцветная шахматная доска, на которой вместо фигур стояли шары. Филатов открыл коробочку, вынул кассету непривычно синего цвета, а потом и саму обложку, сложенную в несколько раз.

– «Чери чери лэди», – прочитал он название первой песни. – Три минуты пятьдесят одна секунда.

Взяв со стола шариковую ручку, быстро подкрутил ленту с прозрачного стартового куска на коричневый и вставил кассету в первый магнитофон. Судя по звукам из колонок, медляк доживал свою последнюю минуту.

Посмотрел на Марину. Вожатый явно её раздражал, постоянно норовя привлечь её поближе, но сказать об этом она не решалась.

– Сейчас помогу, – шепнул Миша. Он ощутил мурашки на шее и удивился этому, но его руки сейчас жили отдельной жизнью, выкручивая регулятор громкости в ноль, тыча пальцем в кнопку Play, медленно увеличивая звук на этом усилителе и, услышав в колонках нарастание первых аккордов, заглушая звучание медляка.

И когда всей веранде стало ясно, что звучит другая песня, Марина с облегчением выскользнула из объятий вожатого. Тот от неожиданности закрутил головой, потеряв девочку из поля зрения, а потом посмотрел на Филатова, аппаратуру, нахмурился и пошёл к столу.

У парня было мало времени, но он успел прочитать состав группы – Томас Андерс и Дитер Болен. По фотографии понял, что нет там никакой женщины, а поёт, скорее всего, длинноволосый парень с зачем-то подкрашенными глазами. После чего прошмыгнул к привычному месту на перилах веранды.

Дискотека тем временем наслаждалась новым хитом Modern Talking. Голос исполнителя и мелодизм песни нельзя было спутать ни с кем – и «Шери лэди» вместе с «Ёмахо-Ёмасо» прочно вошли в хиты лагеря «Звезда» на это лето.

Много лет спустя, если Миша Филатов задумывался над тем, когда он захотел стать диджеем, в памяти обязательно всплывал этот момент. Талию Марины мерзко и жадно лапают руки вожатого, а он в первый раз за свою жизнь сводит две песни на старых кассетных магнитофонах. Сводит криво, с провалом, без ритма – но именно так он освободил девушку, в которую тогда был влюблён, от неприятных ей объятий. Музыка помогла тогда сделать маленькое доброе дело – и в ответ просто обязано было прилететь что-нибудь в качестве вознаграждения.

И прилетело. Через два дня Марина во время утренней пробежки подвернула ногу – не сильно, но чувствительно. В медпункте ей наложили тугую повязку и даже свозили во Владивосток на рентген. Всё с ногой оказалось в порядке, но медсестра лагеря сказала поменьше ходить в ближайшие несколько дней, а уж о танцах речи и быть не могло.

И так уж вышло, что сидели они теперь на перилах веранды рядом. Она притоптывала здоровой ногой, а он старался не дышать, чтобы не привлекать к себе внимание, и тихо радовался такому неожиданному соседству.

– Блин, как не повезло, – хмуро сказала Марина, когда заиграла знаменитая «Ёмахо-Ёмасо». – Я бы сейчас так оторвалась…

– Ну да, – согласился Миша. – У тебя клёво получается, – добавил он и замер от собственной смелости. Он вообще не думал, что получится перекинуться с ней хоть парой слов.

– Да? – повернулась она к нему и с лёгким прищуром недоверчиво ожидала подтверждения.

– Да. Мне нравится.

– Смотришь, что ли?

– А что здесь ещё делать? – усмехнулся Филатов, хотя ему больше всего на свете хотел пожать плечами и ответить: «Вот ещё надо – смотреть на тебя».

– Смотришь – а сам сидишь и не танцуешь?

– Да я как-то… Нет, я умею. Просто музыка не такая. Только вот этот «Ёмахо-Ёмасо» ещё ничего.

– Сам ты Ёмахо, – сердито покачала она головой. – Ты в какой класс перешёл?

– В седьмой, – он был уверен в том, что она сейчас махнёт на него рукой и отвернётся.

– А я в восьмой. И по английскому у меня пятёрка. Ёмахо… Они поют «Ю май хат, ю май соул». Ты моё сердце и моя душа. Запомнил?

Филатов кивнул.

– А теперь честно скажи – танцевать умеешь? – и она пристально посмотрела ему в глаза. Он вдруг вспомнил, как, не задумываясь, ответил вожатому «Нет» на вопрос, знает ли он Марину, и понял, что сейчас соврать никак не получится.

– Не пробовал.

– То есть – нет, – сделала вывод Марина. – А попробовать нет желания?

Миша замотал головой.

– Не моё это, – попытался он ответить по-взрослому, слегка скривив рот и растянув фразу. – Дрыгаться, руками-ногами махать…

– А это что? – ткнула девушка пальцем в его постукивающий по перилам веранды в такт музыке палец. – Само? Чисто случайно?

Пришлось сжать непослушные пальцы и спрятать руку за спину.

– Не случайно. У меня мама балетом занималась. По наследству, наверное.

– Ерунда это всё, – сурово произнесла Марина. – А как тебя зовут, кстати? – приподняла она брови. – Я знаю, что ты из нашего отряда, но какой-то ты незаметный, не пересекались ни разу.

– Миша, – слегка севшим голосом ответил он, и Марина из-за музыки не услышала и переспросила. – Миша!

– А меня…

– Я знаю, – перебил он. – Знаю.

Марина посмотрела на него оценивающе.

– Как я танцую, смотришь. Как зовут, знаешь. Нравлюсь?

От такого вопроса, в лоб, без всяких увёрток, хотелось незаметно упасть с перил наружу.

– Отвечать будем?

Парень понял, что не сможет издать ни звука, поэтому лишь кивнул – коротко и обречённо, словно признаваясь в ужасном преступлении.

– Тогда встань и иди. И чтобы я видела, как ты танцуешь.

Он покорно слез с перил, но в центр веранды не торопился, начав слегка притоптывать ногой и немного раскачиваться в такт.

– Туда! – ему властно указали направление. – Здесь не считается.

Он отошёл на пару шагов, и его вдруг словно что-то подстегнуло.

Он продвинулся ещё немного вперёд – и ноги сами совершили интересные ритмичные шаги, приблизив его к остальным. Вдруг вспомнил, как видел маму на праздновании Нового года – она танцевала под «На дальней станции сойду», очень красиво, мягко и в то же время активно, с поворотами, взмахами рук. Она в старших классах школы занималась балетом – сохранились фотографии в альбоме, где она стояла в пачке и пуантах в коридоре бабушкиной квартиры, была очень музыкальной, пластичной, лёгкой, и всегда говорила:

– Ох, Мишка, подрастёшь, обязательно тебе танцевать надо. Я тебе вальс покажу, а там дальше само пойдёт. Девчонки все твои будут.

Он скромно и недоверчиво улыбался, не очень понимая связь между маминым балетом, вальсом и девчонками, но сегодня она вдруг окончательно выстроилась в голове благодаря Марине. Филатов внезапно поймал ритм, вступил в круг – и в это время после не очень интересной песни Юрия Антонова внезапно заиграл Modern Talking.

Это оказалось сильнее электрического разряда. Он повторил по памяти мамины шаги, развернулся и увидел взгляд девушки, направленный прямо на него. В её глазах отчётливо читался вопрос: «И почему ты мне наврал, что не умеешь?»

Он вдруг понял, что на него все смотрят, и сделал шаг вперёд, оказавшись не в периметре, а внутри круга. Мальчишки его никогда не переступали, предпочитая сливаться с цепью однообразно шевелящихся фигур. Филатов был первым, кто нарушил это правило.

Колонки долбили низами в непокрашенный пол веранды – а Миша делал движения, которые даже и представить не мог секунду назад, но они получались, и он был в восхищении и от музыки, и от самого себя, и когда настала пора, он не кричал всякую похожую на английский язык глупость, а пытался петь:

– Ю май хат, ю май соул!..

А Марина смотрела на него немного удивлёнными глазами и жалела, что не сможет станцевать с ним медляк. К концу второго куплета она поняла, что Филатов на неё даже не оглядывается.

3. 1988 год

Ещё через два года Миша оказался в пионерском лагере «Океан», где случайно встретился с Мариной. К тому времени они были в совершенно разных весовых категориях. Она перешла в десятый класс, курила в туалете, пользовалась помадой и в целом вела себя вызывающе на дискотеках двух отрядов, своего под номером пять и шестого, в котором был Филатов.

Танцы проходили в холле пятого отряда. Крутил музыку с больших бобин вожатый Олег, очень взрослый, усатый и вечно всем недовольный.

Тогда по всей стране гремел «Мираж». Евродиско немного подвинуло свои позиции, проигрывая великолепной русской попсе – и Олег не был исключением, он тоже ставил «Звёзды нас ждут» и «Видео, видео». Под эти хиты девчонки прыгали чуть ли не до потолка, изображая перед Олегом неподдельное восхищение им и дискотекой. Больше всех старалась Марина.

Она не сразу узнала Мишу, а когда вспомнила мальчишку из «Звезды», который на её глазах внезапно научился танцевать, завизжала от радости и принялась рассказывать об этом случае подругам из отряда. Всем вдруг сразу захотелось посмотреть, как он двигается, его принялись дёргать за рукава, упрашивать, он внезапно сделался центром внимания. Ему всё это было не очень приятно; пообещав показать, танцевать так и не собрался, сидел на пуфике в уголке и слушал музыку, оценивая технику у Олега. Он чётко понимал, что дискотека с бобин – это кошмар и сплошное неудобство и с кассетами было бы гораздо проще. И карандашом мотать удобно, и места занимают гораздо меньше, и переворачивать на другую сторону не в пример быстрее и легче. Но Олег был упрямым фанатом бобинных магнитофонов, поэтому на отрядных дискотеках у него не было ни одной свободной минуты – он всё время был занят поиском нужной песни в огромных коробках.

В итоге Филатов, раздражённый вниманием Марины и её окружения, пересел к вожатому и предложил свою помощь по подбору и поиску музыки.

Олег посмотрел на него недоверчиво, а потом сказал:

– В этой коробке найди Минаева. И там на свой вкус.

Он протянул Мише наушники и дал место возле второго аппарата. Филатов, не зная, кто такой Минаев, быстро проглядел упаковки, нашёл на торце одной из них надпись фломастером «Сергей Минаев. Дискотека», достал бобину, закрепил её в магнитофоне, подкрутил звук в наушниках и включил.

Ещё через несколько секунд он понял, что нашёл нового музыкального кумира. «Не смотри на меня, братец Луи, Луи, Луи…» подпевал он следом за исполнителем и едва не пропустил момент, когда Олег начал показывать ему, что пора скоро переключаться. Пришлось быстро отматывать назад – но он успел.

А когда им стали каждый понедельник по утрам включать во время подъёма «Тяжёлый день» на мотив You’re in the Army Now, он окончательно проникся творчеством Минаева. По крупицам собирая информацию, от Олега узнал, что Сергей работает диск-жокеем в «Интуристе», имеет доступ к западной музыке и фирменным фонограммам без голоса, благодаря чему может эти песни переводить и петь.

Миша уже пару лет совершенно точно знал, что You’re My Heart, You’re My Soul не может означать «Ты мой хлеб, моя соль». Да и всё остальное – «Шери любит бренди», «Конец службы, иду в гастроном», «Я летом езжу только в Крым» – вряд ли являются дословными версиями песен. Вожатый лишь пожимал плечами и отмахивался от любопытного помощника. Для него вся музыка на отличном от русского языках была тайной за семью печатями. «Ла-ла-ла, на-на-на» – это всё, что он напевал под абсолютно любую песню, и лишь слово «Москау» у «Чингисхана» не вызывало никаких сомнений.

Постепенно Олег привык к тому, что рядом с ним на дискотеке сидит этот немного странный парень из соседнего отряда. Филатов, как выяснилось, обладал отменным чувством ритма и идеально сводил песни. Прищурившись, он клал руки на крутилки усилителей, иногда протягивал руку к вращающейся бобине следующей песни, слегка придерживая её для совмещения ритма – а потом начинал поднимать на ней громкость. Он помнил, как исполнил это два года назад в первый раз в «Звезде» и почувствовал, что при всех недостатках бобин возможность как-то повлиять на носитель играет тут немаловажную роль, в отличие от кассет. Олег поначалу удивлялся тому, как Миша это делает, а потом привык – получалось очень здорово, когда из-под хита «Миража» вдруг выплывал Joy.

Всем остальным было решительно пофиг на то, как творится на дискотеке музыка. Они были поглощены общением, хвастовством, пионерским пятнадцатилетним флиртом.

Марина захотела напомнить о себе – сыграло роль пушкинское «чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Его равнодушие к происходящему в холле пятого отряда, где переплетались судьбы, строились отношения и рушились надежды, почему-то сильно на неё действовало. Она помнила, как он относился к ней пару лет назад, наблюдал за её танцами и почти признался в том, что влюблён (или ей самой так казалось и хотелось в это верить). А сейчас ему вдруг было всё равно и большую часть времени он проводил в полутёмном углу под настольной лампой, где рылся в коробках и слушал что-то в наушниках, покачивая головой. Иногда он при этом сердился или разводил руками, словно слышал нечто удивительное или возмутительное. Она не заметила, как поменялась с Мишей местами – теперь Марина наблюдала за ним, изучала его и хотела с ним заговорить.

На одной из дискотек ближе к концу смены она рискнула подойти к нему. Он, как обычно, найдя интересную музыку в коробке у Олега, привычными быстрыми движениями пропустил ленту между роликами, накинул её на пустую бобину, крутанул немного, потом включил воспроизведение и надел наушники. Марина протянула руку, чтобы коснуться его плеча, но он дёрнулся под ему одному слышимый ритм, а потом принялся пританцовывать на месте. Она вдруг поняла, что того стесняющегося мальчишки из прошлого давно не существует – этот парень не боялся своего тела, он жил музыкой, жил ритмом. Она смотрела, как он едва заметно, но очень чётко перешагивает на месте – и опустила руку, не решаясь дотронуться до его плеча.

В этот момент он сделал небольшой шаг назад и едва не наступил Марине на ногу. Вздрогнув от неожиданности, резко сорвал наушники и обернулся.

– Привет! – девушка постаралась перекричать стоящую на шкафу выше их голов большую колонку, из которой звучал Челентано. – Что слушаешь?

Филатов удивлённо посмотрел на неё, ожидая увидеть за спиной кого угодно, кроме Марины.

– Хочешь? Чего рассказывать, тут слушать надо.

Она взяла протянутые наушники. Спустя мгновение Мише стало неловко оттого, что они могли быть потными, но не забирать же их обратно. Вскоре она подняла на него вопросительный взгляд.

– Ты не знаешь? – спросил он, не понимая, что она его не слышит, но Марина прочитала слова по губам и замотала головой. – Серьёзно? Это Джексон!

Она приподняла один наушник, чтобы расслышать ответ.

– Майкл Джексон! – крикнул он. – Это Billie Jean!

Марина пожала плечами и вернула наушник на место. Филатов прислушался к той песне, что играла в колонках, и понял, что скоро придёт пора её сменить. Он показал Марине жест, которым в баскетболе обозначают пробежку – прокрутил перед собой руками. Она сняла наушники и вернула их хозяину.

– Подожди, – он остановил её, видя, что она хочет уйти. – Покажу кое-что, – Миша надел наушники, быстренько отмотал песню на начало и аккуратно переложил каналы.

Кто-то в холле радостно заверещал.

– Вот видишь, – показал он туда пальцем. – Знают всё-таки.

Он зашевелил губами, подпевая, а потом замер на мгновение, подняв палец правой руки вверх, привлекая внимания Марины. Она даже немного наклонилась вперёд, уверенная, что он что-то скажет.

Но он вдруг сделал хитрые движения ногами, словно идёт вперёд – но почему-то пошёл назад. Кроссовки скользили по линолеуму таким образом, будто киноплёнку с его ходьбой перематывали в обратную сторону. Марина слегка приподняла брови – она видела такое впервые. Тем временем он после нескольких подобных шагов необычным образом крутанулся на месте и вернулся к девушке, остановившись в шаге от неё и заложив большие пальцы рук за ремень, а остальными постукивая по пряжке в такт музыке.

– Лунная походка, – объяснил он. – Андестэнд?

– Красиво, – только и смогла сказать она.

– Джексон её пять лет назад придумал, – гордо прокомментировал Миша. – Именно под эту песню. Мне запись попалась с концерта. У друзей на видаке посмотрел. И получилось. Правда, не сразу, конечно. А ты чего не танцуешь? – вдруг спросил он. – Девчонки ваши в самом центре скачут.

Марина оглянулась, усмехнулась и ответила:

– Сегодня лень. Не последняя ведь дискотека, ещё будут.

– Будут, – согласился Филатов, помня, что впереди ещё около двух недель лагерной смены, не забывая слушать Джексона и на ходу соображая, что поставить дальше.

Ему никто не говорил, что относиться к дискотеке в пионерском лагере с такой серьёзностью было делом странным и по большому счёту ненужным. Никто не расстроится, если между песнями вдруг возникнут паузы или заиграет что-то, неинтересное большинству. Отплясывали подо всё – будь то Леонтьев, Scorpions, Антонов или Boney M. Но раз и навсегда выбрав в танцевальной музыке ответственность, а не разгильдяйство, он подходил к отбору репертуара очень продуманно. К концу смены у него была тетрадка в восемнадцать листов, в которой он заполнил таблицы с номерами катушек, названиями групп и песен, их продолжительностью и условной совместимостью с другими песнями по скорости и ритму.

У Олега была большая фонотека. Он привёз её с собой на несколько месяцев, которые должен был прожить в лагере. Там было много того, что никогда и ни при каких обстоятельствах не включали на танцах – классика рока в лице Deep Purple, Led Zeppelin, Pink Floyd, Nazareth и ещё несколько малоизвестных для Филатова групп. Благодаря вожатому он мог свободно прийти в чужой отряд и послушать всё даже в отсутствие хозяина. Олег понял, что в помощники ему попался точно такой же меломан, как он сам, после чего стал доверять ему ключи от комнаты, где хранилась аппаратура. В этой маленькой кладовой без окон он впервые услышал рок-оперу «Иисус Христос – суперзвезда», и самые знаменитые альбомы Deep Purple, и тот самый Smoke on the Water, который, как рассказывал ему Эдик, играется на открытых струнах. Рок понравился ему, но не покорил; он по-прежнему оставался предан той музыке, под которую можно было танцевать самому, а лучше – заставить танцевать других.

Составлять музыкальную программу на вечер стало для него своеобразным вызовом. Он спорил сам с собой, обсуждая найденные в недрах запасов Олега хиты. Спорил, что сможет заставить танцевать под них, придумывал им свои специфические названия. Например, «Будильник» мог поднять с диванных пуфиков хоть хромого, хоть мёртвого, даже если люди спали и были, как говорил Олег, «не разогреты». К «будильникам» относилось почти всё творчество Modern Talking и «Миража». Остальное было из категории «Прицеп» – песня похуже, менее знаменитая, но «прицепленная» к «будильнику», она не отпускала никого обратно на диваны. Не вошедшее в эти две основные категории чаще всего Мишей отвергалось – если только это не были медляки или рок-н-роллы.

Из последней категории Филатов время от времени включал «Браво» с «Жёлтыми ботинками» или «Ленинградским рок-н-роллом». А уж «Именины у Кристины» всегда шли на ура, потому что в пятом отряде очень удачно оказалась Кристина Ващенко из Хабаровска, которая под эту песню «Секрета» только по потолку не ходила, хотя именины у неё должны были случиться через четыре месяца.

Что касается медляков – то это, безусловно, был совершенно отдельный жанр музыки. Лучше всего, если это была рок-баллада – и здесь безраздельно властвовали «Скорпы». У Олега были почти все альбомы с момента образования группы, и поэтому на дискотеках каждый раз звучали такие вещи, как In Trance, Always Somewhere, Still Loving You (которую все называли по первому слову просто Time) и – если сильно попросят, чтобы подольше пообниматься с девчонкой – почти восьмиминутная (но от этого не менее красивая) Born to Touch Your Feelings. Сам Олег, как выяснилось, предпочитал не баллады «Скорпов», а Soldier of Fortune, которая была для него возможностью вспомнить армейское прошлое, каптёрку и песни под гитару. Когда звучал «Солдат удачи», почти никто не танцевал, но все отдавали должное хозяину фонотеки и не возмущались – благо, что и сама песня, в общем-то, была отличная, хоть и несколько тоскливая (и, что не менее важно – короткая).

Миша вдруг заметил, что Марина не уходит, а продолжает стоять рядом, немного наклонив голову и слегка прикусив губу. Она смотрела словно сквозь него – по крайней мере, в полумраке холла именно так и казалось, – но у Филатова запекло даже в затылке, настолько пронзительным был этот взгляд.

Конечно, в пятнадцать лет гамма чувств, возникающих к девчонкам, несколько расширилась. Ему не только нравилось наблюдать, как они танцуют. Хотелось флиртовать с ними, быть интересным, вызывать любопытство и восхищение, быть загадочным, непонятным, притягательным. Он чувствовал, что и к музыке его неспроста потянуло. Через близость к этим катушкам, усилителям, лампочкам, голосам, звучащим из колонок, он становился чуть более нужным, чем остальные в этом холле, чуть более важным и необходимым. У него словно был ключ зажигания ко всем сразу, который он время от времени поворачивал, запуская всех по новой. Даже если они уже выдыхались.

Когда начинала звучать новая песня, которая придавала сил усталым ногам танцующих, почти всегда раздавался одобрительный крик или даже визг. Вверх поднимались руки, Миша улыбался в ответ одними лишь уголками губ – было в этом какое-то волшебство. Он спускал наушники на шею, смотрел на волнующееся море голов, освещённых из углов холла мигающими разноцветными лампами, и примерно минуту, прикрыв глаза, слушал ритм и притоптывал ногой.

Он поймал себя на мысли, что взгляд Марины остановил его ногу. Он замер и даже стал реже дышать и моргать. А потом решение пришло само.

– Подожди, – сказал он Марине и зашёл в кладовку.

– Выручите, Олег Викторович, – обратился он к вожатому. Тот отвлёкся от книги, снял наушники, которые не были никуда подключены и вопросительно посмотрел на помощника. – Я приготовлю всё и поставлю «Скорпов», а вы после них «Маленького принца» воткните, сегодня ещё не было.

– А сам чего? – Олег казался немного недовольным, но при этом готовым выручить напарника. За последние три или четыре дискотеки он уже привык, что можно с чистой совестью отдохнуть с книжкой, если дополнительно надеть наушники, чтобы гул не так мешал читать.

– Ну… Там… – замялся он, а потом понял, что вожатый всё равно всё увидит, выйдя в зал. – Потанцевать. Надо.

Олег удивился этому «надо», засмеялся и указал рукой на дверь.

– Иди ставь. Я выйду. Сколько по времени? – спросил он, зная, что Миша помнит все хиты по хронометражу.

– Четыре пятьдесят пять, – не задумываясь, ответил тот. Олег Викторович был очень внимательным к деталям и переписывал на коробку с винилов, которые ему давали, всю техническую информацию аккуратными печатными буквами.

– То есть время есть.

Олег отложил книгу, закурил, выдыхая дым в вытяжку у потолка, и махнул Филатову рукой. Парень кивнул и выскочил обратно в холл, боясь, что не застанет Марину на прежнем месте. Она стояла там же, где он её оставил, даже не сменив позу.

– Потанцуем? – спросил он, хотя нетрудно было догадаться, что девушка здесь именно ради этого. Миша почувствовал сильное волнение и ринулся к коробкам в поисках катушки с альбомом Lovedrive. Руки немного подводили его, когда он устанавливал её в магнитофон. Он постоянно оглядывался на Марину, которая не спускала с него глаз, и кивал ей, показывая, что вот сейчас, вот уже скоро. Когда он начал отматывать на нужную песню, то порадовался, что она всего лишь третья по счёту в альбоме – катушка вертелась, коричневый кружок плёнки быстро рос.

Он нашёл песню, когда уже проклял всех изобретателей бобин и этих громоздких конструкций от Sony, с тоской вспоминая маленькие кассеты и даже винил, на котором найти композицию не составляло труда. Включил воспроизведение в самый последний момент, когда должна была возникнуть обидная и ненужная пауза – и чистейшая гитарная мелодия зазвучала в холле. Через несколько аккордов её догнал ударник, а следом и соло-гитара.

Мишу тронули за рукав. Он обернулся, увидел Марину и понял, что завис возле магнитофона под балладу «Скорпов». Она потянула его за собой, пара вышла на центр и обнялась, как они сами это называли, «на пионерской дистанции». Его руки у неё на талии, её – у него на плечах.

Он чувствовал себя совершенно деревянным, будто Буратино. С девчонками он танцевал редко, было это всегда очень однообразно, муторно и напоминало топтание на корабле в умеренную качку. Вот и сейчас ощущения были не лучшими. Она словно поняла, как он нервничает, и притянула его, чуть сократив дистанцию. Это не прибавило ему уверенности, а лишь заставило переживать ещё больше.

– Клёво танцуешь, – внезапно похвалила его Марина. – Я видела несколько дней назад, когда вы с Олегом тут что-то с колонками делали…

– Теперь ты смотришь, как я танцую? – усмехнулся он дерзко, чтобы придать себе смелости и напоминая ей о том, как было дело в «Звезде». Он вспомнил, что в начале недели Олег попросил его помочь с проводами – ему захотелось немного изменить расположение колонок, а в одиночку сделать это было хоть и возможно, но затруднительно. Когда они выполнили техническую часть, вожатый включил новый альбом C.C.Catch, который ему привёз друг из Владивостока, и Миша не удержался и немного потанцевал перед колонками. Откуда ж было знать, что Марина смотрит за ним через приоткрытую дверь своей комнаты?

– Слушай, а Олег где учится? – спросила она. – Во Владивостоке?

– Вроде да, – ответил парень, наклонившись к её уху. – Практика педагогическая на всю весну и лето. У него и ещё у кучи вожатых.

– Понятно. Они вместе собираются здесь? По вечерам или ещё как? Просто он всё время один. Никто в гости не приходит?

Филатов задумался. Он действительно видел Олега с однокурсниками очень редко. Наверное, так было потому, что он был на пару лет старше, отслужив в армии, и общался далеко не со всеми.

– Да вроде никто. Так, пару раз кто-то заходил…

– Девушки?

– Нет.

– А ты не знаешь, у него есть кто-нибудь?

– В смысле?

– Ну… Типа невеста, – уточнила Марина, в упор смотря на Мишу.

– А тебе зачем?

– Ты дурак? – она распрямила руки, но не убрала их с его плеч. – Надо мне. Знать хочу.

– Ты со мной поэтому танцевать пошла? – он остановился, что выглядело странно. Они перестали попадать в общий раскачивающийся ритм, одна из обнимающихся пар задела их. – Чтобы узнать про Олега Викторовича?

– Викторовича, – передразнила его Марина отвратительным хрипящим голосом. – Просто Олега. Какой он ещё мне Викторович.

И она подмигнула ему и снова спросила:

– Так есть или нет?

– Вроде нет, – еле слышно ответил он, но Марина поняла.

– Вот и прекрасно, – она вновь приблизила партнёра к себе и силой заставила его шевелиться. Они продолжили танцевать, но Миша делал это без прежнего энтузиазма.

Оглянувшись, он увидел, как вожатый заряжает катушку с «Миражом». Филатов обречённо старался удерживать свои руки на джинсовой талии Марины, но всё, что ему хотелось сейчас – это бросить её к чёртовой матери и уйти. Чтобы она стояла посреди холла, удивлённо подняв брови, и хоть на полсекунды почувствовала, каково это – быть ненужным.

Когда Олег переключил песни, Миша с явным облегчением отошёл и быстро отвернулся от девушки, чтобы она не увидела закушенную от обиды губу. Вернувшись к магнитофонам, он не обратил внимания на вопрос вожатого, сел на пуфик в углу и пропустил ещё пару песен. Олег больше ничего не спрашивал у напарника, потому что к нему подошла Марина и они заговорили. Хотя музыка заставляла их повышать голос, Филатов не слышал почти ничего. Просто набор звуков, которые никак не складывались в слова.

Внезапно он понял, что прислушиваться к их милой беседе ещё более отвратительно, чем тихо ненавидеть Марину. Тогда он встал, демонстративно взял у Олега наушники и показал, что готов работать дальше. Вожатый молча кивнул и кивнул Марине на свою кладовку. Они ушли туда, а Миша ненадолго задумался, что включить. Когда из неплотно прикрытой двери потянуло сигаретным дымом, он уже ставил C.C.Catch.

Под звуки We Are Living in a Heartbreak Hotel, которая своим текстом прямо указывала на дверь кладовки, он понял, что по-настоящему его никогда не предаст только музыка.

Следом он поставил Сергея Минаева, «Я слышу твой голос». И сразу стало немного легче.

4. 1989 год

Вернувшись из «Океана» домой, он попытался продолжить своё увлечение танцевальной музыкой, но их кассетный магнитофон, купленный ещё лет восемь назад, собрался помирать. Вырубленная топором из куска дерева и пластмассы прибалтийская машинка VILMA—302 STEREO с крышкой из белого металла, огромными кнопками и четырьмя ручками, которыми можно было чуть-чуть добавить частот, выстреливала кассету так, что та улетала на пол, если вовремя не остановить её рукой.

Звук у магнитофона последние пару лет был отвратительный. Большую часть времени он проводил без верхней крышки, потому что Миша подкручивал головку отвёрточкой от швейной машины и время от времени менял пасики, которые делал из резинок – или маминых для волос, или вырезая их из медицинских перчаток. Резинки для волос выигрывали. Они были плоскими и лучше держались на шкивах, но мама их не всегда давала, потому что стратегические запасы порой внезапно заканчивались. Тогда Филатов с тоской смотрел на вращающийся моторчик, от которого не было никакого толку.

Своих кассет у него было мало – всего семь. ABBA, две – Пугачёвой, «Песняры», альбом Малежика «Кафе «Саквояж», на котором он очень любил «Мозаику», «Чингисхан» со своими знаменитыми «Москау», «Самурай» и прочими необычными хитами. Эту кассету мама почему-то долго звала запрещённой, хотя он был уверен, что ничего там такого не было. Но учителя в школе говорили, что в песне «Москау» поётся, как нашу столицу хотели закидать бомбами, чтобы помешать пройти Олимпиаде—80.

Последней была кассета «Песняров», но когда-то давно, по ошибке нажав не те кнопки, мама поверх их песен записала, как сын читает в четыре годика стихотворение про дядю Стёпу. Теперь на кассете были выломаны предохранители от перезаписи, а на наклейке шариковой рукой было написано «Миша Дядя Стёпа 4 года» и сделан примерный штрих на линейке, до какого места надо домотать, чтобы точно найти его детский голосок.

На тот момент (впрочем, как и всегда) с учёбой у парня проблем не было, и его увлечённые ежедневные рассказы о том, как работают диск-жокеи, подтолкнули маму на подвиг. Она сняла со сберкнижки изрядную по тем временам сумму и купила ему музыкальный комбайн «Вега—119».

Сын был в шоке от того, что стал обладателем этой серебристой «музыкальной шкатулки». Под прозрачной пластиковой крышкой располагался отличный виниловый проигрыватель и спаренный с ним для параллельной записи кассетный магнитофон с мягкими кнопками.

Комбайн был тяжёлым, массивным. Опорный диск под пластинки с мягким съёмным покрытием имел очень интересную дополнительную штуку – стробоскоп для точной подстройки вращения. По торцу диск был размечен черными широкими штрихами в два ряда – один на тридцать три оборота, второй на сорок пять. Сбоку – крутилка, которую надо было пускать в ход, если квадратики во время вращения пластинки не стояли неподвижно, а медленно плыли в какую-нибудь сторону. Пока аппарат был исправен, такая настройка вообще не требовалась, но Филатов всё равно ею пользовался, создавая эффекты из правильного звучания. То ускорял, то замедлял песни, чтобы получить заметную разницу. Правда, это ему быстро надоело, потому что было жалко и пластинки, и иглу.

К тому времени пластинок у него накопилось много, но они почти все были с детскими песенками и сказками. Музыки было ненамного больше, чем кассет. Больше всего ему нравился винил Сандры (естественно, с «Марией Магдалиной») и «Арабесок», где на обложке пакета тоже была Сандра с ещё парой не менее красивых молодых певиц. С этого диска самыми любимыми были In For a Penny, In For a Pound и совершенно офигительный Zanzibar, однажды услышав который, он вдруг вспомнил про гитару.

Он достал её из-за шкафа, вынул из пыльного пакета, включил песню и принялся изображать музыканта – так, как это делают, наверное, все дети в определённом возрасте. Он представлял, как играет, а рядом с ним танцуют и поют Сандра и ещё две обалденные девушки в чёрно-белых кожаных костюмах и сетчатых перчатках. Миша успел прослушать запись в таком образе ещё два раза, пока по батарее не стали стучать соседи – любовь к поднятию всех частот и громкой музыке дала о себе знать очень быстро.

Гитару после этого он убрал за шкаф. На этот раз – навсегда. Понял, что с невидимым инструментом это делать гораздо проще. Соседи, конечно же, настучали маме. Ему сделали внушение, он пожал плечами, вздохнул и пообещал щадить чужие уши.

Постепенно его коллекция пополнялась пластинками. Цена на продукцию Апрелевки кусалась – маминой зарплаты хватало лишь на две, максимум три пластинки в месяц, да и сам магазин «Мелодия» не всегда мог порадовать школьника старших классов чем-то интересным.

Его музыкальный вкус дал крен в сторону русского рока благодаря мальчику по имени Слава, пришедшему в класс из далёкого военного городка в Сибири. Слава сразу дал понять, что любит тяжёлую музыку и готов приобщать к ней любого, кто захочет. Так Миша услышал что-то немножко из «Кино», что-то из «Наутилуса Помпилиуса», потом ещё Accept, «ДДТ», «Алису», «Машину времени» и много чего другого.

Нельзя сказать, что он вообще не слышал о таких группах – тот же Виктор Цой звучал в городе на каждом углу, если в этом углу был какой-нибудь пэтэушник с гитарой. «Группа крови» – очень известная песня. Или, например, «Я хочу быть с тобой» – сильно цепляло. Бутусов, закованный с ног до головы в фантастические одежды, с эполетами и галифе, так впечатлил, что он купил пластинку «Князь тишины» и слушал её практически каждый день, представляя себя на месте фронтмена группы.

Слава удачно влился в новый класс и объединил любителей музыки – они собирались у него дома, чему родители особо не препятствовали. Было похоже, что они к такому давно привыкли. А когда его мама оказалась их новой учительницей по биологии, то вообще все границы были стёрты – она была очень компанейской, гостеприимной и любила музыку не меньше сына.

Чем-то удивить Славу в отношении рок-музыки было очень проблематично. У него, как тогда казалось Филатову, было всё. И Metallica, и Helloween, и Accept, и Scorpions – и при этом полными дискографиями. Как выяснилось, несколько последних лет его отец, начальник штаба у каких-то очень крутых лётчиков, служил в группе советских войск в Германии, где Слава и насобирал свою фонотеку. Практически все кассеты были фирменными, с красивыми фотографиями и подробной информацией о песнях.

Миша с изрядной долей зависти разглядывал всё это богатство, не решаясь попросить послушать. Насчёт перезаписать он даже не заикался – кассеты стоили по девять рублей, мама могла предложить ему такие деньжищи только по большим праздникам. Но Слава оказался отнюдь не жадным – он с удовольствием сам предлагал одноклассникам взять некоторые записи домой, чтобы получше проникнуться немецким или американским металлом.

Классная руководительница быстро уловила это увлечение своих учеников и даже решила устроить небольшое тематическое собрание на тему «Что такое рок-музыка и зачем она нужна?», которое должен был провести Слава – с примерами, аргументами и на понятном всем языке. Девчонки, которые не особо ценили такую музыку, накидали ему кучу вопросов. Все они были на одну тему: «Да нафига это нужно, если нам нравится танцевать?» Всё иное, подо что нельзя было этим заниматься, они не хотели слушать ни под каким соусом.

Слава принёс свой японский двухкассетник, который отец подарил ему ещё в Германии, выложил на учительский стол несколько кассет и по очереди их включал. Представляя «Металлику», он взывал к её энергетике; на примере Accept показывал, как можно красиво преподнести классическую музыку в обработке на электрогитаре. Девочки стоически это всё выслушали, поулыбались вместе с классной руководительницей, но фанатками рок-музыки не стали.

Филатов, который, естественно, был на стороне Славы, на самом деле тоже тогда не во всём был с ним согласен. Дребезжаще-хриплый голос Удо Диркшнайдера и дикая долбёжка Джеймса Хэтфилда производили на него двойственное впечатление. С одной стороны, это надо было слушать, чтобы быть не похожим на других, а с другой – уже через пару песен он начинал хотеть чего-то более ритмичного и напевного. Пожалуй, только лишь «Ария» с её альбомом «Герой асфальта» давала ему слабые намёки на то, что он в будущем сможет полюбить тяжёлый рок. Невидимая гитара, при помощи которой он изображал «героя», появлялась на свете гораздо чаще, чем во всех других случаях.

– «Ты сам решил пойти на риск, никто не крикнул: „Берегись!“, и ты покрасил свой шлем в чёрный цвет!» – открывал он как рыба немой рот в пустой квартире, раскачиваясь в ритм и ударяя рукой по невидимым струнам.

Он записал этот альбом поверх одной из плёнок с Пугачёвой, чем на некоторое время расстроил маму, но вдруг заметил, что ей тоже нравятся эти быстрые «тяжёлые» песни. Она приходила в комнату и слушала их вместе с сыном, и даже подпевала. Миша увидел это по её губам и был страшно горд тем, что ей нравится такая музыка.

Если бы он был тогда немного прозорливее, то понял бы, что маму тяжёлый рок интересовал с позиции «Это вообще что и зачем?» Она хотела знать, чем увлечён её ребёнок, а потому пробовала на вкус всё, что звучало из колонок «Веги». Да, местами «Ария» была ей симпатична, но, в конце концов, она просила поставить что-нибудь и для неё. Он выбирал пластинку «Землян» и включал ей «Улыбнитесь, каскадёры!», а затем «Снег кружится» (кассету ВИА «Пламя» мама запретила ему перезаписывать). Она откидывалась на диване, прикрывала глаза и тихонечко подпевала:

– Такого снегопада, такого снегопада давно не помнят здешние места…

Но к тому времени по всей стране уже гремел неумелыми детскими голосами «Ласковый май», с которым бороться не могли ни Слава с его тяжёлым металлом, ни Бутусов с Цоем. Потому что это была совершенно иная, чертовски примитивная музыка, которая попала своими аккордами тысячам школьников и школьниц по всей стране в самое сердце. Девчонки просили друг у друга кассеты, без конца напевали «Белые розы» и «Седую ночь», бредили Юрой Шатуновым и вообще всей это детдомовской музыкой. Мальчишек жалели, ими восхищались, в них влюблялись, везде искали их фотографии, ждали клипы на кабельном телевидении.

Филатов почему-то остался равнодушен к «Ласковому маю». Знал он только две песни – знаменитые «Белые розы» и «Седую ночь», которую слышала даже его мама.

– Представляешь, мальчишка младше тебя поёт про седую ночь, которой он доверяет, – говорила она ему на кухне за ужином. – Ему лет от силы пятнадцать, а то и меньше – а он о таких вещах разглагольствует. Кошмар какой-то. Твоя «Ария» и то приличнее будет.

Миша пожимал плечами и согласно кивал. Ему было почти шестнадцать, он успел влюбиться в одноклассницу и поэтому прекрасно понимал, о чём поёт Шатунов.

С приходом «Ласкового мая» оживилась тема школьных дискотек, которая была совсем не востребована несколько лет. То ли директор была против из-за постоянных драк на таких мероприятиях, то ли не было среди учеников группы активистов, которая могла предложить что-то подобное и взять на себя ответственность. Кружок танцевальный был – а дискотеки не было.

Но вот именно «Белые розы» и выход следом за ним второго альбома «Миража» – всё это вместе сильно качнуло школьную лодку в сторону дискотек хотя бы раз в месяц.

Инициатором неожиданно для всех стал Слава. Он хотел получить доступ к аппаратуре, заработать хорошую репутацию и потом попробовать организовать рок-группу (о последнем он не распространялся заранее). Классная донесла предложение до директора, та посоветовалась со своими замами и педагогами (в том числе и тет-а-тет с мамой Славы), оценила все риски – и дала добро.

Миша вошёл в число приближённых к Славе пацанов, чьей обязанностью стало подготовить зал столовой к дискотеке. Вшестером они раздвигали к стенам столы и огромные лавочки, освобождая пространство. Уже через десять минут у них болели руки и спины, потому что вся кухонная мебель была сделана из очень тяжёлого дерева.

Слава тем временем под контролем военрука принёс из спецхранилища в подвале две кассетных деки, а потом спустился за усилителями. На шее у него всё это время были надеты огромные наушники, провод от которых он скрутил и сунул в карман брюк. Усилители оказались потяжелее, и военрук помог ему с одним.

Филатов, двигая очередную лавочку, которая казалась ему чугунной, с завистью смотрел на сцену (столовая совмещала ещё и функции актового зала, в ней был даже занавес). Ему очень хотелось быть более значимой частью процесса, сидеть рядом со Славой и разглядывать кассеты, которые он принёс из дома вместе с удлинителями.

Откуда у него оказалось столько танцевальной музыки, к которой Слава относился крайне высокомерно и насмешливо, он им не говорил. Но по коробочкам Миша и остальные ребята поняли, что родина всех кассет – Германия. Парень перед переездом на родину запасся там музыкой на любой вкус.

Постепенно зал превратился в танцплощадку. В нём стало больше эха, пацаны ходили и ухали, как совы, в углах столовой, удивляясь тому, как преобразился звук. Никто из них тогда особо не задумывался, что эхо – первый враг дискотек. Им всё было интересно, они ждали, когда Слава включит хоть что-нибудь, чтобы послушать, каково это – лупить громкой музыкой в школе, где никогда нельзя было шуметь.

Музыка не заставила ждать. Для проверки звука Слава поставил свою любимую «Металлику». Где-то что-то сразу засвистело, зазвенело, в одном углу слышался только голос, в другом – только гул барабанов, мальчишки пожимали плечами и жестом показывали, что происходит какая-то фигня.

Слава встал по центру напротив сцены, глубокомысленно сложив руки на груди и нахмурив брови. «Металлика» сегодня была явно не от слова «металл». Её звук метался по залу и никак не мог превратиться во что-то понятное и близкое ушам и сердцу. Военрук, примерявший в дверях столовой повязку со словом «Дежурный», с недоверием посмотрел на мальчишку, который переводил взгляд с одной колонки на другую, шевелил губами, делал непонятные жесты руками, оборачивался на зал, а потом всё-таки пошёл к магнитофонам и выключил их.

– Шторы, – крикнул он в зал. – Толстые шторы. Бархат. Тут звук гаснет. А там, – он показал на противоположную стену, – всё отражается, гуляет. Накладывается, короче, – произнёс он напоследок, напустив туману.

Мальчишки, подойдя к сцене, покачали головой, соглашаясь, потому что другого объяснения у них всё равно не было.

– И что делать? – спросил Филатов.

– Фиг знает, – сунув руки в карманы, Слава задумался. – Может, просто потише. А может, шторы надо открыть.

Открыли. Зазвучало немного получше. Но стало понятно, что превратить столовую в городскую дискотеку не получится – ну и пусть будет, как есть. Военрук подошёл и уточнил:

– А вот это… То, что сейчас играло? Такое на дискотеке будет?

– Нет, конечно, – возмутился Слава. – Такой серьёзной музыки там не может быть. Так, попса голимая, – со знанием дела чуть ли не подмигнул он учителю. Военрук поправил повязку, которая постоянно норовила сползти, понимающе кивнул и отошёл, пробуя на вкус последние слова: «Попса голимая…»

Он был подполковником, ушедшим в запас с должности заместителя командира полка. Для него существовала музыка двух видов – строевая и плохая. И строевую он здесь услышать не надеялся.

– Давай что-нибудь для дискотеки, – попросили Славу пацаны, обступив его стол с деками и кассетами.

– Fancy слышали? – спросил он.

– Нет, – вразнобой ответили ему, пожимая плечами, мальчишки.

– Ну тогда вэлкам, – Слава взял кассету и вставил её в магнитофон. И Филатов впервые услышал Flames of Love…

Пришли все старшие классы, начиная с девятого. Остальным была обещана детская дискотека в следующие выходные (Славу, как общественного деятеля, учителя хотели удивить этой новостью чуть позже, чтобы не соскочил).

Полный зал девчонок в центре и пацанов по стенкам – типичная картина для школьного вечера в конце восьмидесятых. На дверях – директор и завуч с такими же повязками, как у военрука, патрулировавшего другие входы, через которые в школу могли попасть нежелательные элементы, падкие до красивых школьниц и кровавых драк. Входов таких было чуть больше, чем мог охватить своим вниманием бывший подполковник, поэтому проникновение всё равно состоялось.

Но для Миши это прошло незаметно. Он весь вечер провёл рядом со Славой, глядя на вращающиеся кассеты, мигающие лампочки индикаторов и море голов в зимних шапках-формовках, мода снимать которые так никогда и не наступила.

Вместо того чтобы идти в зал танцевать, его внезапно накрыл «синдром попутчика», но он тогда ещё не знал этого названия. Оказалось, что в пионерском лагере рядом с чужими людьми он раскрывался легче и полнее, чем в родной школе рядом с теми, с кем учился девятый год. Было не по себе от мысли, что он пойдёт сейчас в зал и будет танцевать так, как умеет (а никто этого в школе никогда не видел). Казалось, что проще и надёжнее сидеть здесь, в полумраке, при свете старой настольной лампы, которая выхватывала только их со Славой носы и руки, смотреть на колышущуюся стрелку индикатора усилителя и не давать ей упасть в красный сектор перегрузки.

Этот уголок диск-жокея обладал для Филатов магической силой. Люди, танцующие на бетонном полу столовой, вообще не представляли, что происходит в углу сцены, где на широком подоконнике возле стола с магнитофонами была навалена куча верхней одежды. Пацаны, приготовив зал, не стали спускаться в раздевалку, а бросили свою одежду здесь. Шапки, шарфы, варежки, «Аляски» – всё было перемешано, словно в миксере. Можно было лечь на эту кучу сверху и подремать под монотонный грохот колонок.

Миша аккуратно повесил на спинку второго стула рядом со Славой свою зимнюю куртку (мама была бы не в восторге, зацепи он ей какой-нибудь гвоздь в полу сцены), отклонился назад, нашёл в ней карманы, сунул туда руки и раскачивался на стуле, иногда давая советы напарнику, который был полностью поглощён процессом, но даже при наличии чувства ритма и умения играть на гитаре включал порой друг за другом совершенно несовместимые песни. Филатов чувствовал его промахи очень точно, а недовольный ропот танцующих девчонок подтверждал его мнение.

Он навсегда запомнил это ощущение – когда зал возмущен темнотой в углу сцены, где в размытом пятне света угадывается лицо того, кто ставит музыку. Общий шумный выдох, а иногда и свист, и крики – были как обвинительный приговор. Хотелось срочно всё исправить, убрать ту песню, что с ходу не понравилась всем, и найти другую, чтобы вверх взлетели десятки рук и ты услышал одобрительное: «Красава, давай, чувак!»

Слава пару раз сделал так, поменяв песню после первого куплета. Когда это случилось в очередной раз, Миша наклонился к нему и шепнул:

– Их здесь человек двести. Под каждого не подстроишься. Если каждый хотя бы раз свистнет, а ты будешь вестись – у тебя кассет не хватит.

Слава посмотрел на него, вздохнул и согласно кивнул. Филатов откинулся обратно на стуле и сам поразился тому, что он сейчас сказал. То, что работа диск-жокея не должна выглядеть как нервные попытки угодить всем и каждому, он понял ещё в школе. Любая композиция – даже та, что разогнала сотню человек с танцплощадки к стенам – не должна обрываться внезапно, словно ты чувствуешь себя виноватым. Аккуратно подбери что-то более интересное, подготовься, включи. С первыми хитовыми аккордами тебе простят все предыдущие ошибки…

На этой дискотеке он впервые заметил, что существуют девчонки, которые танцуют перед сценой и смотрят на диск-жокея. Двигаются крайне однообразно и в ожидании, что их заметят. А вот если заметил и махнул рукой – тут всё и начинается. Тебе покажут фигуру в «ангорке», ноги, обтянутые джинсами, мамины зимние сапоги на каблуках. И ты даже в полумраке увидишь, сколько там на лице косметики с блёстками. Он имел неосторожность приветливо поднять ладонь одной такой, из соседнего класса – и она, продемонстрировав, будто в фигурном катании, всю обязательную программу, решила исполнить и произвольную, пытаясь подняться к нему.

Слава коротко посмотрел на неё и сказал Мише:

– Вот бабы тут сейчас нафиг не нужны.

Спасло их то, что девочка была не очень трезва. Невидимая сила несколько раз оттаскивала её от сцены, не давая взобраться. Лестницу рядом она не замечала. Наконец она смирилась с этим и перешла к показательным выступлениям, но парень на неё старался больше не смотреть.

Слава тем временем прошёлся по Modern Talking, C.C. Catch, в зале прозвучали и Joy, и Sandra, и «Мираж», и Fancy, и ещё много исполнителей, о которых Миша не имел до сегодняшнего вечера ни малейшего представления. ABBA и Boney M он знал плохо, а потому даже не представлял, кто в эти минуты поёт, но зал реагировал восторженно. Кто-то подкидывал вверх шапки, где-то визжали девчонки. Судя по запаху, умудрялись даже курить втихушку за шторами. В целом ничего непредсказуемого не происходило.

Ровно до тех пор, пока на плечо Филатова не опустилась чья-то рука и не дыхнули перегаром из-за спины:

– Пацаны, а чо, Шатунова не будет? А потом медлячок бы какой, у вас тут есть кого позажимать.

Следом он услышал дрянной смешок, обладатель которого этим дребезжащим звуком хотел оправдать просьбу и показать, что все тут типа друзья и понимают, что почём.

Миша оглянулся и увидел перед собой лицо Глобуса – пацана, который ушёл из школы после восьмого класса в «фазанку». Все учителя без исключения вздохнули с радостью и наверняка выпили по бокалу шампанского, избавившись от него. Отличался парень наглостью, смелостью, любовью к дракам и другим проявлением физической силы. Также предпочитал воровать то, что плохо лежит и пить всё, что горит.

Филатов не сомневался, что в кармане у Глобуса спрятан нож. Он хотел сказать, что уже скоро собираются поставить «Белые розы», но вдруг понял, что их нет. Слава принадлежал к секте отрицателей Шатунова и включать его и не думал, о чём и поставил в известность хулигана, про которого раньше даже и не слышал.

– Не понял, – Пацан убрал руку с плеча Миши и зашёл к ним сбоку, наклонившись и заглядывая диск-жокею в глаза снизу вверх, словно жалобно прося. – Как так получается, что я хочу, а ты против?

– Так и получается, – буркнул Слава, начиная понемногу соображать, что одним разговором тут вряд ли обойдётся. – У меня программа, я её с директором согласовал.

«Правда?», – хотел спросить удивлённый Филатов, который впервые услышал о программе, но Слава толкнул его под столом коленкой, и Миша согласно закивал головой, хотя меньше всего ему хотелось продолжать участие в этой беседе.

– Да мне твой директор до ноги, – Глобус сменил интонацию на максимально жёсткую. Тени от лампы ложились на большую стриженую голову, из-за которой ему и дали прозвище, закрывая пол-лица, глаза блестели от злобы и алкоголя, а правая рука зачем-то скрылась в кармане потёртых джинсов.

Филатов тревожно обернулся на входные двери, у которых стояли директриса и завуч. Они разговаривали между собой и не смотрели в зал. Похоже, обстановка беспокойства у них не вызывала. Военрук в недрах школы охранял другие двери. Судя по тому, что им в лица сейчас дышал перегаром бывший ученик – охранял так себе, на троечку с минусом.

– Даже если бы я хотел – у меня всё равно «Ласкового мая» нет, – развёл руками Слава. – Мы его не брали с собой.

Слово «мы» взволновало Мишу. Ему очень хотелось выпасть из разговора, но напарник не давал этого сделать.

– Так я тебе помогу, – выпрямился Глобус; роста это ему почти не добавило. – Крапаль! – позвал он.

Из темноты появилась ещё одна мальчишеская фигура. Крапаль был примерно одного возраста с другом, Филатов его тоже знал в лицо, но никогда не сталкивался в школьном дворе или на улицах квартала – да и слава богу. Местом обитания подобных типов служила старая заброшенная котельная неподалёку. Там они торчали целыми днями, курили, выпивали, что-то жгли, дрались, забирались под самую крышу и стреляли из рогаток по голубям, кидали ножи, играли в карты. В общем, жили насыщенной и крайне бесполезной жизнью. Педагоги старались лишний раз предостеречь своих учеников от посещения котельной, упоминая жуткие смерти от наркотиков, ножей и палёного алкоголя. Именно поэтому для таких, как Миша, каждая встреча с этими хулиганами была настоящим испытанием.

– Чо? – спросил Крапаль. Он подошёл поближе и сунул свою голову между Глобусом и Славой, словно собирался стать между ними посредником в разговоре.

– У тебя кассета с собой?

– А то.

Он вытащил из кармана куртки МК-60 без коробочки с аккуратной надписью «Ласковый май. 1-й альбом». Почерк был очень похож на девчачий.

– Чо смотришь? – спросил Крапаль Филатова. – Моя кассета. Теперь моя. А была – дуры одной из сорок второго дома. Вот нахрена она зимой с мафоном выперлась на улицу?

– Мафон мы ей оставили, – поднял палец вверх Глобус. – Мы ж православные.

Откуда ему в пятнадцать лет пришёл в голову такой аргумент, представить было невозможно, да и вряд ли он хорошо понимал смысл сказанного им слова.

Диск-жокей молча взял протянутую ему кассету.

– Русская? – спросил он так, словно она была измазана в солидоле. – Не, у меня деки «Денон», я такую фигню в них ставить не буду. Потом всё заскрипит, головка посыплется.

Миша не смог скрыть свой разочарованный вздох. Конфликт мог сейчас закончиться, но Слава решил его продолжить.

Он отвернулся от незваных гостей, отложил подальше ворованную МК-60, взял кассету с Bad Boys Blue и недолго думая включил самую востребованную у этой группы песню You’re A Woman. Глобус внимательно проследил за этими действиями и спросил:

– Я не понял – ты нашей музыкой брезгуешь, что ли?

Слава, не отвечая, немного потянулся к усилителю, чтобы прибрать чересчур звенящие верха, и в этот момент поклонник Шатунова вытащил из кармана нож, нажал кнопочку и, едва лезвие выскочило наружу, полоснул им по протянутой руке диск-жокея.

Потом, на следующий день, когда Слава пришёл в школу как ни в чём не бывало, все узнали, что ничего особо страшного с ним не случилось, хотя в травмпункте эту рану зашивали около двадцати минут. Но в тот момент светлая рубашка моментально окрасилась кровью, а её хозяин ойкнул и отдёрнул руку, машинально прижав натекающие капли другой ладонью.

– Ты будешь, сука, что-то делать… – шипящим голосом начал было говорить Глобус, но закончить фразу не успел. Слава вскочил и со всей силы толкнул его в грудь.

Противник не удержался на ногах и отлетел прямо на кучу одежды, сваленную на подоконнике, уронив нож на пол. Куртки и шарфы не дали ему сразу подняться, он забарахтался там, как в сугробе, и лишь немного привстал. Раненый, не дожидаясь, когда тот выберется, подбежал и в диком прыжке пихнул своего обидчика ногами в грудь. Глобус выбил спиной стекло в огромном окне и с криком вылетел наружу.

Громкий звон и дунувший с улицы в разбитое окно сильный холодный ветер моментально привлекли внимание учителей. Уже через несколько секунд директриса по лестнице вбегала на сцену с криком: «Что у вас тут происходит, ненормальные?!»

Диск-жокей стоял и смотрел на свою окровавленную руку, с которой тёмно-красные капли падали на чью-то шапку. Филатов, не в силах шевельнуться, уставился в пустоту выбитого окна, куда улетел Глобус, не замечая, как замерзает в одной рубашке. Крапаль, поняв, что всё вышло из-под контроля, молча исчез. Как потом выяснилось, унеся с собой под курткой пару шапок.

Больше в школе до их выпускного вечера дискотек не было. Славе зашили руку и через папу отмазали перед милицией от травм, которые получил Глобус после падения со второго этажа в виде пары переломов и ушибов – его даже в больницу не положили.

Никто в классе, да и во всей школе не ожидал от вполне приличного мальчика, не замеченного в хулиганстве, такой прыти в драке. Похоже, и он сам тоже. И даже мама его была в шоке от случившегося, но придерживалась позиции: «Так этому уроду и надо!»

– Я просто вдруг подумал, что на гитаре больше не смогу играть, – вспоминая случившееся, потом много раз одно и то же рассказывал Слава. – И у меня будто в глазах потемнело. Не помню, как потом всё было.

Он на время стал в классе героем, но этот его героизм в дальнейшем больше не пригодился. Местные хулиганы оставили школу в покое – кого-то запугали участковые, кто-то пошёл по малолетке.

А Филатов навсегда запомнил, как Слава пострадал за «Белые розы», но отстоял своё право на ту музыку, которую считал нужной. И никакие Глобусы ему были не указ. Даже под угрозой ножа.

5. 1990 год

Сразу после поступления в институт Миша стал меньше интересоваться музыкой. Как мама и обещала, учиться здесь было и крайне занимательно, и чрезвычайно трудно.

Общага сразу произвела странное впечатление. Вроде бы гнетущее, тоскливое – но она подарила и ощущение чего-то нового и интересного. Хотелось здесь быть – это Филатов понимал. Мама волновалась, он тоже нервничал, но с каждым днём всё глубже и глубже вживался в это новое состояние – быть студентом медицинского вуза, живущим вне дома.

Поначалу жизнь сильно разделилась на две области – весь день он проводил в институте, на занятиях группы или лекциях, а вечером изучал общежитие, заходя в гости к тем, с кем познакомился в колхозе на абитуре.

Первокурсников было легко узнать – они бежали на учёбу из своих комнат сразу в белых халатах. Старшекурсники прижимались к стенам, пропуская летящую с верхних этажей молодёжь. Все знали, что здесь тот, кто бежит вниз, опаздывает, а значит, стоит уступить ему дорогу. Миша не был исключением.

Встав утром под свой индивидуальный будильник из игрушки с Волком и корзинкой, в которую тот ловил яйца, он быстро кипятил громко шумящий чайник без крышки, во всём остальном стараясь не производить лишних звуков. Чайник утром прощался всем, а звон чашек, громкие шаги и упавшие учебники – никому. Чай с сахаром, бутерброд с сайрой. Быстро и тихо одеться, накинуть сверху белый халат, предусмотрительно накрахмаленный мамой, проверить в кармане такой же белый и жёсткий от крахмала колпак, схватить сумку с учебниками и тетрадями и выскочить на лестницу точно по рассчитанному времени.

Трёх минут хватало, чтобы быстро дойти до первого корпуса. Чуть дольше, потому что в гору, было идти до третьего и пять-семь минут до пятого – он был дальше всех. Второй и четвёртый корпуса были ещё дальше, на Некрасовской, но там у их курса занятия не проходили.

Он, конечно, знал, что ещё занятия бывают в больницах, но не предполагал, что уже в первый год учёбы придётся мотаться на Академгородок в бассейновую больницу, где в них по мере сил вкладывали знания по предмету «Общий уход за больными».

По лесу на Академе вдоль широкой тропы сновали чёрные белки с пушистыми хвостами, орали вороны, а высохшие корни так и норовили поставить подножку. И в такие моменты у Филатова в голове постоянно звучала музыка. Не как у Чайковского, нет – он не сочинял и в принципе никогда не делал попыток к этому. Просто звучали песни, которые были ему дороги со школы. Они отвлекали от усталости, от бесконечного владивостокского ветра, который всегда дул в лицо, куда бы ты ни шёл.

Музыка реальная возвращалась к нему по выходным. Делать в общаге по субботам и воскресеньям ему было нечего, она в значительной степени вымирала за счёт уезжавших домой приморских студентов (Уссурийск, Находка и ещё ряд городов края давал Владивостокскому мединституту львиную долю учащихся). Он собирал большую спортивную сумку с синей надписью «Динамо», складывая в неё уже далеко не белые халаты и прочую одежду, требующую стирки, и шёл на Первую речку, чтобы успеть на электричку в Уссурийск.

Дома мама пыталась вытащить из него хоть что-то об учёбе, но он первым делом включал свою «Вегу», ставил винил Сандры или «Чёрного кофе» (в зависимости от настроения, с которым приезжал, его сильно бросало из стороны в сторону, от Bon Jovi до «Арабесок» или от ДДТ к Modern Talking), надевал большие наушники, падал в кресло, закидывал ноги на маленький журнальный столик и слушал, слушал…

Мама подходила, толкала его в ногу. Он открывал глаза и по губам понимал, что она предлагает поесть. Молча кивал, на пальцах показывая то, что мама принимала за минуты – на самом деле это было количеством песен, которые он прослушает прежде, чем пойдёт на кухню. В итоге всё остывало, мама приходила ругаться, он снимал наушники, они обнимались, мирились, после чего Миша снова садился в кресло, чтобы дослушать хотя бы то, на чём его прервали.

Примерно через пару месяцев попытки повлиять на этот музыкальный ритуал сына прекратились. Стало понятно, что для него это некое заземление, сброс усталости от чужого города, общежития и учебных нагрузок. Лёжа в кресле в наушниках с закрытыми глазами, он освобождался на время от всех забот, неустроенного быта, мыслей об учёбе и о том, как завтра придётся ехать обратно в душной электричке. Музыка давала ему возможность перейти в некое «пятое агрегатное состояние» и совершенно не беспокоиться ни о чём, пока в ушах играет мелодия. Включил – и ты уже там, внутри песни, ритма, текста…

В общем, мама ждала, когда сын немного разгрузится от недельных испытаний институтом, общагой и Владивостоком, и только потом вступала с ним в более предметный разговор.

– И как там по анатомии успехи? – интересовалась она, глядя, как он наворачивает добавку куриного супа.

– Позвоночник учим, – в паузах между ложками коротко рассказывал Миша. – Пока всё просто. Говорят, самое сложное начнётся, когда до черепа дойдём. Там всякие кости, ямки, дырки…

– Да, череп – это действительно сложно, – соглашалась мама. – А с позвоночником справляешься?

– Как сказать, – оторвался от супа сын. – Вот недавно писали контрольную, надо было на латыни ответы давать. Как позвонки называются, отростки, отверстия, дужки. В группе написали кто десять, кто двадцать терминов. Я вспомнил шестьдесят два. Честно.

Мама приподняла брови и предложила ещё подлить супа. Он замотал головой и показал на чайник.

– Шестьдесят два? – наливая кипяток в кружку, спросила мама. – Там есть вообще столько?

Филатов даже прекратил дожёвывать курицу, возмущённо выпрямился и засопел.

– Не веришь? Ну давай. Парс цервикалис помнишь? Шейный отдел. Ты считай, считай. Парс торакалис. Парс люмбалис…

– Поясничный, – кивнула мама.

– Ос сакрум и ос кокцигис, они же крестцовый отдел и копчиковый, там хоть и несколько позвонков, но кость получается одна. Потому и термин так звучит.

– Согласна. Пока пять.

– Считаешь? Значит, всё-таки не веришь, – буркнул он, не чувствуя, как мама играет с ним в это недоверие, потому что иначе об успехах сына можно и не узнать. – Тогда продолжим. Атлас и Аксис помнишь?

– Конечно. Атлант и второй шейный позвонок. Итого семь терминов. Не забывай, нам до шестидесяти надо добраться.

– Вертебра Проминенс, – прищурившись, добавил студент. – Такое вспомнишь?

Мама пожала плечами и вопросительно посмотрела на сына. Миша встал и несильно, но назидательно ткнул пальцем ей сзади в основание шеи.

– Седьмой шейный. Он же выступающий. Знать такое надо.

– Безусловно, – согласилась она и поставила на стол кружку. – Можно вспоминать и чай пить. Так даже лучше будет получаться.

– Да, кстати, забыл. Колумна вертебралис – это сам позвоночный столб. Все вместе, так сказать.

– Девять, – загнула пальцы мама. – Пока двух рук хватает.

– Скоро не хватит, – дерзко ответил Миша. И его понесло.

– Корпус вертебрэ, каналис вертебрэ, форамен вертебрэ, ареус вертебрэ, – затараторил он. – Процессус спинозус, процессус трансверзус. Считаешь? Процессус артикулярис супериор и такой же инфериор. Эти за два пойдут. Инцизура вертебрэ супериор…

– И инфериор, – дополнила мама. – Тоже два.

– Два. Сколько там набежало?

– Рук уже не хватает. Девятнадцать. Много. Но не шестьдесят.

– Шестьдесят два. Форамен процессус трансверзус. Так, потом сверху ещё у нас… Аркус антериор и аркус постериор, это у атланта две дуги. Там вообще соединение очень сложное между атлантом и аксисом, хитрое. Вертится всё вокруг зуба. Зуб, кстати, дэнс. Что у аксиса, что зубы во рту называются одинаково. И чтобы соединиться, у них есть туберкулюм антериор и фовеа дентис на атланте…

Он даже стал показывать на пальцах, как там что и куда зацепляется. Мама в ответ лишь улыбалась и выкладывала на стол из вазочки маленькие сушки с маком, которыми обозначала подсчёт терминов. Когда сын спустился по позвоночному столбу до самого низа, все сушки оказались на столе – штук тридцать с лишним (не считая десяти загнутых в начале пальцев). Затем она стала просто кивать на каждое новое слово, сказанное на латыни, перестав их подсчитывать.

Миша этого не замечал и всё шпарил, шпарил ей свежевыученные термины, не забывая про рёберные ямки, сосцевидные отростки, тазовые крестцовые отверстия и прочие анатомические особенности человеческого позвоночника. Заметив, что сушки давно закончились, он спросил:

– Сколько?

Она пожала плечами и улыбнулась:

– Мне кажется, что за сотню перевалило, сынок. Думаю, можно остановиться. Ты выиграл.

– Да мы ж не играли, – возмутился он. – Ты сказала, что не веришь…

– Я не говорила такого. Я в принципе так не могу сформулировать. Скажем, я слегка засомневалась. Для поддержания разговора. И ты все мои сомнения рассеял, – она развела руками, а потом вернула сушки со стола обратно в вазочку. – Иначе бы как я узнала, что вы там проходите и в каком объёме. А мне, между прочим, интересно, Миша. Очень.

Сын замолчал, переваривая услышанное, потом отхлебнул горячего чаю, раздавил в кулаке сушку, которой пару минут назад мама обозначила отросток в позвонке.

– Со следующей недели череп начинаем, – задумчиво сказал он. – Надо бы попробовать в общаге его найти, чтобы заниматься помимо кафедры.

– Да, там многое можно найти, – согласилась мама.

И была права. В комнатах можно было встретить что угодно. На стенах часто висели кости рук и ног, слегка желтоватые от времени и пыли и соединённые проволочными петлями, имитирующими ход суставов. Первокурсники учили на них всякие поверхности, выемки и бугорочки, а во времена шумных вечеринок пугали трясущимися кистями друг друга, хотя впечатлить этим в общаге мединститута было нереально.

В нескольких комнатах – Миша слышал об этом – можно было договориться и взять на время череп целиком или его фрагменты. Делали черепа санитары из морга. Они вываривали в вёдрах головы бомжей, после чего на выходе получали препарат, пахнущий формалином и немного похожий внешним видом на пластмассовый. Кому-то он был нужен для учёбы, кому-то в качестве жуткого украшения или талисмана – Филатов цен не знал и покупать не собирался, а вот взять в аренду за консервы или ещё за какую-нибудь еду был готов.

Он видел один такой – в электричке его вёз домой старшекурсник, который заснул, сидя у прохода, а его приятели, зная о содержимом сумки, немного расстегнули на ней «молнию» и выставили череп наружу. Проходящие мимо продавцы газет и пива вздрагивали, видя, как на них из спортивной сумки пялятся пустые глазницы, и даже забывали предлагать свой продукт, чуть ли не пробегая мимо. Студенты давились со смеху, а Миша молча завидовал хозяину черепа.

Самым ценным из хранившегося в общаге была коллекция препаратов по гистологии, госэкзамен по которой сдавался после третьего семестра. Коробка со стёклами, где были окрашены и зафиксированы срезы разных тканей, шла в комплекте с микроскопом. Раздобыть её было сложно, она всегда находилась в чьих-то цепких руках, и отдавать быстро никто никогда не собирался. Свыше пятидесяти срезов, которые надо было узнавать по одному взгляду на них, отличались от экзаменационных только тем, что были подписаны. И ты смотришь и запоминаешь, смотришь и запоминаешь… Вот это мазок крови с окраской по Романовскому, здесь волокнистая соединительная ткань коллагенового типа, а за ней идёт диафиз декальцинированной трубчатой кости с окраской по Шморлю, срез спинного мозга, задняя стенка глаза, мазок крови…

Значимость коллекции он осознал ещё в самом начале учёбы. Микроскоп и коробочка с препаратами отправлялись в дальнее плавание именно из их комнаты – Ярику давали за неё от бутылки водки до мешка картошки, в зависимости от текущих потребностей. Товарно-препаратные отношения помогали не остаться голодным одним и сдать экзамен другим. Откуда эта ценность взялась в комнате, он не спрашивал, но, вероятнее всего, путь её был долог и тернист.

Гистология, она же наука о тканях, была чертовски нудной, выносящей мозг и требующей от каждого – каждого! – умения рисовать. Пусть не очень хорошо, не слишком точно – но в обязательном порядке. Альбом по этой дисциплине был предметом одновременно и муки, и гордости каждого студента первого и второго курса. Ты приходил на занятия, заглядывал в микроскоп, а потом цветными карандашами зарисовывал то, что видишь. Причём делать это надо было так, чтобы через несколько месяцев ты мог подготовиться к экзамену по своим рисункам.

Филатов, проклиная всё на свете, рисовал. Клеточки, реснички, трубочки, кружочки. Красные, синие, зелёные, фиолетовые… А после надо было ещё подписать, где что изображено. Каждый раз он смотрел на своё творчество и завидовал тем, у кого получалось чуть более похоже. Но когда он осознал, что в сдаче экзамена ему поможет волшебная коробочка с микроскопом, то стало намного проще. Он раскрепостился и только схематично обозначал на листе то, что увидел в объектив, всегда вспоминая слова Электроника и озвучивая их после сдачи альбома на проверку:

– Настоящий художник должен быть правдив!..

Легенды об академике Мотавкине, возглавлявшем кафедру гистологии, ходили по общаге в виде случаев, каждый из которых обязательно произошёл именно с тем, кто его рассказывает. Когда Миша несколько раз услышал одно и то же из уст студентов разных курсов, то перестал в это верить и просто смеялся со всеми вместе, потому что академик был язвителен, точен в формулировках и необычен в манерах, внешнем виде и поведении. Лучше всего он запомнил, а потом и поведал в один из приездов маме, как на сдаче экзамена Мотавкин поставил кому-то «уд.», объяснив, что это сокращение от слова «удручающе», и отправил нерадивого студента на пересдачу. Мама давно так не смеялась – у него получилось передать эту ситуацию в лицах, изобразив опечаленного преподавателя очень точно.

Не менее важной ценностью были и истории болезни, оставшиеся от старшекурсников. Нет, это были совсем не те истории, что Филатов видел в больницах или поликлиниках. Восемнадцатилистовые тетрадки в клеточку освобождались от скрепок и укладывались перед тобой вертикально. На этих листках ты начинал писать по пунктам жалобы, анамнез заболевания, анамнез жизни, данные объективного исследования и всё остальное, что можешь сделать и написать после беседы с пациентом, которого тебе назначает преподаватель. Это должно было случиться с Мишей на третьем курсе вместе с появлением в его жизни дисциплины под названием «Пропедевтика внутренних болезней», но сейчас потрёпанные старые истории, оставшиеся от тех, кто давно выпустился и работает по специальности, казались чем-то жутко непонятным, сложным и практически невыполнимым.

Он пролистал парочку таких тетрадей. Попутно узнал от соседей по комнате ещё более страшную новость – после третьего курса так будет на каждой дисциплине до самого конца. Ярик уверял, что писать истории придётся по хирургии, инфекции, гинекологии, внутренним болезням – и никогда не знаешь, где и к чему придерутся. На одних циклах преподаватели молча собирают их для галочки, на других – читают всё подряд и цепляются даже к запятым. Переписывать их приходилось порой по много раз. Каждый студент обязательно знал кого-то, кто сдавал эти проклятые истории с десятого раза, а то и вылетал из-за них в академический отпуск, что было, по общему мнению, верхом преподавательского людоедства.

В итоге он выяснил, что общага, при всей её странной и не похожей ни на что жизни, является кладезем разных интересных штук, способных помочь в любой ситуации. Посещая по вечерам своих однокурсников, он сложил в голове некую схему того, что и где можно добыть. Где есть препараты, где – чьи-то конспекты, где всегда нальют чаю и помогут с задачами по биологии и химии, а где можно просто посидеть и потрепать языком, на время забыв, что завтра опять на учёбу.

В одну из таких вечерних вылазок он внезапно купил плеер.

Это не было случайностью. Музыки ему очень не хватало. Он как мог, восполнял этот голод дома, но там надо было тонко балансировать между «Вегой» и мамой, а также бывшими одноклассниками, с которыми тоже хотелось увидеться, чтобы узнать, кто как учится. Мозг жадно взывал к ритму и красивым мелодиям – в итоге это вылилось в то, что однажды в гостях у Ромы Попова на втором этаже ему предложили купить далеко не новый, но рабочий кассетный плеер.

Рома внезапно увлёкся качалкой неподалёку от общаги, проводил там много времени, нарастил бицепсы до нереальных размеров и решил перейти на специальное питание, которое требовало денег. Филатов прикинул свои финансы, пощупал плеер, послушал звук в поролоновых синих наушниках и пришёл к выводу, что в целом покупка того стоит. Деньги перекочевали к Роме, плеер – к Мише.

Он знал, что основной проблемой станут батарейки, но помогло увиденное как-то раз техническое решение. Ремень с сумкой на животе, называемый «напузником», который он купил в Уссурийске на китайском рынке год назад, состоял из двух карманов. В большой помещался плеер, в маленький – квадратная батарейка. Он прорезал между карманами дырку, прикрутил к контактам в плеере проводки, вывел их в маленький карман и нацепил на батарейку.

Вернувшись в очередной раз домой и поклянчив немного денег у мамы, купил несколько китайских кассет-подделок с гордым логотипом Sony. Выглядели они ужасно, пластик корпусов был отвратительным, бумажки отклеивались, коробочки скрипели, но Миша записал на них почти всё то, что слушал дома.

Пока записывались кассеты, он с мамой поужинал и вкратце рассказал об успехах в учёбе. К этому времени Филатов успел сдать ещё пару коллоквиумов по анатомии, рассчитаться с курсом физколлоидной химии и отработками по биоорганике. Её он искренне ненавидел всей душой и из-за этого нещадно прогуливал (но маме, конечно, об этом знать было не нужно). Кроме того, он начал писать курсовую работу по физике, наличие которой в мединституте искренне его удивляло.

В целом, весь первый курс был для него, как и для многих студентов, большой загадкой. Он казался продолжением школы – физика, химия, физкультура, рисование, гражданская оборона. А ведь белые халаты требовали врачебной науки, взывали к пациентам, диагнозам, операциям. Пожалуй, только курс нормальной анатомии укладывался в эти желания – а всё остальное словно было навязано в насмешку. Оставалось только насобирать гербарий, соорудить поделку из желудей и сдать деньги на шторы и цветы для преподавателя, чтобы ощутить себя снова в школе.

Об этом он и говорил за ужином маме, которая внимательно слушала его и вздыхала. Чувствовалось, что она что-то хочет сказать, но не решается.

– Честно говоря, я тоже была не в восторге от этих предметов, сынок, – наконец, заговорила она. – Физика, политэкономия, научный коммунизм, работы Ленина конспектировали…

– Вот-вот, и у нас тоже история, политэкономия, социология, социальная психология, – подхватил Миша. – Невозможно попутно с анатомией и общей хирургией такие вещи читать, глаза просто вытекают! Ни слова в этих учебниках непонятно. Хорошо хоть, что за это только зачёт, а не экзамен, а то с ума можно было бы сойти!

Он благоразумно умолчал о том, какой ценой ему дался зачёт по социальной психологии, куда он сходил лишь два раза из восьми. Преподаватель не требовала с него отработку, но на экзамене отодвинула билет (который, он, кстати, частично даже знал) и, пристально глядя в глаза, спросила:

– Вы нам сможете рассказать о психологии бессознательного? Хотя бы вкратце. Судя по количеству посещений моего предмета, вы всё знали ещё в школе и решили не повторять это дважды. Прошу вас порадовать меня столь долгими и прочными знаниями. Итак, психология бессознательного. Тезисно. О чём это вообще?

Сзади кто-то тихо шепнул: «Фрейд…», но эта фамилия хоть и была давно ему известна, ничего особо не добавила. Фрейда он не читал, а потому решил оттолкнуться от термина «бессознательное» и абсолютно искренне ляпнул:

– Бессознательное – это то, что случается с человеком, когда он долго лежит без сознания. В коме, например. Лежит и забывает там всё.

– Где «там»? – не смея возразить, решила уточнить педагог.

– В коме, – ещё раз повторил Миша. – И от этого у него вообще всё… Не работает нормально. В организме. Совсем.

Сзади кто-то хрюкнул. Преподаватель вздрогнула и скрипнула зубами.

– Давайте зачётку, – попросила она металлическим тоном. Филатов протянул коричневую книжечку, не надеясь на чудо. Но когда там в поле напротив предмета «Социальная психология» появилось волшебное слово «Зачтено», он поднял на неё удивлённые глаза.

– Я уверена, что на пересдаче не услышу ничего нового, – сухо объяснила она. – Тратить на вас свои нервы ещё раз я не готова. Так же, как и ломать вам жизнь. Что поделаешь, не всем дано разобраться в этой науке. Вот вам, например, она явно не по зубам. Но не идти же из-за этого в армию…

Взяв в руки зачётку, он встал и вышел из аудитории. Безусловно, он был рад такому исходу заведомо безнадёжного мероприятия. Но то, как преподаватель мотивировала свой поступок, он ещё долго потом вспоминал. Правда, не переставая сомневаться в ненужности этих наук в медицинском институте.

– …Я тоже, как и ты, понемногу возмущалась дисциплинам, что имели отдалённое отношение к профессии, ради которой я сюда пришла. И не я одна – были мальчишки в группе, которые высказывались на эту тему открыто. Шестьдесят третий год, оттепель, интереснее было читать стихи и гулять в Покровском парке, чем конспектировать «Детскую болезнь левизны» или «Как нам реорганизовать Рабкрин». Но потом, спустя годы, я поняла, что всё это было не зря.

– Почему?

– Понимаешь, если отвлечься от Ленина, то в целом это была попытка, уж извини за тавтологию, научить нас учиться тому же, что и в школе, только по новой системе. Нас не сильно грузили медициной, но демонстрировали, что высшее образование устроено по-другому. И пока мы в него втягивались, нам показывали всё на пальцах, бросая под танки физиков, биологов, экономистов. Мы сопротивлялись, мы ссорились с преподавателями, мы не видели смысла. Они в ответ обижались и выстраивали глубокую линию обороны своего предмета от нас, балбесов-школьников, возомнивших себя врачами с первого семестра. Наверняка ты слышал ценную – в кавычках – мысль, что чем бесполезнее предмет, тем злее его преподаватель?

– Да, – признался сын. – Попадалось и такое.

– Ты не первый, кто так думает. Это продолжается, наверное, ещё со времён Ломоносова. Надо просто понять таких учителей. Они защищают свою науку, своё видение предмета. И они защищают вас, дурачков, от вас самих. Они заставляют вас учиться. Ведь это единственное, что вы умеете после школы. Подумай над этим, если будет время.

Мама вздохнула, встала и начала мыть посуду. Спустя пару минут Миша присоединился к ней, вытирая то, что она ставила на стол.

Потом в электричке он, отгородившись от шумной компании синими поролоновыми кружочками наушников, слушал «Кар-Мэн» и видел себя танцующим на сцене актового зала третьего корпуса в косухе с тысячей металлических заклёпок и микрофоном в руках.

– Давным-давно мы позабыли эти песни,

Они ушли, и наша молодость ушла…

Его молодость только начиналась.

6. 1991 год

Первый курс он закончил неплохо. Не идеально, как привык в школе, получив серебряную медаль – но в целом терпимо.

Санитарская практика вынуждала зависнуть на целый месяц во Владивостоке. Мама предлагала пройти всё по-честному у неё, но Миша решил испытать себя и остался. Он ещё ни разу не был во Владивостоке летом – и надеялся изучить некоторые его места поподробнее.

На практику он устроился в неврологическое отделение той самой бассейновой больницы, где у него были занятия по общей хирургии. Там шёл ремонт, из отделения всех выписали, и старшей сестре был нужен дневной уборщик и ночной сторож сутки через двое. За это гарантировали подписать дневник практики и даже – что очень радовало – обещали его не проверять. То есть указать там можно было всё, что требовалось по списку, а самому приходить на работу, убирать за отделочниками те палаты, которые они закончили (мыть стены и полы, отдирать с плинтусов краску и клей, таскать с места на место тюки белья и двигать кровати), а после шестнадцати – валяться на кровати посреди отремонтированного уже пищеблока и смотреть телевизор или слушать музыку.

Телевизора в общаге не было, что сразу подняло уровень практики до небывалых высот. В рабочее время Филатов особо не напрягался, делал всё неторопливо – примерно так же, как и сами отделочники, в итоге даже не уставая. Когда все уходили, он включал телевизор, доставал из сумки хлеб и пару банок консервов, кипятил чай, организовывал неплохой ужин и смотрел мультики или фильмы. Время от времени попадался даже футбол или клипы.

Конечно же, он всегда брал с собой плеер, который пока не подводил, хоть и выглядел изрядно потрёпанным. В общаге находились кассеты – так он послушал «Комиссара», «Стеллу», «Маленького принца». Где-то в мире в это время образовались Oasis и HIM, но Филатов не знал об этом. Он отодвигал стол, за которым ужинал, закрывал глаза, вспоминая движения Лемоха с Титомиром из клипов, надевал наушники, покрепче затягивал пояс с плеером – и танцевал. Придумывал что-то своё, оттачивал навыки в подсмотренном. Со стороны прыгающий в тишине пищеблока парень мог показаться кому-то странным – но никого не было, дежурная смена в отделение не заходила, так что никому не было до него дела.

Sandra, Sabrina, ставший уже золотым стандартом Modern Talking, Opus, Joy, Fancy, Falco. Потом подоспел Dr. Alban с его фантастической No Coke, которая удивила странным негритянским английским, но заставляла повторять припев, как мантру. Следом он открыл для себя Ice MC, балдея от Scream и Easy и стараясь разобрать всех перечисляемых актёров голливудского кино в Cinema.

В одной из комнат общаги позаимствовал кассету Silent Circle – и наконец-то понял, чьи песни он слушал в трудовом лагере в Корсаковке после девятого класса. Touch in the Night и ещё несколько хитов этой группы тогда постоянно играли в бараке у девочек, но никто не мог сказать её название. На самой кассете было просто написано красивым почерком «Попса на английском». Спустя два года Миша сумел выяснить правду.

Через три или четыре смены в больнице он решил, что танцует неплохо для того, чтобы сходить на какую-нибудь городскую дискотеку. И выбор пал на ДК Ленина на «Авангарде».

Образ для такого мероприятия ему в очередной раз подарил Сергей Лемох. Длиннющая футболка у него уже была, высокие кроссовки с вывернутыми язычками – так, чтобы шнурки оказались завязанными внутри, кепка козырьком назад – вся атрибутика была в нужном количестве. Трамвай довёз его туда – и он слегка обомлел, когда увидел, сколько народу толпилось у входа. Яркие футболки, кепки, спортивные костюмы, кроссовки, сигаретный дым, звон пивных бутылок – он аккуратно протиснулся сквозь это людское море, купил билет и поднялся на второй этаж. Несколько человек бросили на него короткие взгляды, прицениваясь к виду или пытаясь узнать, но он прошёл мимо, не подавая виду. Он прекрасно понимал, что бывает в таких местах, особенно если приходишь туда в одиночку, но желание услышать музыку и потанцевать было сильнее.

С каждым шагом, приближающим его к дверям зала, биение ритма становилось громче. Верхи вылетали в открытые створки, низы прорывались по полу. В туалете кто-то громко спорил, виртуозно ругаясь. Филатов остановился на секунду, вздохнул и вошёл.

Зал был огромный, высокий, тёмный. Почти вся левая стена была зеркальной, вдоль неё стояли стулья. Танцевали в основном только девчонки, причём часть из них – исключительно перед зеркалами. Он встал спиной к одной из колонн, что поддерживали гигантский балкон второго этажа.

Музыку, которая играла, он узнал – это была одна из любимых его вещей Groove Machine 4 от знаменитого африканского стоматолога. Тот случай, когда исполнитель решил сделать только инструменталку и не вставлять в неё фразы на малопонятном диалекте. Танцевать захотелось сразу, но что-то держало Мишу у колонны. Он для начала огляделся, выделил в толпе тех, кто танцует хорошо, примерился к их движениям, прикидывая, сможет ли так же и не будет ли смотреться хуже, потом изучил парней и девчонок у зеркал. Было видно, что почти все они не просто занимаются самолюбованием, а пришли сюда потренироваться в этом нелёгком деле.

Кто-то отрабатывал вращение в духе Майкла Джексона, кто-то полушпагат, девочки попутно рассматривали свои и чужие фигуры и одежду, в которую эти фигуры были облачены. Но самое интересное было на сцене, куда вела лестница с высокими ступеньками. Там за пультом сидели два человека, а рядом с ними в центре танцевал парень в чёрных очках, светлой футболке, штанах цвета хаки и высоких армейских ботинках. Делал он это неплохо, взяв кое-что от MC Hammer и от вездесущих Кар-Мэн. Временами он приспускал очки на нос и снисходительно разглядывал зал. Ему махали снизу девчонки, но он оставался равнодушным.

Филатов, слегка пританцовывая, прошёл вдоль стены к сцене и принялся наблюдать за этим парнем. Кое-что показалось ему интересным, он постарался запомнить его движения. Очки тоже могли дополнить образ, но он не очень понимал, что можно видеть в этом полумраке, наполненном дымом от сигарет.

Один из диджеев взял микрофон и что-то неразборчиво произнёс – похоже, представил следующую песню. Миша с удивлением узнал голос одного из радиоведущих VBC Юры Ремезкова – исполнитель песни для него остался загадкой, а вот лёгкое посвистывание скрыть было невозможно.

За пультом ему помогал мордатый саундмастер с кучерявыми волосами, изредка поднимавший голову на колонки-мониторы. Зал его не сильно интересовал.

Слушая музыку, Филатов чувствовал, что сильно отстал от того, что делается в мире дискотек. Он знал, что в ДКЛ есть студия звукозаписи, и решил в свободное время зайти туда, чтобы купить что-то поновее и поинтереснее.

Парень на сцене принялся не очень удачно изображать Майкла Джексона, и Мишу это подтолкнуло выйти от стены примерно к основанию лестницы. Услышав знакомую Billie Jean, он не мог совладать со своими ногами.

Примерно через минуту движения на сцене прекратились, очки снова опустились на нос – но на этот раз взгляд был направлен точно на Филатова. Потом парень сухо кивнул и сделал ладонью жест, который нельзя было понять иначе как «Поднимайся».

Миша для порядка указал пальцем на себя, дождался подтверждающего кивка. Танцующим шагом он преодолел лестницу, чувствуя, что в спину ему смотрит половина зала, встал рядом.

– Санёк, – Филатов пожал протянутую мокрую и горячую руку. – Обладаешь. Можем на двоих сообразить.

И он показал небольшую серию быстрых движений.

– Готов?

– Готов, – не соврал Миша. Ничего сложного в том, что продемонстрировал Санёк, не было.

– Тогда давай минутку танцуй как хочешь, я потом махну и зарядим вместе.

С этими словами он поправил очки, подпрыгнул, перекрестив ноги, быстро крутанулся на месте и подмигнул своему неожиданному напарнику. Они стали танцевать очень вразнобой, что показалось глупостью. Филатов захотел уйти и даже сделал шаг к лестнице, но из-за пульта встал кучерявый саундмастер, чтобы спуститься в зал, и Миша наступил ему на ногу.

– Извините, – замер он.

– Да пошёл ты, – махнул тот рукой и двинулся дальше.

– Всё нормально, – тронул его за рукав Санёк. – Завгар свой, просто не в духе.

– Завгар?

– Олег Завгородний.

Второе имя с VBC, которое всегда звучало вместе с Ремезковым. Знаменитый дуэт вёл здесь дискотеки? А ему удалось с первого раза попасть к ним на сцену и даже наступить одному из них на ногу?

Он усмехнулся и подстроился под те движения, что делал Санёк. У них неплохо получилось, из зала кто-то одобрительно свистнул, но Миша слишком сосредоточился на танце, чтобы попытаться разглядеть, кто это был.

– Вы тут не сильно по полу грохайте, скакуны, – крикнул Ремезков, подойдя вплотную. – А то быстро в зал пойдёте, я вам в этом помогу. Санёк, тебя сюда одного приглашали, а ты тащишь всех.

– Юра, не всех я тащу, а только тех, кого нужно. Парень отличный, я это сразу увидел, мы с ним в паре нормально так срастим, – он замотал головой. – Больше никого, обещаю.

Ремезков оценивающе посмотрел на Филатова, вздохнул и вернулся за пульт.

– Не обращай внимания, – почти в самое ухо приободрил его танцор. – Они не против. Хоть какая-то картинка на сцене. Привыкли на своём радио, что их никто не видит, вот и не заморачиваются.

Через пару песен они сумели даже что-то синхронно изобразить. Санёк, поймав ритм, заданный напарником, повернулся к нему и показал большой палец. Мише и самому нравилось; он воодушевился, выдал несколько ловких движений, потом споткнулся о стык линолеума, сбился с шага и тут понял, что устал.

Остановившись, сделал знак, что нужен перерыв.

– А если мы уйдём, никто наше место не займёт? – спросил он, немного отдышавшись.

– Наше? – усмехнулся Санёк. – Быстро ты… Да ладно, не дёргайся, ты можешь остаться. Я с ходу вижу, кто свой, а кто нет. Будем сегодня вместе, потом посмотрим. Хочешь отдохнуть, можешь вот здесь присесть, – он показал за спины диджеев, там был лишний стул. – Или в зал спустись, там у зеркал места много.

Подходить к парням с VBC было боязно, и он, собравшись с силами, стоя боком к залу, чеканным шагом, который в одном из выпусков MTV окрестили running man, спустился по ступенькам. Ему даже не надо было глядеть по сторонам – он знал, что на него сейчас смотрит несколько пар глаз. Одни восхищённо, другие удивлённо, а кто-то запоминает и надеется повторить.

У зеркальной стены действительно оказалось несколько свободных стульев. Чтобы никому не мешать, он ушёл подальше от сцены, присел и прикрыл глаза. Ноги гудели вместе с подрагивающим в такт музыке полом, дыхание восстанавливалось. Он всегда выкладывался целиком, не терпя никакой халтуры, никаких движений вполсилы. Ты или танцуешь, или нет.

– Учился где-то? – услышал он звонкий голос у самого уха и открыл глаза.

Девушка. В бейсболке. В руках сигарета, вокруг пояса завязаны рукава спортивной куртки. Она только что выдохнула дым в сторону, скривила рот да так и замерла в ожидании ответа.

– Нет, – подобрался на стуле Филатов, сел ровнее и наклонился чуть вперёд, чтобы перекричать музыку. – Всё сам.

– Неплохо, – она затянулась, покачала головой. – Я в этом понимаю немного. Таня, если что.

– Миша.

Она кивнула и протянула сигарету фильтром к Филатову, предлагая докурить.

– Не, я не курю.

Девушка усмехнулась уголком рта. Он не понял, разочаровал он её или порадовал.

– Покажешь?

– Что?

– Как ты по лестнице сейчас.

Он машинально обернулся на сцену, вспомнил свои шаги на ступеньках, посмотрел на ноги Тани, оценивая кроссовки и узкие джинсы, и с сомнением пожал плечами.

– Что не так?

– Ступеньки там нестандартные. У тебя колени в этих джинсах нормально гнутся?

Курильщица скосила глаза на свои ноги, потом на Мишины, и присела пару раз, не отрывая от него взгляда:

– Что скажешь?

– Вроде хорошо, – улыбнулся он. – Можно попробовать. Сначала без лестницы только.

– Давай.

Они встали друг к другу лицом, боком к зеркалам. Филатов посмотрел на неё в зеркале, потом на себя.

– Давай в одну сторону, – он нарисовал пальцем круг перед собой, предлагая развернуться. – А то будем сбиваться.

Таня без разговоров встала к нему спиной, он встретился с ней глазами в зеркале, подмигнул, послушал музыку, поморщился – и словно услышав его, Завгар воткнул Ice MC, Scream – одну из его любимых песен; плюс ко всему ритм был очень удачный для того, чтобы учить кого-то танцевать.

– Просто повторяй, – крикнул он и стал пошагово показывать running man, терпеливо выжидая, пока ноги девушки скопируют его движения. Схватывала она быстро, они вошли в ритм. Миша немного добавил рук, но с этим у неё всё было в порядке.

Он немного усложнил шаг, Таня не сбилась и через пару тактов повторила и это. И тут кто-то тронул его за плечо, выйдя из-за ближайшей колонны.

Филатов остановился и увидел высокого худого парня в бейсболке и тёмно-синем спортивном костюме.

– К нашим девчонкам пристраиваешься? – почти в самое ухо спросил незнакомец.

– Попросила показать пару движений, – ничего не подозревая, ответил он. – Вроде получилось всё.

– Кто попросил? Танюха? – ткнул в неё пальцем парень. Филатов кивнул. – Так и было? – спросил он у девушки.

Та приподняла брови, посмотрела на running man и пожала плечами.

– Видишь, а она даже и не в курсе, – подошёл почти вплотную парень, и от него остро ощущался запах табачного дыма. – Ты, получается, к девчонке чужой пристроился, как к своей.

– Не пристраивался… – начал было Миша, но сильный толчок в грудь его остановил, сбил дыхание. Отступив на шаг и поняв, что сейчас будет драка, он быстро осмотрелся в поисках путей отступления. Дверь далеко, а Санёк вовсю прыгал на сцене. Учитывая, что тот был здесь единственным его знакомым, положение казалось незавидным.

– Ты откуда вообще? – опять сблизился с ним нападавший, демонстрируя кулаки.

– С Инструмента.

– Тебе заняться по вечерам нечем?

– Ну почему, есть, – он внимательно следил за руками противника. – Но дискотеки у нас поблизости нет.

В этот момент он на мгновение отвёл глаза и увидел, как Таня танцует у зеркал к ним спиной. Танцует так, что сразу стало понятно – никакие уроки ей были не нужны.

Парень заметил этот взгляд, полуобернулся, оценил то, что увидел Миша. И словно немного подобрел от этого.

– Теперь понял?

– Что?

– Зачем она подошла, – усмехнулся оппонент.

– И зачем?

Зря он это спросил. Ему вдруг показалось, что сейчас они всё выяснят, поймут, что он ни в чём не виноват… Но удар в скулу был хоть и не самым сильным, но крайне обидным, потому что увернуться от него было несложно – если бы он не продолжал смотреть на девушку.

Филатова качнуло, он отбежал на пару шагов, оказавшись рядом с Таней.

– Нахрена? – крикнул он ей. – Что не так? Зачем ты подошла? Я не понимаю ничего!

Она остановилась и молча наблюдала за Мишей, который испуганно смотрел по сторонам, чтобы не пропустить ещё какой-нибудь удар от других парней, стоявших неподалёку и делавших вид, что им всё это безразлично.

– Объясни! – снова потребовал он, готовясь в любой момент побежать. Таня ладонью остановила нападавшего, который собирался продолжить драку, подошла ближе и заявила:

– Танцуешь хорошо.

– И что? – Он нахмурил лоб, пытаясь понять, в чём связь.

– У себя на районе танцуй.

– Почему?

– Потому что мне не нравится, когда кто-то лучше меня.

– А я лучше?

Она замолчала, но продолжила смотреть на него своими злыми карими глазами. Филатов скрипнул зубами и понял, что давно ему не было так страшно, как перед этой чумовой девчонкой, которая натравила на него своих парней просто потому, что он хорошо танцует.

– Я видел, как ты двигаешься, – он нашёл в себе смелость. – Очень круто.

– Может, мы с ним выйдем? – из-за её плеча спросил его противник. – И там решим, что он лучше делает – танцует, бегает или удар держит.

– Подожди, – вдруг остановила его Таня. – Глупо будет не попробовать поучиться, да? – она пристально посмотрела Мише в глаза.

– Всё в порядке? – подошедший Санёк приобнял Филатова за плечи, наклонился к Тане и вопросительно взглянул на неё. – Чтобы всем сразу было понятно – я за него впрягаюсь.

– Ты его знаешь? – удивилась девушка.

– Нет, сегодня первый раз увидел, – Санёк прижал напарника посильнее, словно показывая, насколько сильно они сдружились за столь короткий промежуток времени. – Но сразу скажу – если чувак так танцует, за него не грех и впрячься. А вы все видели, как. Иначе бы здесь и сейчас в лицо ему кулаки не совали.

И показав на припухшую скулу Миши, похлопал его по плечу.

– Все свои, чувак. Ничего не бойся здесь. Танюха – она клёвая, но я её на сцену не беру, вот она и бесится.

– Почему не берёшь? – удивился Филатов.

– Потому что девчонка сначала хочет себя показать, а потом танец, – Санёк отступил от него и посмотрел на Таню. – А она не понимает этого. С тобой вот просто всё – сразу увидел, что и как, понял, посчитал шаги, выдал. А Таньке надо, чтобы от неё все слюнями исходили. И Семён, – он махнул рукой на драчуна, – этому вообще не рад.

Семён откашлялся в кулак, но не сказал ни слова. Было и так понятно, что Санёк говорит правду.

– Пусть он меня научит, – девушка вызывающе посмотрела на Мишу, хотя обращалась к Саньку. – Научит, а потом на троих сообразим на сцене.

– Да пусть учит, – Санёк, осматриваясь по сторонам, начал притоптывать в такт музыке – зазвучал гипнотический Rock Me Amadeus. – Только если Семён его бить будет, вряд ли получится. Да вы его самого спросили?

– Спросили, – ответил за неё Филатов.

– Ну, значит, всё отлично. Я на сцену. Давайте без драк тут.

И быстрым шагом, лавируя между танцующими, пробежал на своё место и включился в процесс. Музыка у Falco была очень необычная, чаще небыстрая, под неё можно было двигаться долго, почти не уставая. Филатов знал эту особенность и понял, почему напарник так быстро умчался.

– Мне это всё не нравится, – этими словами Семён заставил его внутренне собраться в ожидании чего угодно. – Но я готов потерпеть. По рукам. Таньку не лапать. И я всё время рядом.

Они пожали руки (у обидчика она оказалась сильной и по-особенному цепкой, словно показывая: «Побежишь – поймаю!»), девушка посмотрела в пол и нехотя сказала:

– Ну извини.

Миша понял, что легко отделался. Он протянул ей свою ладонь так же, как Семёну, для проверки взглянув на него. Таня тоже пожала ему руку и будто только сейчас осознала, что виновата. Прикусила губу, отвернулась к зеркалам и принялась что-то поправлять в причёске, с особой тщательностью собирая хвост.

Она напомнила ему Марину. С ней он привык сравнивать всех девчонок, на которых обращал внимание. Словно у него в пионерском лагере в двенадцать лет случился обряд запечатления, и теперь любая девушка, попавшая в его поле зрения чуть более чем на несколько секунд, совмещалась с эталоном из детства. Чаще всего Марина выигрывала, хотя и оставила в его душе скорее неприятные воспоминания, чем красивую детскую влюблённость.

На этот раз он почувствовал, как Марина проиграла. Едва ли не первый раз за всё время. Таня была красивой, дерзкой, сильной, способной на поступки. Миша был рад тому, что познакомился с ней, несмотря на саднящую скулу, да и в целом было очень обидно от случившегося.

Взгляд Семёна он чувствовал постоянно – и когда стоял и смотрел в зал, и когда показывал Тане набор из своих любимых движений, эдакое попурри из Джексона и прочих звёзд, чьи танцы он подсмотрел на кабельном телевидении в клипах. Она легко попадала в шаг, повторяла всё точно практически с первого раза. Филатов был доволен тем, что у них получалось. Минут через двадцать они шутили и смеялись, как старые знакомые. Таня радовалась успехам, надувала губы, если не понимала, как Миша делает очередной заковыристый финт ногами. И когда диджей объявил, что всё заканчивается, он испытал жуткое разочарование.

– Всё отлично, – сказал он девушке, едва музыка прекратила долбить в стены и голову и стало до звона в ушах тихо. Семён встал, подошёл к ним и обнял Таню за талию, словно напоминая, кто здесь с кем. Филатов шутливо отстранился, показав, что всё понял.

Они вышли на улицу вместе с большой шумной толпой парней и девушек. В темноте засветились огоньки зажигалок и сигарет. Громкие пьяные голоса искали друг друга, перекликаясь. На дороге зазвенел один из последних трамваев, Миша посмотрел на него с надеждой успеть.

Семён на прощание протянул руку, не сказав ни слова и глядя под ноги.

– Теперь когда? – спросила Таня. – Надо что-то сделать такое, чтобы Санёк одобрил.

– Я не знаю. Наверное, через неделю только.

Он прикинул график своих так называемых дежурств по закрытому отделению. Пятница была свободна.

– Тогда пока, – попрощалась она. Семён потащил её к мотоциклу у дальнего края здания. Филатов понял, что на трамвай он не успевает, поэтому смотрел на них до тех пор, пока они не сели на мотоцикл. Таня обняла парня за талию, прижалась к его спине, повернув голову к Мише и подмигнула – он хорошо это видел в свете уличного фонаря.

Двигатель взревел. Мотоцикл вывернул со стоянки, повернул на Шефнера направо в гору и исчез. Филатов побрёл к трамвайной остановке, надеясь, что ещё не всё потеряно. Он мог позволить себе уехать на «моторе», но решил жёстко экономить, чтобы купить пару кассет в ГУМе.

Последний трамвай не подвёл.

А в следующую пятницу он узнал от Санька, что Семён с Таней погибли три дня назад на Луговой.

– Под фуру залетели, – напарник сидел перед началом дискотеки на ступеньках возле сцены. – Семён гонял, как бешеный. Его пару раз доставали с того света, но жизнь ничему не научила. Шлемов не было ни у него, ни у Танюхи. Говорят, не мучились, прямо там сразу… Похоронили вчера обоих. Вот так, блин, чувак. Он-то ладно, дурак был. А ей всего шестнадцать, она с моей младшей сестрой в одном классе учится… Училась.

Ошалев от этой новости, Миша вышел на улицу. Его даже немного затошнило от той картины, которую он представил – кровь, раздавленный мотоцикл…

Он знал её не больше двух часов. Она даже успела понравиться ему. Сильно понравиться. И он понимал, что у него могли быть из-за неё проблемы с Семёном.

Вспомнил, как Таня, уезжая, подмигнула ему.

А потом понял, что Марина снова победила. Только теперь уже по-настоящему.

7. 1991 год

Лето девяносто первого он провёл целиком во Владивостоке. Практика закончилась. Ему, не читая, подписали дневник, где было всё, чего требовала программа. Филатов и ещё пара студентов с курса неплохо потрудились, подготавливая отделение после ремонта к запуску.

– Я понимаю, что вам надо было с больными возиться, – говорила старшая сестра неврологии, вздыхая и ставя подписи. – Но это вы ещё успеете, жизнь впереди большая. Помогли с ремонтом, с уборкой – вот и спасибо вам.

Миша давно уже понял, что много проблем по учёбе можно решить с помощью дел, к самой учёбе не имеющих никакого отношения. Пришёл на отработку по биоорганической химии, повесил в аудитории шторы – и тебе закрыли два пропущенных занятия. Явился на гистологию, чтобы разобраться с лекциями, которые не посещал, перетащил какие-то ящики по этажу – и ты уже не прогульщик. Так что угрызений совести за дневник практики, в котором всё было неправдой, он не испытывал, поскольку сделал много полезного за это время. Он красил стены и батареи, оттирал плинтусы и пол от краски, помогал менять лампочки в палатах и коридоре, разгружать тяжёлые коробки, носить столы на пищеблок, собирать и двигать кровати. Поэтому нельзя было сказать, что практика далась ему даром – потрудиться для этого пришлось изрядно.

В оставшийся от каникул месяц он часто ездил в ДКЛ, где его постепенно стали узнавать и даже приветствовать – в основном те, кто танцевал у зеркал. Санёк каждый раз выпускал его рядом с собой на сцену, они стали фактически лицом дискотеки.

Сам Санёк был личностью весьма мутной. Жил он неподалёку от ДКЛ, на Махалина, почти у самой церкви. О себе и родителях не распространялся, в гости не звал. Возраста он был с Мишей практически одного – может, на год-другой старше. Интересовали его музыка, танцы, девчонки, сигареты, пиво и немного машины – время от времени между танцами он мечтательно рассуждал о Nissan Skyline.

– Видел, какие фонари сзади? – спрашивал он у Филатова, который пока не особо разбирался в японских автомобилях. – Круглые. Больше ни у одной машины таких нет. Нет, может, и есть, – чесал он в затылке, – но я не видел.

Миша не чувствовал, что может крепко с ним подружиться. Если говорить откровенно, Санёк ему был как человек неинтересен. Шутил он очень прямолинейно и тупо, говорить с ним о чём-то, кроме музыки, оказалось делом бессмысленным. Но в своём танцевальном ремесле он был хорош, этого не отнять. Да и познакомиться с Ремезковым и Завгаром без него вряд ли бы получилось.

– Я ещё годик тут побуду с парнями, а потом пойду в Матросский клуб, – говорил Санёк, рассказывая, как его заждались на другой дискотеке. – Там не только дэнс, там я буду сам свой дискач вести без саундмастера, один. Короче, там можно будет развернуться. Музыка твоя, звук твой, сцена – танцуй не хочу! Могу и тебя туда подтянуть, Миха, мне только в кайф!

Филатов на мгновение задумывался над тем, чтобы вместе вести дискотеку в Матросском клубе (место было для него загадочное, он знал лишь его расположение, но никогда не был внутри), потом кивал, соглашаясь со всем, что говорил напарник, а сам старался посматривать за тем, как работает пара известных диджеев.

Иногда он даже осмеливался спрашивать, что сейчас играет, но чаще всего понять с первого раза было трудно – музыка была громкой, а Юра говорил вполоборота, особо не переживая за правильность произношения. Поэтому перед дискотекой пришлось идти в студию звукозаписи и спрашивать, есть ли у них сборники того, что крутят в зале.

Конечно, всё было. Вот только денег в кармане было гораздо меньше, чем аппетитов у студента. Он с завистью смотрел внутрь небольшого помещения с несколькими бобинными и кассетными магнитофонами, на которых и творилось бесконечное действо звукозаписи с утра до вечера. За прилавком чаще всего сидел странноватый худощавый человек вне возраста, в очках и синем костюме, который был своему хозяину явно мал. Белая рубашка, чёрный галстук-полосочка, бегающий и явно не очень трезвый взгляд – Миша долго не решался начать с ним разговор, а когда начал, то к этой картине добавил ещё и небольшое заикание, что осложняло общение.

– А можно у вас на свои кассеты записывать или только на ваши? – обратился он к работнику студии, чтобы хоть как-то обозначить свой интерес.

– Н-на любые, – сказал тот, встав в полный рост и поправив очки. Он оказался очень высоким, рукава пиджака были ему коротки, а через проход в центре прилавка было видно, что брюки едва достают до высоких носков. – У вас с с-собой?

– Да я так спросил. Просто нравится всё то, что на дискотеке играет. Хотелось бы записать.

– Это п-пожалуйста, – Филатов почувствовал лёгкий запах перегара и понял, что не ошибся. – День-два и заб-бирайте.

Он кивнул, с сожалением просмотрел все кассеты, выставленные на витрине под стеклом, и отметил красивый почерк, которым были подписаны вкладыши.

Их оформление было отдельным видом искусства. Далеко не каждый мог похвастаться тем, что его кассеты выглядят по-особенному. Надписи были разными – от простых рукописных заметок карандашом до рисунков цветными ручками или фломастерами.

Некоторые стремились к максимуму информации – от вкладышей, вырезанных из разных журналов до выведенных ювелирным почерком данных с фирменного винила от списка песен до хронометража. Вырезки были, конечно, более полными, но он не мог понять, кто их там в журналах размечает. Они никогда не совпадали размерами с коробочками – были то меньше, то больше. И самое главное – нужно было недюжинное везение, чтобы в журнале разместили вкладыш именно той группы, которая у тебя была. Чаще всего там оказывались странные рок-группы, про которые Филатов и не слышал никогда, но похоже, они были в фаворе у редакторов и оформителей. Это был «синдром сторожа» – кто что охраняет, тот это и домой уносит. В данном случае что редакторам нравилось, то и печатали.

В студии кассеты были аккуратно подписаны с торца каллиграфическими печатными буквами. У Миши разбежались глаза от незнакомых названий. Он даже разозлился на себя за то, что не может следить за музыкой в той степени, в какой ему этого хотелось.

Помощь пришла к нему фактически из его ближайшего окружения. Оказалось, что его одногруппник, Коля Резников, очень серьёзный меломан.

Как-то на занятиях Филатов рассказал, что весело проводил время в ДКЛ на дискотеке во время и после практики, а потом упомянул и студию звукозаписи, в которой полки ломились от бобин и кассет. На следующий день Коля подошёл к нему на перемене и отозвал в сторону:

– Ты в общаге живёшь? – уточнил он.

– Да.

– И как там у народа с музлом?

– Да не особо. У нас, например, в комнате магнитофона нет. У соседей вроде есть, иногда играет через стенку.

– А если группа собирается, например, или отмечают что-то на этаже?

– Обычно у двух-трёх человек просят на время. Кто-то так даёт, кто-то за еду. А чего ты вдруг с таким пристрастием интересуешься?

Коля помолчал, что-то прикидывая, а потом пояснил:

– Просто есть возможность людям музыку всякую писать. Как в студии. Вот я и хочу в общаге объяву повесить. Большой список музыки. И адрес твоей комнаты дать. Ты собираешь заказы и деньги, мне передаёшь, а я тебе через день готовые кассеты на пары приношу.

Миша недоверчиво посмотрел на Резникова:

– У тебя студия своя, что ли? Или есть выход на кого-то?

– Я тебе даже показать могу, что это за студия. Дома у меня фонотека, ещё отец начал собирать. Любую студию в городе могу за пояс заткнуть.

– Непохож ты на меломана, – усмехнулся Филатов.

– По-твоему, меломан – это кто-то вроде тебя? Вечно в наушниках, постоянно что-то слушает, напевает, пританцовывает, из дискотек не вылезает? – Одногруппник очень точно описал то, как видит Мишу. – Я люблю спокойно, дома, в кресле. Включить негромко, глаза прищурить, побалдеть… Чтобы не на плеере этом дурацком, а на нормальном аппарате, с усилителем, чтобы стрелочки-лампочки, чтобы во-от такие крутилки, – он показал, словно держит в руке что-то большое и круглое. – Чтобы верха слегка шелестели, а низы по пяткам и куда-то в живот…

Он мечтательно замолчал, глядя мимо одногруппника.

– Мне вот такие прыганья и кривлянья не нужны, – внезапно выйдя из транса, продолжил он через несколько секунд. – У меня музыка для серьёзных людей – Deep Purple, Pink Floyd, Beatles, Metallica. Лично для меня главная любовь – Depeche Mode. Могу часами крутить с любого места. Слышал про таких, надеюсь?

– Personal Jesus? – спросил Филатов, надеясь, что угадал.

– Это все знают, – Коля был рад и такому ответу. – А вот Enjoy the Silence слышал?

– Нет, наверное, – виновато ответил Миша.

– Даже и сказать нечего тебе, – Резников разочарованно развёл руками. – Между прочим, они даже из одного альбома, Violator, за прошлый год. Запомни раз и навсегда, если музыку любишь. Когда группа нравится, слушай весь альбом целиком и сам решай, где в нём для тебя хиты, а где проходняк. Потому что верить тому, кто компиляции составляет – значит, никогда и ничего, кроме Personal Jesus, у Depeche Mode не услышать. Да и у любой группы так будет. Но мы отвлеклись. Как тебе идея со студией звукозаписи?

– Интересно, конечно, но пока не представляю, как это будет, – начал было Филатов, но Коля остановил его.

– Не за просто так, Миха. Не за просто так. Десять процентов со всех заказов. Ну и плюс бери у меня всё, что нравится, и слушай. Или, если хочешь, буду тебе закатывать кассеты бесплатно.

– Понимаешь, я не один живу. Моим соседям нафиг не нужны никакие заказчики музыки. А в общаге, если ты не в курсе, могут припереться и посреди ночи за кассетами.

– Для них тоже что-нибудь придумаем, – махнул рукой Резников. – Могут за полцены заказывать. Мне лишь бы народ пошёл. Может, чуть позже найду, где точку сделать, чтобы тебя не грузить. У меня, кстати, знаешь, что есть?

– Что?

– Наша группа, местная. «Мумий Тролль». Не слышал?

– «Муми-Тролль»?

– Не, они «Мумий Тролль», – уточнил Коля. – Два альбома, «Новая луна апреля» и «Делай Ю-Ю». Точно не слышал?

– А должен?

– Ну как сказать «должен». Они ж типа «социально опасные». «Новая луна апреля осветила небосвод, но мы ей уже не верим, нам она ничего не несёт», – напел он.

– Капец, опасная, – скептически посмотрел на одногруппника Филатов.

– Это про КПСС, про апрельский съезд, – чуть ли не шепнул ему Резников.

– Про что?

– Ты вообще газеты читаешь? – отступив на шаг, спросил Коля. – Или только попса всякая в уши тебе долбит, а на остальное плевать? Лагутенко, студия «Декада», «Инопланетный гость», «Делай меня точно, мама»? Нет? Никаких ассоциаций? Короче, просто поверь – за их кассетами точно придут.

Он хлопнул Мишу по плечу и сказал в заключение:

– Считай, договорились. Я большой список сделаю всего того, что у меня есть, повесим в фойе общаги, напишем, куда обращаться. Ну и время – тут уж сам решай, но если они будут приходить, а ты на дискотеку сбежал, то мало чего получится.

Филатов вздохнул, но решил, что никаких прямых обязательств у него перед Резниковым нет, поэтому сидеть как привязанный, ожидая заказы, он не будет. Если что, парни в комнате помогут (по крайней мере, он очень надеялся на них и на обещание писать им музыку подешевле).

Уже через пару дней в фойе появился плакат, совмещавший в себе сразу несколько опций – рекламу самой студии, координаты комнаты для заказов и приличный список того, что Коля мог записать. Комендантша никак не отреагировала на это. У Миши даже возникло впечатление, что это замануха – понаблюдает издалека, посмотрит, что к чему, а потом или сорвёт плакат, или попросит за это денег, на что он сразу и намекнул своему партнёру по бизнесу – наверняка придётся делиться не только с ним и соседями по комнате, но и с комендантом.

– Будем рассматривать вопросы по мере их поступления, – по-взрослому ответил на это Коля. – Проще, конечно, дать. Но всё будет зависеть от проходимости точки. Если по одной кассете в неделю будут заказывать, я ей на пачку сигарет не заработаю.

– Это очень пессимистично, – не согласился Филатов. – Студии неплохо зарабатывают.

– Студии, – уточнил Резников. – Не путать со студентами. Их в городе сейчас не пять штук. И даже не десять, наверное. В нашем случае, я думаю, нам на руку будет человеческая лень.

– В смысле?

– Зачем куда-то идти, если можно купить прямо в общаге. То есть при прочих равных – а я обещаю отличное качество – здесь будет просто ближе.

– Есть другой момент, – решил уточнить Миша.

– Какой?

– Общага – это не Клондайк. Здесь денег не так уж и много. По крайней мере, я пока вижу именно так.

– А принцип «Золотого телёнка»? Помнишь? «Если в мире есть денежные знаки, значит, у кого-то их много». Не дословно, но по сути.

Он был согласен с цитатой, но к студентам она применялась слабовато. Что и подтвердила первая неделя, за которую к нему в комнату так никто и не заглянул.

Он специально вечерами спускался в фойе и смотрел, интересуется ли кто рекламой Резникова. Лист ватмана с большим заголовком «Студия звукозаписи» привлекал внимание далеко не всех. Филатов увидел лишь пару раз, как к плакату подходили ребята и быстро читали список. Однажды девочка с его курса остановилась возле рекламы, внимательно изучила всё, что там было написано (даже водила пальцем по строчкам), но дойдя до низа, где были указаны номер комнаты и цена, постучала по ней пальцем и разочарованно покачала головой.

Спустя примерно десять дней он сообщил Резникову, что студия совершенно не пользуется популярностью. Коля думал не больше сорока пяти минут. На следующем перерыве между парами они опять уединились в дальнем конце коридора, и Резников спросил:

– Что насчёт живой рекламы?

– Не понял.

– Как сделать так, чтобы о студии узнали? – уточнил свою мысль Резников.

– В каждую комнату заходить и рассказывать? – попробовал угадать Миша. – Не, я не пойду.

– Ты откуда о новой музыке узнаёшь?

– Ви-Би-Си слушаю, – ответил Филатов не задумываясь.

– Мы тоже можем прозвучать. Только не на радио.

– А как? Колонку в окно? У меня девятый этаж. Слышно будет далеко, но башка лопнет у тех, кто в комнате.

– «Башка лопнет» … Мелко, – разочарованно вздохнул Коля. – Мысли шире, чувак. Дискотека.

Он сложил руки на груди и застыл неподвижно в ожидании реакции.

– Дискотека? – переспросил Миша, не очень понимая, куда и о чём думать.

– Есть зал, – махнул рукой Резников, намекая на третий корпус. – Есть аппарат. Поверь, в институте точно есть аппарат. Я специально не узнавал, но в курсе, что тут группа репетирует. Плюс проходят вечера, день открытых дверей и прочие мелкие шалости. Есть ещё музыка – целый шкаф. Покажу – поверишь. И есть два человека, которым всё это нравится. Музыка, танцы, деньги.

Два человека – это были они. Коля снова, как и в случае со студией, автоматически пристроил одногруппника в напарники. Но на этот раз Филатов не раздумывал ни секунды. Волшебное слово «дискотека» заставило его сердце биться чаще. Оставалось узнать, зачем она нужна.

– Думаешь, дискотека как-то… – начал было он, но Резников не стал слушать.

– Будем прямо на дискотеке кассеты продавать. Сборники с теми песнями, что играют. Ну и плюс в микрофон расскажем о себе. Точнее, о тебе. Кто ты, где ты. Про студию.

Идея была неплохая. Филатов на следующий день отправился с ней в Молодёжный совет.

– Зал? Для дискотеки? – дама в огромных очках приподняла брови, выслушав его предложение. – В третьем корпусе?

Следом, судя по интонации, должно было идти «Да вы с ума сошли, юноша!», но внезапно он услышал совершенно противоположное:

– Ну хоть кому-то это интересно, чёрт побери!

Она встала из-за стола, открыла форточку и закурила, тревожно поглядывая на дверь.

– Сколько вас? – спросила она между затяжками.

– Двое. Этого хватит.

– Чтобы музыку включать, и одного достаточно, – ухмыльнулась дама. – Тебя как зовут?

– Миша Филатов, второй курс, восьмая группа.

– Нина Григорьевна, – пыхнула клуб дыма в форточку хозяйка кабинета. – Так вот для музыки и одного хватит. Но там ещё надо стулья убирать, надо кого-то для охраны, кого-то на билеты… Или вы бесплатно хотите?

Он пожал плечами.

– А как лучше?

– Да пофиг, – пожала плечами дама. – Но можно и копеечку заработать. Лишней не будет. Поэтому, если за деньги – ещё и билеты надо напечатать. С типографией договориться.

– Придёт человек сто, – посчитал Миша. – Сто билетов я сам нарисую. Сейчас главное другое. Надо посмотреть на аппаратуру. Понять, выполнимо ли то, что мы задумали.

– Завтра приходи после занятий, я ключи от кладовки возьму, где это всё стоит, сходим. И напарника своего тащи, – она выкинула окурок в форточку. – Всё, иди. А я подумаю, как это до ректора донести. Хотя это, наверное, не его уровень. Можно и с людьми попроще договориться.

На следующий день они с Резниковым стояли за спиной у Нины Григорьевны рядом со входом в актовый зал и смотрели, как она из связки на огромной резинке пытается из нескольких десятков ключей подобрать нужный.

Дверь в то помещение, которое громко называли «Аппаратной», была в десяти метрах от входа в зал. Выглядела она так, словно не всякий раз удавалось открыть её ключом, поэтому регулярно вышибали ногами, а потом заколачивали трещины вокруг замка фанерой. Косяк тоже был будто собран из кусков.

Дама чертыхалась, роняя ключи на пол. Коля протянул руку, предлагая помощь, и уже со второй попытки открыл дверь.

Внутри оказалось две больших колонки Мише по плечо, две подставки с гитарами, усилитель, три кассетных деки, несколько бухт проводов и удлинители. Отдельно удивили ударная установка и клавиши.

– Да какие-то пацаны играют, – пояснила Нина Григорьевна. – Редко в последнее время приходят, всё пылью покрылось.

Коля поднял с клавиш тетрадку, полистал:

– Стихи, – объявил он всем, потом шёпотом прочитал и положил обратно. – Песни пишут, похоже.

Он потыкал в немые клавиши пальцами, вздохнул и принялся рассматривать магнитофоны. Найдя провода, включил их, проверил соединение с усилителем, достал кассету из сумки. Нина Григорьевна тем временем нашла в углу пепельницу из консервной банки, закурила и присела на стул в углу рядом с колонкой.

Когда внезапно заиграла музыка, она чуть не упала на пол – звук был изначально выставлен очень громкий. Бабахнуло так, что она выронила сигарету, вскочила и отбежала на несколько шагов.

– Тише делай, придурок! – заорала она, но Коля уже и так среагировал и скрутил громкость, поэтому «Тише делай!» они прочитали по губам, а «Придурок!» прозвучал на весь этаж уже в полной тишине.

– А звук неплохой, – помолчав немного, сделал вывод Резников. – Здесь, конечно, сложно оценить, надо в зал вытаскивать, но есть надежда, что дури в них хватит, – он похлопал колонку рядом с собой.

– Неплохой, – буркнула дама, доставая другую сигарету. – Я из-за вас чуть пожар не устроила.

Она затоптала окурок на полу и отодвинула стул от колонки.

– Посмотрели? Что думаете?

– А вы с администрацией разговаривали?

– Если бы не разговаривала, вряд ли бы мы сейчас тут сидели, – ответила Нина Григорьевна. – Эти ключи только пацанам из группы дают, и то не всем, только руководителю, Андрей его зовут, кажется. И я вам так скажу – ему вряд ли понравится, что аппаратуру надо с кем-то делить. Может, он и сам захочет дискотеки проводить.

– Это мы придумали! – почувствовав конкуренцию, возмутился Коля.

– Я тебе открою тайну, мальчик, – выдохнув дым в его сторону, покачала она головой. – Дискотеки придумали так давно, что ты к этому не имеешь никакого отношения. Я вам навстречу иду, потому что с меня тоже спрашивают всякие мероприятия – выставки, концерты и прочую молодёжную активность. И дискотека мне поможет кое-какие галочки в плане закрыть. Особенно по посещаемости. Лишь бы только без драк обошлось, порчи имущества и – не дай бог! – пожаров.

– Мрачно вы обо всём думаете, – Миша подошёл к магнитофону и сделал чуть погромче. Музыка Depeche Mode не мешала разговаривать, отлично играя фоном.

– Опыт богатый. Драться, возможно, будет и не с кем, а вот курить в зале точно станут. А там шторы – выбежать не успеешь. Придётся пару преподавателей звать, нагружать их патрулированием…

Филатов сразу почему-то представил Мотавкина с красной повязкой дружинника на рукаве шикарного костюма в тонкий рубчик. Стало смешно, он улыбнулся.

– И нечего ржать, – увидев это, возмутилась Нина Григорьевна. – Попробуй ещё их уговорить. Все занятые, профессура, никому не прикажешь. Есть парочка тех, кто горой стоит за Молодёжный совет и за всякие кэвеэны и капустники. Юрка Красников с оперативной хирургии, например. Он ещё сам и на виолончели играет. Но это к делу не относится. Короче, буду его привлекать. Итак, что у нас в сухом остатке? Дата есть уже?

– Через пару-тройку недель, – неопределённо ответил Резников. – Музыку подберём, запишем кое-что, потом надо будет на зал всё это проверить, плюс у нас там ещё два коллоквиума намечается, они время на подготовку сожрут…

– Тоже неплохо. Мне время надо на свои административные дела. Согласовать всё это, запланировать. Возможно, приказ захотят издать, чтобы от всех проблем отмазаться. Назначат ответственных лиц, потому что если не можешь победить, то надо что? Правильно – возглавить.

– Думаете, могут и отказать? – спросил Коля. – Вы ключи взяли, значит, какое-то условное согласие есть.

– Очень условное, я бы сказала. Ведь в деканатах как думают? «Как бы чего не вышло!» Вы в институт зачем поступали? Учиться или танцульки танцевать? Вот и учитесь! А хотите мероприятий – так в музей институтский сходите. Там вам всё покажут и расскажут про наш институт. Они и студенческий театр любят только тогда, когда он выступает подальше от института. Зато если вдруг диплом выиграют на фестивале юмора – сразу «Вот какие мы руководители, помогаем молодым, чем только можем!» А билеты на поезд за свой счёт, костюмы за свой счёт, музыку им пишут только потому, что есть ещё бескорыстные друзья. Была репетиционная комната в переходе первой общаги – заколотили нахрен.

– Почему? – удивился Миша.

– Потому что кому-то этот переход приглянулся для других целей. Только ни сил, ни желания не хватило. В итоге одни ушли, другие не пришли. Свалку в том переходе устроили. Так что смотрите, если у вас всё вкривь и вкось получится, то можно и из института вылететь, а если идеально пройдёт, то кто-нибудь это дело подхватит, а вас побоку.

– Всё настолько серьёзно? – Резников даже выключил кассету и внимательно посмотрел на Нину Григорьевну.

– Я вам наихудшие варианты показываю, потому что вижу – вы парни хорошие, увлечённые. Просто лишний раз вспомните, зачем вы здесь. Стране врачи нужны, солдат у неё и так хватает.

– Мы помним, – вздохнул Филатов. – Хотелось верить в то, что одно другому не мешает…

– Не мешает. Только не все это понимают. У нас знаете, за что отчисляют? Был один мальчишка, Вова Лукьянов. Отличник, каких мало. Староста курса, активист, в кружке хирургическом занимался, олимпиады выигрывал. А на третьем курсе чёрт его дёрнул сходить на набережную к американскому кораблю береговой охраны и сигареты там купить у матросов. Всё, прощай, медицина, привет, армия. «Нам фарцовщики не нужны!» – ректор на заседании так и заявил. За пачку сигарет, понимаете?

Миша посмотрел на Колю, а потом спросил:

– Вы нас отговариваете, что ли?

– Да упаси бог, конечно, нет. Я за вас буду горой стоять. Просто чтобы вы знали – Молодёжный совет не всесильный. Откажут – я лбом не прошибу эту стену.

Но прошибать не пришлось – им разрешили.

8

Когда Миша первый раз оказался у Резникова дома, то сразу вспомнил о фонотеке Олега из «Океана» и понял, что всё познаётся в сравнении.

– Кому супчик жидкий, кому бриллианты мелкие, – рассматривая два высоченных шкафа с бобинами и кассетами, произнёс он. – Мама так говорит, когда мне что-то не нравится, – объяснил он Коле.

– А что сейчас не нравится? – не понял тот.

– Сейчас всё отлично, – улыбнулся Филатов. – Был у меня знакомый, ещё в школе. У него музыки было примерно вот так, – и он показал на пару полок в одном шкафу. – Мне тогда казалось, что больше и быть не может. Да и незачем, наверное.

– Это да, – оглядывая фонотеку, согласился Коля. – Ещё отец начал собирать в институте. Винил и катушки. А я кассеты добавил. Сначала всё просто на полу лежало, в коробках, а потом шкафы купили. Они типа сервантов для посуды, но, если присмотришься, увидишь, как там между полками подпорки стоят. Это всё столько весит – лучше и не думать, что будет, если полки не выдержат.

Они прошли на кухню, которая была раза в два больше, чем комната в общаге. Миша сел за стол, Резников вскипятил чайник и сделал им кофе. Положив перед собой листок и ручку, он сказал:

– А теперь рассказывай, что будем ставить. Я так понимаю, что с тебя попса, с меня медляки, рок-н-ролл и что-нибудь из нью-вэйв.

– Из чего?

– Ты в стилях музыки разбираешься? – откинувшись на стуле, спросил Коля. – Или ты только по части танцевать?

– «Кар-Мэн» это экзотик-поп, «Доктор Албан» – это рэп, наверное, – пожал он плечами. – «Мираж», «Ласковый май», «Стелла», «Комиссар» – просто попса.

– Надо на музыку хоть немного пошире смотреть, – меломан нахмурил брови. – Танцевать – это, конечно, здорово, но мы не только слушать её будем. Мы музыку делать хотим, хоть и чужую.

– Как можно делать чужую музыку? – удивился Филатов. – Она уже сделана.

– Нет, так дело не пойдёт, – решительно покачал головой Коля. – Давай немного теории. Кто такой диджей?

– Человек, который музыку включает.

– Мама твоя тоже дома музыку включает. Твоя мама диджей?

– Нет.

– Вот. А почему?

– Потому что это не дискотека – дома пластинки крутить.

– Так себе аргумент, но предположим. В чём тогда состоит цель работы диджея?

– Чтобы люди танцевали, – ответил неуверенно Миша, чувствуя себя словно на экзамене.

– Да тебе ещё и речь надо развивать, – развёл руками Коля. – Что это за формулировка – «Чтобы люди танцевали»? А ведь я планировал тебя к микрофону поставить.

– Меня?

– Ну кто-то должен с залом общаться время от времени. Плюс, если ты помнишь, нам нужна реклама. Ладно, этот момент пока опустим. Продолжаем ликвидировать пробелы в образовании. Цель работы диджея состоит в том, чтобы люди, конечно же, танцевали, но – при этом делали это с охотой, весело, непрерывно и не спотыкаясь в тех местах, где одна песня заканчивается, а другая начинается…

– Это называется «сведение», я знаю, – вспомнил он свои эксперименты с музыкой в пионерских лагерях. Резников кивнул, соглашаясь.

– Кроме сведения, диджеи ещё делают с музыкой всякие хитрые штуки – спецэффекты разные. Например, скрэтч. Слышал про такое?

Филатов замотал головой.

– Когда пластинку туда-сюда дёргают, а иголка скрежещет по ней.

Он вроде слышал про такой приём и, если хорошо напрячь память, мог и вспомнить его в ряде хитов, но названия не знал.

– А если ты не в курсе, – продолжил Резников, – то похожую штуку можно делать не только с винилом, но и с катушкой. С кассетой вряд ли выйдет, там всё закрыто в корпусе, а вот с бобиной – сколько угодно. Нашёл нужное место и дёргай его взад-вперёд. Это основа, так сказать. Первоисточник.

– Чего?

– Работы диджея. Самый простой спецэффект. Вот мы и подходим к тому, что вроде музыка уже есть, но её можно доработать – хотя бы скрэтчем. А ещё можно из двух песен свести одну – и это тоже будет работой.

– Ты сам пробовал? – решил уточнить Миша. Ему уже казалось, что для дискотеки он Резникову не очень-то и нужен.

Коля вздохнул:

– В том-то и дело, что пробовал. И хреново получилось. То ли чувства ритма у меня нет, то ли с аппаратом дома сложности… У настоящих диджеев ведь не просто меломанская техника. Там другой уровень совсем. У меня дома музыку классно именно слушать. Делать с ней что-то – особо не выходит.

– А откуда тогда всё это знаешь?

– Отец журналы привозил из Америки и Германии. Он у меня реаниматолог, ездил на конгрессы по всему миру. Отсюда и фирменной музыки в доме полтонны весу. Ну и литература музыкальная всякая. Я переводил как мог.

– Покажешь?

– Да легко – Коля протянул руку за кофе, отхлебнул. – Остыл. Надо меньше языками чесать. Пора и дело делать. Всё равно эти трюки диджейские у нас не применишь – мы крутить с кассет будем. Поэтому давай посмотрим, что там у нас будет играть и в каком порядке…

Филатов быстро набросал список групп, без которых дискотека для него была бы не дискотека.

– По парочке песен от каждой возьмём, – предложил он. – «Комиссар», «Стелла», «Мираж», «Кар-Мэн» – эти любого поднимут и танцевать заставят. Если о русских группах говорить, конечно.

Резников молча встал и вышел в комнату. Через минуту, когда оттуда донёсся грохот шикарного тяжёлого рок-н-ролла с хриплым вибрирующим вокалом, он вернулся, прислонился к косяку кухонной двери и сложил руки на груди, похлопывая пальцами правой по плечу в такт ритму песни.

– Как тебе?

Миша поймал себя на том, что качает головой, а левая кисть словно летает по грифу гитары, пытаясь взять неизвестные, но красивые аккорды. Да и вокал был ему знаком ещё со школы.

– Это Accept, – меломан не стал ждать вопроса. – У них такого не очень много, но разок за вечер можно. И медляк есть очень крутой, про гангстеров. Девчонки пищать будут, поверь.

– Верю. Записываю.

И он начал формировать плейлист.

Спустя примерно полчаса они смотрели на своё творение и в головах у них вперемешку звучали обрывки всего того, что успели вспомнили и решили использовать.

Один напевал: «Бэд рашнз, а я всё пою…», а другой временами вставлял: «Ю рон, персонал джизас!» Их это очень веселило, настроение было отличное. Коля достал из шкафа с фонотекой блок чистых кассет, чем произвёл сильное впечатление на Филатова, и предложил записать пару сборников, чтобы не тащить с собой целую коробку.

– Времени у нас, конечно, навалом ещё, – он аккуратно разрывал упаковку кассеты. – Но лучше заранее пусть будет. Можем потом и в зале проверить, что получилось. А на всякий случай я ещё парочку сборников куплю в ГУМе и с собой возьму, хуже не будет.

Миша чувствовал, что Резников придаёт их будущему мероприятию достаточную уверенность и финансовую свободу. От этого становилось спокойнее и сразу возникало желание что-нибудь записать или взять послушать на халяву.

Пока писали первый сборник, Филатов внимательно изучал фонотеку. О многом он знал из вывешенного в общаге списка, но была ещё и та часть, которая принадлежала отцу. Весь Pink Floyd, Led Zeppelin, Deep Purple, Rainbow, Uriah Heep, винилы T-Rex, Элвиса, огромный выбор Битлов, едва ли не полное собрание дисков Scorpions, Nazareth, Black Sabbath, а ещё знакомые только по названиям Bad Company, Kingdom Come, The Cure, ZZ Top – это действительно впечатляло и своим объёмом, и широтой вкусов. Были катушки и с совсем неизвестными исполнителями, и что-то из маминых интересов вроде советских ВИА.

– Самая верхняя полка, – показал Коля, сняв наушники и отвлёкшись на минутку от дела, – там вообще что-то добитловское, The Who, Doors, баба ещё эта, с прикольным именем… Дженис Джоплин! Типа «Кто, блин?» – «Джоплин!» – он посмеялся своему каламбуру. – Я туда не лезу, да и папа сам уже остыл к этому. Помнишь «Назад в будущее», где Марти на гитаре играет? На школьной дискотеке, назовём её так, хотя это просто вечер с танцульками под оркестр.

– Конечно, – Миша не мог дать понять, что вообще не в курсе, о чём речь.

– Там он «Джонни би гуд» лабает очень круто, а типа брат Чака Берри слышит это и по телефону брату даёт послушать…

– И что?

Коля помолчал, не понимая, прикалывается Филатов или нет, а потом продолжил:

– Да пофиг на кино. Суть – на той полке Чак Берри и ещё чуваки из одного с ним времени, которых я с трудом вспомню. Я однажды пробовал их слушать и с тех пор вообще никак не воспринимаю, а отец просто туда сейчас не достаёт без стремянки, а её он на дачу увёз. Так что, скорее всего, Чак Берри уже и размагнитился за столько лет.

Миша сделал по этому поводу очень серьёзное сочувствующее лицо, но Коля только расхохотался в ответ:

– Вообще не жалко, Миха. Поверь, скоро в любой студии что угодно можно будет записать. В любом музыкальном магазине будут пластинки и диски какой хочешь группы. Но для таких меломанов, как мой отец, каждая запись – она ведь не просто звучит. Она ещё сама по себе историю несёт. Где впервые услышал, как искал, где записывал, с кем слушал – от отца, если присесть с ним под пиво, такого можно наслушаться…

– А для нас? – вдруг спросил Миша, подняв глаза на полку с Чаком Берри.

– Чего?

– Что для нас будет нести, например, вот эта кассета? – он указал на магнитофон, где сейчас шла запись.

– Да ничего не будет, – Резников пожал плечами. – Я её, скорее всего, потом сотру, запишу что-нибудь действительно стоящее. Хотя у меня правило – вторая запись на кассету уже неидеальная. Поэтому, возможно, и оставлю эти сборники.

– А можешь мне их отдать? – Филатов даже особо не надеялся на согласие. – В смысле продать, – поправился он.

– Да забирай, – Коля удивлённо посмотрел на него. – Чего мне их продавать? Мы и так заработаем, я надеюсь. Так что мне эта пара сборников погоды не сделает.

– Спасибо, – ему очень хотелось сохранить музыку со своей первой дискотеки, на которой он будет стоять у микрофона.

– Не за что, – Меломан надел наушники, послушал, что там и как, спустя несколько секунд выключил запись. – Процесс, как говорится, идёт.

Филатов подошёл поближе, глянул на листок со списком песен. Около половины из них уже были зачёркнуты – пока он, раскрыв рот, изучал музыкальную сокровищницу, Резников не терял времени даром.

– Ещё примерно час, – ответил тот на немой вопрос. – Можно и по тарелке борща врезать.

Он выдернул наушники из магнитофона, и на кухню они двинули под «Комиссара»:

– Ты уйдёшь, но вернётся злая ночь…

Когда сборники были готовы, Коля без сожаления вырвал из альбома по гистологии пару листов. На них он каллиграфическим почерком печатными буквами расписал содержание кассет с указанием времени каждой песни. Потом посмотрел на Мишу и молча протянул ему руку. Филатов так же молча пожал её.

На следующий день они проверили аппаратуру. Резников постоянно бегал в зал, слушал, возвращался, подкручивал что-то на пульте, просил напарника сделать то громче, то тише, и в итоге остался доволен звуком. Нина Григорьевна вздохнула, затушила сигарету в углу подоконника, смяла окурок, едва не вдавив его в раму, и пошла вешать афиши в корпусах института.

9

– Человек сто пятьдесят, – говорил Резникову Миша, глядя в зал. – Может, больше.

Он махнул рукой Нине Григорьевне, которая продавала билеты на входе в зал и время от времени посматривала на сцену, и запустил не очень громкую попсу, каких-то итальянцев, чтобы в зале не было гробовой тишины. Девчонки начали выстраиваться вдоль стен, парни с их курса подходили к сцене, махали руками. К некоторым из них он выходил, наклонялся, пожимал руки.

Вчера вечером они допоздна таскали связки старых деревянных стульев, расставляя их у дальней стены. В итоге сегодня у них болели руки и спины, но они не подавали виду. Предстоящее мероприятие приятно возбуждало, придавая сил.

Филатов, чтобы немного отвлечься и успокоиться, зачем-то притащил с собой учебник микробиологии и пытался его читать, однако пользы это не приносило. Он видел перед собой только набор непонятных слов на русском вперемешку с латынью, бессмысленно рассматривал кокки и палочки на макрофотографиях и без конца задавался вопросом: «Будут танцевать или не будут?»

Это был извечный вопрос начинающих диджеев, не уверенных ни в себе, ни в той музыке, которую они приготовили для гостей. Будет ли интересным заготовленный сборник, хватит ли мастерства сделать хороший звук? Как всё происходящее воспримут и оценят пришедшие? От этих вопросов никакая микробиология не могла отвлечь ни на секунду. Он понимал, что они сейчас с Резниковым прыгают выше головы, не имея практически никакого опыта. То, что Миша когда-то в «Океане» умело менял бобины на дискотеке размером с небольшую кладовку, не делало его автоматически диджеем, хотя он усиленно пытался себя в этом уверить. Хотя бы на время, хотя бы ради призрачного спокойствия.

Резников внешне был невозмутим. Он сидел за магнитофонами, положив перед собой листок со списком песен и зарядив кассеты в аппараты. Два стояли готовыми к дискотеке, третий играл сейчас на зал тех самых итальянцев.

Из дверей махнула Нина Григорьевна, показывая жестом на часы. Филатов посмотрел на свои, потом на Колю.

– Пора? – спросил тот. – Давай начинать. Я звук приглушу, а ты бери микрофон и задвигай что-нибудь на тему: «Мы всем рады, надеюсь, вы хорошо отдохнёте». Придумаешь, короче, если уже не придумал.

Миша очень сильно надеялся на экспромт. Он был уверен, что сейчас поздоровается с залом, как-нибудь удачно пошутит, а напарник следом сразу ударит киловаттами, и все недовольные, если такие будут, не смогут ничего сказать.

Резников сделал чуть тише, Филатов взял микрофон, потыкал в кнопку включения, прошептал неуверенно: «Раз—раз…» и вдруг понял, что все на него смотрят. Если не прямо на него, то в их сторону, туда, где стоял стол и светились лампы. И это так его взволновало, что он отодвинул микрофон, чтобы не ляпнуть что-то заикающимся голосом, и посмотрел на Колю.

– Давай, что ты замер? – спросил тот. – Забыл, как поздороваться?

Миша пожал плечами, наморщил лоб и попытался сформулировать в голове хотя бы пару фраз, но понял, что надо просто начать говорить, и вышел чуть вперёд из-за стола с аппаратурой.

– Здравствуйте всем, – голос звучал неуверенно. – Да, мы здесь, – и он помахал в зал, словно кто-то ещё не понимал, откуда идёт звук. Нина Григорьевна закончила с билетами и вошла внутрь, скептически поглядывая по сторонам в поисках сигарет и пивных бутылок.

Филатов быстро осмотрел всех, отметил несколько однокурсников и пару человек, знакомых по общежитию, махнул рукой сразу всем и продолжил:

– Не судите строго, это наш первый опыт подобных мероприятий, – добавил он и сразу понял, что такими фразами дилетанты готовят пути для отступления. – Но это ничего не значит, конечно… – он смутился от этого противоречия и сухо закашлялся. – Мы старались, готовились и очень надеемся, что вам понравится.

Он обернулся назад и добавил:

– Мы – это я и Коля Резников, мой одногруппник, благодаря которому нашлась и музыка, и техника. Конечно же, спасибо Молодёжному совету, – он махнул рукой через головы в направлении двери. – Нас там поддержали и помогли, поэтому будет неправильным подвести их и нам, и вам, собственно… Напоминаю, что в зале приветствуется, когда все танцуют, и не приветствуется, когда курят или бухают…

Он помолчал, чувствуя, что от него ждут ещё чего-то.

– И самое главное – если вам понравится, то очень может быть, что мы сможем повторить это. Если не на каждой неделе, то хотя бы раз в месяц, – и он посмотрел на Нину Григорьевну, у которой седеющие брови сразу встали домиком, и она принялась шарить по карманам в поисках сигарет. – А теперь не будем вас томить. Коля, давай!

Он махнул рукой и сделал шаг назад. Резников «дал». Девочки под сценой прислушались к тому, что играет, пробуя музыку так, как пробуют воду – сперва немного трогают ногой, потом входят по щиколотку, по колено, а дальше уже начинают бежать и падают в набегающую волну. Так и они сначала стали покачивать головами, смотря друг на друга, потом в ход пошли ноги, нешироко, по чуть-чуть, туда-сюда, одна встряхнула головой, разбрасывая волосы, за ней вторая, третья…

Парни были более консервативны и сдержаны. Они долго стояли вдоль стен, сложив руки на груди и обсуждая что-то. Филатову казалось, что им не нравится песня, звук, свет и вообще всё. Он был уверен, что ещё пара минут – и они просто развернутся и уйдут.

Но вдруг они по одному, по двое стали перемещаться ближе к центру и начали тоже танцевать – кто-то грузно и тяжело, кто-то легко и непринуждённо, но Миша понял, что они обсуждали не музыку.

Они обсуждали девчонок.

Каждый из них, похоже, выбрал себе кого-то из студенток. Это выглядело забавно – он подходил танцующей походкой к девушке, она же, точно попадая в ритм, красиво поворачивалась к нему спиной, подмигивая подруге. С одной стороны, парней это немного раздражало, с другой – добавляло элемент дискотечного флирта, как сразу придумал этому явлению название Филатов.

Разговаривать на фоне громко играющей музыки было сложно – поэтому приходилось показывать свою заинтересованность движениями, взглядами, жестами. И редко у кого это сразу получалось. Некоторые парни, наткнувшиеся на неприступных девочек, останавливались, сунув руки в карманы, и сурово смотрели на них.

Он сверился с листком – через две песни у них должен быть медлячок. Глаза сами пробежали по залу, выискивая, с кем бы потанцевать. Резников сосредоточенно слушал что-то в наушниках и особо не парился, рядом с ним напарник или нет, так что препятствий никаких не намечалось.

На мгновение ему стало немного стыдно за то, что он воспринимает дискотеку не как полноценную работу, а как развлечение, которое сам для себя и придумал. Однако это ощущение неправильности происходящего моментально прошло, стоило ему всё-таки увидеть среди девушек Наташку. Да что скрывать, он именно её и ждал здесь сегодня.

Наташа училась с ним в одной группе и тоже жила в общежитии тремя этажами ниже. Фамилия у неё была удивительная – Беркут, но никому в голову не приходило дразнить её «птицей» или ещё как-нибудь. Высокая, с красивым скошенным каре, всегда в джинсах по фигуре, но при этом обязательно в бесформенном свитере, чтобы было сложно понять, какие там под ним размеры – она давно уже привлекала его внимание. На занятиях он периодически садился рядом – у неё всегда были написаны лекции, а он быстро соображал в латыни и анатомии. Вместе им удавалось сдавать коллоквиумы и зачёты. В группе романтических отношений им не приписывали, повода они для этого не давали, хотя он порой был готов заговорить с девушкой о походе в кино или ещё куда-нибудь, чтобы обозначить намерения – а они у него были ещё с первого курса.

Филатов временами заходил к ней в гости – она жила ещё с двумя девчонками со старших курсов, которые никаких вольностей не допускали, вина не пили, а спать ложились рано. В целом они олицетворяли собой то, как надо учиться в институте и как не надо жить, когда тебе всего двадцать с небольшим лет. Наташа сама была не рада таким соседкам, но ничего с этим поделать не могла, поэтому Миша даже толком не успевал ни о чём поговорить.

Наверное, она чувствовала интерес к себе, но никак не давала это понять. Он злился на свою нерешительность, на слишком прилежных студенток, на саму Наташку, но оставалось только ждать благоприятного момента. И если быть до конца откровенным, то этот момент он сумел создать сам с помощью Резникова и Молодёжного совета.

– Я в зал спущусь! – крикнул он, слегка приподняв один наушник у диджея. Получив одобрительный кивок, быстро пригладил волосы и спрыгнул со сцены. Лавируя между танцующими, он добрался до подоконника и оказался напротив Наташи, которая махнула ему рукой и показала большой палец. Филатов согласно кивнул и заулыбался.

Повертев головой, он увидел, как по периметру зала с руками за спиной идёт Нина Григорьевна, которая напомнила ему дежурных по школе – для полного сходства не хватало красной повязки на рукаве. Она внимательно смотрела по сторонам, выискивая нарушения установленного ею порядка. Кому-то в углу пригрозила пальцем, после чего сменила направление и пошла по диагонали. От неё стали уворачиваться, как от медленно летящей пули. Миша проследил направление и увидел там, куда она шла, вьющийся сигаретный дым. Кому-то стало настолько хорошо, что он решил дополнить картину несколькими затяжками.

В этот момент Резников аккуратно свёл песню на итальянском с Holiday «Скорпов», и у Филатова не осталось времени на то, чтобы узнать, чем кончится карательный рейд сквозь зал. Он решительно шагнул вперёд и уже через секунду стоял возле Наташи, которая, немного устав, прикрыла глаза и не торопилась уходить. Она покачивалась в такт гитарной мелодии, опустив голову и расслабив руки. От прикосновения к рукаву её свитера девушка вздрогнула и открыла глаза.

– Потанцуем? – спросил он. – Под вечное?

Она ничего не ответила, просто молча положила ему руки на плечи и немного придвинулась, сохраняя условную дистанцию.

– Let me take you far away… – тихо пропела Наташа одними губами, но он понял её, улыбнулся. Она опустила взгляд, и он решил, что пришло время для решительных действий.

– Наташа… – начал было он, но не успел закончить фразу. Она внезапно посмотрела ему в глаза и сказала:

– А я замуж выхожу, представляешь?

– Exchange the cold days for the sun, – машинально пропел Филатов, – A good time and fun…

– Ну да, – усмехнулась Наташа, – Good time and fun, точно.

Он не понимал, что сейчас надо говорить. Происходящее рушило весь его сегодняшний план. Нет, оно рушило всю жизнь, которую он уже придумал. Миша держал её руку в своей, они гуляли по набережной и ели мороженое, он целовал её в сладкий уголок рта, а потом они шли в «Океан» на какой-нибудь вечерний сеанс, обнимались…

– Прикольно, – задыхаясь, вынырнул он из своих грёз. – Замуж – это серьёзно.

– Обалдеть, – согласилась Наташа. – Сама до сих удивляюсь, что согласилась.

Она чуть ближе придвинулась к нему и положила голову ему на плечо.

– А он откуда вообще взялся? – Вопрос прозвучал вполне естественно, но полностью отражал бурю, что бушевала сейчас у него внутри. «Откуда он взялся???»

– Я сама из Магадана, – девушка вздохнула. – Мы ещё там с ним начали встречаться. Он старше меня на одиннадцать лет. Серьёзный такой, разведён, детей нет. Пару раз приезжал, когда девчонки на каникулы сваливали, жил у меня. Короче, ему летать надоело просто так, он предложение сделал. Вчера. Я просто сказать ещё не успела. С тобой он ни разу не пересёкся, а жаль – он такой классный, вы бы подружились точно.

– Longing for the sun here we come! – в этот момент всей тяжестью ударили «Скорпы». Филатову вдруг захотелось сейчас оказаться с Резниковым за столом и не знать ничего, но вместо этого он резко и точно отпустил Наташу на вытянутую руку, а затем вернул в свои объятия.

– Точно, жаль, – согласился он с ней. – Уверен, что классный.

Она посмотрела ему прямо в глаза и улыбнулась. И в этот момент он понял, что она всё знает. Про него самого, про планы и не сказанные им сейчас слова, про всё-всё. Он заглядывал ей в глаза, будто за горизонт, и чувствовал, что через пару секунд у него от обиды польются слёзы.

Наташа, словно понимая, что не стоит проверять парня на прочность, отвернулась. Гитарная мелодия затихала, его руки безвольно сползали с её талии, расстояние между ними увеличивалось. Девушка снова посмотрела на него, на этот раз вопросительно.

Он полностью отпустил её и отступил на шаг. Тем временем диджей вывел из «Скорпов» хит «Стеллы». Парень прислушался к ритму, но сил танцевать не было. Он медленно, словно и не играла сейчас никакая музыка, направился к сцене, но не стал запрыгивать, а тяжело и устало поднялся по маленькой боковой лестнице и зашёл за гигантскую штору-занавес, оказавшись у Коли за спиной.

– «Слёзы любви – это капли души, – пел вокалист, – Ты не стыдись и прятать их не спеши»…

– Ты там с кем был? – спросил напарник, сняв наушники. – Отсюда плохо видно, если сидишь.

– С Наташкой, – голос Миши дрогнул.

– С нашей, что ли, с Беркут? – посмотрел на него снизу вверх Резников. – И чем кончилось?

– Она замуж выходит, – выдавил Филатов, глядя в зал. – Бред…

– Замуж? – Коля удивлённо приподнял брови. – За кого?

– Да кто-то есть у неё в Магадане… Летун туда-сюда, – в голосе у Миши проскочили отчётливые злые нотки, и Коля удивился ещё больше.

– У тебя виды были на неё, что ли?

– Я бы на её месте фамилию не менял, – не отвечая ему, сказал Филатов. – Красиво же – Беркут… Ты не проспишь переход? – спросил он у Коли, внезапно услышав приближение конца песни.

– Не должен, – и, накинув наушники, тот уставился в магнитофоны. Через полминуты заиграла следующая песня.

Миша постоял немного в задумчивости, а потом попросился сесть за магнитофоны.

– Мы, конечно, по времени всё распределяли, но давай ты потом порулишь. Мне сейчас надо чем-то заняться.

Коля молча уступил место, положив наушники на стол. Филатов сел, быстро просмотрел листок, в котором было вычеркнуто уже отработанное, надел наушники и воткнул их штекер в ту деку, что сейчас стояла на паузе.

– Можешь в зал сходить, – щедро махнул он рукой Резникову. – Послушай, как звучит, узнай, что говорят.

Когда он остался один, то почувствовал, как заслезились глаза и помутнел и без того полутёмный зал. Заскрипели зубы, хрустнули пальцы. И вдруг стало понятно, что его свитер пахнет Наташкиными духами.

Вскочив и едва не оборвав шнур, он скинул наушники, потом со злобой сдёрнул свитер, бросив его сначала на стул, а потом в сердцах на далеко не самый чистый пол. Из него рвались ревность, злость, обида – всё то, что обычно и бушует в молодой крови в такие минуты.

– Хуже всего, – сказал он сам себе, – что деться некуда. Ни из группы, ни из общаги.

Было ясно, что придётся видеть Наташку каждый день. На учёбе и в общежитии. Видеть и жить с этим. И существовала лишь призрачная надежда на то, что когда-нибудь это перестанет ранить так больно и превратится в шутку, в глупое воспоминание.

В последний раз скрипнув зубами, он повернулся к магнитофонам, аккуратно свёл песни, потом глянул в список – следующей должна была идти одна из любимейших его композиций – Love To Hate You группы Erasure.

Ногами он ощутил, как по лестнице кто-то быстро и легко забежал на сцену. На Резникова это было не похоже. Миша обернулся и увидел, как ему протягивает руку смеющийся Санёк.

– Привет диджеям!

– Ты как здесь?

– У меня есть один чувак знакомый, в общаге у вас бывает иногда по своим делам, – наклонившись к нему, громко объяснил танцор. – Афишу увидел, мне передал. А я решил, что такие дела у медиков без тебя не обойдутся!

Он засмеялся, похлопал Филатова по плечу и добавил:

– И как видишь, оказался прав!

Он обошёл Мишу, встал вплотную к столу. Увидев листок со списком, поднял его, быстро просмотрел.

– У вас программа, что ли? – он выглядел удивлённым. – Ты это брось, чувак. Нельзя ничего заранее сбивать в сборники. Всё это, – он потряс листком перед собой, – должно у тебя просто быть с собой.

– Почему? – прислушиваясь к играющей песне, спросил Филатов. – Так проще.

– А кто решил, что диджею надо как проще? – удивление сменилось возмущением. – Диджей – он вообще для другого.

– Для чего?

– Для кого! – Санёк махнул в зал. – Для них! Смотришь в зал и решаешь, что им сейчас включить. Программа, блин, – в очередной раз недовольно повторил Санёк. – Следующее что?

– Love to hate you.

– Отлично. На Барже сейчас хит номер раз.

– Я знаю, там и услышал недавно.

– Ходишь к конкурентам? – нахмурил лоб Санёк. – Одобряю, кстати, – морщины на лбу разгладились, взгляд потеплел. – А иначе как узнать, что и где сейчас крутят.

Баржа на Спортивной набережной считалась чуть ли не лучшей городской дискотекой на открытом воздухе. Филатов пару раз слушал, что они ставят, стоя рядом на берегу, но на саму площадку не заходил.

Санёк вернулся к списку, который так и не выпустил из рук. Прочитав его, прищурил один глаз:

– Местами очень толково. Но в целом – не одобряю. Это от Завгара с Ремезковым требуют заранее такие штуки составлять, потому что у радиостанции есть формат, и всё, что неформат… Короче, сложная тема, я сам не до конца понимаю, но они дискотеки ведут, чтобы от этого формата уйти хоть на время.

– Формат? – не понял Миша.

– Блин, я и не объясню с ходу, – покачал головой танцор и сел на место Резникова. – Короче, не всё можно на радио ставить. И если вдруг поставишь что-то такое, что нельзя – могут и уволить.

– Не задумывался никогда над этим, – сел рядом Филатов, надел наушники и включил следующую песню. Ему было видно, что в зале даже прибавилось народу. Похоже, Нина Григорьевна распродала те двести билетов, что планировала, а остальные заходили уже просто так.

– А ты задумайся, – продолжил Санёк, едва Миша снял наушники. – У диджея здесь – свобода. Ну, кроме того, что фуфло откровенное ставить не надо.

– Хороший хит сложно найти, – слушая, как долбит в зал «Буги-вуги, Бомбей», задумчиво сказал Филатов.

– Сложно? – Санёк недоверчиво наклонил голову, словно задумался над этим вопросом впервые. – Да ты брось, Миха! Я слышал, как одна девчонка дерзкая в ДКЛ посреди дискотеки выговаривала Ремезкову: «Парни, ну что вы это всё по кругу гоняете? Я уже вашу программу выучила. Понятно, что вам нравится, и всё такое. Но вы в курсе, сколько музыки в день в мире выпускается? Постарались бы, поискали». Ремез её тогда выслушал, рукой махнул. А на следующей неделе больше половины музла было новое. Потому что места хлебные знать надо – ну и хотеть найти, само собой.

– А они знали?

– Во Владивостоке, чувак, самое главное в этой ситуации – дружить с водоплавающими. Говорят, конечно, что скоро попрёт музло и из Китая, и из Москвы, но пока что водоплавающие погоду делают.

– Кто? – не понял Миша. – Какие водоплавающие?

– Ты сколько здесь живёшь, чувак? – Санёк развёл руками и чуть не сшиб настольную лампу. – С моряками, блин, ну ты чего.

– Полтора года. Первый раз слышу.

– Да, так и есть, – из-за спины раздался голос Резникова, который незаметно поднялся из зала и застал этот диалог. – Мой отец их так называет.

Санёк, поняв, что занял чужое место, сразу встал, протянул руку, представился. В такие мгновения он переставал быть похожим на одетого по-взрослому школьника и превращался в того, кем был на самом деле – молодого и серьёзного человека, знающего цену себе и своим словам.

– Коля, – Резников ответил на приветствие. – В зале, кстати, звучит отлично, – повернулся он к напарнику. – При всех шторах и жуткой акустике в принципе – я даже немного удивлён. А про водоплавающих… Примерно половина всей папиной фонотеки – это винилы из Японии. Или оттуда привезены, или взяты напрокат и перезаписаны на катушки. Из Японии ведь не только машину можно привезти.

– Ну вот! – обрадовался поддержке Санёк. – А отец что больше слушает? Наверное, что потяжелее.

Коля кивнул, надел наушники и принялся изучать список песен, который он и так знал наизусть. Говорить с малознакомым человеком о папиной фонотеке он не собирался.

– Серьёзный, – шепнул почти в самое ухо Мише гость. – А ты, кстати, криво сводишь, не заметил?

– Криво?

– А чего ты так удивился? Обидься ещё, – рассмеялся Санёк. – Это называется «коней запустить».

– Почему?

– А когда ритм не совпал, он, как сказать-то… Повторяется, тык-дык, тык-дык, как будто табун скачет.

– Дублируется? Как эхо? – подсказал ему Филатов.

– Ну вроде того. Зал ведь большой. Звук к дальней стене полетел, потом вернулся – вот только тогда ты его услышал, – пальцем показал движение звука туда-сюда Санёк, а потом постучал по столу и добавил: – А чтобы так не было, вот здесь ещё колонка стоять должна. К тебе повёрнутая. И сводить надо по ней, а не по эху. Не заметил, как Завгар миксует?

Миша вдруг осознал, что при всём желании быть диджеем он был очень невнимательным к работе самой популярной пары ведущих с VBC. Мог бы и посмотреть, как они это делают – но нет, танцевать было интереснее…

– Да-да, – понял по задумчивому взгляду Филатова ход его мыслей Санёк. – Судя по всему, смотрел ты больше в зал и на девчонок. А там просто ведь – в одно ухо играет то, что будет, а из колонки в другое ухо – то, что играет сейчас. И вот тогда всё ты правильно слышишь. Не ошибёшься. Хотя нет, ошибиться и тут можно, если уж совсем чувства ритма нет. Но с тобой такого точно не случится.

Филатов заметил, что Резников тоже следит за наставлениями приятеля, но делает вид, что это его не сильно интересует. И когда надо было сводить следующую песню, Коля стал прислушиваться к тому, что играет в зале, одновременно с тем, что звучало в наушниках. Это ему не сильно помогло, судя по тому, как вздохнул Санёк.

– Понято правильно, но без дополнительной колонки – не судьба, – подвёл он итог. – В следующий раз придумайте что-нибудь. Если здесь нет, из дома принесите или из общаги. Следующий раз – он ведь будет? – подмигнув, уточнил он.

– А что там в зале говорят? – спросил Миша у молчаливого диджея.

– Да я у пары человек всего поспрашивал, – тот пожал плечами, считая это ничего не значащим по большому счёту мнением. – Что они скажут? Всё супер, давай ещё, давай каждую неделю.

– Мы каждую неделю не потянем. Ещё и учиться надо. Ну хоть когда-то.

– Я не знаю, какой из тебя будет врач, – ответил ему Санёк, – но диджей может выйти очень неплохой. Я видел, как ты танцуешь. Эту бы энергию – да вот сюда, – и он показал на магнитофоны и пульт. – Чтобы через это других танцевать заставлять. Чтобы пальцы летали над пультом, чтобы наушники так, как у Завгара, чуть ли не на лбу, чтобы свет на тебя, чтобы качало тебя и их всех, как море…

Он неожиданно перестал быть тем Саньком, который высокомерно созерцал зал ДКЛ со сцены, изображая Эм-Си Хаммера, и глядел на всех поверх тёмных очков. Закрыв глаза, он вслушивался в ритм совсем нового хита 2 Unlimited – Get Ready For This…

И спустя несколько секунд выдал прогноз:

– Стопудово половина зала сейчас по стенам расползлась.

Филатов, ожидавший совсем другого, посмотрел поверх стола и техники и убедился, что приятель прав.

– Рано нам ещё такое слушать, – скептически добавил Санёк. – Из Европы сюда эта музыка только-только идёт. Звук такой… Странный. Непривычный. Но банда эта, поверь мне, ещё выдаст что-то хитовое.

Сбоку колыхнулась штора. Миша обернулся и увидел того, кого хотел бы видеть сейчас меньше всего на свете. Перед ним стояла Наташа.

Она неловко улыбалась, словно понимая, что зашла туда, куда ей, похоже, нельзя было подниматься. Он шагнул навстречу.

– Миша, а ты можешь поставить медлячок? – спросила она вкрадчиво. – Я так поняла, что дело идёт к концу? Там ваша тётка по залу ходит с таким лицом, что скоро разгонит всех, я чувствую.

– Медляк? – переспросил он, чтобы поддержать разговор и подумать.

– Понимаешь, там мой пришёл… Он мне вчера в общаге предложение сделал, а сегодня улетать собирался. И пошёл и билет сдал. Типа побыть со мной хочет ещё, – она виновато пожала плечами, словно это должно было объяснить, зачем жених остаётся с невестой, хотя и так было понятно безо всяких слов. – И из аэропорта сюда приехал сразу. Хочешь, познакомлю? – вдруг спросила она и взяла его за руку.

– Нет, я сейчас не могу, – он сделал загадочный даже для него самого жест, показывая по сторонам. Мол, я тут сейчас занят, без меня никак. – Но медляк – это можно. Тем более, по такому случаю.

Наташка улыбнулась ему снова, притянула к себе и чмокнула в щёку. Он вздрогнул и отодвинулся, но девушка не обратила на это внимания, махнула всем и умчалась обратно в зал.

– Опа, – медленно проговорил Санёк. – Если я сейчас правильно понял…

Он замолчал, сложив руки на груди и критически глядя на Мишу.

– Как зовут?

– Наташа.

– Давно знаешь?

– Сколько учусь, столько и знаю. Мы из одной группы.

Танцор полез в карман и вытащил кассету.

– Взял на днях у Завгара. Слышал, группа такая есть – Guns and Roses?

– Наверное, – Филатов был не уверен в этом, но на всякий случай сделал вид, что всё может быть.

– У них песня вышла месяц назад, по ней все бабы сейчас пищат. Don’t Cry называется. И мне кажется, она сейчас очень к месту здесь будет.

– Почему?

– Потому что я не идиот. Веришь, нет – но три года назад я был вот как ты сейчас. Девчонка одна мне нравилась, аж пар из ушей шёл. Кристина…

Он помолчал, вспоминая, потом невесело ухмыльнулся:

– Вообще на меня не смотрела, а я уж и так перед ней, и сяк, как только не намекал на чувства. И тогда я решил, что для неё дискотеку сделаю. Ничего не напоминает?

Филатов молча смотрел на него и чувствовал, как начинают пламенеть уши и щёки. Резников за это время полностью погрузился в музыку и не мешал разговору, а сам Миша словно и забыл, зачем он здесь.

– Вижу, себя узнаёшь, – шутливо погрозил пальцем Санёк. – Так вот и я – в школе придумал на выпускном вечере танцы устроить, да такие, чтобы запомнили надолго. Ну и к Кристинке подкатить под это дело. А вышло наоборот. Она с моим другом танцевала постоянно, а я им снаряды подносил.

– В смысле? – не понял метафоры Миша.

– Я же, блин, диджей! А диджей что? Правильно, всё время занят должен быть, иначе он не диджей, а так, конферансье. Мне ещё другое слово нравится, у Розенбаума в песне про цирк услышал. Помнишь? «Я в этом цирке шпрехшталмейстер, я объявляю номера…» Так вот ты или диджей, или вот этот… Шпрех, мать его. Ну и в итоге всё клёвое, что я мог поставить, она с дружбаном протанцевала, а я на это смотрел, слюни глотал и зубами скрипел. И я ещё раз тебя спрошу – ничего не напоминает?

Филатов скрипнул зубами.

– Теперь смотри, – сурово произнёс танцор. – Вот это, – он показал кассету, – будет последний снаряд, который ты ей поднесёшь. Последний. Потому что если нет…

Он покачал головой, словно не веря в то, что такой вариант вообще возможен.

– И поверь, это такой снаряд, что всех в округе положит и тебя осколками зацепит. И вот уже тут от тебя всё будет зависеть. Чтобы не как с Кристинкой моей вышло. Они, кстати потом поженились, – он вздохнул, – а через год развелись. Потому что придурки…

Он не стал уточнять, почему именно Кристина со своим мужем была записана в придурки, да и вряд ли было этому понятное объяснение; просто протянул руку, взял кассету и передал её Резникову, попутно взглянув на название альбома группы.

– Use Your Illusions, – прошептал он.

– Четвёртая песня, – подсказал Санёк Коле. – Мотай.

Миша отошёл и прислонился к стене. Из-за неплотно прикрытой шторы ему был виден длинный подоконник зала и стоящая неподалёку Наташка. Она прильнула к весьма невзрачному мужчине, который, как она и говорила, был явно старше её. Они о чём-то переговаривались. Девушка кивала в сторону сцены, показывала на танцующих, смеялась, а жених улыбался и прижимал её к себе одной рукой.

Когда зазвучала гитара, Наташа потянула его от подоконника чуть ли не в центр зала. Филатов машинально подвинулся, чтобы видеть их.

Она сразу повисла на шее жениха, а тот обнял её, словно потакая этой причуде любимой женщины, но повёл уверенно, точно и вместе с тем мягко.

– Use your illusions, – повторил название альбома Миша и использовал своё воображение на всю катушку. Представил, что это он танцует с ней сейчас посреди зала, обнимает её, шепчет безумные слова…

И когда Эксл Роуз пропел Don’t you cry tonight…, он понял, что уже вовсю делает это самое «cry». Зашмыгал носом, задрал голову кверху, чтобы слёзы не полились градом, и задышал тяжело и глубоко.

– Я говорил, что осколками зацепит, – шепнул из-за спины Санёк. – Ничего, это пройдёт. Песня, блин, хорошая, скажи?

Миша только вздохнул. Приятель сочувственно хлопнул его по плечу и отошёл. Филатов, немного успокоившись, опустил глаза в пол и дослушал песню, стоя неподвижно, как соляной столб, а потом попросил Колю дать порулить последние пятнадцать минут. Напарник взглянул в его красные глаза и молча встал из-за стола.

Санёк присел рядом и пихнул его под локоть. Тот приподнял наушник, посмотрел вопросительно.

– Прикинь, она тебе из зала машет… Да не смотри ты туда! – резко рванул он за рукав приятеля, когда тот захотел приподняться. – Ты делом занят. Всё, бомба рванула уже. Пусть так уходит, без твоего, блин, одобрения.

– Да ты понимаешь, что я с ней в одной группе учусь? – зашипел Миша. – Я всё равно её завтра увижу. И она всё, что хотела сегодня сказать, завтра скажет. И вообще, будет как в «Иронии судьбы» – всё время перед глазами, туда-сюда, туда-сюда!..

Санёк задумчиво посмотрел в зал:

– Завтра она вряд ли придёт. Ну а ты помни – тебе другие эмоции нужны, чтобы диджеем быть. Совсем другие. Не долгая грусть по Наташке, которая замуж вышла, а короткие, яркие вспышки. Быстрые, жаркие, чтобы сердце из груди выскакивало, а утром встал и даже имя не смог вспомнить. Вот тогда всё получится, – он подмигнул Филатову. – Ладно, мне пора. Всё у вас нормально будет, и с музыкой, и с бабами. Напарник твой, я смотрю, чувак деловой, серьёзный. Но ты ему первое место не отдавай. Такие, как он, пусть по студиям сидят, кассеты записывают на продажу, а твоё место на сцене. Не забывай, заходи в ДКЛ, я пока там, станцуем чего-нибудь.

Санёк встал, подал на прощание руку и сбежал со сцены вниз. Проходя мимо Наташки, чуть замедлил шаг, посмотрел на неё и на жениха, усмехнулся и пошёл дальше.

– Легко тебе, – буркнул под нос Миша. – «Чтобы утром встал и имя забыл…» Где их таких найдёшь?

Он ещё не догадывался, что это не так уж и сложно, когда тебе двадцать лет и ты живёшь музыкой. В эту секунду он чувствовал себя очень несчастным и не способным ни на что, кроме как включать сборники, записанные Резниковым. Он опустил взгляд в колышущиеся индикаторы и довёл дискотеку до конца.

Наташка Беркут на следующий день на занятия не пришла. Не было её ещё целую неделю. Вернулась она, как оказалось потом, из Магадана – и с обручальным кольцом. Он посмотрел на её счастливое лицо и, напевая Don’t you cry tonight, совершенно спокойно присел к ней на гистологии.

И потом вытаскивал осколки из своего сердца ещё долгие три года.

«Talk to me softly,

There’s something in your eyes,

Don’t hang your head in sorrow

And please don’t cry…»

Часть вторая. «Старый градусник лопнул…»

Она читала мир как роман,

А он оказался повестью…

Наутилус Помпилиус – Взгляд с экрана

1. 1994 год, поздняя осень

Она сидела на подоконнике с ногами, согнув их и уперевшись туфелькой в противоположную сторону рамы.

Миша смотрел на неё уже давно. Звали её, кажется, Аня. Или Аля. И она понимала, что он смотрит, и старалась делать вид, что ей всё равно, но позу приняла уж слишком неравнодушную к мужскому взгляду. Голову немного запрокинула, волосы убрала с лица, одну из рук положила на колено, вторую спрятав под себя. Краешком глаза она контролировала, чтобы юбка не сильно задралась, но, если бы так случилось, она бы не сильно расстроилась. В общем, хоть на обложку журнала фотографируй.

Филатов подумал, что пора бы ему уже и подойти к ней, но Вова Пышкин, как назло, ушёл, и подменить его было некому.

Устроившись на старой кривоногой табуретке, он прислонился к холодной стене и наблюдал за интересующей его девушкой из-за большой акустической колонки, поверх которой стоял Вовин музыкальный центр – именно так называл его хозяин, с нотками гордости в голосе, хотя это был самый обыкновенный CD-проигрыватель от Panasonic, но очень необычной формы, напоминающей НЛО, а рядом, в коробке из-под обуви, ждали своего часа кассеты и компакт-диски. Колонка долбила плохо отстроенным звуком в общаговском переходе между жилыми блоками на шестом этаже, и всё это вместе называлось «дискотека в переходе». Комендантша, скрипя зубами, решила пойти им навстречу, но с одним условием – раз в неделю, и чтобы никаких претензий от «семейного этажа» по части «Эта ваша дискотека нашим детям спать мешает!». Вова и Миша клятвенно обещали не нарушать временные рамки и правила общежития, и в целом у них это получалось.

В центре на бетонном полу танцевали несколько девчонок. Судя по возрасту – первый-второй курс, не старше. В майках, пижамных шортах, трикушниках. Одна из них была в плюшевых тапках с собачьими ушами, остальные в кедах или кроссовках со стоптанными задниками. По факту это была домашняя дискотека, где нет чужих или случайных людей и не перед кем особо красоваться.

И только Аня (Аля? Ася?) на подоконнике выбивалась из общей картины – даже отсюда он видел, что на ней многовато косметики, яркая помада, да и одежда была отнюдь не та, в которой потом можно пойти вымыть свою секцию по графику дежурств.

Она не всё время там сидела – обычно появлялась едва ли не первой, лишь только слышала, что начинала играть музыка в переходе. Приходила, танцевала сама с собой в дальнем от колонки углу, дожидалась подружек, которые, судя по всему, были её соседками по комнате – явно старше, курили не переставая и периодически прикладывались к бутылкам пива, которые ставили на пол вдоль стены. Девушка перекидывалась с ними парой слов, сама не дымила, пиво игнорировала, временами подолгу смотрела в окно, но удачная песня сразу возвращала её обратно и заставляла танцевать.

Делала она это очень неплохо. Миша мог оценить, он стольких видел, со многими танцевал в ДКЛ. Она напоминала ему Таню, глупо погибшую в аварии три года назад. Казалось, ей был никто не нужен – независимая, красивая, с идеальным чувством ритма, она сразу приковала внимание Филатова, но он никак не мог подойти к ней. Просто смотрел со стороны – а потом вдруг понял, что она приходит сюда ради него. Приходит, танцует, сидит на подоконнике, бросает плохо скрываемые взгляды… Помада и косметика, короткая юбка и туфельки на невысоком каблуке – она явно собиралась на каждую дискотеку, ждала её.

«Интересно, как долго мы готовы играть в эти гляделки? – подумалось ему. – Клёвая девчонка. Не курит, не пьёт. И живёт рядом, даже провожать никуда не надо, если что».

Но он не мог найти в себе силы встать и познакомиться поближе – словно это сломало бы выстроенную за месяц схему молчаливого флирта.

Так они и сидели – он на табуретке за колонкой, Аля (чёрт возьми, или всё-таки Аня??) на подоконнике.

– Я успел? – внезапно сбоку возник Пышкин с сигаретой.

– Смотря куда, – поднял на него глаза Миша. – Здесь опоздать невозможно, – и он обвёл рукой небольшое пространство перехода и десяток танцующих студентов.

– Да я ж староста в группе, надо было по успеваемости поговорить… Короче, неважно. Сейчас что будет? Russian Lullaby? – Вова быстро затянулся напоследок и затушил окурок в банке из-под тушёнки. – Хочешь – потанцуй, я порулю.

И он показал на табуретку, намекая, что готов сесть и отпустить Мишу на время. Филатов встал и кивнул на коробочку от диска E-Type:

– Только не Russian Lullaby, а что-нибудь другое. «Колыбельная» эта уже достала, если честно. Сильно.

Староста развёл руками, соглашаясь. Песня шведского исполнителя E-Type с непривычным, удивительно высоким голосом уже начала напрягать даже его самого, а ведь он раньше был готов включать её чуть ли по три раза за вечер. При этом он всегда был доволен хитом как слон. Едва он слышал «Привьет, менья зовут И-тайп!», сразу выбегал на центр перехода и прыгал как бог на душу положит.

Миша встал с табуретки, уступая её Пышкину. За колонкой было тесно, и они оба замешкались, меняясь местами, а когда Филатов поднял голову, то увидел рядом с объектом своего внимания двух парней в кожаных куртках и «адидасах». Они что-то спрашивали у неё, она отвечала, наклоняясь к ним. Он замер, ожидая развития событий.

Там временем заиграла следующая песня. Вова, недолго думая, выскочил на середину и принялся танцевать, большое внимание уделяя своим рукам. Он плёл из них волны, пускал змейки, чуть ли не крестился знаками одной ему известной религии, но в ритм попадал лишь изредка. Правда, это ему нисколько не мешало, потому что плевать на чужое мнение Пышкин умел совершенно замечательно.

Своими прыжками и ужимками Вова мешал ему смотреть в сторону подоконника. Миша немного наклонялся в стороны, косился, чтобы не сильно привлечь внимание этих очень недобро выглядящих поклонников – и всё равно пропустил тот момент, когда рука одного из них оказалась на колене у девушки.

Она скинула руку и спустила ноги вниз. Прикосновение было ей неприятно, а присутствие парней стало пугать. Один из них обернулся, рассматривая всех вокруг, и Филатов понял, где видел их раньше.

Мединститут не избежал появления среди студентов бизнесменов новой формации – спортивных бритоголовых парней, чей круг занятий был далёк от лекций и коллоквиумов. Они продавали «травку», организовали под общагой стоянку для тех, у кого были машины, и брали за её охрану деньги. Было там и ещё что-то, о чём Миша имел самое отделённое представление, потому что пересекаться с подобными дельцами ему не приходилось, да он особо и не старался. Всё вместе это называлось «решать вопросы» – часто сопровождалось шумными драками в коридорах и комнатах, кровавыми брызгами на стенах, рваными куртками в переходах и даже, по словам друзей, редкой, но меткой стрельбой.

Именно такие типы решили уделить внимание студентке на подоконнике – и это могло закончиться очень печально.

Для неё.

Пока она разговаривала с тем, кто позволил себе фамильярное прикосновение, его спутник закурил сигарету и повернулся к танцующим. Старшекурсницы в старых кардиганах и тапочках его не привлекли. Он скучающе выдохнул дым в потолок и стал переминаться с ноги на ногу в такт играющей песне, держа сигарету на вытянутой руке.

И по этой руке попал ему совершенно случайно поглощённый танцем Пышкин. Попал не сильно. Можно сказать, еле-еле зацепил, но сигарета взмыла к потолку и упала в противоположном углу перехода.

Вова даже не сразу понял, что соприкоснулся с кем-то. Музыка не выпускала его из своих цепких объятий до тех пор, пока тот парень не протянул к нему руку и не попытался остановить.

Пышкин вздрогнул и отшатнулся, сразу развернувшись и выставив перед собой ладони, словно показывая, что ни в чём не виноват и ни с кем не собирается выяснять отношения. Это ненадолго обескуражило бритоголового. Было видно, что он готов к конфликту, но Вова выглядел как ничего не понимающая собачка, которая не знает, за что на неё сейчас накричат. Он неподвижно застыл с поднятыми плечами и бровями и со стороны был похож на знак вопроса.

Второй парень обернулся, на секунду выпустив из виду девушку, которая моментально воспользовалась шансом, соскользнула с подоконника и сделала шаг в сторону, но цепкая рука ухватила её за плечо и притянула к себе.

Бритоголовые явно разрывались. С одной стороны девушка. С другой – неплохая возможность подраться. Филатов смотрел на руку, удерживающую Аню – или всё-таки Алю? – в надежде, что её сейчас отпустят. Правда, это бы означало, что Вова нарвался.

«Блин, и ведь за просто так. За танец».

Когда выбор был сделан, а рука на плече девушки разжалась, он по стене перехода медленно стал продвигаться в её сторону. Парни, нахмурившись, обступили Вову с двух сторон. Один из них был готов зайти ему в случае чего за спину. Музыка не давала понять, о чём они говорят, но Пышкин был явно в роли оправдывающегося.

Никто не заметил, как Филатов добрался до девушки и знаками показал ей аккуратно выйти из перехода на этаж.

– Ты чего не уходишь? – спросил он её, когда они оказались в невидимой для драчунов зоне.

– Он спросил, в какой комнате я живу, – чуть не плача, ответила она. – А я, дура, сказала…

Недолго думая, он вытащил из кармана ключ:

– Комната девяносто четыре-четыре-А. Бегом давай. Там сейчас нет никого. Наверное. Жди там.

Андрей Ямщиков сегодня точно был на дежурстве, подрабатывая медбратом в хирургии. А вот в Серёге Кутееве уверенности у него не было никакой и никогда: уже второй раз в бытность Миши в институте он вылетел в академический отпуск и мог находиться где угодно – и пьяным лежать на койке второго яруса в комнате, и торговать в ларьке в родной Находке. Но вариантов сейчас не было.

– Давай, бегом! – он подтолкнул её. – Я подойду.

Она испуганно моргнула и исчезла на лестнице, а он вздохнул и хотел было вернуться, но внезапно песня кончилась и настала гробовая тишина, в которой с пронзительным звоном разбилось стекло.

– Сука! – хрипло прокричал кто-то (не Пышкин, это было точно). – Отпусти! Герман, бей, бей!

Филатов выглянул в переход и увидел, что один из парней лежит неподвижно на полу лицом вниз, а второго Вова держит, уперевшись ему коленом в спину и заломив руку. Пол неподалёку от них был покрыт осколками разбитого стекла из того самого окна, на котором раньше сидела Аля (или Аня, он ведь так и не узнал). Все, кто был в переходе, никуда уходить не собирались и с интересом наблюдали за происходящим, стоя чуть в стороне и подготовив на всякий случай пути к отходу – или побегу.

В глазах Вовы читалось удивление и непонимание того, что произошло.

– Я случайно, – объяснил он Мише, заметившему, что у Пышкина даже дыхание не сбилось. – Что делать будем? – спросил он у своего противника, который оставил все попытки к освобождению.

– Отпустишь – завалю, – раздалось снизу шипение.

Пышкин надавил чуть сильнее, его пленник пронзительно закричал от боли, а Вова в этот момент вытащил у него из кармана свободной рукой пистолет.

– Мало ему ножа, который в окно улетел… Да, положение аховое у нас тут, – он взвесил пистолет в руке, после чего внезапно саданул им бритоголового по затылку. Тот моментально обмяк и ткнулся лицом в пол.

Вова бросил ему пистолет на спину и встал.

– Дискотека на сегодня закончена, – объявил он невольным свидетелям этого короткого рукопашного боя. – Расходимся.

– Ты его не убил? – подойдя ближе, уточнил Миша.

– Не должен был. Нас так учили – вот сюда можно, – он наклонился и показал в основание черепа лежащего противника, – только не очень сильно.

– А ты не сильно?

Пышкин пожал плечами и на этот раз промолчал.

– А учили – где? – проявил любопытство Филатов, но вместо ответа получил кивок на аппаратуру.

– Давай лучше пока всё смотаем и свалим.

Он сразу согласился. Все провода тут же были отсоединены. Колонка, слава богу, имела колёсики. Её они быстро укатили к Вове в комнату и закрыли дверь.

– С окном, конечно, попали, – сокрушённо вздохнул он. – Комендантша теперь волком будет смотреть и прикроет нашу лавочку. Может, на неделю, а может, и на месяц.

– Где учили? – не задумываясь сейчас о судьбе окна и дискотеки, снова спросил Филатов. Пышкин присел на диван, предварительно убрав свой CD-плеер на полку книжного шкафа.

– Я в армию уходил после первого курса, – пояснил он. – Попал в десант. Там особо не смотрели, что я только год отучился, сказали, что моё место в медпункте. А я на тот момент возвращаться сюда не собирался. Хотелось прыгать, стрелять, кирпичи крошить, а не уколы делать. Ну и полтора года тренировали так, что думал – не выживу. Восемнадцать прыжков у меня. И только на последние полгода махнул рукой и решил, что пойду в медики, если место есть. На контракт не тянуло, если честно. Спасибо армии, драться научили, мышцы подтянули, дыхалка отменная, даже память лучше стала после того, как уставы зубрил. Посмотрел, какое уважение врачам в армии, и решил, что хватит с автоматом бегать – пора и за учебники. И кто ж знал, что пригодится именно в институте…

Он с удивлением посмотрел на свои кулаки.

– А руки-то помнят! – улыбнулся он. – Интересно, они меня искать будут или нет?

Ответ подразумевался сам собой – такие парни никому ничего не прощали. Миша даже на мгновение пожалел, что Вова не забрал пистолет – на всякий случай.

– Чай будешь? – спросил Пышкин. – Тебе всё равно домой через переход идти – так что пока не спеши.

Он подумал, что мог бы пройти и через переход на девятом этаже блока «Б», но приближаться сейчас к месту недавних событий он пока желания не имел, а потому кивнул, принимая приглашение. Правда, не давала покоя отправленная к нему домой девушка, но там она была, по крайней мере, в безопасности.

Гостеприимный хозяин воткнул провод чайника в розетку, отрезал несколько кусков хлеба и поставил на стол рядом с диваном банку клубничного варенья.

– Мама передала с одним знакомым, – объяснил он, показав на банку. – А мама у меня в вареньях толк знает…

Он достал из шкафчика две кружки и вдруг замер, прислушиваясь. Филатов тоже насторожился.

– Герман! – кричал знакомый голос где-то вдалеке. – Очнись, твою мать! Герман!

– Видишь, не убил, – улыбнулся Вова, обернувшись. – Он даже раньше в себя пришёл, чем первый.

– Я только не пойму, чего ты такой довольный. Это ж парни со стоянки. Они не случайно зашли, живут здесь. И ты с ними ещё увидишься, сто процентов.

– Да не бери в голову, – махнул рукой бывший десантник и принялся наливать чай. – Душевный подъём у меня случился. Знаешь, приятно так сволочам по морде надавать… – он хитро улыбнулся чему-то своему.

И в этот момент в коридоре грохнул выстрел.

Вова моментально сделал пару шагов назад в комнату, чтобы не оказаться напротив дверного проёма.

Второй выстрел. Уже ближе.

– Я тебя найду, сука! – казалось, человек кричит чуть ли не в метре от них. – Найду и завалю!

Третий выстрел. Где-то раздался пронзительный женский крик. Следом – удары кулаков в двери.

– Выходи, тварь! Герман, ищи этого урода!

Снова удары. Стало слышно, как навзрыд заплакал маленький ребёнок – на этаже тоже была пара семейных комнат. Кто-то крикнул:

– Пистолет убери! Детей не пугай!

– Я убью его!

– Вот найди молча и на улице убивай! Нам здесь никакой стрельбы не надо. Здесь дети маленькие.

– Бакатин, – показал пальцем на дверь Вова. – Староста курса своего, кстати. Смелый чувак. Тоже в десанте служил.

– Извини, дружище, – раздалось совсем рядом. – Маленько не в себе сейчас. Извини… Уходим. Потом всё равно найдём…

Пышкин тем временем присел за стол, густо намазал хлеб вареньем и как ни в чём не бывало принялся есть. Филатов, который всё это время изрядно нервничал, голодным себя не чувствовал совсем.

– Да ты ешь, – указал чайной ложкой на варенье Вова. – Сейчас они уйдут – и ты следом.

Миша недоверчиво посмотрел на него, без всякой охоты ткнул ложкой в банку, попробовал. Варенье действительно оказалось вкусным. Сладость подействовала как наркотик, понемногу отпуская страх и волнение.

Совсем успокоившись, он отхлебнул чаю и спросил, сам от себя не ожидая:

– Почему всё всегда из-за женщин?

– В смысле? – не понял Вова. И Филатов рассказал ему то, чего Пышкин не видел – про девушку, приставания к ней и, наконец, как он отправил её в свою комнату.

– Так вот ты чего всё домой собираешься, – рассмеялся Вова. – У тебя там такой гость!

Миша смутился, молча доел кусок хлеба с вареньем. В коридоре стали слышны голоса – после стрельбы на этаже несколько человек вышли обсудить это. Он поблагодарил Вову за чай и за возможность пересидеть инцидент у него в комнате, после чего пошёл к себе.

– Это просто беспредел, – возмутилась слишком взрослая для студентки женщина, разглядывая стену напротив секции Пышкина, где виднелась щербина от пули; пол был припорошен извёсткой. – Я завтра этот вопрос в деканате подниму. Пристрелят за милую душу и даже знать не будешь, за что!

– И дети вырастут нервными, – согласилась с ней собеседница помладше. – На моей памяти второй раз уже в общаге стрельба.

Он посмотрел вдоль коридора и увидел у дальнего балкона курящего Бакатина – того самого смельчака, что прогнал стрелка. Теперь уже совсем не удивляло то, что староста был в тельняшке, ведь Миша узнал и о его прошлом, и о Вовиной службе в десанте.

– Ещё и кровь тут останется! – возмутилась дама, собиравшаяся обсудить стрельбу в деканате. Возле входа в секцию остался кровавый след на уровне головы, будто стрелок с разбитым затылком прислонился здесь к стене, чтобы отдохнуть.

– Сколько их было? – спросила молодая студентка.

– Двое, – вклинился он в диалог.

– А вы откуда знаете?

Филатов помолчал, чтобы не выдать свою причастность к происшедшему, и ответил:

– Интуитивно.

Больше к нему вопросов не было. Он ещё раз посмотрел на след от пули, на кровавое пятно и зашагал прочь. За каждым углом ему мерещился парень с окровавленной головой и Герман, чьего лица он даже не успел толком рассмотреть.

2

Дверь в комнату была приоткрыта, оттуда пахло то ли клеем, то ли ещё какой строительной смесью.

– Давай! – услышал он голос Сергея и внутренне напрягся. – Намазала? Так неси быстрее, чего ты там мнёшься!

Миша вошёл и увидел прямо перед собой на полу знакомые туфельки спасённой от приставаний девушки и большую спортивную сумку Кутеева, из которой выглядывали странные белые штуки – уголочки, кружочки, палочки. Сама сумка была словно присыпана пудрой. Он перешагнул через неё.

В комнате что-то упало и покатилось. Кутеев матюгнулся безадресно, а потом добавил:

– Тебя как зовут, кстати?

– Я уже говорила – Альбина.

«Аля!» – наконец-то наступила ясность с именем.

– А, ну да, – Сергей был явно пьян, причём не исключено, что изрядно. – Красивое имя, – в комнате скрипнула табуретка, с которой, похоже, он и слез. – Куда она закатилась, падла?

Филатов продвинулся по коридорчику ещё дальше и увидел Алю с тюбиком строительного клея в руках, сидящую на кровати Андрея. Девушка заметила вошедшего, который сделал ей знак – всё нормально, я здесь, сейчас разберёмся, что происходит.

Тем временем Серёга полез под стол, не обращая внимания на появление соседа, вопросительно смотрящего на клей. Аля вместо ответа молча подняла глаза к потолку, Миша задрал голову и не удержался от возгласа удивления:

– Это чего у нас такое?

Потолок был расчерчен в углах комнаты карандашом на треугольники. На части линий были наклеены гипсовые элементы – палочки, кружочки, завитушки. Словом, всё то, что и лежало в сумке у входа.

Кутеев оглянулся под столом и тут же ударился головой.

– Пришёл, Михайло Батькович! – поморщившись от боли, сказал он, после чего икнул, ударился снова и развеял последние сомнения в своей трезвости. – А мы тут с… Тебя как зовут? – в очередной раз спросил он у Али. – Впрочем, пофиг.

Он вылез из-под стола, держа в руке гипсовый кружок. Его красная клетчатая рубашка и любимые джинсовые шорты в обтяжку, сделанные из порванных в драке штанов – всё было в пятнах клея и пыли.

– Это как понимать? – показав пальцем вверх, повторил свой вопрос Миша. – Я без критики, просто уточняю.

– О, брат, это серьёзное дело! – Серёга скорчив гримасу таинственности. – Это – моя зарплата.

– В смысле?

– В прямом, – и он сел на табуретку, с которой доставал до потолка, размещая там декоративные элементы. – Они меня уволили. Они – меня! – Он ударил кулаком в грудь и чуть не сшиб самого себя на пол.

– Кое-что проясняется, – посмотрев на ничего не понимающую Альбину, покачал головой Филатов. – Он в академе сейчас, – показав на пьяницу рукой, объяснил он для девушки. – И работал в кооперативе, они квартиры отделывали и ещё там что-то. И вот эти гипсовые штуки тоже лепили на продажу.

Аля сделала вид, что всё поняла, и медленно положила закрытый тюбик клея на полочку в шкаф рядом с собой.

– Да, лепили, – Сергей мотнул головой. – И всё нормально было. А сегодня они говорят: «Свободен!» И без расчёта мне на дверь. А со мной так нельзя…

– Почему уволили, не сказали? – Филатов знал ответ на этот вопрос, но решил на всякий случай уточнить, а заодно и оценить текущей уровень самокритики соседа.

– Сказали, конечно, – нахмурил тот брови. – Бухаю много, говорят. А я немного. В меру, – и он показал большим и указательным пальцами что-то совсем маленькое. Если это была рюмка, то в ней вошло бы не больше тридцати граммов. – И может, я в таком состоянии лучше творю? Что скажете? – обратился он к Мише, видя перед собой в этот момент своих бывших коллег, уволивших его.

– Уверен, что лучше, – он решил соглашаться с ним во всём. Тем более, что подобный опыт уже был. Не раз и не два пьяный Кутеев приходил с синяками на лице и теле после драк и смело требовал у соседей по комнате пунктировать гематомы, чтобы они быстрее заживали. И в этот момент с ним проще было согласиться, воткнуть иглу куда-нибудь в скулу или в веко, чтобы потом показать пустой шприц. Его это успокаивало, и он засыпал, наутро вообще не вспоминая о своих просьбах.

– Ну вот, – радостно подхватил Сергей. – А они… Короче, я когда уходил, полную сумку там набрал. Будем делать Эрмитаж. Точнее, уже делаем. Да, Альбина? – внезапно вспомнил он имя помощницы. Та взглянула на Филатова, ища у него подсказок или помощи. Кутеев посмотрел наверх, поморщился и протянул ей кружок.

– Намажь, и я приклею. Нас не остановить.

Девушка послушно опять взяла клей и выдавила немного на гипсовую детальку, после чего протянула её творцу.

– Я сейчас сделаю и такое покажу – обалдеете, – Серёга встал на табуретку и плотно прижал его к размеченной линии. – Блин, рука так быстро устаёт… Но надо держать.

– Ты как? – шепнул Але Филатов.

– Я пришла, открыла, – так же тихо ответила она. – Никого не было. Книжку тут нашла на столе, почитала. Чай сделала. А потом вот он пришёл, меня увидел…

– Ещё минутку если выдержу, то всё нормально будет, – крикнул в стену Кутеев и сменил руку.

– Я испугалась ужасно, – продолжила Аля. – Мне они теперь везде кажутся, эти парни… Он по-доброму со мной, но я вижу, что пьяный, а уйти всё равно боюсь, – она виновато пожала плечами. – Он предложил вот этим заняться. Сначала спросил, с кем я, а ведь даже имени твоего…

– Миша, – представился он.

– Очень приятно, – улыбнулась она. – Он так и сказал: «Наверное, к молодому пришла». А ты здесь…

– Да, младше всех, – подтвердил он и внезапно дёрнулся в сторону табуретки – ему показалось, что творец не слезает с неё, а конкретно падает. В принципе, он не так уж и ошибся, просто Кутеев дальше стены за спиной улететь не мог, да и не собирался.

– Смотрите, – и он вытащил из сумки фигурку ангелочка. Чуть больше ладони, с крыльями и гитарой. – У меня их штук десять. Они самые дорогие были.

– И ты хочешь их – на потолок? – уточнил Миша.

– Ну вот четыре по углам, – посчитал Серёга, – ещё парочку вокруг люстры. Два – вот тут у зеркала на стене.

– А если с потолка на башку свалится? – предположил Филатов. – Я слышал, с каким стуком этот кружок упал. Ангелочек вообще мозги вынесет.

– Так потому что нормально надо клеить! – возмутился Кутеев. – Нормально. Не халтурить. И это всё небыстро будет. Вы завтра на учёбу свалите, у меня целый день впереди.

Он вдруг посмотрел на Альбину и спросил:

– А ты пожрать можешь приготовить?

Она пожала плечами.

– Это не ответ.

– А что именно?

– Суп. Борщ. Кашу. Пофиг, – монотонно перечислил свои вкусы Серёга. – Я просто смотрю, что ты явно не уроки делать пришла. Так чего зря стоять. Заодно потом и поешь с нами.

Последняя фраза была железным аргументом. Проголодавшаяся Аля, которая боялась выходить в коридоры общежития, была готова на всё, лишь бы побыть здесь ещё немного.

– Где у вас тут… всё? – повернулась она к Мише.

– Посуда вот, – он махнул в сторону плитки, где рядом стояли две кастрюли. – Картошка там, – открыв одну дверцу под кухонным столом, показал на мешок. – А что планируешь сделать?

– Не знаю, – задумалась Аля и, глядя на полки, отодвинула его. – Разберусь. Если что не найду – спрошу.

Он смотрел, как она изучила содержимое подвесного шкафа, состоящее из консервных банок, пакетов с крупами и засохших старых соусов, потом провела пальцем по тарелкам в сушилке, и думал, что совсем не о том она мечтала, идя сегодня в переход на дискотеку. Совсем не о том…

– Не мешай хозяйничать, – за футболку потянул его назад Сергей. – Давай лучше помогай, а дама пусть осваивается. Вдруг она здесь задержится? Помнишь, как Кропотов на фармакологии говорил? «Жёны стареют, а студентки третьего курса – никогда!»

Слова завкафедрой Миша, естественно, знал. Правда, не особо верилось в авторство, но суть была схвачена верно. Третьекурсница Аля ему, безусловно, нравилась. Но до сегодняшнего дня они вообще не разговаривали и даже не выказывали значимого интереса друг к другу. Он крутил музыку, она под неё танцевала. Правда, порой слишком близко к нему и одетая так, словно собралась в театр. Но разве из этого можно сделать какие-то выводы?

– Так, ты трезвый, – прервал ход его мыслей Кутеев. – Лезь на табуретку. Будем идти по схеме «кружок» – «палочка». Как линия закончится, я уголок подам.

Филатов понял, что лучше смириться, взял протянутую гипсовую деталь и встал на шаткую табуретку, глядя на девушку, которая что-то там делала за столом. Творец вполголоса матерился, доставая из сумки нужный элемент дизайна, но не потому, что работа не ладилась, а просто так, для тонуса и настроения, озвучивая чуть ли не каждое своё движение, как и все люди, которых в школе не учили употреблять вводные слова.

Поначалу он немного нервничал, думая, что Альбина вряд ли готова к такому обилию сквернословия, но постепенно он перестал замечать этот бубнёж и догадался, что она его тоже практически не слышит. Мат Кутеева был похож на тиканье часов и шум машин за окном – звуки вроде есть, но на них не обращаешь внимания.

Когда через полчаса Сергей устал и опустился на стул у окна, а у Филатова уже готовы были отвалиться обе руки, девушка объявила:

– Я, конечно, не претендую, но… В общем, что получилось, то и получилось. Сайровый суп. Кто голодный?

– Я! – громко заявил Серёга. – А ты чего молчишь?

– А я руку поднять не могу, – пожаловался Миша. – И это только палочки-кружочки. А что будет, когда начнём ангелочков твоих лепить? Они раза в три тяжелее.

– Ладно, накладываю всем, – констатировала Аля и ушла обратно к плите. Парни услышали звон тарелок и сели рядом за стол.

Суп оказался очень вкусным. Последний раз женская рука занималась стряпнёй в их комнате два года назад, когда Ярик расстался со своей Лариской, окончив институт и уехав в Уссурийск. Она прожила с ним за шторками около двух лет, собираясь за него замуж – да вот никак и не собралась. Готовила она не особо впечатляюще, но существенно освобождала парней от этого процесса. Так что грех был жаловаться… С тех пор как Лариска ушла, вся в слезах, собрав свои немногочисленные вещи, парни стояли у плиты по какому-то им одним понятному графику. Миша лучше всех жарил картошку с колбасой или тушёнкой, Сергей варил непонятные постоянно выкипающие и подгорающие супы-каши, а Андрей любил возиться с мясом и овощами.

Девушка наблюдала, как они едят, сидя перед нетронутой тарелкой и словно ожидая от них команды. После нескольких ложек Филатов посмотрел на неё и удивился – она напомнила ему маму, которая тоже всегда ждала оценки приготовленному, оперев голову на кулачок. Смутившись своих мыслей, он похвалил суп. К нему тут же присоединился Сергей.

– Ещё бы водочки, – добавил он. – Но я до дома не донёс, уж простите.

– Тебе точно сегодня хватит, – кусая хлеб, не согласился Миша. Хотя, если честно, после всех сегодняшних событий с дракой и стрельбой он бы сам не отказался немного выпить.

Альбина слегка покраснела, взяла ложку, аккуратно подула на горячий суп, коснулась его кончиком языка. Её брови слегка приподнялись, она согласно кивнула и начала есть, не отставая от парней.

Филатов заметил, что она украдкой бросает взгляды на свои часики. Её явно волновало время.

– Боишься? – не выдержал и спросил он, когда она снова посмотрела на часы. Девушка вздохнула, и ему показалось, что она сейчас заплачет.

– Чего нас бояться, мы добрые, – отодвинул уже пустую тарелку Кутеев. – Не знаю, кому как – а для меня ты просто повар от бога, – показал он пальцем на Альбину.

– Она не нас боится, – произнёс Миша. – Тут, понимаешь, ситуация…

И он рассказал Сергею обо всём, что случилось этим вечером.

Сосед встал, прошёл в коридорчик и вернулся с сигаретами. Закурив, он ненадолго задумался и вдруг заявил:

– Германа я знаю. Он с моего курса, с которого я в первый академ ушёл. Похоже, что Герман тоже недолго там продержался…

Он обернулся, открыл узкую створку окна и стряхнул туда пепел.

– Странный чувак, если честно. Тоже из Находки, как и я, но раньше мы с ним не пересекались. Я знаю, что он у Хорошилова стоянку охраняет под общагой. И если он с другом был, то это, к бабке не ходи, Налим.

– Налим? – переспросила Аля, вспомнив того парня, что положил ей руку на колено.

– Ага, Тарас Налимов. С той же стоянки. Их двоих в «академ» попёрли, и они оттуда уже не вернулись. Я с ними часто пересекался на первом курсе. Отморозки те ещё. У Тараса вот здесь, – он показал на правую щеку, – шрам такой, грубый, широкий. Был?

Альбина кивнула.

– Значит, точно Налим. Это его пару лет назад в драке ножом резанули, в электричке. Домой ехал в Находку на майские праздники. Решил у продавца, что по вагонам ходит, пивка позаимствовать в долг. А долг этот он вряд ли отдавать собирался. Взял пару бутылок и чипсы. Продавцу кулак к зубам. Тот ушёл, а через пару остановок какие-то парни позвали его в тамбур. И вернулся он уже весь в крови. Рукав оторвал у рубашки, пивом намочил и к щеке приложил. А что с теми парнями было, неизвестно.

– Ты там был, что ли? – удивился Филатов.

– Через два сиденья. Ещё подумал, что с таким лучше никогда не пересекаться. А ты вот сумел… И девчонка твоя.

Альбина на слово «твоя» отреагировала своеобразно – протянула руку над столом и накрыла своей ладонью Мишину. Филатов сделал вид, что это нечто само собой разумеющееся.

– То есть, получается, они знают, где ты живёшь, – посмотрел Серёга на девушку, – но куда ты делась, даже не догадываются?

– Получается так, – согласилась она.

– Тогда выход у тебя сегодня один. Оставайся у нас. Кроватей свободных две. Если это принципиально, конечно, – и он, докурив сигарету, выкинул окурок в форточку.

– А если они забыли уже? – спросила Аля, для которой ночёвка в чужой комнате, пусть даже и с хорошими людьми, была крайней мерой.

– Могут и забыть, – согласился Кутеев. – Запросто. Такие лучше запоминают тех, кто им навалял. Сейчас, наверное, планы строят, как найти того, кто их мордами в пол кинул, – предположил он, представив картину, которую описал сосед. – Ладно, думайте, только побыстрее. Я, если что, не против. Да и чего бы я был против, она такие супы варит.

Он посмотрел на потолок с задумчивым видом, прошептал: «Красотища…» и полез на верхнюю койку у окна. Альбина проводила его взглядом, повернулась к своему спасителю.

– Твоя где?

Он показал на ещё одну кровать второго яруса, с зелёными шторками.

– А остальных почему нет сейчас?

– Подо мной кровать Андрюхина, он сегодня на дежурстве. Под ним Лёха – он в академе. Точно не приедет до следующего семестра. Но на его кровати только голый матрац.

– Может, я пойду? Просто проводишь меня…

Провожать он точно никуда идти не собирался. Чёрт его знает, кто там сейчас с пистолетами по коридорам бродит.

– Смотри, – сказал он девушке. – Полотенце сейчас дам. Будильник поставишь как тебе надо, утром точно никакие Тарасы тебя искать не станут. Серёга шторки задёрнул, я тоже. Умоешься, свет выключишь и спать. Мы люди приличные, так что…

Она молча выслушала его, взяла протянутое полотенце, пошла к двери и уже оттуда попросила:

– А можешь со мной там постоять?

Филатов вышел в секцию, встал у стены, прислушиваясь к тому, что происходит на этаже и лестнице. Альбина открыла воду и тут же закрыла обратно.

– Мне столько всего нужно в комнате, чтобы косметику смыть… Придётся так спать.

Он понимающе развёл руками.

– Сложно вам, девчонкам. Косметика, одно полотенце для головы, другое для ног, кремы всякие. У нас под зеркалом только зубная паста одна на всех лежит. Ладно, пойдём. Одну ночь лицо потерпит.

Они вернулись в комнату. Храп Кутеева не предвещал спокойной ночи, но девушка лишь улыбнулась:

– Я крепко сплю, меня таким не разбудишь.

– Вот и посмотрим, – засмеялся Миша. – Одно дело не разбудить, и совсем другое – под такой аккомпанемент засыпать. Ладно, я наверх.

Он смахнул вниз заброшенные к нему шторки нижней кровати, аккуратно наступил на неё и лёгким отработанным толчком закинул себя на верхний ярус.

Зелёное армейское одеяло, на стене прибитое гвоздиками старое покрывало с маминого дивана, лампочка над головой, в ногах – верёвочка из бинта для одежды, маленький шкафчик для всяких мелочей вроде таблеток, кассет, батареек. Под подушкой – будильник-игрушка, в которой волк ловит яйца, выкатывающиеся из-под куриц. Завтра вставать в семь утра…

Внизу Аля присела на кровать и не шевелилась. Филатов очень аккуратно отодвинул шторку, но спустя секунду она полностью распахнулись, и он увидел глаза девушки.

Сложив руки на его ярусе, она стояла и смотрела на него, не моргая. В зрачках отражался свет лампочки. Он даже перестал дышать – настолько пронзителен был этот взгляд. Ей было неловко, страшно, неудобно, обидно, грустно – он видел это всё в её глазах и понимал, что нужно сделать.

Он сел на кровати, погасил свет и тихо соскользнул вниз, встав рядом с Альбиной. Потом забрал с кровати подушку и кинул её рядом с уже лежавшей на нижней кровати. Внизу у Андрея коврик на стене был посолиднее, поэтому он показал Але жестом, чтобы она ложилась первой, после чего ушёл за шкаф. Зашуршала одежда, скрипнула кровать.

– Можно, – еле слышно произнесла она. Он вернулся в комнату, увидел на одном из стульев сложенную юбку и висящую блузку и аккуратно, боясь прикоснуться к женскому телу, залез под одеяло – к Альбине спиной.

– Спасибо, – шепнула она ему в затылок. – Мне в шесть сорок пять вставать. У меня завтра пропедевтика в бассейновой больнице.

Он вспомнил, что будильник остался на верхнем ярусе, но лезть за ним уже не хотелось.

– У меня госпитальная хирургия завтра в краевой больнице, это рядом совсем, пешком через Покровский парк хожу. Я будильник наверху забыл, придётся в семь встать, – немного повернув к ней голову, виновато сказал он. – Или эти пятнадцать минут очень важны?

– Нет, – вздохнула она. – Но раз так, мы можем их сейчас потратить.

Он замер, понимая, о чём идёт речь, потом ещё раз прислушался к тому, как храпит Сергей, и медленно повернулся к девушке…

На следующий день она перенесла почти все свои вещи к Филатову в комнату.

Кутеев был не против.

3

Учёба на пятом курсе давалась, с одной стороны, полегче – циклов было много, почти все короткие, без зачётов. Но, с другой стороны, надо было уже заглядывать в будущее и выруливать в стан хирургов, чтобы на шестом курсе не околачивать груши в субординатуре по терапии в краевой больнице.

Девчонки начинали посматривать в сторону гинекологии, Резников со своим другом Шурыгиным нацелились на реаниматологию, а Филатов чувствовал, что с его интересом к учёбе станет он, как пить дать, терапевтом.

К тому времени Коля уже пару лет как охладел к звукозаписи и к дискотекам в институте. Студию на базе Мишиной комнаты тогда свернули быстро, месяца через четыре. Заказов было очень мало, потом кто-то сорвал рекламу со списком один раз, другой – и на третий Коля уже не захотел его восстанавливать.

Они провели ещё несколько дискотек в фойе пятого корпуса, которое отличалось от всех остальных огромным витражом, что придавало ему неплохой объём. Правда, одновременно это создавало помехи для звука, стекла безостановочно дребезжали, да и Нина Григорьевна за целостность витража переживала гораздо больше, чем за что бы то ни было другое, и не зря – однажды одно из стёкол высадили бутылкой, был скандал, ремонт, запреты на всё и вся, и никого не волновало, что та бутылка влетела с улицы.

Спустя примерно полгода в одном из разговоров в общаге Филатов услышал, что её бросил пьяный санитар из судебного морга, который базировался в пятом корпусе и служил одновременно и анатомической базой для студентов, и местом их подработки. Выйдя на улицу покурить, санитар был раздосадован громкой музыкой и немедленно выразил своё отношение к ней пустой бутылкой, которую нашёл рядом в кустах. Причём Миша получил это признание от самого автора броска – и ничего не сказал, потому что к тому времени ему уже было всё равно.

Так что на время музыки в его жизни стало меньше, но ненадолго. Общагу посетила новая мода: студенты повально устраивались на подработку в открывающиеся то тут, то там рестораны и клубы официантами, барменами, администраторами – у кого на что хватило наглости наплести с три короба при приёме.

Альбина, насмотревшись на своих подружек по комнате, в которой не жила, но временами бывала, тоже не смогла остаться в стороне. Она увидела, что у девчонок появились деньги, новая одежда, косметика – и услышала волшебное слово «чаевые». Филатову она в этом сразу не призналась – просто нашла работу и поставила перед фактом, что теперь она будет пару вечеров в неделю пропадать в одном ресторане. Он удивлённо выслушал её, сложив руки на груди, и спросил:

– А в чём причина? Денег хочется или чтобы из института вылететь побыстрее?

– Чего это вдруг вылететь? – возмутилась Аля.

– Потому что, например, не все в состоянии на «Скорой» подрабатывать, чтобы в академ не вылетать, – объяснил он. – Спать хочется, знаешь ли, после работы. И начинаются пропуски…

– Там не до утра, – принялась оправдываться девушка, подойдя вплотную к Мише и смотря на него снизу вверх. В такие минуты она была очень убедительна. – Просто допоздна. До полуночи. Может, до часу. Ну, или до двух.

– А потом ещё добраться надо, всех тут перебудить, – оглянулся он по сторонам, хотя в комнате сейчас, кроме них, никого не было. – Я в недоумении, Аля, – аккуратно сформулировал он своё эмоциональное состояние.

– Сейчас все так подрабатывают, – отступила она на шаг, чувствуя, что её чары в этот раз срабатывают очень слабо. – И это в любом случае веселее, чем на унылой «Скорой». Анальгин, димедрол, дибазол – вот и всё, что я там буду видеть каждую смену. Хмурые больные бабульки, переломанные идиоты на крутых тачках, орущие дети – вот такой жизни ты мне желаешь? Кровь, дерьмо и за всё это – копеечную зарплату?

– Если честно, именно так и будет, когда мы с тобой институт закончим, – вздохнул он. – Ты сейчас очень красочно описала всё то, к чему идём целых шесть лет. Мы будем лечить больных людей, и чаще всего они будут вот такими. Нудными, плачущими, хромыми, грязными. Хочется, конечно, наоборот, чтобы все в сияющих одеждах и только на профосмотры приходили, здоровые и приятно пахнущие. Но что-то мне подсказывает…

– То есть ты настолько против, что готов мне запретить? – решилась на прямой вопрос Альбина. Он знал, что она прислушивается к его мнению. Правда, это больше касалось области «что надеть» и «как этому преподу лучше отвечать», чем вот таких принципиальных моментов. – Только честно отвечай.

Он задумался. То, какой девушка видела будущую работу, не сильно радовало, но и то, какой она представлялась ему, не добавляло жизни красок. Хронически устающая в больнице мама с не самой большой зарплатой, с вечными долгами, кучей дежурств и растраченных нервов – эта картина не внушала оптимизма.

Наверное, именно тогда Филатов впервые поставил перед собой вопрос – а так ли ему на самом деле хочется быть врачом? Так ли его тянет в эту профессию, окружённую ореолом жертвенности и романтизма? Сколько счастливых лиц на маминой работе он видел за свою жизнь? Сколько слышал разговоров о развалившихся семьях? О врачах, ставших алкашами, о постоянных жалобах, ссорах с пациентами? Сколько раз маму вызывали по ночам – а потом из-за её вечного недосыпа откладывались домашние дела, походы в кино или в парк? Через какое время ты из романтика превращаешься в замученного гипертоника с кучей неврозов и язвой?

Миша вздохнул и присел на кровать.

– Нет, я всё могу понять, – вздохнул он. – Время сейчас такое, денег нет, наши мамы из кожи вон лезут, чтобы нас накормить и одеть, предлагая нам не тратить время на работу и только учиться, учиться… И тебя прекрасно понимаю. Хочется новые туфли, куртку, вкусняшки всякие покупать, на «моторе» ездить, а не в троллейбусе трястись. Ну вот почему мы до сих пор с тобой на работу не устроились куда-нибудь в хирургию? Думаешь, там медсестёр хватает?

– Ты сам меня тут настраивал, чтобы я в медицину таким образом не заходила – через сестринскую работу, – возмутилась Аля. – Уверял, что все, кто во время учёбы медсёстрами работали, ими навсегда и остались. Даже с дипломом.

– Я и сейчас так считаю, – согласился он. – Что «Скорая», что реанимация – они тебе ничего не добавят к клиническому мышлению. Так и будешь всю жизнь посиндромно лечить людей, как на вызовах научат. Сама говорила – анальгин и димедрол…

На самом деле это были не его слова. Ярик, уже собираясь уезжать из Владивостока в Уссурийск на работу в морг городской больницы, поведал ему об этом взгляде на жизнь.

– Я ведь сдуру попёрся на эту «Скорую», – усмехнулся он тогда после пары рюмок водки, рассматривая свой только что полученный синий диплом. – Друзья уверяли, что опыта можно набраться выше крыши. И вену колоть, и реанимационные мероприятия… Да, научился. Такое дерьмо со всего города собирали, что оно мне до сих пор снится. И дефибриллятором долбил в людей, и капельницы ставил на ходу, и трахеостому даже наложил пару раз, когда врач в бригаде на ногах не стоял. Любую повязку на спор с закрытыми глазами! Все точки прижатия артерий помню, – он пощупал бедро, потом провёл пальцами по шее, усмехнулся и налил ещё водки. – И пока мои одногруппники учили госпитальную хирургию и внутренние болезни, я чуть ли не лопатой с дороги кишки собирал после ДТП. И вдруг понял, что с живыми у меня точно не заладится. Все эти анамнезы, клиническое мышление… – он выпил рюмку, занюхал рукавом. – Ну и вот сам видишь мой выбор. Судебная медицина. Теперь я не тот, кто кишки собирает, а тот, кто их потом анализирует, – он поднял указательный палец, привлекая внимание, а потом постучал им по диплому. – Вот для чего он мне. Чтобы больше по канавам и люкам не лазить.

Ярик уехал – и действительно стал в Уссурийске судебным медиком. Вот только выездов на места преступления в его жизни не стало существенно меньше, чем вызовов на «Скорой помощи».

Миша зашёл к нему в морг прошлым летом – Ярослав Эрикович стоял у секционного стола в длинном, до самого пола, фартуке, в резиновых сапогах, держал обеими руками в толстых перчатках, которые Филатов видел только у сантехников, нож и задумчиво ковырял им входное отверстие от пули на сплошь татуированном теле покойника.

– Мёртвые срама не имут, – продекламировал он, увидев гостя, и указал на стул возле подоконника. – Рад видеть. Вот ему, – он показал ножом на труп, – всё равно, а я рад, честно.

Он скинул перчатки, помыл руки два раза и потом поздоровался с Филатовым, который в процессе разговора узнал много интересных подробностей о работе судебного медика, внутренних проблемах патологоанатомической службы в целом и в частностях.

– Я ж не только шашкой здесь машу, – Ярик достал из-под фартука сигареты, закурил. – Бумажная волокита – не поверишь, но врагу не пожелаю, сколько её у меня. Ремонт холодильников, хозяйственные проблемы – куда от них? Оказалось, я тут сам себе начальник. С одной стороны, неплохо, а с другой, в урожайный день так напашешься…

Он жадно затянулся, закинул ногу на ногу, выдохнул задумчиво в потолок.

– Один реальный плюс – нет скандальных родственников, с которыми надо общаться лечащим врачам. У меня на это не хватило бы ни терпения, ни душевных сил. В моём «Бюро грустных услуг», как я сам его называю, гостей встречают, только если они в погонах и с запросом. Остальные – идут лесом. Сразу в какой-нибудь «Обелиск» или «Тихую обитель». Там всегда есть, с кем поговорить и о чём спросить. Из чего, например, гроб делать, сколько венков надо, оркестр требуется или нет.

Миша сидел, рассматривал труп на столе, слушал бывшего соседа и жалел, что очень мало удалось с ним пожить в общаге, всего лишь два года. Каждый такой монолог Ярослава Эриковича можно было записывать и потом разбивать на цитаты.

– Знаешь, у меня порой поводом для радости служит то, что баночек из-под майонеза в шкафу хватает. Есть, куда макропрепараты складывать. И что плёнка имеется в фотоаппарате.

– А вот это? – Филатов показал на стены, где в хаотичном порядке между плакатами со срезами человеческих тел были развешаны репродукции картин со всякой нечистью, вампирами и прочей оккультной чепухой. – Тоже источник радости?

– Это от предшественника осталось. Между прочим, далеко не все замечают. Как-то оно на фоне плакатов меркнет, что ли. Я решил оставить – мне это жить не мешает, зато добавляет специфического антуража. Я порой, когда головы назад приделываю, себя Франкенштейном представляю.

– А бывает и такое?

– В ДТП всякое случается, особенно на хорошей скорости, – судебный медик убедительно кивнул. – А уж как порой в бытовых спорах родственники друг друга топорами в хлам крошат – и не спрашивай.

– И как тебе? – Миша обвёл взглядом секционный зал. – Не жалеешь, что судебкой занялся? Ты ж на «Скорой» был на хорошем счету, судя по рассказам.

– На хорошем, да, – Ярослав Эрикович бросил окурок под ноги, раздавил сапогом. – Не смущайся, я потом тут весь пол из шланга проливаю, чистота неописуемая, дома не у всех так. Жалею ли я? – он встал, задумчиво посмотрел в давно не мытое окно. – Я понял на «Скорой», что больше не могу видеть процесс умирания. Настолько не могу, что уже готов находиться по любую его сторону, лишь бы побыстрее. И побыстрее оказалось здесь. Так я выбрал сторону смерти.

– И на кой чёрт мы тогда шесть лет учимся? – пожал плечами Филатов. – По крайней мере, на патологоанатома. Пришёл в институт, а тебя на входе спрашивают: «Ты за жизнь или за смерть?». Если жизнь – вот тебе шесть лет, а если смерть, то и за полгодика научишься. Лечить-то уже не надо. Сторона выбрана.

– А как мне узнать, что я именно этого хочу? – пристально посмотрел на него Ярик. – Как распробовать? Вот и учился я – всему, что давали. Понемножечку тому, понемножечку этому. Все книги прочитал. А потом на «Скорую». А следом в морг. И тут уже – бац! – срослось.

– А на первом курсе, когда трупы в ваннах на анатомии плавали – ничего не ёкнуло? Ведь уже тогда можно было понять, что эти зелёные человечки без кожи тебе ближе.

– А тогда они не были ближе. Тогда они даже пугали временами. Помнишь, дежурные были в группах, которые ходили в хранилище с носилками и приносили то, что было нужно к уроку? Так вот я ни разу не сходил. Вообще не тянуло.

– Как ты сумел? – удивился Миша, вспоминая, как тащили со смехом и матами трупы на металлических носилках, с которых на того, кто внизу, всегда стекала формалиновая жижа, и не помогали даже накинутые сверху простыни.

– Потому что всегда были те, кого не надо было просить или заставлять. Они просто сами вызывались сходить. Это было что-то вроде способа показать, насколько тебе всё равно. Насколько ты крут, насколько равнодушен к страшному, неживому…

Он вдруг задумался, глядя на тело на столе.

– И знаешь, из этих смельчаков никто – ни один! – не стал патологоанатомом, – Ярик в некотором удивлении, словно впервые осознал это, покачал головой. – Как будто их желание работать с трупами там и закончилось. Они постепенно ушли от них в мир живых, перестали играть в детские игры, пугать девочек отрезанными частями тел. Словно получили прививку от смерти – это помогло им в дальнейшем смотреть на неё, не падая в обморок. Но не смогли работать с ней – не получалось. Смерть отторгла их.

Он говорил это, не глядя на Мишу, словно заново переживал свой выбор профессии и вспоминал однокурсников.

– Отторгла, – повторил он. – Отторгла… Но некоторых уже и прибрала, – Ярик повернулся к Филатову, который слушал этот очередной монолог друга, как заворожённый. – Кичигина Славку помнишь? Должен помнить, он на третьем этаже жил, к нам заходил иногда… Разбился месяц назад на мотоцикле. Он из Уссурийска был. Вот здесь лежал, – он показал на стол. – А Пронин Марк? Помнишь? Он ещё за Светкой своей с топором по общаге бегал, когда его «белочка» посетила?

– Про него знаю. Он своим поступком многих удивил…

Марк Пронин из-за несчастной любви к Светке несколько раз пытался покончить жизнь самоубийством. И три месяца назад ему это удалось. Только сделал он это крайне ужасным способом. Марк где-то достал миорелаксанты для наркоза и уколол их себе. А потом умирал в полном сознании от удушья, потому что вся мускулатура – в том числе и дыхательная – была выключена…

– Мне друзья с курса рассказали про него, – объяснил судебный медик. – Жалко парня. Но закономерно всё получилось, не находишь? Странный он был при жизни – так и умер…

Уходил Миша от него совершенно опустошённым, вывернутым наизнанку, с осознанием бессмысленности учёбы в медицинском институте.

…Сейчас тот разговор вспомнился ему неслучайно. Он увидел, что выбор между живыми и мёртвыми, который Ярослав Эрикович сделал на пятом курсе, не был единственным.

– Ладно, – махнул он рукой, обращаясь к Альбине. – Хочешь идти официанткой – иди. Буду тебя встречать и провожать, если понадобится. И с соседями договоримся. Ключи у тебя всё равно есть, тебя уже здесь воспринимают, как мою жену, что в целом не так далеко от истины, – усмехнулся он. – Вот только смотри – лёгкие деньги, весёлая атмосфера и дружный коллектив не очень способствуют учёбе в таком серьёзном вузе, как наш.

– Блин, ты как мой папа сейчас, – улыбнулась девушка, обнимая его и целуя в щеку. – Очень надеюсь, что с учёбой всё получится, мне академы не нужны. Академ вообще стоит брать, только если рожать собираешься, – подмигнула она парню, помня о его словах «ты почти моя жена».

– Я рожать не собираюсь. А тебе, как я понимаю, блузка белая нужна, туфли на каблуке? Что там ещё у них за требования? – перевёл он разговор с детей на бытовые проблемы.

И пока Альбина перечисляла, что требуется для её приёма на работу, он думал, что выбор между живыми и мёртвыми, конечно, сложный, но если заглянуть внутрь и спросить, чего тебе хочется на самом деле, то ответ будет очевидным.

Не были нужны Филатову ни живые, ни мёртвые.

Нужна была музыка. Медицине рядом с ней места практически не оставалось. И от осознания этого ему делалось одновременно и стыдно, и очень жарко и волнительно.

4. 1995 год, весна

Когда Альбина уходила на очередную смену в «Роял парк», Миша шёл в видеосалон «Весёлый гном», который располагался в подвале общаговского блока Б.

Раньше он посещал его чаще, примерно два-три раза в неделю. В семнадцать часов там всегда шло что-нибудь простенькое, чуть ли не детское, иногда мультики, в девятнадцать – боевик, в двадцать один – ужастик, а на двадцать три приходили любители эротики, хотя между эротикой и порнухой граница там была весьма условна.

Что будут показывать сегодня, студенты узнавали из альбомного листа, прилепленного на кнопку к входной двери. Написано было не очень ровно, слегка выдохшимся фломастером, перечислялись все четыре сеанса с указанием фильма и заглавного актёра.

На первых курсах он смотрел здесь «Коммандо», «Рэмбо», обоих «Терминаторов», то есть практически всё, что на тот момент содержало в титрах фамилии Сталлоне и Шварценеггера. Чуть позже подошло время «Чужих» и фильмов с Джеки Чаном и Брюсом Ли. Зависело это не от даты выпуска фильмов, а от того, что привезли сегодня или не успели увезти вчера.

«Молчание ягнят», «Мыс страха» и «Парк Юрского периода» он видел не раз и не два – потому что время от времени они по желанию хозяина салона меняли свой жанр и были то боевиками, то ужастиками. «Основной инстинкт», как и «Запах женщины», попал в разряд эротики, хотя до этого и как боевик с элементами детектива и триллера смотрелся отлично.

Иногда с ним ходил Ярик – он был преданным поклонником восточных единоборств и мог пару раз в месяц взглянуть на «Доспехи Бога» или ещё что-то похожее. Можно было его затащить и на Шварца или Сталлоне, но на ужасы или на самый поздний сеанс – только если Ярослав Эрикович к тому времени был «на кочерге», что с ним случалось крайне редко. Поэтому в основном Филатов спускался в видеосалон в одиночестве, протягивал на входе мордатому крепышу в косухе деньги и присаживался по возможности в первом ряду на дерматиновом диванчике. Точно перед ним оказывался металлический сейф, где хранился видеомагнитофон и кассеты. Наверху стоял обычный японский телевизор – не большой и не маленький, средних размеров, поэтому садиться дальше не имело смысла.

Свет в зале был тусклый, но его хватало на то, чтобы никто не наступал на ноги и нашёл себе стул. Обычно свободных мест не было – студенты заполняли зал в любую погоду и любое время года, за исключением летних месяцев, когда все разъезжались на каникулы, но на это время выручку делали дети из окружающих общагу гостинок. Для них бесконечно крутили «Тома и Джерри» – а им этого вполне хватало.

К девяносто пятому году в общаге начали появляться видеомагнитофоны – у тех, кто позажиточнее, кто не ленился работать, у семейных и преподавателей. Это немного снизило наплыв зрителей, но Миша не покидал их ряды.

Порой он шёл туда, даже не разглядывая афишу на двери – просто наугад, лишь бы провести время. Учиться чертовски не хотелось. Учебники вызывали скуку и зевоту, от конспектов и лекций воротило, писать истории болезни по циклам не было никакого желания. Недавно закончилось госпитальная хирургия, по которой летом надо будет сдавать госэкзамен, начался цикл «Акушерство и гинекология». На него приходилось ездить с пересадками к чёрту на кулички – в третий роддом на Чуркине. Даже если бы Филатов вдруг захотел окунуться в эту специфическую специальность с головой – мотания туда-сюда на троллейбусе и пароме напрочь отбивали всю охоту стать гинекологом…

Сегодня Альбина особенно торопилась – в ресторане намечался закрытый ужин для очень важных гостей, она и две её напарницы по смене были туда ангажированы как самые толковые и грамотные. Она ещё раз перечитала взятую в городской библиотеке книгу о правилах подачи блюд, что-то выписала в блокнотик, на бегу подмигнула и уже через полминуты мыла в секции волосы. Миша поливал ей сначала на всю голову, потом отдельно на чёлку; девушка ругалась, злилась, брызгалась в него пеной, но в итоге, накинув на голову полотенце как чалму, немного посопела, чмокнула его в щёку и пошла в комнату за феном.

Он развёл руками, собрал с полочки шампунь и ещё какие-то флакончики, в которых мало чего понимал, и вернулся следом.

Фен шумел, не давая разговаривать. Парень видел в зеркало, что Аля постоянно шевелила губами, словно повторяя урок. Высушила волосы она быстро, ещё быстрее ловким движением собрала их в хвостик, уложила чёлку и задумчиво произнесла:

– Надо будет как-нибудь каре попробовать. В блондинку перекрашусь и постригусь.

– Зачем? И так хорошо, – не согласился он.

– Ничего ты не понимаешь, – немного рассерженно буркнула она. – Блондинка сейчас – это круто. У нас там такие лампы есть, неоновые, волосы от них сверкают. Правда, сквозь блузку из-за этих ламп лифчик видно, но деваться некуда, такая униформа.

– В смысле видно? Просвечивает, что ли?

– Миша, это не просвечивает, это… Короче, он как будто светящийся становится под блузкой. Там вообще всё, что в одежде белое – сияет. Для неряшливых охранников ужас просто – они в костюмах и у всех перхоть. И представляешь, эта перхоть у них сверкает, как звёзды… Бррр! – она передёрнула плечами. – Мерзость. А глаза у всех жёлтые-жёлтые, если близко подойти к лампе. Вообще кошмар.

– И зачем такое удовольствие?

– Красиво, дурачок, – она приобняла его. – Ну хочешь, я тебя с собой как-нибудь возьму через служебный вход. Покажу. Но могут и выгнать, так что будь готов ко всему.

Он, безусловно, хотел. Но рассматривать всё из-за приоткрытых дверей ему было не очень интересно, а денег на то, чтобы посидеть за столиком в зале, у него пока не было. Он вздохнул и отказался.

Альбина быстро натянула колготки с лайкрой, чёрную короткую юбку, блузку, проверила в зеркале, как выглядит, придирчиво покрутилась и подпрыгнула, чтобы увидеть туфли.

– Как тебе? – посмотрела она на Филатова. Тот молча поднял большой палец.

– Бесит, что на тебя в таком виде сейчас все будут пялиться, – нахмурился он. – И на твой лифчик. И на вообще всё.

– Миша, ну не злись, – улыбнулась девушка. – Это просто работа. Пусть и не самая престижная, но деньги за неё дают приличные. Всё пристойно, никаких рук. Может, иногда лёгкий флирт. Ну не напрягайся ты так!

– Я не напрягаюсь.

– Ревнуешь, что ли?

– И не ревность это…

Он опустил глаза в пол, словно боялся продолжения этих вопросов.

– Ну и ладно, – махнула рукой Аля. – Я на такси. А ты опять в «Весёлого гнома»? Что там сегодня?

– Кто его знает, – он попытался вспомнить афишу и не смог. – Пойду наугад.

– Деньги есть? – вдруг в дверях уточнила Альбина.

– Есть, – скрипнул он зубами. То, что его девушка зарабатывала деньги, да ещё и так много, было ему уже поперёк горла.

Когда она ушла, он сунул руку в карман куртки, висящей в шкафчике, но нащупал там лишь мелочь. Чтобы не нарушать традиции, пришлось вытащить купюры из заначки под подушкой. Филатов берёг эти деньги на кассеты, но сейчас их всё равно не хватило бы, а в видеосалон он должен был пойти. Ему казалось, что соблюдение этого ритуала обладает специфической силой и не даёт ему ощутить никчёмность существования.

К этому времени он всё больше и больше разочаровывался в выборе профессии. Альбина ему в этом помогала, сама того не осознавая. Её жизнь была ярче, насыщеннее, веселее – и приносила ощутимый, видимый результат уже сейчас, а не в плохо угадываемой перспективе. За два месяца работы Аля отлично себя зарекомендовала, прошла короткие курсы, после которых уже дважды подменяла администратора зала и с завистью и надеждой посматривала на бар. Её манили зеркальные огни, красивые бутылки, сверкающие фужеры и загадочный взгляд бармена, занятого бесконечным протиранием бокалов и стойки. Она сама не раз говорила об этом:

– Я когда на нашего Бориса смотрю, понимаю, что у него самая интересная работа в ночном клубе. Он столько всего слышит и знает… – она закатывала глаза к потолку. – Ему по пьяни выбалтывают всякие секреты, жалуются на жизнь, а за то, что он их слушает, ещё и чаевые оставляют…

– Так, может, тебе не на бармена надо учиться, а на психолога? – спросил он, устав слышать возгласы восхищения Борисом.

– Да ну, какой психолог! – возмутилась девушка. – Это скукотища жуткая. В белом халате сидеть за столом и слушать про чьи-то кошмары, про детские страхи, или как кто-то испытал экзисци… экзистици…

– Экзистенциальный кризис, – помог ей Миша.

– Точно, он самый, – благодарно улыбнулась Альбина. – Никто и нигде не бывает настолько искренним, как у стойки бара после пары коктейлей. Психологам о таком только мечтать приходится.

– Откуда ты знаешь? – решил уточнить он. – Сама уже ему исповедовалась? Или он язык за зубами не держит, любит потрещать с официантками?

– Чего это вдруг – исповедовалась? – надула губы Аля. – Один раз всего он меня коктейлем угостил. И всё. Без каких-то там…

– Он тебе коктейль, а ты ему о своей жизни? – всё-таки решил копнуть поглубже Филатов. В нём шевельнулось чувство, похожее на ревность, поэтому остановиться было невозможно.

– Ну… Так… – пожала плечами Альбина, чувствуя, что разговор сворачивает не туда. – Между прочим, он мне тоже немного рассказал… Без имён, так просто… Про то, кто с кем и чего вообще происходит.

– Что? – не понял он и засмеялся. – Кто с кем – что?

Девушка смутилась и шёпотом разъяснила:

– Ну… Кто с кем в клубе спит. Из официантов, из охранников… Блин, это так интересно, оказывается, – добавила она погромче. – Вот он там стоит молча за стойкой, наливает всем, кивает, поддакивает иногда – а все ему выбалтывают, выбалтывают… Про жён, мужей, про деньги, про делишки мутные.

Он так и не понял, что сейчас больше напрягло – то ли рассказы о служебных романах, то ли словосочетание «мутные делишки», которыми обзавёлся чуть ли не каждый второй в его окружении. Все что-то продавали, покупали, били кого-то или получали по морде сами. Фарца, конопля, палёная водка – историй об этом было едва ли не больше, чем конспектов по всем лекциям, вместе взятым. Складывалось впечатление, что для большинства студентов общага – это не место, где они живут в перерывах между учёбой, а секретная перевалочная база, на которой они хранят украденное, перекупленное, наркоту, спирт, оружие, сигареты и время от времени отмечают удачные сделки.

Те же, кто хотел реально учиться, старались всё-таки снимать квартиры. Миша в общаге знал очень мало хорошо успевающих студентов.

Филатов спустился в видеосалон, вошёл, слегка наклонив голову, в низкую дверь, протянул деньги бессменному хозяину и сел во втором ряду – его обычное место в первом заняли трое парней, громко хрустевших чипсами. Сейчас было время сеанса ужастиков, но он не обратил внимания на то, что было написано в расписании, и был готов к любому сюрпризу.

В зале уже было человек десять. Хозяин посмотрел на часы, потом на пустые места и спросил:

– Есть пожелания?

Кто-то крикнул:

– А что у тебя есть самое страшное?

– Самое страшное, – немного подумав, ответил он, – это «Восставший из ада», часть вторая.

Миша немного скривился, потому что видел этот фильм около месяца назад, но деньги уже были отданы, да и ничего против не имел – мистика, потусторонние силы, нацисты с гвоздями в башке…

Хозяин вставил кассету, включил, дождался начала титров и присел у двери. Филатов откинулся на диванчике, вытянул ноги и собрался смотреть кино, как вдруг внутрь заглянул человек.

Со шрамом на правой щеке.

Миша вжался в сиденье.

«А чего ты боишься-то? – спросил он сам себя. – О тебе вообще речи не было. Бил их Пышкин, приставали они к Альбине. Забей, ты для него никто».

Тем временем Тарас Налимов вошёл, встал рядом с хозяином салона, поздоровался с ним за руку, несколько секунд изучал происходящее на экране, а потом присел на угол диванчика, поставив рядом барсетку из рыжей кожи. Они о чём-то заговорили – Филатов их не слышал, но и диалоги из фильма его тоже перестали интересовать. Он вертелся на своём месте, нервничал. Ему постоянно казалось, что к нему проявят интерес, хотя никаких поводов для этого не было.

Но больше всего он удивился и даже испугался, когда через пару минут в видеосалон вошёл Вова Пышкин. Миша едва не закричал с места: «Вова, беги!» – но в следующее мгновение увидел, как Пышкин тоже поприветствовал хозяина и присел рядом с Тарасом. Все вместе они были похожи на трёх давних приятелей, между которыми нет и не может быть никаких трений. Они даже выглядели как братья-близнецы – кожаные крутки, спортивные штаны, белые кроссовки. Налим вертел на пальце брелок с ключами от машины и время от времени сплёвывал под ноги.

Спустя пару минут неслышного разговора хозяин салона достал из внутреннего кармана куртки пачку денег. Зажав её двумя руками, быстро пересчитал, смахивая купюры по очереди большими пальцами. Филатов видел такой способ у продавцов на рынке и всегда удивлялся этому умению.

Деньги перекочевали к Тарасу, который кивнул и спрятал их в барсетку. Пышкин тем временем полностью переключился на фильм. Соседи с чипсами очень сильно мешали ему, и Вова, наклонившись к ним, что-то шепнул ближнему. Тот вначале дерзко посмотрел на Пышкина, но потом перевёл взгляд на Тараса и убрал пакет, поставив его рядом на диванчик.

В этот момент Вова увидел Филатова и радостно заулыбался. Мише не оставалось ничего, как кивнуть ему в ответ – сделать вид, что не узнал, было бы крайне глупо.

Пышкин подошёл к нему и сел рядом.

– Вот уж не ожидал тебя здесь встретить, – шепнул он. – Ты чего молчишь?

– Когда в последний раз я тебя видел, ты этого чувака пистолетом по затылку приложил, – сквозь зубы ответил Филатов. – Так что мне непонятно, как так…

– А вот так, – развёл руками Вова. – Всякое в жизни бывает. Я, если честно, поначалу тоже боялся, что встряну с ними где-нибудь в коридоре общаги или на улице – и мне точно пулю в лоб. Вся моя подготовка десантная вообще не пригодится, если они трезвые будут и при оружии.

– Я тоже боялся, – согласился Миша. – Хотя меня они вообще вряд ли запомнили.

Происходящее на экране его уже мало интересовало.

– Да к тебе и не было претензий.

– А они тебе вот так взяли и сказали?

– Да. Вот так взяли и сказали.

Филатов не нашёлся что ответить, лишь вопросительно посмотрел на Пышкина.

– Я просто подумал – ну ведь я могу им пригодиться? – он ожидал одобрения хода своих мыслей. – Нет, понятно, что я дел наделал тогда, но я защищался… И я напрямую к Хорошилову двинул, Тарас с Германом ведь под ним ходят.

Хорошилов, хозяин стоянки под общагой, спортсмен и по случайному совпадению студент мединститута, жил на восьмом этаже в двух комнатах сразу – найти его не составляло труда.

– Пришёл и с порога выдал – хочу у тебя работать, – он наклонился и говорил почти в самое ухо. – В десанте служил. Навыки специальные имеются. Отжимаюсь, подтягиваюсь, стометровка, все дела… Никакой работы не гнушаюсь, суть работы без слов понимаю…

– И что, взял?

– Не так чтобы сразу. Поговорили мы с ним в коридоре, на балконе постояли. Короче, пригласил через день зайти. Наверное, поспрашивал за меня у кого-то. Я прихожу – а там Тарас. Ждал меня, сто процентов. Хорошилов обо мне ему рассказал, и мои слова о десантной подготовке что-то ему напомнили. Дверь открыл, хвать меня за шею и в коридоре к стенке прижал, а Хорошилов рядом стоит.

– И как ты с этим разобрался?

Вова усмехнулся, машинально погладил шею, словно она до сих пор болела.

– Извинился, объяснил, что не со зла. Что защищался, что навыки десантные раньше моих мозгов сработали. Тем более, пистолет я не украл… Чувствую, что ещё чуть-чуть – и придётся снова Тараса на пол укладывать, потому что в глазах темнеть стало. И тут Хорошилов говорит ему: «Отпусти парня. Сам виноват, Тарас, вечно пьяный в общаге приключения ищешь». Налимов, конечно, не очень согласен был с этим – он и сейчас ещё злится. И я его пока что за спиной не оставляю, стараюсь в поле зрения держать. Но в целом – общий язык нашли.

Филатов перевёл взгляд на братка, потом на Вову.

– Короче, ты теперь… с этими, – он еле заметно указал пальцем на диванчик у двери, разговоры на котором уже были закончены. Налим, похоже, был неподдельно увлечён фильмом, а хозяин видеосалона видел ужастик далеко не в первый раз, поэтому периодически посматривал на часы и откровенно зевал.

– Ну да, – согласился Пышкин. – Я, кстати, насчёт дискотек в переходе поговорил с Хорошиловым.

– Ему они нафига? – удивился Миша. – Стоянки, что ли, мало?

– Ему лично – точно не нужны, – улыбнулся Вова. – Но он на комендантшу влияние имеет. Так что если ты готов их крутить и дальше – то зелёный тебе свет. Мне сейчас вообще некогда, – он сделал очень загадочное лицо. – Я дубликат ключа от комнаты сделаю, чтобы ты колонку выкатывал. Центр тоже можешь брать, ну а с музыкой разберёшься.

– А взамен?

– Что взамен?

– В книге про это чётко говорится: «А взамен ты окажешь мне услугу, когда она понадобится».

– В какой книге?

– «Крёстный отец».

– Точно. Было там такое… Но я тебе так скажу – здесь, во Владивостоке, даже в нашей отдельно взятой общаге многое покруче, чем в «Крёстном отце», заверчено. А насчёт услуги… Я думаю, это не просто услуга может быть, а возможность денег заработать. Братва порой собирается в кафешках маленьких неподалёку, так им никто лишний там не нужен, а музыку хочется. Если готов – поработай у них, посиди за аппаратом. Это, конечно, не дискотека, у них там Аллегрова с Шуфутинским в чести. Так что я им о тебе сказал.

– Что? – вздрогнул Филатов и машинально сел ровно, поджав ноги под диван.

– Да ты не дёргайся, – успокоил приятеля Пышкин. – Объяснил, что есть в общаге человек, который в этом деле шарит и всегда готов помочь. Что дискотеки в переходе я ему, так сказать, завещаю. Ну и на тебя можно положиться, если что.

– Вот спасибо, – моментально вспотел Миша и смахнул пот со лба. – Ну кто тебя просил?

– А если они твою Альбину в общаге встретят? Ей от них как отбиваться? Добрым словом? А теперь сможешь прийти к парням и сказать, что она твоя девушка. Ведь ты – если по большому счёту смотреть – теперь с Хорошиловым связан. Через десятые руки, но всё-таки. Так что сразу в штыки не принимай, подумай.

– Это предложение, от которого я не смогу отказаться? – безо всякой надежды в голосе спросил он. Вова кивнул. – Понятно…

Внезапно экран телевизора заслонила большая фигура. Рядом с ними стоял Тарас. Несмотря на то, что лицо его оказалось в тени, шрам через щёку багровел и казался зловещим.

– Готов ехать? – спросил Налимов у Вовы.

– Давно, – ответил тот, вставая. – Опять в «Роял парк»?

– Может, и нет, – недоверчиво глядя на Мишу, буркнул Налим, словно не хотел, чтобы незнакомый человек знал о его планах.

– Это друг мой, – успокоил его Пышкин. – Напарник по дискотекам, помнишь, я рассказывал?

Налимов молча рассматривал Филатова, пульс которого вырос до заоблачных цифр, а биение сердца было слышно где-то в ушах.

– Тарас, – протянул он руку, решив, что никакой опасности студент не представляет.

– Михаил, – ответил тот, вставая и пожимая в ответ руку, напоминающую тиски. Ладонь хотелось сразу вытащить, но хватка была крепкой, а сам Тарас не торопился прощаться. Наконец, он покончил с рукопожатием и показал Вове на дверь.

– Пора уже. Там сегодня разговор важный будет через час, а я хочу пожрать ещё успеть.

Пышкиным это было воспринято как руководство к действию. Вова направился к выходу, а Налимов задержался, продолжая смотреть на Филатова, словно запоминал его, кивнул несколько раз своим мыслям и направился следом.

«В „Роял парк“ поехали», – отметил Миша. Мысль, что Альбина будет обслуживать столик, за котором окажется её обидчик, испугала его. Он окончательно потерял интерес к фильму и вышел через пару минут на улицу.

Уже стемнело. По проспекту в обе стороны мчались машины, огибая на кольце Инструментального завода гигантский Орден Победы, утыканный по периметру лампочками. Машины Налима рядом с общагой уже не было.

– Надеюсь, что Пышкин вступится, если будет надо, – тихо сказал он сам себе, прислонившись к стене. Он уже понял, что единственным способом защитить Альбину будет только его знакомство с парнями Хорошилова. Так что придётся принять их предложение, чтобы вот так с ослабевшими ногами не стоять и не переживать за свою девушку с пульсом под сто двадцать и трясущимися ногами.

Он вздохнул, хлопнул с досады ладонью по кирпичной стене и пошёл в комнату.

5

Утром он проснулся чуть раньше будильника и с удивлением понял, что Альбина не пришла ночевать. Или пришла так тихо, что он не заметил, а потом ушла?

Он даже прикоснулся на всякий случай к её подушке – она была холодной. Может, пришла под утро, взяла что-то из вещей – и сразу на учёбу? В такое не очень верилось, особенно учитывая, как она обычно спала после смены – чуть ли не до вечера. Выгнать её на учёбу в таком сонном состоянии могла только сверхзадача типа госэкзамена, но ничего подобного на горизонте пока не предвиделось.

Он сел на кровати, отодвинув штору. Кофта девушки висела на спинке стула, стопка учебников лежала на углу стола. Миша опустил взгляд, увидел краешек розового тапочка, торчащий из-под кровати, услышал сбоку храп Кутеева, которому, как всегда, некуда было спешить, и тихо откашлялся, словно пытался осознать реальность происходящего.

Встав, он сдёрнул своё полотенце с верёвочки, закинул его на шею и в одних трусах направился к умывальнику в секции.

Открыв дверь, он сразу увидел, как на пол упала записка, вставленная в дверную щель. Филатов поднял её и развернул.

«Миша, мне надо уехать домой. Пока не знаю, сколько там пробуду. За вещами, если понадобится, Марьяна придёт, передашь ей», – прочитал он. Марьяна была соседкой Али по её комнате и по совместительству – землячкой. Они обе были из Черниговки, их отцы служили в одной вертолётной части. Близкими подругами они не стали, но вещи передать через неё было несложно.

– Ты в академ, что ли, хочешь? – спросил он у записки. – И так гуляешь день через день… «Мне надо уехать домой». Что случилось-то?

Сунуть листок ему было некуда – к трусам карманов пока не придумали, – поэтому Филатов положил его на полочку перед зеркалом рядом с мыльницей, открыл кран и с наслаждением умылся холодной водой. На учёбу идти не хотелось – он вроде и выспался, но послание Альбины его озадачило и даже расстроило.

Вытерев лицо, он рассмотрел себя в зеркале. Растрёпанный, но бодрый, с загаром ровно до шеи, худоватый – в общаге не растолстеешь, небритый. Мышцы – так себе, пресс отнюдь не выдающийся. Семейные трусы мужественности не добавляли.

– Чего она во мне нашла? – удивлённо спросил Миша у своего отражения. Он, конечно, понимал, что этот вопрос хотя бы раз в жизни задаёт себе каждый мужчина – но сегодня это было как никогда актуально. Он внезапно осознал, что у него есть к Але чувства, в которых он до сегодняшнего дня даже и не пытался признаваться или разбираться – зачем это делать, если женщина с тобой и так уже живёт?

– Было бы неплохо найти её телефон, – произнёс он вслух. – Наверное, у Марьяны есть. Если Аля уехала утром, то часов через пять уже будет дома, вечерком можно смотаться на Лазо. Или на вокзал.

Телефон-межгород был и внизу, в фойе, но в последнее время он чаще давал сбои – разъединял почти сразу после услышанного «Алё!», за что и получал, соответственно, с размаху в металлическое брюхо, что не добавляло ему здоровья. Поэтому для надёжности все мотались на почту – или на Лазо, или на большую почту у железнодорожного вокзала.

Когда решение было принято, он направился обратно в комнату и у самой двери на полу увидел тёмные круглые пятна, на которые не обратил внимания, читая записку.

Филатов присел и медленно протянул палец к одному из них. Он уже не сомневался, что это кровь, но всё равно едва не прикоснулся. Вспомнив, что в общаге в крови может содержаться всё что угодно, от гепатитов до ВИЧ, он встал и тапочком слегка мазнул по пятну.

Снова наклонился, посмотрел по сторонам и даже вышел в коридор – на линолеуме были ещё два пятна поменьше, которые очень легко удалось стереть подошвой.

Кто-то ночью зашёл в их секцию и накапал крови на пол.

Миша подумал, что это мог быть кто угодно – любой из соседей по секции где-то подрался или порезался. Или у кого-то пошла носом кровь. Или студенты, подобные Кутееву, в известном неадекватном состоянии могли набрать в шприц крови из вены и брызгаться ею безо всякой цели, просто ради эксперимента. Ему даже захотелось пойти и спросить у Серёги, знает ли тот о происхождении капель на полу, но тот сам внезапно открыл дверь и едва не врезался в Филатова.

– Опа! – отшатнулся он, поправляя очки в тонкой серебристой оправе. – И что мы тут?..

Миша молча показал на капли крови. Кутеев присмотрелся к ним, взглянул на соседскую дверь, словно ожидая увидеть в ней пулевые отверстия, которые всё бы объяснили, вздохнул и глубокомысленно изрёк:

– Кому-то в дыню дали.

Потом он пощупал лицо и быстро прошёл к зеркалу:

– Кому-то, но точно не мне, – развёл он руками. – А я уж подумал… Нет, не может быть, вчера всё прилично было.

Действительно, вчера он пришёл хоть и изрядно подшофе, но целым и невредимым.

– Всякое бывает, забей, – попытался успокоить он соседа. – Если кому-то в общаге дают в морду – главное, чтобы не тебе. Остальное можно пережить.

Он плеснул на лицо холодной воды из-под крана, потом набрал полную пригоршню и жадно выпил её:

– В алкоголизме замечен не был, но пил по утрам холодную воду. У нас пива, случайно, не осталось?

– У нас случайно и не было, – на занятия идти расхотелось окончательно, но цикл госпитальной хирургии пропускать было категорически противопоказано, потому что завкафедрой Рольщиков мог за такое и не благословить на субординатуру в краевой больнице. А шансы на неё пока что у Филатова были.

Посмотрев ещё раз на кровь, Миша вернулся в комнату. Быстро оделся, взял сумку с халатом и сменкой, кинул туда на всякий случай учебник и помчался вниз. По пути он заглянул в комнату Альбины, но там уже было закрыто – её соседки были гораздо исполнительнее, занятий не пропускали и уходили вовремя. Он пару раз стукнул в дверь, прислушался к тишине за ней в надежде услышать шаги, потом на выходе из секции споткнулся о кошку, которая шла по своим делам, и побежал дальше.

В больнице до них никому сегодня не было дела. Преподаватель, которого Филатов даже не знал ни по имени, ни в лицо, почему-то не пришёл. Группа сидела в маленькой комнатушке, увешанной плакатами с этапами разных операций на желудке. Кто-то дремал, привалившись к стене или уронив голову на стол, кто-то безынициативно листал учебник, кто-то смотрел в окно. Он достал из сумки откушенную половинку «Сникерса», задумчиво принялся его жевать, уже через минуту пожалев об этом в отсутствие горячего чая.

– Ты чего такой замученный? – тихо спросила Беркут, подвинувшись к нему. – С Алькой поругался, что ли?

Он прекратил на секунду работать челюстями посмотрел на Наташу, пожал плечами. «Сникерс» не давал ему нормально ответить.

– Помиришься, – обнадёжила Беркут. – Я со своим уже тыщу раз разводилась. И ничего, как видишь, – она продемонстрировала кольцо на безымянном пальце правой руки. – А когда вы с Пышкиным будете дискотеки крутить? Скука смертная в общаге вечерами. Хоть раз в неделю музыку послушать.

Он пожал плечами, вспомнив разговор с Вовой. Проглотив шоколадку, ответил:

– Да вроде никто препятствий не чинит. Можно хоть на этой неделе начать. До этого с комендантшей тёрки были.

– А теперь нет?

– А теперь – нет. Слушай, вот чего мы здесь сидим? Никому не нужны. Время только тратим.

– Ты опаздываешь куда-то? – улыбнулась Наташа.

– Нашёл бы, куда сходить, – помня о необходимости позвонить Альбине, хмуро ответил он. Поняв, что для этого придётся сначала вернуться в общагу за номером телефона, и только потом уже ехать звонить, он разозлился ещё больше.

– Я сейчас встану и уйду, – шепнул он. – Уже полтора часа к нам никто не приходит. Похоже, мы сами себя здесь добровольно держим. Честные дофига.

– Поверь, как только уйдёшь – через минуту препод придёт по закону подлости. У тебя сколько уже пропусков?

– Два.

– Третий так сильно нужен?

Филатов покачал головой. Беркут говорила очевидные вещи. Так бывало нередко, особенно в больницах – преподаватели пропадали то в операционных, то на консилиумах, то уезжали в институт на конференции или совещания, по большей части не ставя студентов в известность.

Миша наугад открыл учебник «Хирургических болезней».

– «Повреждения пищевода», – тихо прочитал он название главы. – «Повреждения пищевода разделяют на закрытые, которые наносятся со стороны слизистой оболочки, и открытые, которые наносятся снаружи при проникающих ранениях шеи и грудной клетки…»

Он лениво полистал вперёд на несколько страниц, немного задержался на инородных телах, которые могут попасть в пищевод, потом чуть внимательнее просмотрел раздел химических ожогов.

– Что только люди не пьют, – удивился он перечисленным в тексте веществам. – Уксус, нашатырь, каустическая сода… Неужели нет другого способа с собой покончить? Чтобы быстро, раз и навсегда? «У отдельных больных рубцовые сужения пищевода могут возникать даже по прошествии 10—20 лет с момента ожога». Кошмар. Наташка, ты бы так смогла?

– Чего? – не поняла Беркут.

– Уксусом отравиться. И потом всю жизнь с дыркой в животе жить, потому что рубцы.

– Где ты это нашёл? – удивлённо посмотрела Наташа на открытые страницы учебника. – Мы ещё не проходили.

– Да я так, из любопытства. Знал бы, книжку захватил. Я помню, на четвёртом курсе купил «Армагеддон» Стивена Кинга. Двухтомник. А у нас цикл был по нейрохирургии. Так я сел под самую кафедру и читал. Оторваться нельзя было… А когда препод зачёты всем ставил, я ему из-за кафедры протянул зачётку – он даже испугался. Думал, там нет никого. А я обнаглел, представляешь, протягиваю, а сам в книгу смотрю. Он подписал, я краем глаза проверил, что в нужной строчке – и в коридоре сел и главу до конца добил. Да, сейчас бы такое чтиво не помешало.

Он снова заглянул в учебник:

– Вот этот термин мне нравится – «Период мнимого благополучия». Звучит шикарно.

– Я помню такое при гангренозном аппендиците, – наморщив лоб, прокомментировала Беркут. – Когда болеть перестаёт, и все думают, что прошло. А это просто нервы в отростке умерли.

– Точно. И при ушибе мозга бывает. Сначала больно, а потом вроде ничего, нормально несколько часов. Человек домой приходит – и вдруг то ли засыпать начинает, то ли сознание теряет… И всё, можно попрощаться.

– А чего ты вдруг этот термин решил обсудить? – девушка взяла ещё один стул, поставила перед собой и вытянула на него ноги.

– Да потому что ощущение такое, что я постоянно в этом периоде живу. Кажется, что всё хорошо, а на самом деле что-то надвигается…

– Сессия, – улыбнулась Наташа. – Я тоже на нервах. Смотришь в зачётку – вроде всё успеваешь. А как госэкзамены представишь, особенно вот по этой фигне, – она ткнула пальцем в учебник перед Филатовым, – так сразу настроение портится.

Она вздохнула, красиво потянулась (она всё делала красиво и знала это), нехотя одёрнула белый халат, из-под которого показались стройные ноги – и в этот момент вошёл Роля. Он же Михаил Михайлович Рольщиков, профессор, доктор медицинских наук, заведующий кафедрой госпитальной хирургии и прочая, и прочая…

Невысокого роста, всегда в костюме и галстуке, полноватый, с умеренной одышкой – он сам преподавал студентам нечасто, но временами заходил и проверял, что и где творится на его кафедре.

Беркут мгновенно скинула ноги со стула и села как ни в чём не бывало, машинально подвинув к себе раскрытый учебник Филатова. Миша скомкал упаковку от «Сникерса» в руке и встал, приветствуя педагога. Вся остальная группа тоже нехотя поднялась – визит завкафедрой ничего хорошего не сулил.

– Почему сидим? – спросил Рольщиков. – Отсутствие преподавателя не даёт вам морального права устраняться от учебного процесса.

– Мы читаем, – решил оправдать всю группу Резников.

– Что? – Роля шагнул к столу и протянул руку к раскрытому учебнику. – Повреждения пищевода? Зачем? Лучше бы болезнь Крона почитали. Интересная штука, скажу я вам. Не «Фауст» Гёте, конечно, но тоже ничего. И поверьте, каждый из вас её в жизни хотя бы раз встретит.

Филатов хотел спросить профессора насчёт такого выбора, но предпочёл промолчать.

– Если вам делать нечего – напроситесь в операционную. Никто никогда не откажет. Маска, колпак, сменка – и вперёд на лифт. Сегодня много интересного.

Никто из группы не кинулся к дверям. Михаил Михайлович обвёл всех разочарованным взглядом и добавил:

– Хоть бы вас всех понос прихватил, что ли, быстро бы забегали. Жду в оперблоке. Там и пересчитаю всех, кто добрался.

Он постоял несколько секунд, успокаивая одышку, вышел и хлопнул дверью.

– Чего это ему болезнь Крона в голову пришла? – спросила Аня Порошина, с сожалением доставая из сумки маску.

– У него диссертация по ней, – пояснил Резников. – Я от отца слышал. То есть не по ней конкретно, а по паразитам кишечным, которые могут её вызвать. Короче, я сам не сильно в курсе.

Они заехали на лифте на верхний этаж, где располагался оперблок. Натянули бахилы, надели маски и шапочки, зашли за линию, нарисованную на полу. Беркут с девчонками решительно направилась к дверям, ведущим в операционные, а Миша нашёл небольшую раздевалку с несколькими стульями, гинекологическим креслом у окна и стойкой с капельницей. Остатки жёлтой жидкости напоминали Гемодез. Так и оказалось.

Он опустился на стул у окна и посмотрел на этот натюрморт, мысленно сразу дорисовав хирурга вроде Серёги Кутеева, который пришёл на работу с жуткого похмелья и решил поправить здоровье, а ничего удобнее гинекологического кресла не нашлось. Возможно, его даже выкатили для этой цели из операционной. И вот хирург лежит на нём, закинув ноги, словно женщина на профосмотре, и медленно приходит в чувство с каждой каплей Гемодеза…

Проснулся он, когда Резников начал тормошить его за плечо. Оказалось, что от размышлений о способах снятия похмелья он задремал, свесив голову на грудь.

– Чёрт побери, – Миша с неприязнью вытер подбородок, – сам не заметил, как слюней напускал. Чего там, можно идти?

– Я думаю, если мы свалим, никто не заметит, – предложил Коля. – Там полгруппы смотрит на резекцию желудка, а остальные пошли буфет искать. Ты что думаешь – куда двинем?

– Я в общагу, – однозначно ответил Филатов. – Есть дела срочные.

Он сразу всё вспомнил – и записку, и капли крови, и про то, что нужно позвонить Альбине. До общаги он почти бежал, надеясь, что соседки Али уже дома.

Открыла дверь сама Марьяна – в махровом халате с коричневыми следами от утюга на животе и в полотенце-чалме, намотанном на мокрые волосы. Миша ещё не успел отдышаться и разглядывал её, не зная, с чего начать.

– Привет, – Марьяна отошла, пропуская парня в комнату. – Здесь стой, там Леська переодевается.

Он послушно остановился, сделал пару глубоких вдохов и спросил:

– А что с Альбиной случилось? Она говорила, почему уезжает?

Марьяна пожала плечами и поправила полотенце:

– Да что-то с родителями. С мамой, кажется. Рано утром заявилась, схватила сумку и пулей на автовокзал.

– И больше ничего?

– Да мы вообще спали ещё.

«С мамой? Утром? И просто умчалась?»

– А откуда она могла узнать про маму? Письмо, что ли, получила, или телеграмму? Ночью?

Он вспомнил, что на работу она уходила довольная, никаких мрачных мыслей у неё не было. Вряд ли она смогла бы утаить от него проблемы с родителями и наверняка обсудила бы поездку домой. И даже, наверное, захотела бы её согласовать с графиком работы в ресторане (Филатов вдруг понял, что вообще не думает о расписании её учёбы).

– Не знаю, – подумав пару секунд, ответила Марьяна. – Вот честно, Миша, вообще пофиг, как кто решения принимает. Она попросила кое-что у тебя из комнаты забрать. Я чуть позже поднимусь к тебе. Ты дома будешь?

– Я хотел ей позвонить, – он отрицательно покачал головой. – У тебя есть её номер домашний?

– Да где-то есть, – нехотя сказала Марьяна. – Леся, дай мою сумку синюю! – крикнула она за спину. – Я вроде помню, но лучше проверю.

Из-за шкафа показалась рука с сумкой. Девушка достала толстую записную книжку, просмотрела её, потом черканула несколько цифр на листочке.

– Маму, если что, зовут Елизавета Сергеевна, – дописала она ниже телефонного номера имя. – Отец – дядя Женя, никогда его по отчеству не звала.

– Ну я тогда сбегаю позвонить. А ты за вещами заходи часа через два. Думаю, успею.

Троллейбус, как ему показалось, ехал крайне медленно. Он сжимал бумажку с номером и мысленно подгонял водителя, но это не особо помогало. Наконец, он выскочил на нужной остановке и, недолго думая, широкими шагами пошёл в сторону переговорного пункта.

В кабинке он набрал номер и приготовился услышать голос Альбины, как в трубке раздалось суровое мужское «Алё».

«Лучше бы мама, хотя бы отчество есть, – успел подумать он».

– Здравствуйте, меня зовут Миша Филатов, я учусь с Альбиной, – затараторил он в телефон. – А вы, наверное, дядя Женя?

– Какой я тебе дядя, – с хрипотцой ответили ему. – Племянничек…

– Я, к сожалению, не знаю, как вас зовут, Евгений… – он ждал, что ему подскажут отчество, но быстро понял, что надо продолжать так, как есть. – Позовите, пожалуйста, Альбину. Я знаю, что она домой уехала.

– Значит, так, Миша Филатов, – после небольшой паузы чеканным голосом ответил ему дядя Женя. – Нечего тебе с Алькой обсуждать. И не звони сюда. Будет надо, мы тебя сами найдём.

– Как не звонить? – не понял он. – Почему?

– Я сказал – не звони, – повторил отец Альбины. – Оставь и нас, и ребёнка в покое.

Филатов хотел возразить, но короткие гудки его остановили. Он медленно опустил руку, посмотрел в динамик, словно мог что-то там увидеть, повесил трубку и вышел в просторный холл.

Пойти на улицу сразу он не смог, присел на маленький дерматиновый диванчик, точь-в-точь как у них в видеосалоне, только новый, без царапин, заломов и прилепленной жвачки.

– Да что там такого случилось? – спросил он, уставившись в пол. – Она сбежала. Звонить нельзя. Поговорить с ней не дают. Что за чертовщина…

Он встал и, направляясь к выходу, продолжал задавать сам себе вопросы. Две бабушки у окна для получения посылок проводили его любопытными взглядами.

– Может, она беременная? Может такое быть? Может. Помчалась к маме аборт делать.

От этих мыслей ему стало не по себе – он понятия не имел, что и как делать, если это правда. Жениться, просить рожать? Или сделать вид, что ничего не произошло, дождаться аборта?

Но ему не давал покоя один факт, который Миша отгонял от себя, словно его и не было.

Капли крови у двери.

Он всё больше и больше верил в то, что кровь была – Альбины.

– Но откуда? Руку порезала? Ножом ударили? Из носа полилась из-за повышенного давления? – он шёл и не замечал, что говорит вслух. – Должен кто-то знать, что произошло!

И тогда он, наконец, разрешил себе вспомнить вчерашнюю беседу с Пышкиным, которую всеми силами старался забыть, и резко остановился. В спину ему едва не воткнулась шедшая за ним женщина с двумя хозяйственными сумками, негромко возмутилась, обошла его и быстро стала удаляться.

«Опять в «Роял парк?» – спросил вчера Вова. А Налимов ему ответил: «Там разговор важный будет, а я хочу пожрать успеть».

– Ты не мог никак её предупредить, – сказал Миша, понимая, что на самом деле мог. Надо было поехать туда и дать Альбине знать, что Тарас будет в ресторане.

Стоило признать, что вчера он был очень напуган разговором с парнями. Правда, Вова его немного успокоил, что теперь девушка будет в безопасности – наверное, именно поэтому Филатов даже и не пытался ничего сделать и не вспоминал этот факт, будто его и не было. Но, похоже, что-то вчера произошло, и никто не помог…

От мыслей, что могло произойти с Альбиной, он покрылся липким потом. Пальцы задрожали, сердце прыгнуло вверх.

– Лучше бы залетела, – скрипнул он зубами.

Ему нужно было срочно поговорить с Пышкиным.

6

Вова предпочёл сделать вид, что ничего не знает.

– Меня в машину отправили через минут двадцать. Дали понять, что не всё, что здесь говорят, нужно слушать. Там важный чувак пришёл, с «болтами» на пальцах, руки синие от наколок. Тарас мне шепнул – и я свалил.

– Ты Альбину видел?

Пышкин отрицательно покачал головой, и Филатов понял, что он врёт.

– Ну видел, – признался он через несколько секунд, не выдержав Мишиного взгляда. – Издалека. Бегала там с подносами. К нам не подходила.

– Точно?

– Пока я там был – точно, – Вова разозлился, что его поймали на обмане. – А что потом было – не в теме. Мне Тарас ничего не рассказывал. Откуда такой интерес?

Филатов рассказал о внезапном отъезде девушки, её записке и каплях крови перед дверью, а потом добавил, как с ним поговорил по телефону отец Альбины.

Они помолчали немного, а потом приятель спросил:

– То есть ты думаешь, что она уехала, потому что Тарас… И что кровь там…

– Я думал, что она залетела! – почти крикнул Миша. – К маме рванула на аборт. И если к этому прицепить то, как со мной отец поговорил, то можно и так решить. Но… Но. Как нам на пропедевтике говорили? «От простого – к сложному».

– Думаешь, по морде от Тараса получить – это простой вариант? – поднял от удивления брови Пышкин. – А если вот залетела – то какие сложности с этим? Вы сколько вместе живете?

– Несколько месяцев.

– Вы ж не просто дружите, – попытался намекнуть Вова, но Филатов вдруг почувствовал, что его сейчас специально уводят на собственную версию за неимением лучшей.

– У меня по гинекологии зачёт, – прищурившись, посмотрел на он на приятеля. – И физиологию нормальную я тоже вроде учил. Я сейчас в голове все дни пересчитал – не сходится. Хотя, конечно…

– Тогда не знаю, – отмахнулся Пышкин и взял чашку. Они сидели в его комнате, пили чай, Вова всё время поглядывал на часы и в сторону входной двери.

– Ждёшь кого-то?

– Я как с парнями стал работать, всё время кого-то жду, – поставил чашку на стол Вова, покрутил её пальцем. – Могут ночью прийти. Стрелки и по ночам бывают, – пояснил он. – Я когда с ними иду, а когда, как вчера, в машине сижу. В бардачке, если что – пистолет.

– Газовый? – решил уточнить Миша, не переставая думать об Альбине и следах крови.

– Чего вдруг? Нормальный. «Макаров».

– И ты стрелять будешь, если понадобится?

– Сам ответил – если понадобится, – Вова встал, подошёл к полке, на которой стоял музыкальный центр, включил радио. Заиграли Pet Shop Boys с их чертовски популярной песней «Go West». – Мне постоянно кажется, что они эту хитяру с нашего гимна содрали. Есть в ней что-то очень похожее…

Он постоял, послушал, кивнул сам себе, одобряя ход мыслей, потом повернулся и сказал:

– Ну уехала – и хрен с ней, Миха. Займись музыкой, крути дискотеки, знакомься с другими девчонками. Чего ты на одной застрял? И покруче твоей Альбины есть.

– Может, и есть, да только вот так карты легли. Другая не нужна.

– А ты пробовал? – засмеялся Вова. – Если хочешь, с такими познакомлю – на раз Альку забудешь.

– Я представляю, с кем ты познакомить можешь. У меня на таких денег не хватит.

Приятель вздохнул, соглашаясь, вернулся за стол. Песня сменилась рекламой, потом бормотанием диджея.

– Ты, конечно, можешь впрямую спросить, – задумчиво произнёс он через минуту. – У Налимова. Правда, есть несколько вариантов… Могут и послать. А могут и…

– Могут? Ты договаривай! – напрягся Миша, громко сопя носом. Ему постоянно казалось, будто Пышкин что-то умалчивает.

– Ты это… Аккуратнее. Ты ж меня знаешь, я тебя завалю одной левой. Тем более, что я тут вообще не при делах.

– То есть кто-то при делах? Лучше расскажи.

– А то что? – дерзко наклонившись вперёд, уточнил Вова. – Даже не пытайся. Ничего я не знаю. Ничего не было, – он расслабился и откинулся на стуле, демонстративно громко потягивая чай из чашки. – А Тараса увидишь – лучше не спрашивай. Захочет – сам расскажет.

По сути, это и был ответ. Что-то там случилось между его девушкой и Налимовым – из-за чего у Альки шла кровь. Что-то, из-за чего ей пришлось потом сбежать.

– Ты уже всё, что мог, сказал, – тихо промолвил Миша. – Только объясни – почему не вступился там? Ты знал, кто она. Знал, что может случиться. Почему не помог? Или куртку кожаную нацепил – и сразу с совестью расстался?

Он не заметил, как встал из-за стола. Пышкин смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде Филатов увидел, что приятелю стыдно, но он тщательно старается скрыть это за прищуренными веками и еле заметным скрипом зубов.

– А почему ты бабу свою в кабак по ночам отпускаешь? Блузочка, юбочка, каблучки, причёска – ты хоть представляешь, какие там люди жрут, пьют и в казино играют?

Он внезапно оттолкнул стул и встал лицом к лицу с Филатовым.

– Да там даже со шрамом через всё лицо опасно работать! – Пышкин едва ли не касался лба Миши, говоря практически в упор. – Там есть девки, которые вообще без принципов! Попросит дядя за столом – так она с ним поедет, куда скажет. Туда не только за деньгами идут – туда идут, чтобы найти, за кого в этой жизни зацепиться! Ну и за деньгами, конечно, врать не буду, потому что через это и бабки тоже можно хорошие делать…

– Но не все такие! – тоже почти кричал Миша.

– Не все! – оттолкнул его Вова. – Те, кто не согласен – в морду получают! Разговор там короткий! Или в морду, или ещё как – потому что раз пошла туда, то нечего из себя недотрогу строить!.. А если уж совсем несогласная – увольняйся.

Они замолчали, тяжело дыша, словно после короткого, но быстрого забега.

– Ты у себя спроси, – отдышавшись, сказал Пышкин, – почему ты свою девушку в такое место отправил. А когда найдёшь ответ – то решишь, стоит ли Тарасу претензии предъявлять.

Филатов смотрел в глаза приятелю и хотел, чтобы этого разговора никогда не было. Ноги отказали ему – он, схватившись за стул, тяжело упал на него и обхватил голову руками.

На него в одно мгновение снизошло понимание того, что он сделал, согласившись, чтобы Альбина работала в ночном клубе. Ну ладно она не очень понимала, куда идёт – но он ведь мог продумать этот момент! «Весёлых» историй о том, как компании братков буянят в ресторанах, в общаге было предостаточно – правда, студентки, что работали там официантками, рассказывали это со смехом, выдавая за забавные приключения. До него дошло, почему это преподносилось именно так – они были из тех, кто не шёл против системы, а соглашался с ней.

– Но ты знал, что она со мной, – не убирая рук от лица, наконец, промычал он. – И они знали, кто я. Ты же…

– Я помню. Помню. Но я не успел. Просто не успел.

Филатов поднял голову, и Пышкин увидел, что тот плачет.

– Что значит – не успел?

Вова взял свой стул и сел рядом. Ему очень не хотелось рассказывать. Это было видно по тому, как он собирался с мыслями, постоянно отворачиваясь и качая головой. Спустя пару минут борьбы с самим собой он начал:

– Ни в какую машину я не ушёл. Пацана знакомого встретил, служили вместе. Спросил Тараса – тот был не против. Он за армейское братство всегда горой. Я к пацану за стол пересел, мы там выпили немного. Оказалось, я не один такой, кто после десантуры по кабакам и казино ходит – наши умения много кому нужны.

– Ближе к теме, – вытерев глаза и щёки, чуть ли не приказал Миша.

– Я отвлёкся, если так можно сказать. Хотя ведь я туда не Альбину сторожить приехал, если уж по-честному. Пил, ел, музыку слушал – отдыхал, короче. А потом услышал, как Тарас кричит на кого-то…

Он на мгновение задумался, восстанавливая события вчерашнего дня.

– Его вообще всегда слышно громче всех, – Вова глядел в стену. – Всегда поймёшь, что это он. Голос такой… Как труба в оркестре. Мне кажется, если он на бокал заорёт, тот лопнет просто. Как, блин, Паваротти.

Он взял со стола опустевшую чашку, кивнул на неё и пожал плечами.

– Просто в пыль.

– Чего он орал? – не выдержал этого отступления Миша.

– Он заказал коктейль горящий. Заказал, а ему всё не несли и не несли. И он тогда пистолет на стол выложил, встал и как заорёт: «Где, твою мать, мой Бэ-писят два?!» А он сложный очень для бармена, – чуть быстрее заговорил Пышкин, словно в рецептуре коктейля было спасение для него. – Там на дне кофейный ликёр, потом «Бэйлис», а сверху апельсинчик, оранжевый такой, красиво получается, я пробовал. Насчёт вкусно не скажу, но необычно – тебе полосатую рюмку приносят, а она ещё и горит сверху…

– Альбина здесь причём? – скрипя зубами, прервал этот монолог Филатов.

– Бармен долго наливал, а потом начал зажигалкой чиркать, мне видно было. Там что-то не загоралось, а потом он пистолет увидел, и вообще руки затряслись. Зажигалку уронил, хорошо ещё, что не разлил ничего…

Он прищурился, глядя перед собой, чтобы вспомнить всё в мельчайших деталях.

– А Тарас уже перекрылся неплохо так. И опять кричит, и за пистолет хватается. Там двое, которые с ним на стрелку пришли, вроде бы его за руку тянут, а его это только злит. Дружок мой армейский тоже посмотрел и спрашивает: «Нормально всё или надо по-тихому уже валить отсюда?» Пистолет у Тараса в руках не очень всех успокаивал.

Он постучал пальцами по столу, откашлялся.

– Короче, загорелся у него коктейль, он на подносик его поставил и только вышел из-за стойки – как он опять потух. А всем в зале видно, что у него рубашка от пота прилипла к телу. И это не потому, что жарко или устал. Страшно ему было. И тут мимо Альбинка пробегала на кухню… Он её остановил, пустой поднос у неё забрал, а этот отдал. Потом трясущимися руками опять поджёг и показывает – туда неси. А Тарас сел уже. Ну, как сел – упал, скорее. И она, наверное, не сразу поняла, для кого коктейль. А когда подошла…

– Что? – Миша был вынужден спросить, потому что Пышкин опять замолчал.

– Я вижу, как она идёт, и понимаю, что опоздал уже, что она быстрее дойдёт, там пять шагов было. Вскочил из-за стола, за ножку стула зацепился, споткнулся. А она подходит, поднос протягивает к столу – и у неё тоже гаснет огонь. И Тарас просто молча ей… Кулаком в лицо. В нос, наверное, потому что блузка сразу красными пятнами пошла. А он орёт матом на неё, а она на полу лежит с вот такими глазами, в крови вся, и он ногой ей в живот с размаху и за пистолетом полез… И тут я добежал, толкнул его в плечо. Он упал мимо Альбины на чужой стол. Хорошо, что пистолет не успел нашарить. Я на него сверху сел, руку заломил и на ухо ему громко так: «Своя девочка, своя, нельзя, Тарас, друга моего жена, что ж ты сделал…»

Филатов широко раскрытыми глазами смотрел на Вову, который вдруг совершенно ясно увидел перед собой всё происшедшее и рассказывал так, словно смотрел и комментировал кино.

– Братки не стали вмешиваться – уже хорошо. Тарас дёрнулся ещё пару раз и скис. Музыку в зале сначала выключили, охрану позвали, а потом сразу громче сделали, чтобы никто ничего лишнего не слышал и вообще внимания не обращал. Альбина на колени встала, одной рукой нос зажимает, другой за живот держится. И не плачет, вообще, понимаешь? Она в шоке была. Один охранник ко мне подбежал, а второй её поднял и посадил на стул. Я говорю, что разберусь сам. Спрашиваю: «Ты больше драться не будешь?». Тот мычит и башкой мотает. Я охраннику показываю – девочку уведите, а сам думаю, что надо бы «Скорую» вызвать, потому что кровотечение хорошее…

В дверь постучали. Вова замолчал, посмотрел на приятеля, потом в сторону двери.

– Я открою? – зачем-то спросил он разрешения, но не получил ответ. Миша не моргая смотрел в дальний угол комнаты и не мог прийти в себя от описанной картины.

– Заходи, – предложил Пышкин кому-то. – Я не один. Ты его знаешь.

Несколько шагов – и из-за шкафа показалась большая фигура человека в кожаной куртке. Прищуренный взгляд, тяжёлая челюсть, немного сплющенная переносица, шрам на лице.

Тарас остановился, посмотрел на Филатова, потом на Вову.

– Знаю? – спросил он. – Точно?

– Точнее некуда, – кивнул Пышкин. – Вчера в видеосалоне я с ним сидел. А до этого рассказывал, с кем дискотеки крутил в переходе. Миша Филатов с пятого курса.

– Где живёшь? – коротко спросил Налим.

– Девяносто четыре-четыре-А.

– Кутеев, да? – прищурившись ещё сильней, задал следующий вопрос Налимов. – Серёга?

– Да, сосед мой.

– Он живой ещё? – усмехнулся Тарас.

– Вчера живой был, – сквозь зубы ответил Филатов, всматриваясь в правую руку Налимова, где, как ему казалось, видны следы от вчерашнего удара, нанесённого Альбине.

– Ну привет ему от Налима, – подошёл поближе браток и подал ладонь для рукопожатия. Вова из-за спины Тараса, гримасничая, делал Филатову знаки, опасаясь, похоже, прямого конфликта. Миша протянул руку в ответ, пожал. Ему было одновременно и противно, и очень страшно. Страх победил.

– Передам, – выдохнул он.

– Да уж передай, – Тарас сел на тот стул, который освободил, открывая дверь, Вова, заглянул в пустую чашку. – Он земеля мой. Отчаянный чувак, я тебе скажу. В академ чуть ли не каждый год уходит. А как уйдёт, так сразу в бизнес кидается. В прошлом году ларёк поставил, продавца нанял. И вроде всё по уму, да поставил, сука, не там. Пришли к нему. Продавцу в бубен насовали, заставили позвать хозяина. Серёга пришёл. Его повязали, отвезли за город, кинули в канаву с водой, стреляли – то ли в него, то ли рядом, но не попали, короче…

«Попали», – хотел было уточнить он, но промолчал. Стало понятно, откуда у Кутеева звездчатый небольшой шрам на правой голени, о котором он вообще никогда не рассказывал.

– …Так он там выбрался, вернулся в город, узнал, кто это и откуда, выследил одного и ножиком его. В грудь. Аккуратно так, как будущий врач. И объяснил, что так будет с каждым, кто ему помешает. Сначала просто пневмоторакс, а потом и в сердце перо вставит. И прикиньте, они съехали, потому что он выглядел как на всю голову отмороженный. Договорились как-то.

– Да, Кутеев может, – в первый момент Мишу удивило слово «пневмоторакс», но он быстро сообразил, что все местные общаговские братки вышли из студентов. И некоторые из них проучились до конца и были даже с дипломами. Только дипломы у них лежат очень далеко…

Налимов молчал, смотря на Филатова, но злобы в его глазах не было.

– Чай, кофе? – нарушил тишину Вова. – А то сидим, как на поминках…

– А покрепче ничего?.. – встрепенулся Тарас.

– «Распутин» где-то был, – метнулся к шкафу хозяин комнаты. Через несколько секунд на столе стояла початая бутылка водки и две банки сайры.

– Лучок бы ещё покрошить, – подмигнул браток. – И стаканы какие-нибудь. Не умею я из чашек водку пить.

Вова сбегал к соседкам, принёс луковицу, порезал её на случайные по размеру кусочки, вытер слёзы, вывалил консервы в тарелку и насыпал сверху лук. Стаканы тоже нашлись – большие, гранёные.

Тарас взял вилку, перемешал лук и рыбу, щедро налил всем водки – не меньше полстакана.

– Давайте, – поднёс он свой стакан к губам. – За знакомство. Хотя оно вроде уже было.

И выпил – быстро, одним большим глотком. Вытерев губы, сунул вилку в получившуюся закуску и, немного теряя её по столу, жадно принялся жевать.

– Отлично пошла, – прислушиваясь к ощущениям, сказал он. – Так, а вы чего сидите? Другой команды не будет.

Парни переглянулись и синхронно выпили. Поморщившись, закусили. Пышкин хотел было налить сразу следующую, но Налим остановил его, накрыв стакан ладонью.

– Руку не меняют, Пыха, так что обожди пока.

Вова послушно вернул бутылку на стол.

– Ты мне вот что скажи, Пыха… Ты уже рассказал?

Вова кивнул.

– Не надо было? – спросил он.

– Ну почему не надо… – Тарас взял бутылку, покрутил её перед лицом. – Где там Распутин подмигивает? Никогда не понимал, куда смотреть.

Он налил всем ещё, посмотрел, сколько осталось в бутылке.

– Маловато. Хотя всё зависит от того, как разговор пойдёт.

Филатов понимал, что в этой комнате в ближайшие несколько минут может произойти всё что угодно. Вообще всё.

– Я чего пришёл, – Налимов взял стакан и посмотрел сквозь него в окно. – Я хотел у Пыхи узнать, где тебя найти.

– Зачем? – немного осмелев от первой дозы, спросил Миша.

– Ну… Он тебе рассказал, – Налим опустил стакан, взял в руку вилку и направил её на парня. – И это надо как-то порешать.

Филатов, не дожидаясь подобия тоста, взял свой стакан, выпил, быстро заел сайрой.

– Нормально, – кивнул Тарас. – Тогда и я.

Пышкин тоже к ним присоединился.

– Короче, братан, вышло так, что я перед тобой виноват, – Налимов даже встал. – И готов загладить, как скажешь.

– Передо мной?

– Ну баба-то твоя! Вот так и выходит.

– Так, может, надо не передо мной, а перед ней извиняться? – Водка дело своё сделала отлично – состояние хоть и было ужасным, но страх совершенно испарился, уступив место беспричинной смелости.

Налим даже удивился такому студенческому напору.

– Ух ты ж! – похлопал он в ладоши. – Похвально. Но глупо.

– Чего это? – возмущённо спросил Филатов, но потом увидел, как из-под куртки показалась кобура с пистолетом. Он в открытую наезжал на братка со стволом – и запросто мог перегнуть палку. Взглядом он нашёл на столе водку и быстро налил себе и Тарасу. Пышкин смотрел на всё это, подойдя сзади к Налимову с той стороны, где у того был пистолет.

– Согласен, – кивнул Налимов, кивнув на стаканы. – Насчёт бабы поясняю. Я ведь её не знаю. Я тебя знаю…

– Не знает он! – крикнул Миша, махнув рукой и выплеснув немного водки на стол. – Сам к ней подкатывал, за что и получил!..

Вова сделал бешеные глаза и замахал руками, но было уже поздно.

– Подкатывал? – произнёс Налим медленно и заинтересованно. – Это когда я получил?..

И он обернулся к Вове. Тот благоразумно отступил на шаг:

– Я за тот случай уже извинился, Тарас. И мы всё выяснили с тобой.

– Выяснили, да. Но причину – настоящую причину – я так и не узнал.

– Да не было никакой причины. И дрались мы с тобой не из-за девчонки, а просто тебе так захотелось. А приставал к ней не ты, а Герман. Филатов всё перепутал, как обычно, – закончил приятель, стараясь свалить вину на кого-то другого.

– Чего это «как обычно»? – удивился Миша. – Я не путаю!

– Ты пей меньше и слушай тех, кто к тебе извиняться приходит! – не выдержал и закричал Пышкин. – Человек к тебе сам, со всей душой…

– Между прочим, он прав, – согласился Налимов. – А вот ты завернул куда-то… Но я вины с себя не снимаю, Миха. Прими мои извинения и… Вот это, – он вытащил из внутреннего кармана куртки пачку денег, перетянутую резинкой.

– Зачем это?

– На лечение, наверное. Я ей нос сломал. Кажется. Ну и так, моральный вред и всё такое.

Филатов молча смотрел на деньги. Тарас бросил их на стол, выпил водку из своего стакана, занюхал рукавом, закашлялся.

– Ты брать их будешь? – хрипло спросил он, когда кашель прекратился. – Можешь ей, а можешь себе забрать. Вот это мне уже всё равно. Я девочку пожалел, вину осознал. Но могу и передумать.

Миша хотел в ответ огрызнуться, потому что его смелость достигла апогея, но продолжал стоять молча. Вова из-за спины показывал ему – бери, не зли человека. Он видел и эти жесты, и шрам на лице братка, и капли крови на полу у двери – и никак у него не складывалось в голове, что делать сейчас.

– Тебе мало, что ли? – так расценил его молчание Тарас. – Не борзей, здесь достаточно. А уж если на ваши стипендии перевести, вообще можно безбедно пару лет прожить. Или ты хочешь, чтобы я на колени перед тобой встал?

Филатов замотал головой.

– Ну тогда что?! Хочешь как в кино? Чтобы хороший плохого наказал? Деньги не взял, кости все переломал и в окно выкинул? Так у тебя вряд ли получится. Даже у Пыхи получилось только потому, что я пьяный был. Считаю до трёх – и ты берёшь бабки.

– А если нет? – спросил Миша, понимая, что уже на счёт «раз» возьмёт предложенные деньги.

– Увидишь, – пообещал Налимов. – Раз!

И в этот момент в пьяном Филатове взыграл глупый азарт – ему вдруг стало интересно, что он такого должен увидеть в ситуации, где он прав, а Налим нет.

– Два! – Тарас положил руку сверху на стакан. Миша ухмыльнулся – на это ушли все его пьяные душевные силы. Он даже хотел отодвинуть пачку денег ближе к Налимову, но не успел.

– Три! – громко закончил считать Налим. – Ты сам хотел. Смотри.

Он достал из кармана куртки гранату, опустил её в стакан и выдернул чеку. Через мгновение хлопнула дверь – это Пышкин выскочил в коридор.

Они остались в комнате вдвоём – браток с кольцом гранаты на пальце и похолодевший от ужаса парень. Со стороны казалось, что на брелок от ключей нацепили заколку-«невидимку».

– Знаешь, как это называется?

– Что? – чужим сиплым голосом спросил Миша, который спустя несколько секунд понял, что ничего не происходит.

– Вот это, – Налимов показал на стакан. – «Афганский тюльпан». Крутая штука, скажу тебе. Главное – сначала в стакан поставить, а уже потом чеку дёрнуть, а то может и не сработать.

Филатов чувствовал, что ноги его не держат, и опустился на стул.

– Я в институт поступил по целевому, как афганец, – пояснил Тарас. – Мы как в восемьдесят девятом вышли, так я решил, что снова поступать буду в медицинский, до армейки не получилось. А у нас за три недели до выхода фельдшерицу убили – Маргаритой звали, молодая совсем девчонка, ей потом «За боевые заслуги» посмертно вручили. И я, не поверишь, как будто слово ей дал – хотя она мне даже не нравилась, страшненькая какая-то, но смелая до жути. Летом восемьдесят девятого поступил. И нынешним летом бы закончил, между прочим, но вот не судьба…

Он аккуратно начал двигать стакан с гранатой к краю стола. Миша похолодел при этом движении.

– Что-то ты бледный, Миха… Да ты не бойся, не рванёт. Но может – если деньги откажешься брать. Я же на всю голову отмороженный, ты же понимаешь.

– Не учебная?

– Нет, конечно, – рассмеялся Налим. – Даже обидно. Ты бы ещё спросил, не газовый ли у меня пистолет. Самая настоящая граната, поверь. Боевая. А не рванёт она потому, что её стакан держит. Мы такой хитростью в Афгане пользовались. Подсмотрели у душманов. Понимаешь, на чеку время надо, а «тюльпан» можно в руке носить сколько хочешь. И кинуть тогда, когда вот точно уже надо. Пока стакан целый – не рванёт. Гарантирую.

– Тогда забирай, – Филатов поверил Тарасу и понемногу переставал бояться.

– Нет. Я сейчас уйду и «тюльпан» тебе оставлю. Вместе с деньгами. Пыхе в коридоре скажу, что за гранату ты ответственный. Вот хитрый жук, сразу сбежал… Бери деньги, лови «тачку», поезжай куда-нибудь в Ботанический сад или ещё дальше, на Шамору. И там в лесу грохни её. После чего все наши с тобой вопросы будут закрыты. Руки жмём?

Он протянул через стол свою ладонь. Парень посмотрел на гранату, на деньги – и протянул в ответ. Рукопожатие было коротким, но сильным.

– И у меня к тебе потом дело будет, кстати говоря, – уже уходя, обернулся он.

– Какое? – Миша уже держал в руках пачку денег, отчего браток слегка улыбнулся.

– В моей бывшей группе девчонка одна родила, так им захотелось по этому поводу устроить тусовку, когда её выпишут из роддома. Пыха обещал колонку большую дать. С тебя музыка, с меня деньги. Не обижу, если что. Только со стаканом аккуратнее, без рук Аллегрову сложно включать. И самое главное – в мусоропровод не бросай.

Филатов молча кивнул. Сделка с совестью завершена, оплата прошла, проценты в виде гранаты начислены.

– Ну и славно, – вздохнул Тарас. – А если мне понравится, как всё пройдёт, то есть у меня к тебе ещё одно дело. Покруче. Но это уже потом, потом… Ладно, бывай, Миха. Береги себя.

Он показал пальцем на «тюльпан», подмигнул и вышел, и почти сразу в комнату осторожно заглянул Вова.

– Живой? – тихо спросил он.

– Как видишь.

– А я ждал, что грохнет, – Пышкин немного осмелел, вышел на середину, недоверчиво посмотрел на гранату.

– «Афганский тюльпан», между прочим, – заплетающимся языком пояснил Миша. От вида гранаты он почти протрезвел, но, когда ситуация прояснилась, опьянение вернулось. – Я приду сейчас. Не бойся, не сбегу.

Он поднялся, спотыкаясь на лестнице, в свою комнату, взял свою сумку, выкинул оттуда все учебники и тетрадки, напихал внутрь два свитера, белый халат и несколько футболок, и вернулся к Пышкину. Под насторожённым взглядом приятеля разгрёб среди одежды место, поставил туда стакан и, не отпуская руки, застегнул «молнию».

Со стороны это смотрелось несколько глупо – человек несёт сумку, словно ребёнка, да ещё и держит одну руку внутри. Но других вариантов транспортировки пьяный Миша не придумал.

– Вытащи из пачки денег на «мотор», – попросил он Вову, вставая. – В кармане.

Тот отложил несколько купюр.

– Да, с этой стороны оставь, чтобы я свободной рукой достал… Если что, завтра узнаешь. Буду живой – зайду, расскажу.

Через пару лестничных пролётов он устал и машинально повесил сумку на левое плечо. Стакан в сумке наклонился, но Филатов сразу поправил его пальцем.

– Да уже и не страшно, – вслух зачем-то признался себе.

На улице было холодно и ветрено. Первый пойманный водитель запросил денег в два раза больше, чем было приготовлено. Миша разозлился и пошёл на остановку.

О том, что он садится с боевой гранатой в троллейбус, где куча народу, он даже не думал, удачно устроившись на сиденье над задним колесом, поставив сумку на колени и продолжая прижимать стакан внутри.

На следующей остановке подсела пожилая женщина с хозяйственными сумками, чувствительно пихнув его локтем в бок. Филатов выругался, особо не стесняясь в словах.

– А можно без выражений? – огрызнулась тётка.

– А можно поаккуратнее! – он решил не давать ей спуску. – Локтями тут машет!

– Убила, что ли? – не останавливаясь, продолжила давить соседка.

– Да езжай ты уже молча. Криворукая…

– Фу, пьянь, – поморщилась тётка. – Небось, студент. Судя по району – будущий врач. Алкаш какой-то. А руку в сумку сунул – бутылку там прячешь?

– Кошка у меня там, – неожиданно придумалась версия. – Глажу, чтобы не боялась. На прививку везу.

Тётка угомонилась, но было видно, что она прислушивается, не мяукает ли животное. Издавать звуки в сумке было некому – он хотел было подразнить соседку и, отвернувшись к окну, пару раз сказать «мяу», но подумал, что вряд ли получится похоже, и оставил эти мысли, тем более что через пару остановок его стало не на шутку укачивать. Троллейбус был просто создан для этого.

Пришлось прибегнуть к старому проверенному приёму. Он принялся напевать песни группы «Воскресение».

Впервые он услышал их пару лет назад на улице Фокина – из одного ларька с кассетами очень громко играла совершенно незнакомая ему тогда гитарная баллада с красивыми вкраплениями клавиш.

– «… Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант…»

Миша тогда остановился, выйдя из троллейбуса, и внимательно прислушался. В спину его толкнули, но он не обратил на это внимания.

– «…Расправил нервною рукой на шее чёрный бант…»

Он так и прослушал эту песню целиком, не сходя с места, проклинаемый всеми, кому пришлось его обходить.

– «…О несчастных и счастливых, о добре и зле, о лютой ненависти и святой любви…»

– А вот сейчас играло… Это кто?

Из полумрака окошка ларька на него посмотрел удивлённым взглядом длинноволосый небритый парень.

– Серьёзно, что ли? Не слышал раньше?

– Блин, ну бывает, – Филатов смущённо улыбнулся. – Я больше по всякой попсе…

– Братишка, ты много потерял, – раздалось в ответ. – Хотя молодой ещё, наверстаешь. Это «Воскресение». Парни, которых бог поцеловал. Они просто собрались, рассказали нам всем, как жить – и всё. Больше ничего толком не могут уже много лет. Как будто их ради тех песен и собирали.

– А у них много такого есть? – он был совершенно разбит своей неосведомлённостью. – Я бы купил.

– Ну, много, не много – кому как, – продавец отвернулся и принялся искать в коробках кассеты. – Они типа к «Машине времени» отношение имеют, там даже Макаревич есть, но это не тот Макаревич… Короче, не запоминай пока, главное – песни послушай. Я тебе предложу самый первый их альбом, за семьдесят девятый год. Тебе тогда сколько лет было?

– Шесть.

– Вот… А они уже такое создали. Брать будешь?

– Конечно, – с воодушевлением ответил Миша. – А там есть вот эта песня, что сейчас играла?

– Есть. «Музыкант» называется. Но ты к ней не торопись. Слушай всё подряд. Тебе там многое понравится…

Эта кассета пленила его надолго. Он даже на время перестал слушать попсу. «Я сам из тех…», «Ночная птица», «Кто виноват» – в каждом тексте было над чем подумать. Фамилии Романова и Никольского стали для него не пустым звуком. Филатов попытался узнать, что ещё сделала группа, запутался в её составах, кто чьи песни пел, кто на чём старался заработать имя и популярность. В итоге пришёл к тому, что и большинство поклонников этой группы. К тому, что высказал ему продавец из ларька.

Первый альбом стал лучшим, что они спели. Это действительно был «поцелуй бога» – каждое слово проникало в душу, каждая нота отзывалась в сердце.

И как-то утром в троллейбусе, направляясь на учёбу в больницу в компании с глубоким общаговским похмельем, он неожиданно для самого себя начал напевать песни «Воскресения». И дивным образом ему стало намного лучше.

– «…Когда поймёшь умом, что ты один на свете,

И одиночества дорога так длинна,

То жить легко и думаешь о смерти,

Как о последней капле горького вина…»

Любая из песен этого альбома имела такие свойства – но быстрее других приводили его в чувство «Музыкант» и «Ночная птица». Он всегда начинал именно с них – и уже через пару остановок замечал, что дыхание становилось ровнее, да и в сером мире появлялось гораздо больше красок. Отметив этот целебный эффект, Миша пользовался им постоянно, даже не подозревая о термине «психосоматика».

Вот и сегодня – едва он вспомнил об этом приёме и начал, еле-еле шевеля губами, напевать, как сразу стало легче.

– «О чём поёт ночная птица,

Одна в осенней тишине?

О том, с чем скоро разлучится

И будет видеть лишь во сне…»

Рука в сумке лежала поверх запала. Он уверенно держал «афганский тюльпан» и продолжал с каждым куплетом приходить в себя.

«…О том, что завтра в путь неблизкий,

Расправив крылья, полетит,

О том, что жизнь глупа без риска,

И правда всё же победит…»

«Жизнь глупа без риска», – повторил он. То, что он сейчас делал, было самым рискованным мероприятием, на которое он когда-либо решался.

Тётка вышла на «Чайке». Филатов проводил её взглядом – она со своими сумками направилась на кладбище, которое было видно с дороги. Кресты, памятники и оградки между деревьями наводили уныние, но он шептал своё:

«…О несчастных и счастливых, о добре и зле

О лютой ненависти и святой любви

Что творится, что творилось на твоей земле

Всё в этой музыке, ты только улови…»

Кладбище скрылось из глаз. Троллейбус не особо спешил, но и Миша вдруг перестал торопиться. Он понял, что всё держит под контролем. Вообще всё. Гранату, Тараса, свою учёбу и мечты… Он физически ощутил в кармане джинсов деньги, которые появились в его жизни не просто так. Налимов пришёл к нему извиниться, покаяться – и дал их в качестве отступных. Для Альбины, конечно, но разве они нужны сейчас ей? Она уехала, сбежала – от страха, от боли, но всё-таки она сейчас с родителями, которые всё сделают для неё. Вылечат, успокоят, обогреют.

Он чувствовал, как ему становится совершенно всё равно, что она сделает со своей жизнью. Филатов понял, что они уже никогда не будут вместе. Горящий коктейль сжёг всё, что было между ними – чувства, планы, обещания…

– Не проспишь? – кто-то тряхнул его за плечо. Миша вздрогнул, открыл глаза. К нему наклонился дедушка с авоськой в той руке, которой он держался за верхний поручень, из-за чего в полусвободном полёте оказались две банки консервов.

– А мы где? – сумел спросить Филатов.

– «Амурский залив», санаторий.

– Не, мне до Ботанического, – облегчённо вздохнул он. – Кошку везу. На прививку, – добавил он, хотя попутчик никакого внимания сумке не уделял. И тут же выругал себя. «Заснул, придурок, с гранатой. Ещё две остановки. Взбодрись».

Он вышел из троллейбуса и шагнул наугад через канаву в лес. Никогда здесь не был и не представлял, куда идти и как далеко от дороги его уже не будет слышно, когда он шарахнет стакан об дерево.

Ноги понесли его в гору. Рука в сумке затекла, он пошевелил пальцами и понял, что граната уже воспринимается как игрушка, как поделка из тёплого металла, которую надо всего лишь куда-то отнести. То, что она могла превратить Мишу в фарш, его перестало заботить.

Лёгкое остаточное опьянение придавало смелости и выключало критическое мышление. Вот если бы оно ещё включило дополнительные силы и дыхалку, было бы совсем замечательно…

Пару раз на пути попадались неплохие овраги с текущими в них ручейками, но оглядываясь, он слышал голоса и даже замечал мелькание ярких курток между стволами. В такие мгновения он начинал бояться, что ранит кого-то – но голоса стихали, и страх отступал.

Когда ему окончательно осточертело шататься по грязному весеннему лесу, в котором был только гниющий ковёр из листвы под ногами, он признался себе, что боится. Что надо просто остановиться и, не раздумывая, швырнуть стакан с гранатой куда-нибудь подальше, а самому упасть за ближайшее дерево.

Замерев, он посмотрел под ноги, и в голове всплыла строчка из песни:

– «Куда ж ты, Альбинка, меня привела?..», – пропел он сухим горлом и закашлялся, задохнувшись от долгой ходьбы. В очередной раз за этот день спросил себя, зачем взял эту гранату и пошёл с ней в лес. Хотя подумать, конечно, надо было, зачем он взял деньги. Но стакан в сумке не давал на этом сосредоточиться.

– Так, пора бы и место уже найти, – сказал Миша. – Вон там что-то светится между деревьями.

Он оказался на каменистой смотровой площадке, которую ветрами выдуло из сопки. Ниже лежало оттаявшее совсем недавно Седанкинское водохранилище.

Людей здесь не было, но остались следы их визитов в виде обёрток от шоколадок, пустой бутылки из-под «Колы» и кучи окурков. Филатов в этот момент представил, что взрыв может вызвать пожар. Ему не очень хорошо представлялся механизм подрыва гранаты, но на всякий случай он решил кидать её в какую-нибудь большую грязную лужу. Такие нередко попадались на пути в стороне от тропинки – он надеялся найти их снова, немного спустившись по склону к водохранилищу.

Но прежде, чем продолжить поиски подходящего места, он присел на плоский и холодный камень. Ноги требовали отдыха. Аккуратно вытащив руку, поставил сумку рядом с собой и прижал её к скале.

– Да, ситуация. Никогда не думал, что мне когда-нибудь за сломанный нос – да ещё и не мой – такие деньги отвалят. А потом гранату в стакане поднесут.

Он достал деньги, взглянул на них. Считать не хотелось, но видно было, что сумма приличная.

– Отвезти ей я их не смогу. Отправить переводом – у меня адреса нет. Но адрес можно узнать, – возразил он себе. – Например, у Марьяны. Но она может и не дать, если они там все договорились. Ведь может? Может, – ответил он, вспоминая, с какой решимостью разговаривал с ним отец Альбины. – И что будем делать?

Он встал, убедился, что стакан по-прежнему стоит вертикально, и отошёл в сторону. Под ногами зазвенел пакет с бутылками – народ особо о чистоте не заботился. Дотащить сюда выпивку хватило сил, унести пустую тару – не осталось ума. Миша пихнул пакет ногой – захрустело стекло.

Он ещё раз достал пачку купюр, прошелестел ими, примерно представляя сумму. Посмотрел вниз, на сумку. Надо было уже что-то решать.

Он опять аккуратно надел сумку на плечо, сунув руку внутрь. Граната бездушно спала в своей колыбели. Обернулся на водохранилище, словно в последний раз, и начал спускаться туда, где он собирался устроить взрыв…

Когда он стал ловить машину, то не сразу сообразил, почему никто не останавливается. Точнее, подъехав поближе и притормозив, все снова набирают скорость.

Он посмотрел на себя и понял, что колени и локти перепачканы – к ногам пристала листва, на руках была хвоя и разводы грязи. Пришлось трясущимися руками устранять эти следы, но это мало что изменило. Водитель, которого удалось уговорить довести его до общаги, всю дорогу недоверчиво посматривал в зеркало заднего вида.

Первое, на что Филатов потратил деньги Альбины (он продолжал их так называть некоторое время, пока не понял, что они давно его собственные) – это купил два альбома Аллегровой. Всё, что она напела на тот момент.

Сделал он это в том же виде, в каком доехал из Ботанического сада до общаги. Музыка была нужна немедленно, в качестве вознаграждения за всё то, что пришлось пережить. Ему казалось, что он найдёт на голове пару седых волос, хотя в двадцать два года это было бы из ряда вон выходящим.

Продавец посмотрел на него удивлённо, но ничего не сказал. Миша ткнул в стекло лотка и коротко попросил:

– Аллегрову.

– Любой каприз, так сказать, – рука потянулась к кассетам, но была остановлена.

– Давай на дисках.

Филатов достал деньги, увидел, как продавец косится на них, покачал головой. Два диска перекочевали в сумку.

– Торговля так себе? – оглядев пустой магазин, спросил он.

– Ну почему, заходят. Студентов рядом много живёт, им по карману кассеты. Но, конечно, поменьше стало. Одна надежда – в машинах люди кассеты ещё долго будут слушать. Си-ди-чейнджеры только в крутых джипах есть да у тех, кому деньги девать некуда.

Миша понял, что дико устал. Больше сегодня он ни на что способен не был. Хотелось снять всю одежду, постоять полчаса под душем, а потом завалиться спать на сутки – что он и сделал именно в таком порядке.

Но запах гниющей листвы преследовал его ещё пару дней.

7

– Удовольствие, доступное лишь медикам – пить вдвоём пиво на лекции из канистры через фонендоскоп… – Кутеев сидел за столом с литровой бутылкой пенного напитка в руке и, дурашливо улыбаясь, смотрел на вернувшегося с занятий Филатова. – Правда, я здесь один, но если хочешь попробовать и у тебя есть фонендоскоп…

– Есть. Но он у меня немного для других целей. Что это в прихожей стоит?

– Коробка.

– Я вижу. Что в ней? Судя по всему, оно живое.

– О, это, я тебе скажу, будет очень крутая штука! – Сергей поставил бутылку на стол, предварительно от души из неё отхлебнув. – Мы будем выращивать крысу-людоеда.

– Крысу? – Мише сначала показалось, что он не расслышал, но очень знакомые по общаговской жизни звуки говорили о том, всё было понято правильно. – Людоеда? Это как?

Сосед подошёл вместе с ним к упаковке из-под маленького японского телевизора и приоткрыл её, но быстро закрыл и положил сверху тапочек, потому что в темноте что-то пищало и пыталось выпрыгнуть на свободу.

– Дикая тварь! – восхищённо поведал он. – Будет просто идеальная убийца!

– Ты о чём? – Филатов не понимал, что вообще происходит.

– Ты никогда не слышал про такое, что ли? Рассказываю. Вот крыса. В коробке. Мы её не будем кормить. Вообще. Дня три. Или неделю. Лучше неделю, точно.

– Мы?

– Чтобы не кормить, вообще никто не нужен, – усмехнулся Сергей. – И вот мы неделю её не кормим. Она голодная просто вусмерть. И тогда… – он сделал загадочное лицо, которое в тёмное время суток нежные барышни могли бы принять за серьёзную угрозу своему благополучию. – И тогда мы ей туда запустим ещё одну крысу. Как думаешь, что у них начнётся?

– Что? Одна крыса расскажет другой, что это общага и здесь проблемы с едой?

– Нет, ну чего ты такой тупой! – Серёга вернулся к столу и присосался к пиву. – Голодная сожрёт новенькую соседку! Она же, блин, голодная! А мы ей через неделю – ещё одну!

– Дай угадаю – она её тоже сожрёт? – уточнил Миша. – И так будем носить ей до тех пор, пока она не сожрёт всех крыс в нашем подвале? Не проще их потравить там?

– У-у-у-у, – заныл Кутеев и пригубил ещё пива. – Ну это же круто, Миха! Это целый научно-социальный эксперимент! Мы выпустим её после, допустим… после третьей такой крысы, чтобы она точно привыкла жрать себе подобных. И она начнёт их уничтожать! – его взгляд показался Филатову безумным.

– Чего смотришь? – вдруг спросил воспитатель крыс-людоедов. – Красные глаза жёлтыми не бывают! Ты мне лучше скажи – идею одобряешь, к эксперименту готов?

– Интересно, конечно. Но возникает вполне разумный вопрос.

– Задавай! – Сосед сложил руки на груди и гордо выпрямился, символизируя несгибаемую научную мысль и волю к победе.

– Как ты собрался следить за ходом эксперимента? В той его части, где крыса будет убивать своих соплеменников. Она ж не кошка, чтобы тебе к двери убитых мышей таскать. Или ты хочешь её и этому научить?

– Хороший вопрос, – не меняя позы, согласился Сергей. – Своевременный.

Он замер, как соляной столб, рассуждая над вариантами ответа. Миша прошёл в комнату, бросил сумку на кровать, включил чайник.

– Давай до завтра подумаем? – предложил Кутеев, выйдя из транса. – Я сейчас только по первой части эксперимента всё могу разъяснить.

– До завтра, так до завтра. У нас там суп оставался.

– Ты про него очень правильно в прошедшем времени вспомнил, – присел напротив Сергей, опустошив полностью бутылку. – Но где-то была лапша. Под кроватью, кажется, в коробке.

– Я бы не стал в одной комнате держать крысу и лапшу в пределах её досягаемости, – Миша вытащил две пачки лапши и пошёл к столу заваривать. – Меня это шуршание крысиное бесит! Она нам спать не даст вообще.

– Да ладно, – махнул рукой великий экспериментатор. – Пивка выпей, заснёшь великолепно. Хотя оно кончилось. Кажется. Нет, точно кончилось.

Филатов промолчал, не собираясь вступать в долгие дискуссии с выпившим Кутеевым, который, несмотря на все свои причуды, был неплохим человеком. Он поднял глаза к потолку и в который уже раз удивился терпению Сергея – тому всё-таки удалось довести до логического конца дело с оклеиванием потолка красивыми гипсовыми фигурками и завитушками. Им тогда ещё Альбина здорово помогла…

Он на несколько секунд завис с чайником в руках над эмалированной миской, куда вывалил две пачки сублимированной лапши. Про девушку он вспоминал, хоть и нечасто. Поначалу с жутким чувством стыда, но потом всё стало сглаживаться, выравниваться… Марьяна пришла, забрала вещи, он молча отдал. Потом, правда, нашёл заколку в углу кровати и долго сидел, щёлкая ею и глядя в пол. Сунув её в карман, постоянно носил с собой, считая то ли талисманом, то ли последней вещью, не дающей невидимой связи с Алей порваться окончательно.

Хотя порвалась она именно в тот момент, когда Миша заплатил в музыкальном магазине за диски Аллегровой деньгами, которыми откупился Тарас. Придя тогда в общагу, он сунулся к Пышкину в комнату, молча прошёл мимо удивлённого друга, взял «Панасоник» и буркнув: «Я на денёк», ушёл. Дома он воткнул диск Аллегровой, сделал погромче и принялся искать на полках водку или ещё какое спиртное.

Первые же слова врезались ему в мозг:

– В который раз я обманулась…

Филатов замер. Альбина словно высказывала ему всё через эту песню хриплым голосом певицы.

– … Любовь коснулась своим крылом и улетела прочь…

Он встряхнулся, достал из шкафа полупустую бутылку портвейна и выпил залпом. Потом увидел капли засохшей крови на правой руке, вспомнил свои сегодняшние приключения, как местами полз через густые кусты по грязи, как всё время боялся встретить кого-то на тропинке, как не мог отдышаться от страха…

Очень неожиданно для него песни Аллегровой попали в самую точку. Виноват был и алкоголь, и его предательство, и страх, и даже перепачканная одежда. Он вдруг вспомнил, что надо что-то выучить по госпитальной хирургии, но что именно, уже не помнил. Просто понимал, что завтра никуда не пойдёт, и гори оно всё синим пламенем. Сперва отоспаться, отлежаться, отмучиться…

Он и отлежался, да так, что даже вечно не вылезающий из академов Кутеев поинтересовался, когда приятель соизволит сходить на занятия.

– Скоро, – буркнул он в ответ, даже не отодвигая шторку. – Смысл в четверг идти? Уже с понедельника…

– Логично, – согласился Сергей. – Даже, наверное, так – какой смысл в апреле учиться? Можно с мая начать. Я тоже так думал. На втором курсе особенно. Я тогда чуть не женился, вообще было пофиг на учёбу. А когда меня до сессии не допустили, пришёл в комнату и «Биохимию» с «Нормальной физиологией» дюбелями к стене прибил. Вот прямо сюда, – он показал на стену, где на фоне побелки было видно неаккуратно заштукатуренное белое пятно. – Двумя ударами – два учебника. Сильно обиделся. А на кого? Это я сейчас уже понимаю…

– Да ладно, ладно. Пойду. Завтра пойду. А то действительно, можно и в военкомат загреметь.

За то время, что он не ходил на занятия, им там особо не интересовались. Наташка Беркут, однажды встретив его в магазине под общагой, удивлённо спросила:

– А ты ещё документы не забрал? Мы думали, ты в армии давно.

– Ой, смешно, – огрызнулся Филатов. – Приходи лучше в переход, мы с Пыхой дискач сегодня открутим.

– Дискач… – протянула Беркут. – Ты на диск-жокея учишься или на врача? Хреново кончится. Ты знаешь, как Рольщиков к пропускам относится.

Он пропустил её вперёд к кассе, а потом в спину крикнул:

– Всё хорошо будет. Я узнавал.

Но нервничал он всё равно из-за этого изрядно. На занятия совсем не тянуло, но страх, конечно, присутствовал – за то, что выгонят, призовут в армию, что будет стыдно перед всеми вокруг и прежде всего перед мамой, которая назвала бы это совестью.

Этот страх заставлял утром просыпаться и тащиться через парк в краевую больницу. Надо было отрабатывать, писать всякие рефераты, курировать больных. Он пытался вникнуть в суть предмета, но многое было упущено, а остальное не укладывалось в голове, занятой дискотеками и вечеринками, которые организовывал Тарас.

Налимов тогда сдержал своё слово – через десять дней он пришёл к Мише в комнату, молча оглядел с ног до головы, словно убеждаясь, что «афганский тюльпан» не разорвал его на куски, после чего спросил:

– Готов?

– К чему? – не сразу понял он. – А, музыку покрутить на вашей встрече одногруппников. Готов, конечно. Только я колонку один не дотащу.

– Пыха поможет, – успокоил браток. – Про Аллегрову помнишь?

– Конечно.

– Остальное смотри по настроению. Все будут пьяные, добрые, весёлые. Всем будет нужна музыка, танцы-шманцы. Я похвастался, что у меня есть проверенный диджей, который не подведёт. Ты ведь не подведёшь?

– Не должен. Я музыки накупил на любой вкус и цвет.

Он вспомнил, как примерно половину денег, полученных от Налима, потратил на диски – и ему показалось, что щёки начали багроветь.

– Точно на любой? А слышал когда-нибудь группу «Вайя Кон Диос»? – проверяя, уточнил Тарас. Миша напрягся, но утвердительно ответить не смог. – А говоришь, на любой вкус. У тебя один день. Завтра в шесть вечера подтаскивайте с Пыхой колонку в столовую, мы начнём в семь. Вы за это время звук проверьте и пожрите, чтобы потом не отвлекаться. Всё за мой счёт, не переживай. И помни – главный там ты, не Пыха, хоть и техника вся его. Я тебе больше доверяю – даже понять не могу, почему. Что-то в тебе есть такое… Как будто ты музыку чувствуешь изнутри. Я ж пару раз слышал, как вы в переходе лабаете.

– Да это несерьёзно всё, – удивился такому вниманию Филатов. – Там просто – одно закончилось, выключил, другое вставил, включил. Какая ж это дискотека? Так, сельский клуб.

– А девчонкам нравилось, – погрозил пальцем Налим. – Я в клубах бываю временами… – тут он осёкся, словно вспомнил что-то не очень приятное, – ну и там всякое играет. У тебя поинтереснее, честно скажу. Так что давай завтра покажи, на что способен, у меня потом предложение одно, я обещал.

Миша помнил и одновременно с этим боялся этих обещаний. Но на следующий день он тщательно подготовился, продумал, что будет включать и когда. Потом смотался на Фокина и нашёл там кассету группы Vaya Con Dios, потому что сделать вид, будто Тарас вчера ничего не спрашивал, он не мог. Продавец в ларьке подсказал, что первый и второй альбомы посильнее, третий вялый, а на кассете как раз то, что надо, и слушать надо первую сторону ближе к концу, а вторую в самом начале.

Он пришёл в общагу, воткнул кассету в их очередной купленный по дешёвке китайский магнитофон – предыдущий спёрли около месяца назад, когда Серёга по пьяни забыл запереть дверь, оставив её открытой нараспашку – и, как говорится, «пророс».

Красивейший женский вокал и музыка в духе «латинос». Он даже не пытался слушать на перемотке, чтобы быстро составить представление обо всех песнях. Johnny и Nah Neh Nah неплохо взбодрили, а пара медляков Puerto Rico и What’s A Woman (хорошо, что названия были распечатаны на вкладыше) заставили закрыть глаза, вслушиваясь в аккорды.

– Да, неплохой вкус у Налимова, – признал он. – Даже неожиданно.

Это было действительно неожиданно, потому что обычно Тарас напевал что-то вроде «Жиган-лимон, мальчишка симпатичный» или «Я куплю тебе дом у пруда, в Подмосковье». Голоса у него не наблюдалось, но певец он был старательный, чем порой доводил до бешенства своих друзей.

И когда Филатов решил в очередной раз включить Nah Neh Nah – в дверь постучали. Несильно, даже скромно – он мог бы и не услышать за громкой музыкой, но в этот момент как раз переставлял кассету, и звук раздался практически в полной тишине, а за ним послышалось тонкое всхлипывание.

Он замер, потому что совершенно точно представил того, кто стоит сейчас за дверью и плачет. Хотел было идти открыть, но присел на стул и понял, что у него дико колотится сердце и пересохло во рту.

Стук повторился. Миша был прав – там определённо плакали.

Надо было решаться. Он встал и тихо, боясь до последнего выдать своё присутствие, направился к двери. Всё, чего он хотел сейчас – это услышать, как шаги удаляются, а вместе с ними затихают и женские рыдания.

Снова постучали, на этот раз решительнее.

– Открывай! Спишь, что ли? – услышал Филатов. В ту же секунду оцепенение ушло, хотя пульс продолжал зашкаливать, но уже по инерции. Он повернул в замке ключ.

Перед ним стояла зарёванная Наташка с мокрым платком в руках. Платок, похоже, уже не справлялся с нагрузкой, потому что она вытирала лицо рукавом.

– Беркут, ты чего?

– Он мне изменил… Сука, тварь!..

– Что случилось? – он отошёл, пропуская её в комнату. – Кто изменил?

Подобный вопрос к замужней девушке был однозначно глупым, но Миша задал его автоматически – он просто не понимал, как с ней сейчас разговаривать. Наташа шмыгала носом, икала, беспорядочно размахивала руками, словно общаясь с невидимым собеседником – и, похоже, делала она всё это до некоторой степени во хмелю.

– Стас, кто ещё! – наконец-то он узнал, как зовут её мужа. – Господи, как здорово, что я фамилию не поменяла!..

Она села за стол и машинально принялась перекладывать кассеты возле магнитофона. Филатов встал посреди комнаты, сложив руки на груди и приготовился выслушивать пьяную исповедь.

– Ну а что? – пожала плечами Беркут. – Я здесь, он там. Видимся два месяца в году, если все дни вместе посчитать.

– А ты не знала, что ли, когда замуж выходила, что вы порознь будете?

– Ой, ты такой умный, куда бы деться, – скривилась подруга. – Знала. Не знала, что он скотина конченая, бабник. Вот урод!

Она стукнула по столу, на что он подошёл и аккуратно переложил кассеты в сторону.

– То есть тебе эта фигня музыкальная важнее, чем я?

«Вообще-то да, – подумал Миша. – Четыре года назад замуж вышла, душу мою наизнанку вывернула – и ещё спрашивает».

– Нет, конечно, это я так… Мне скоро собираться, смотрю, чтобы всё вместе было, в кучке, – пояснил он. – А ты как узнала? Может, не так уж и плохи дела?

– Неплохи? – прищурясь, взглянула на него зарёванными глазами Наташка. – Мне мама написала. Она там видела его с другой бабой. И ещё дочка там нарисовалась – то ли его родная, то ли удочерил… Мутная история. Короче, у него там вторая семья. А ко мне он развлекаться летает. Отдыхать, так сказать.

Она сжала губы в ниточку и зло посмотрела мимо. Он физически ощущал кипящие в девушке ненависть и обиду и понимал, что это ещё не всё, может и ярче полыхнуть – и тогда полетят на пол чайник, чашка и, возможно, магнитофон.

– Давно узнала? – решил уточнить он, чтобы немного поддержать разговор.

– Полчаса назад.

– И так накидаться успела?

– У девчонок шампанское нашла, – виновато ответила Беркут. – Чувствую, через часик мне плохо будет, я почти всё с горла… До сих пор в голове не укладывается, что мой Стас с другой бабой жизнь устраивает, а меня как громоотвод использует.

Филатов не знал, что сказать, но внезапно в голову пришло отличное решение.

– Пойдём со мной сегодня. Через час уже, – посмотрев на часы, уточнил он. – Меня попросили на одной вечеринке музыку покрутить. Потанцуешь, развеешься. Не факт, что со всеми вместе – люди там будут чужие. Но со мной – обещаю. Да, и покормят там точно, я договорюсь. Может, и не так всё плохо будет с твоим шампанским.

Подруга посмотрела на него недоверчиво, шмыгнула носом.

– А там точно пустят?

Он вспомнил, после чего они стали с Тарасом добрыми приятелями, и честно ответил:

– Абсолютно. Можешь мне поверить.

Когда пришло время идти к Пышкину за колонкой, Наташа уже не плакала.

– Лучше бы мы её в окно выкинули, – кряхтел Вова. – Ручки эти вообще погоды не делают.

Колонка была не очень тяжёлая, но спускать ей вниз по общаговской лестнице была та ещё задача. Хорошо хоть, не с девятого этажа, а только с шестого.

Они тащили её, а Наташка шла впереди с сумкой, полной кассет и дисков. В дополнение к этому она несла за ручку музыкальный центр и просила всех расступиться.

– Видите, людям тяжело, – с укором говорила она. – Им пройти надо, они спешат.

Их пропускали и даже сочувствовали. И вдруг Миша на одной из площадок возле неработающего лифта осознал:

– Так нам же её потом ещё обратно переть…

Вова сел на подоконник, тяжело дыша. Ему хотелось что-то сказать, но он лишь махнул рукой.

– Сколько у нас времени есть? – спросил он через минуту.

– Полчаса точно. Минимум. На улице должно проще пойти, у неё колёсики.

– Ты тут где-то ровный асфальт видел? – грустно рассмеялся Пышкин. – А столовая ещё немного в гору…

– Вариантов у нас нет. Хватит сидеть, – обречённо вздохнул Филатов. И они продолжили спуск техники.

Минут через сорок они заносили её на второй этаж студенческой столовой. Только там на ровном бетонном полу им удалось насладиться наличием колёсиков. Колонка тихо покатилась туда, куда парни толкали её – в дальний угол, где сегодня были вместе составлены несколько уже накрытых столов.

Официантка, увидев Филатова с компанией, подошла к ним и показала:

– Вон там ваш столик. И розетки рядом. Но говорили, что вас двое будет.

– Трое. Нас трое, – ободряюще уточнил Миша, словно видел в этом глупую нестыковку, которую легко обойти. – Это наш обычный состав.

Она согласно кивнула, что-то записала в блокнотик и исчезла в дверях кухни. Когда аппаратура оказалась в нужном месте, Вова со стоном разогнулся и подошёл к столам.

– Неплохо, – сказал он, оглядывая то, что уже было выставлено – салаты, морсы, водку, коньяк, шампанское, вино, фрукты. – И не скажешь, что студенты гуляют.

– Да какие студенты, – усмехнулся Филатов. – Ты понимаешь, кто эту поляну накрыл.

Наташа посмотрела по сторонам и взяла маленький кусочек яблока.

– Чего ты со столов воруешь, – поморщился Миша. – У нас будет то же самое. Давайте лучше звук проверим, а то здесь только «Кушать подано!» хорошо звучит, а нам надо, чтобы ещё и музыка…

Они с Пышкиным принялись разбираться с проводами, а на стол, который им указали, официантка стала выносить еду. Всё не уместилось и на двух подносах – тарелки, тарелки, тарелки… Финальным аккордом стали литровая бутылка водки «Распутин» и грузинское вино.

– «Хванчкара», мальчики! – Беркут завизжала от восторга. – Обожаю!

– Я тоже, – раздался сзади голос Тараса. Миша выбрался из-за колонки и протянул братку руку, который пожал её, не отрывая глаз от девушки.

– Поясни, – потребовал он.

– Одногруппница. Наташа. Ей муж изменил, – тихо ответил Филатов. – Пришла вся в слезах. И я своей властью… Привёл вот. Чтобы совсем не загрустила и пила под контролем.

Налимов посмотрел на них поочерёдно.

– Давай отойдём, – приобнял он парня за плечи и отвёл к открытому окну.

– Я всё понимаю, – вздохнул Налим. – И желание помочь чужому горю, и то, что девочка она красивая. Всё это понимаю. Но я, знаешь ли, такой… Меня предупреждать надо. Обо всём, что сверх программы. Никто твою Наташу не выгонит, не переживай. И накормить никто не забудет. Но заплатишь ты за неё сам. Я тебе тут гонорар отсчитал – вот из него в самый раз будет о ближних позаботиться.

Миша, который даже не ожидал, что ему заплатят, с радостью согласился. Ему действительно не хотелось чувствовать себя неловко из-за лишнего гостя – и если появилась возможность не быть халявщиком, то стоило ею воспользоваться.

– А насчёт самой Наташки я тебе вот что скажу… – не отпуская плеча Филатова, продолжил Тарас. – У «Наутилуса» альбом есть, «Разлука». Очень символичное название, поверь. Слышал?

– Конечно, слышал. Но мне «Князь тишины» ближе…

– Тоже хороший, но немного не то. Так вот, в «Разлуке» есть песня – «Эта музыка будет вечной». Ты послушай её. Только внимательно. Каждую строчку, Миха. И вот когда послушаешь – ещё раз на Наташку посмотри.

– И что будет? – спросил Миша, особо не надеясь на ответ. – Я её вроде помню. Что там такого про Наташку?

– Там всё очень просто сказано: «Старый градусник лопнул». Всё, ушла любовь, завяли помидоры. «Как прекрасно, что ты ушла», – вот в чём смысл. И самое главное: «Эта музыка будет вечной». Понимаешь? Батарейки только замени, – и он одними глазами показал на девушку. – И себе, и ей.

Он сделал очень чёткий акцент на слове «себе». И они оба поняли, о чём идёт речь.

– Всё, давай, вперёд! Тебя ждут великие дела. Хотя стой! – он придержал Филатова за руку. – Вот твои деньги, не забудь на кухню отдать, сколько скажут.

Тем временем за столом начали чествовать ту, ради кого все собрались. Тарас, хоть и не учился с группой уже давно, связей с ней не терял, всех помнил, знал, что сказать и кому. Его тост был первым. Он подошёл с рюмкой в руках к бывшей одногруппнице, аккуратно прикоснулся к её стакану сока и что-то шепнул ей на ухо. Она заулыбалась, тихо ответила.

– Здоровья и маме, и ребёнку! – обратился Налимов ко всем собравшимся, а их было около двадцати человек. – Рожать детей в это смутное время – это подвиг, а продолжать при этом учиться подвиг вдвойне! Пусть у мамы Юли и дочки Светочки всё будет хорошо!

Все прокричали не очень дружное «Ура!», выпили. Миша решил, что Налим спрашивал у Юли имя дочери, чтобы тост получился адресным. Чем больше он общался с ним, тем сильнее проникался его своеобразной личностью. Широколобый бритоголовый браток с обязательным пистолетом, со сбитыми о «грушу» костяшками пальцев, с татуировкой на шее, служивший в Афганистане и приходящий от алкоголя в состояние крайней агрессии и непотребности – был внимателен к друзьям, щедр к тем, кто с ним работал, слушал интересную музыку, признавал свои ошибки, давал дельные советы.

При виде Тараса сердце у него уже не норовило выпрыгнуть от страха из груди, не тряслись ноги, не пересыхало во рту. От братка исходила мощнейшая уверенность во всём, что он говорит или делает. Никаких сомнений в своих решениях он не допускал. Филатову даже было немного завидно – он тоже хотел бы так жить.

После нескольких тостов он увидел, как народ потянулся курить на улицу, беседовать возле окон – и решил, что уже можно поставить что-нибудь «для ног». Заиграла Ace of Base.

Наташка к этому времени уже поела и выпила почти полбутылки вина. Пышкин был безжалостно отослан Тарасом по делам – и поэтому Миша остался полноправным хозяином музыки в этом зале.

Молодая мама постоянно посматривала на часы – было понятно, что ей удалось отпроситься из дома ненадолго, поэтому она первой и начала танцевать.

Налим, скромно сидя в углу стола, смотрел на неё и чему-то улыбался. Временами его загораживали другие люди, он пропадал из поля зрения Филатова, но выражение лица у него не менялось – он был чертовски доволен происходящим. Ему явно нравилось это организовывать, производить на друзей впечатление, платить за всё. Тут он был на своём месте.

Минут через пятнадцать он встал и, подойдя к Мише, попросил показать, что у него есть из музыки.

– Неплохо… Неплохо… – приговаривал он, доставая очередной диск из сумки и кладя его на стол рядом с тарелками. Вернулась наплясавшаяся Наташка, которая к этому моменту уже и не помнила, что её предал муж. Налила ещё вина, показала бокал Тарасу, словно чокаясь с ним, выпила едва ли не залпом и умчалась обратно.

– Понесёшь ты обратно не только колонку, – проводил её взглядом Налим. – Но она, конечно, огонь.

Он перестал изучать диски, подошёл поближе и спросил:

– Знаешь, что я Юле на ухо шепнул, когда подошёл тост говорить? – и он посмотрел на стол с гостями.

– Имя ребёнка спросил, – ответил Миша, оставив в этом вроде бы категоричном ответе небольшую долю вопросительной интонации. На всякий случай.

– Имя? – приподнялись брови у Тараса. – Ты думаешь, я его не знал?

– Тогда что?

– Я её спросил: «Точно не мой?» А она мне: «Даже не надейся».

Филатов, остолбенев, смотрел на братка.

– Ты песенку не забудь сейчас переставить, – показал тот пальцем на диски. – А то всем сразу станет интересно, о чём мы здесь перетираем.

Студент преодолел ступор, быстро выбрал следующий диск из тех, что лежали сверху – это оказался «Кар-Мэн». Быстро сменил – но из-за стола всё равно успели пьяно свистнуть за возникшую паузу.

– Не обращай внимания, – махнул рукой Тарас. – Таких, с претензиями, в твоей жизни ещё много будет. Всем не угодишь.

Он облокотился на колонку, посмотрел на танцующих.

– Знаешь, мы с Юлькой были… Эх, словами не расскажешь, какая любовь была. Я только из Афгана, с медалью, бравый сержант. Она дочь музыканта из филармонии, шикарная во всех отношениях. Нашла что-то во мне… Мы друг в друга просто когтями вцепились, жить порознь не могли. Два года я у её отца согласия не мог добиться. Не видел он во мне ровню своей Юленьке. А я хоть и с войны пришёл, в сердечных делах не самый смелый был. Надо бы её просто в ЗАГС на руках нести, да и все дела…

Миша слушал очень внимательно, глядя на танцующую Юлю. Для него открывались очень неожиданные страницы жизни Налимова.

– А в начале третьего курса меня позвали машину перегнать из порта по городу. Хорошилов и позвал, он к тому времени уже всё в общаге и рядом под собой держал. Позвали и позвали – чего такого. Сел и поехал. А как приехал, в меня там стрельнули за эту машину. Очень надеялись, что убили, потому что им потом боком вышло, что я живой остался… Но дело не в этом сейчас, а в том, что я в больнице долго провалялся, в академ вылетел. Юля ко мне первый месяц ходила, а потом всё реже, реже… Да и перестала совсем.

Он посмотрел на парня, подмигнул ему.

– Да, брат, и со мной не всё гладко в жизни было, – усмехнулся и продолжил. – Я когда вышел, ей отец уже жениха нашёл из своего оркестра. Не последнюю роль, конечно, сыграло то, что они меня всей семьёй быстро в бандиты записали, а какой из меня бандит? Мы просто денег хотели заработать, а то, что без пистолетов эти дела не делаются, не сразу понятно стало… Я, конечно, её в лоб спросил: «Неужели разлюбила?» Юля глазки в пол опустила, носом шмыгнула, а потом ответила: «Нет, не разлюбила. Но всю жизнь ждать, что тебя убьют, не хочу. Я детей хочу и спокойной жизни». Простейшая ситуация, ты понимаешь. И, главное, правильно она всё думала.

Он помолчал, а потом спросил:

– Знаешь, что мне в тебе нравится?

Вопрос был неожиданный. Филатов не знал, что ответить, и решил промолчать.

– То, что ты меня внимательно слушаешь и при этом очень в тему музыку ставишь. Просто идеально, – похлопал его по плечу Налим. – Не знаю, как ты это делаешь, но талант у тебя есть. Давай, включи что-нибудь, не буду пока мешать.

Миша быстро заглянул в сумку, выбрал нужное, переставил диски.

– Кнопки большие. Удобно, – зачем-то объяснил он наблюдавшему за ним Тарасу.

– А ты настоящую диджейскую технику вблизи видел?

– В ДК Ленина. Я там с парнем одним на сцене танцевал, видел аппарат.

– На сцене, – якобы удивившись и оценив, протянул Налимов. – Не, там у Завгара просто деки и пульт, как на радио. Они иногда даже с бобин крутят, потому что им, видите ли, так удобнее.

– А ты и Завгара знаешь?

– Знаю. Я там много кого знаю. Сам в тех краях вырос. Не прямо на Авангарде, конечно, на Третьей Рабочей. Мы в ДК через сопку ходили. И в снег, и в дождь. Мимо церкви. Как придурки, крестились зачем-то, хоть сами некрещёные… – он прикоснулся к груди, и Филатов понял, что там у него висит крестик. – Но что-то меня не туда унесло. Я ж про Юльку начал. Короче, я по ней сох ещё пару лет. Издалека наблюдал, если такая возможность была. И на её день рождения застал Юльку с подругами в общаге – случайно. Можешь не верить, конечно, но…

«Может, встретил и случайно, – подумалось Филатову, – но дату ты помнил, я уверен. И встречу это – искал».

– Посидел с ними, выпили, погудели отлично, – вспоминал Тарас. – Ну и Юлька приняла на грудь изрядно. Я её в машину закинул, чтобы домой отвезти, а она как накинется, слёзы, поцелуи… Что-то там про папу, про мужа… Короче, ты понял.

Миша включил шикарный хит с нового альбома Silent Circle и чуть-чуть прибавил звука – ему казалось, что их могут услышать, потому что Налим на эмоциях начинал говорить всё громче.

– … Мы с ней так ещё два раза встречались. Вроде бы случайно. Но по разговорам я понял, что не всё там хорошо. Потому и спросил, не мой ли ребёнок. Вроде пошутил, а вроде и нет.

– То есть ты мне посоветовал батарейки заменить, а сам против своей науки идёшь?

Тарас посмотрел на него тяжёлым взглядом.

– А вот это больно сейчас было, – медленно произнёс он. – Но я понимаю, что ты не со зла. А потому отвечу честно. Батарейки у всех разные. У меня вот надолго хватило. Но уже чувствую, что скоро, очень скоро…

Филатов понимал, что успокоить его сейчас может только похожая история, и рассказал про Наташу. Про любовь на первых курсах, Don’t Cry, душу и осколки, про три года. До тех пор, пока не встретил Альбину.

Но об Але он решил не вспоминать.

– И я вот сейчас на неё смотрю – и даже боюсь что-то планировать, – говорил Миша. Беркут тем временем принесла им по рюмке водки и парочку бутербродов со своего стола; Тарас вежливо поклонился ей, взял рюмку, да так и слушал, не сделав ни глотка. – Вот сунусь к ней сейчас – а они завтра помирятся. Мне опять сердце в клочки, а она даже не заметит.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать два.

– Мне двадцать пять, – он наконец выпил и занюхал колбасой с бутерброда. – И я знаю, что меня убить могут в любую минуту.

– Кто?

– Да хоть ты, блин, – Налим откусил бутерброд, задумчиво пожевал, словно вспоминая всех, кто на такое способен. – Понятия не имею, что через минуту будет. Даже здесь, Миха, среди друзей, понимаешь? Ты вообще радио слушаешь? Сейчас же каждый день по два-три некролога по радио читают. Не замечал? «Братва проводила сегодня в последний путь Виталю Бугая…» и там что-то грустное ставят. Потому что пулю словил этот Виталя. Или нож. Или вообще парня не нашли, потому что отправили его на дно Амурского залива. Тогда в последний путь вообще пустой гроб провожают. Виталя рыб кормит, а ему тут Морриконе играет или ДДТ. «Это всё, что останется после меня…»

– И к чему ты это?

– Обидно будет перед смертью вспомнить всё, чего не попробовал. Так что – мой тебе совет…

– Тарас! – раздался неподалёку женский возглас. – Тарас, попроси медлячок!

Это была Юля. Она стояла в нескольких шагах от колонки, кокетливо склонив голову, и ждала его реакции.

– Она трезвая? – громко шепнул браток, стараясь перекричать музыку. – Она кормит, ей нельзя.

– Вроде трезвая.

– Смотри, если увидишь, что я с ней к выходу пошёл – догони и позови. Скажи, что дела, что братва зовёт. Нельзя мне с ней. Понял?

– Понял. Если придётся, за рукав оттащу.

Он достал из сумки диск Metal Ballads и поставил Amamos La Vida.

– У тебя почти шесть минут, – сказал он Тарасу. – Успеешь поговорить?

Налимов молча решительно направился к девушке, и через мгновение они уже танцевали, крепко обнявшись, разговаривая и временами смеясь. Тарас неожиданно для Миши оказался очень пластичным, двигался уверенно.

Филатов посмотрел на заскучавшую Наташку, для которой не нашлось кавалера, из-за чего она вернулась за стол и лениво ковырялась вилкой в салате; перевёл взгляд на таймер, быстро подошёл к Беркут и, немного дурачась, пригласил её танцевать в духе средневекового менуэта. Она смутилась, потом разулыбалась и, схватив его за руку, потянула за собой.

Он оказался в роли ведомого. Подруга великолепно двигалась (Филатов вспомнил что-то про танцевальную студию в её школьные годы), временами прижималась к нему роскошной грудью, но даже не замечала этого. В один из резких поворотов, который придумала Наташка, он оказался рядом с Тарасом. Тот так посмотрел на них, что сумел показать сразу и то, какая шикарная у него самого партнёрша, и какая Миша с Наташкой прекрасная пара. Филатов только успел кивнуть ему в ответ – и они уже двигались в противоположные стороны.

Он попытался перехватить инициативу, чуть сильнее обхватил талию девушки, повёл её туда, куда захотел сам – она пару секунд сопротивлялась, но потом вдруг стала лёгкой, совершенно воздушной и податливой. Их глаза встретились. Он почувствовал, как бьётся её сердце, как она глубоко дышит, как сжались её пальцы на его левой руке.

Но упрямый счётчик времени в голове работал параллельно с подсознанием. Надо было прерваться, чтобы успеть поставить следующую песню. Он нехотя расцепил руки, отпустил её талию и по-гусарски коротко поклонился. Беркут удивлённо остановилась.

– Мне туда, – только и смог сказать он, пятясь в сторону колонки. Казалось, что он своими руками только что разорвал тонкую нить, соединившую их на краткое время – и надежды на её восстановление почти не было.

Вернувшись к музыкальному центру, он включил Ice MC, даже не разобравшись, в какую именно песню попал – там можно было ставить любую. Отдохнувшие за время медляка гости с радостью ринулись танцевать быстрее, а он увидел, как Тарас подошёл к столу, выпил ещё водки, быстро закусил парой кусочков сыра и направился к лестнице на первый этаж.

«Началось, – догадался Миша. – А Юля уже вперёд ушла». И он помчался следом за Налимовым. Перехватить его удалось уже почти в конце лестницы.

– Тарас, ты куда?

Ответ на этот вопрос стоял в дверях столовой, поправляя волосы.

– Стой, – зашипел Филатов. – Не ходи, ты просил тебя остановить!

Налим удивлённо смотрел на чужую руку, которая держала сейчас его за плечо.

– Я её сейчас сломаю, – очень добрым голосом заявил он Мише, постучав тому по руке. – А я бы не хотел. Потому что она тебе ещё пригодится. И сегодня, и потом. Я обещал…

– А как же батарейки? – студент отпустил плечо. – Как всё, что ты мне говорил?

– Враньё это, Миха. Если любишь – то вот эта музыка и будет вечной. Пропусти, зашибу.

Филатов оглянулся на девушку. Она не смотрела на них, словно догадываясь о содержании разговора. Он вздохнул и отступил.

– Но я запомню, – улыбнулся Тарас. – Ты старался. Просто так получилось… Извини.

Было непонятно, за что извиняется браток – то ли за свою слабость, то ли за то, что его истины оказались ложными. Миша проводил его глазами до дверей, где Налим аккуратно взял Юлю за руку, поцеловал ей пальцы и пропустил вперёд на улицу.

Он не стал ждать, куда они пойдут дальше. Там, наверху, была музыка, была дискотека. И Наташка.

Что-то кольнуло в кармане джинсов. Это оказался «крабик» Альбины.

Посмотрев на него несколько секунд, он сжал заколку в руке и пошёл менять диск.

8. Июнь 1995 года

– А чего так дымом воняет? – спросил худощавый светловолосый человек с загипсованной рукой. Он сидел в роскошном кресле с высокой спинкой за столом из тёмного дерева, закинув ногу на ногу, и внимательно смотрел в глаза Филатова. – На улице жгут что-то?

Миша сделал вид, что пригладил волосы, и незаметно понюхал ладонь. Запах дыма шёл от него, просто за последние пару часов он привык и перестал его замечать – но голову помыть не успевал.

Тарас обещал заехать за ним в двенадцать.

– Там дороги двадцать минут, – объяснял он за сутки до этого. – Возьми с собой сумку с дисками. И оденься так, как будто ты диджей, а не студент. Уж не знаю, что тебе для этого надо. Бейсболка, куртка с капюшоном, футболка навыпуск.

– Странно ты диджеев представляешь. Они вообще все выглядят как попало. Те, кто стремится к необычной униформе – как правило, просто балбесы и бездари.

– Я знаю, что говорю, – настаивал на своём Налим. – Тебя там по одёжке встречать будут, уж поверь.

– Да где «там»? – немного разволновался Миша. – Ты мне смотрины устраиваешь?

– Значит, так, – выдохнул Налимов. – Ты диджеем быть хочешь?

– Хочу.

– Чтобы всё серьёзно, чтобы как профессия, а не просто в переходе кассеты крутить для девок в тапочках?

– Именно так.

– Тогда, чёрт побери, делай, как договорено! – повысил голос Тарас. – Завтра в двенадцать выходи. Ты все экзамены сдал? Не выгонят тебя?

– Все, – вздохнул Филатов, вспомнив свой позор на социальной гигиене и госпитальной хирургии. И если с хирургами он даже не спорил насчёт оценки, там всё было объективно (он действительно был ленивый дурак и ни черта не знал выше, чем на «тройку»), то с завкафедрой социалки он стал сначала препираться, а потом чуть ли не умолять поставить «хорошо», потому что прошли слухи о том, что троечникам отменят стипендию.

Профессор Евсей Бенцианович Кривелевич оставался непреклонен. Он внимательно и даже с некоторой долей сочувствия во взгляде выслушал «плач Ярославны» о стипендии, об общаге, трудностях студенческой жизни – и написал в зачётке «удовл.»

К счастью, катаклизма не случилось. Миша был рад этому несказанно – он никогда не умел пересдавать экзамены, соглашаясь с той оценкой, что ему предлагалась. Двоек у него не было ни разу, зато троек к окончанию пятого курса накопилось с лихвой, причём по серьёзным дисциплинам вроде оперативной хирургии или патологической физиологии. Средний балл и не старался приблизиться к «четвёрке» – но Филатов и сам особо к этому не стремился.

Тарас был в курсе многих его проблем по учёбе – ему было интересно слушать о том, чего он сам лишился то ли по глупости, то ли по стечению обстоятельств. Знал он и об оценках, и о «трудных» преподавателях. Налимова почти всегда можно было найти на стоянке под общагой. Если выдавалась свободная минута, Миша приходил к нему по вечерам, они слушали в его машине «Наутилус», «ДДТ», «Алису», иногда «Сектор Газа», и на фоне этой музыки студент делился проблемами.

Что произошло в тот день, когда Тарас ушёл с Юлей, а Филатов нашёл в кармане заколку Альбины, они друг другу не рассказывали. Каждый из них думал, что уж у другого точно всё было хорошо. Он тогда так и не смог, сжимая «крабик» в руке, преодолеть себя и поцеловать Наташу. Можно сказать, в тот день он сделал всё, чтобы она в дальнейшем гарантированно перестала его рассматривать в качестве возможного спутника. Погрузился с головой в музыку, перестал приглашать её танцевать, даже не смотрел на неё. А в конце, когда все уже разошлись, воткнул Don’t Cry, сел на подоконник и уставился на улицу. Наташка, не дождавшись его внимания, ушла, надув губы…

Собрался он заранее. Чуть ли не за пару часов до назначенной встречи уже продумал свой гардероб, положил все ценные диски в сумку и стал гадать, что ему предстоит посетить сегодня вместе с Тарасом.

Кутеев, кряхтя, спрыгнул с кровати, надел очки, посмотрел на соседа и удивился:

– Ты как будто автобус ждёшь. Сюда точно не приедет, девятый этаж.

– У меня встреча, – объяснил Миша. – Просто я немного время не рассчитал.

– Понятно. А чего так гарью тянет? – Сергей принюхался, потом выглянул в окно. – Не с улицы…

Он натянул свои вечные джинсовые шорты, надел шлёпанцы и пошёл к выходу.

– Стопудово мусоропровод подожгли.

Открытая дверь сразу поставила все точки над «i». Вонючий, хоть и не густой, дым стелился по коридору; почуяв движение воздуха, он ринулся в проём и сразу заполнил их комнату.

– Серёга, зачем так делать, – возмутился Филатов. Он снял футболку, быстро повесил её в шкаф и плотно притворил дверцу. – Сейчас провоняет всё на неделю вперёд.

– А есть варианты? – услышал он удаляющийся голос Кутеева, который смело шагнул в коридор. – Ну точно, горит.

Миша закрыл окно, а затем и дверь, быстро прошёл в бытовку и остановился около приятеля. Из горловины шахты валил черно-серый дым, который быстро опускался на пол и вытекал, как грязный ручей, заполняя собой этаж.

Серёга вышел на лестничную площадку и, особо не надеясь, крикнул вниз:

– Эй, суки, кто там поджигает?

И ему быстро ответили:

– Это на седьмом! Ты не поверишь, но туда матрац запихали!

Кутеев обернулся на соседа.

– Матрац? Мне не показалось? Они сказали – матрац?

Стало понятно, что надо идти на седьмой этаж. Они спустились по слегка задымлённой лестнице и увидели трёх девчонок и двух парней, которые, сложив руки на груди, что-то негромко обсуждали.

Сергей подошёл к ним и с ходу принялся оценивать ситуацию.

– Вот, – показала пальцем одна из девушек. Просвет трубы был полностью занят самым обычным ватным матрацем из тех, что лежат у всех жителей общаги на кроватях. Кто-то свернул его на восьмом этаже, затолкал в трубу на сколько смог, а смог он прилично, после чего покурил и окурок на матрац бросил.

Теперь на седьмом этаже был нижний край свёрнутой «матрацной сигары», а горела она сверху, распространяя чад на восьмой и девятый этажи.

– Понятно, – вздохнул Кутеев. – Чего стоите руки в боки? Пошли бы уже за вёдрами с водой. Первый раз, что ли, поджигают?

Филатов тоже изобразил возмущение, хотя с ходу никакого решения у него не было. Они вместе с Серёгой вернулись в комнату, набрали в секции ведро воды – и сосед ливанул его в мусоропровод.

– Думаешь, отсюда достанем? Там по стенкам больше размажется.

– Мне носить на восьмой этаж лень, – объяснил Кутеев, наливая второе ведро. – Посмотрим, обычно пять-шесть вёдер хватало даже до пятого этажа.

Дым стал более густым и вонючим.

– Нормально, процесс идёт, – одобрительно прокомментировал специалист по тушению матрацев. После третьего ведра чадить стало заметно меньше. После пятого лишь белесоватое облачко постоянно висело над мусоропроводом – Сергей аккуратно заглянул туда и поставил ведро на пол.

– Закончили с тушением. Теперь вторая часть Марлезонского балета.

Миша посмотрел на часы. До встречи с Тарасом было ещё долго, их операция по спасению мусоропровода не заняла много времени. Но что имелось в виду под второй частью?

– Чего смотришь? – спросил Сергей. – До шестого, считай, курса дожил, а гири никогда не видел?

– Какой гири?

– О, брат, это стоит того, чтобы увидеть, – Кутеев показал ему большой палец. Они прошли в секцию – в дальний угол, где стоял большой тёмно-зелёный ящик, содержимое которого Филатов за пять лет ни разу не видел. Приятель откинул на нём язычок – и оказалось, что замок был всё это время открыт.

Внутри лежала самая обыкновенная гиря на шестнадцать килограммов. К её рукоятке была привязана толстая верёвка, давно уже не белая и даже не серая, длинный конец которой был смотан в бухту – на вид не меньше пятнадцати-двадцати метров.

– Ещё перчатки надо хозяйственные, в которых мы секцию моем, – вдруг вспомнил Кутеев и сходил за ними в туалет. – Теперь мы готовы. Бери гирю.

Миша вытащил её из ящика и понял, что не готов к долгому тасканию таких тяжестей. Он уже понимал, в чём суть происходящего, но до последнего надеялся, что всё будет делать Сергей.

– У меня будет самая ответственная часть – выдернуть его на седьмом этаже, – сразу обозначил роли Кутеев. – А ты просто кидаешь гирю в шахту, вытаскиваешь, снова кидаешь. И так до тех пор, пока я не смогу матрац там внизу нормально ухватить.

«Распределение обязанностей так себе», – подумал он, но спорить не стал. Сосед вышел в коридор, убедился, что дым окончательно рассеивается, и через пару минут Филатов услышал его голос, который донёсся через пролёты:

– Давай!

Он поднял гирю над проёмом двумя руками – и отпустил. Её увесистое чугунное тело ринулось вниз. Что-то бумкнуло внизу, и верёвка замерла.

– Тащи!

Миша сообразил, что в перчатках было бы лучше, только когда стал вытягивать груз назад; не дожидаясь команды, кинул его снова.

– Уже лучше! – прокричал Кутеев. – Наверное, ещё раза три-четыре. Тяни!

Он вытянул и понял, что обозначенные три-четыре раза попросту не осилит. Это напоминало доставание из глубокого колодца огромного ведра с водой в самых неудобных условиях с вытянутыми перед собой руками.

После третьего путешествия в недра мусоропровода верёвка покрылась сажей и вонючей жижей, а Филатов прикинул, что без мозолей точно не обойдётся.

– Кутеев, урод, мог бы и мне перчатки оставить, – сказал он сквозь зубы. – Сам там стоит и смотрит…

Он бросил гирю снова. На этот раз звук был странный – более громкий, словно она во время полёта и приземления билась о стенки трубы. Потом что-то громко зашуршало, и послышалось бормотание Серёги:

– Ещё чуть-чуть…

Поняв, что цель близка, он изо всех сил потянул гирю и, не дожидаясь команды, кинул её в пятый раз.

И, как оказалось, в последний. Не только на сегодня, а последний в принципе для самого снаряда, который скрылся в проёме, вытягивая верёвку без остановки. У Миши хватило ума не прерывать этот полёт. Вся бухта целиком вдруг в одно мгновение исчезла в шахте, а через пару секунд раздался приглушённый расстоянием грохот.

– Это чего было? – раздался в трубе голос приятеля. Филатов заглянул внутрь, ничего не понял и спустился вниз. Сергей, сняв перчатки, смотрел на матрац, лежащий посреди бытовки. С выгоревшей чуть ли не до середины ватой, чёрный, мокрый – он, будучи извлечённым наружу, нашёл в себе силы развернуться. Для непосвящённого могло сложиться впечатление, что на нём кто-то заснул с сигаретой.

– Улетела? – спросил Кутеев.

– Ты крикнул: «Ещё чуть-чуть!»

– Да я его уже вытаскивал, – показал на чёрное ватное чудище Серёга. – Я не тебе, а себе крикнул…

Идти вниз за гирей никому не хотелось. Проще было вообще забыть, что она существовала.

– Кажется, где-то на шестом этаже ещё одна такая была, – напряг память Кутеев. – Если что, поищем. Но в последний раз она четыре года назад пригодилась, – поднимаясь в комнату, он продолжал рассказ о нелёгкой судьбе мусоропровода. – А уж матрац я вообще впервые вижу. Подушка – была. Потом ещё две стопки учебников кому-то лень было вынести – встали поперёк на четвёртом. Пока на пятом уже через край вываливаться не стало, никто и не задумывался, что делать. Но тогда бы и гиря не помогла. Приезжали коммунальщики, разбирали завал, штырями пропихивали, лили туда жуткую химию, воняло ещё после них неделю… Всё, как у людей – непроходимость требует сифонной клизмы.

Он сидел, вспоминая эту утреннюю историю, и очень надеялся, что от него воняет только дымом, а не дрянью из мусоропровода. Дым – это всё-таки немножко благородно, а дерьмо – унизительно.

Хозяин кабинета встал, открыл окно, потом вернулся в кресло и спросил:

– Тарас, а он вообще в теме, этот твой парнишка?

Налимов кивнул.

– Работал уже где-то? – вопрос адресовался напрямую Мише.

– В институте и на вечеринках, – как научил Тарас, ответил Филатов. – Больше трёх лет.

Звучало это убедительно и правдоподобно. Минимум информации, вся она честная. И главное, чтобы не попросили дать более развёрнутый ответ.

– Саша, с ним нормально всё будет, – Налим посмотрел на студента, словно ещё раз оценивая его и взвешивая каждое слово. – Я видел парня в деле. Чутьё хорошее. Чувство ритма – выше всяких…

«Ой, не перехвали», – чуть не сказал вслух Филатов.

Тот, кого назвали Сашей, наклонился вперёд, хотел положить руки на стол, но гипс ему мешал и явно раздражал.

– Ещё два месяца носить, – показал он его, обращаясь к Налимову. – Подстрелили, сволочи… А тебя я беру, пацан. Попробуем. Я люблю на неизвестных людей ставку делать. Федя Лукин в «Стэлсе» сейчас. Кирим-бей – ну, то есть Кирилл Шатохин – ушёл ещё на одну точку, вроде «Пеликан» будет называться. Откроют на Бородинской через месяц после нас, раньше не успеют. Всех толковых расхватали. А тут вдруг такое…

Он ещё раз внимательно посмотрел на парня. Миша постарался выдержать взгляд, чувствуя, как предательски холодеет в груди.

– Ладно, всё, определились. Открываемся двадцать восьмого июня. Сменщика у тебя пока нет, так что первое время тяжеловато будет. Но ты молодой, потянешь. Иди сейчас в зал, найди там Неделю, он здесь всё по части музыки устанавливает. Будет твой начальник.

Филатов кивнул.

– А чего про деньги не спрашиваешь? – вдруг задал вопрос Саша. – Сразу подозрение возникает.

– Давайте спрошу, – тихо произнёс диджей. – Сколько вы мне платить будете?

– Работа у нас с десяти вечера до шести утра. Выходные понедельник и вторник, вот и смотри… Дам я тебе миллион. Для начала. Дальше посмотрим. Всё, иди.

И не дожидаясь реакции на объявленную зарплату, показал на выход. Тарас встал вместе со своим протеже:

– Миллион, Миха, это очень хорошо, не сомневайся. Я покажу, что и куда.

Они вышли в фойе, где сновали туда-сюда люди с коробками. Двое грузчиков несли большой рулон оргалита. Сильно пахло клеем и разогретой пластмассой.

Налим указал на дверь, через которую они попали в знакомый уже зал ДК Ленина, преобразившийся сейчас до неузнаваемости. Филатов не был здесь очень давно – с тех самых пор, как они начали с Пышкиным крутить дискотеки в переходе. Ему стало лень ездить сюда танцевать, хотя пару раз он наведывался среди дня в студию звукозаписи и в том числе спрашивал про Санька. Узнал, что тот ушёл работать на дискотеку в Матросский клуб – и на этом причины посещать ДКЛ у Миши закончились.

За это время – а точнее, за последние пару месяцев, если верить рассказам Налимова – зал стал непохож на себя. Знаменитая зеркальная стена была убрана, все стены покрашены в бело-серый цвет с мелкими чёрными брызгами. Вместо паркета уложен серо-зелёный оргалит, скрадывающий шаги, по периметру расставлены белые круглые столы со стульями на четырёх гостей, а в центре зала чем-то, похожим на серый линолеум, разными оттенками в шахматном порядке был выложен большой квадрат, по периметру которого в пол спрятали выключенный сейчас «гибкий свет».

Филатов ступил на этот квадрат, аккуратно провёл по нему подошвой – мечта танцора!

– Ты чего там трёшься? – услышал он резкий окрик со стороны сцены. – Ты вообще кто такой?

Он завертелся на месте, оглядываясь, но никого не увидел.

– Я тебя спрашиваю, хрен в кепке!

А потом из-под сцены выполз на четвереньках лысоватый человек в спортивном костюме, очках и с пассатижами. Он встал, отряхнул колени, бросил инструмент в сторону и снова спросил:

– Ты глуховат, парень?

– Нет, – Филатов был несколько ошарашен таким появлением собеседника. – Меня Миша зовут. Мне сказали – найти здесь Неделю. Я, честно говоря, не очень представляю, кого искать. Может, вы подскажете?

– Сказали найти – ну ты, считай, нашёл, – человек подошёл ближе, посмотрел внимательно. – Юра Понедельник – это я. Для друзей Неделя, но тебе в друзья пока что рановато записываться. Кто послал тебя сюда и зачем, Миша?

– Саша послал. Который хозяин клуба. Я здесь теперь диджеем работаю.

– Ух ты, – Юра развёл руками. – А ты откуда взялся, диджей? Я тебя раньше не видел, а уж клубов и дискотек в этом городе я повидал столько, что тебе и не снилось. Или ты у Лёши Макаренко на побегушках был, да вдруг решил на новом месте карьеру сделать, пока он не видит?

– Я не знаю, кто такой Лёша Макаренко.

– А теперь ещё подозрительнее стало, – недоверчиво ответил на это Понедельник. – Диджей, который во Владивостоке не знает студию MDM – это американский шпион, а не диджей. Лёша и его фирма в городе все концерты организуют, всей музыкой заведуют, – объяснил Юра. – Правда, это он сам так думает, но доля истины в его словах есть. Так что тут по всему городу диджеи к нему хоть каким-то боком, но прикасались. Дом Молодёжи – слышал?

– Слышал.

– Студия Макаренко? Парень, у тебя последний шанс.

– Что ты пацана пытаешь, Неделя? – из дверей раздался голос хозяина клуба. – Подумаешь, не знаешь ты его. Первый раз видишь. Ну и что? Так даже лучше – ничем не испорчен, ничьим влиянием и авторитетом. Стань для него сам Лёшей Макаренко.

Саша подошёл ближе, хлопнул Юру по плечу.

– У меня должно быть всё лучше всех. Самое необычное, никаких стандартов и стереотипов. И диджей – талант-самородок. Мне пофиг, кого он знает, а кого не знает. Мы не в разведку его берём. До открытия двадцать дней – у тебя есть время его испытать, потенциал раскрыть. Или выгнать к чёртовой матери и самому встать за пульт, если ты в этом мире никому передоверить такое дело не можешь.

Хозяин отошёл немного, задрал голову.

– Ещё свет будет или это уже всё?

– У Лёхи два «Галилея» в комнате есть. В одном лампа дохлая оказалась, во втором зеркало колом встало. Он посмотрит – и завтра-послезавтра вывесит над сценой. А потом укрепим весь неон по балкону, над баром и на сцене.

Миша вместе со всеми посмотрел на гигантскую квадратную раму из труб, висящую под потолком. На ней были закреплены огромные прожекторы, такие же висели вдоль балкона второго этажа и над сценой.

– Сегодня световую пушку привезут, – сказал, ни к кому не обращаясь, Саша. – Надо будет принять, на фасад в фойе поставить. И можно уже включить, пусть весь город ждёт и удивляется. У неё дальность запредельная, на Чуркине будет видно, как она по облакам лупит.

Он покачал головой, словно соглашаясь с самим собой, и пошёл к основному выходу из зала. За ним молчаливыми фигурами проследовали два высоких спортивных парня, которых до этого Филатов даже не замечал.

Юра проводил процессию взглядом, перевёл его на Филатова и спросил:

– Ты на пичах умеешь работать, самородок? Пич-контрол – в курсе? Пич-бэнд?

Самородок предпочёл глубокомысленно промолчать.

– Понятно… Короче, так. Раз уж пришёл и на работу устроился – давай со мной под сцену. Там у нас низы стоят, надо с кабелями помочь. Одежда есть какая-нибудь сменная?

Миша вздохнул.

– Слушай, там вроде и не особо грязно. А мне помощь нужна позарез. Лёха с «Галилеями» возится, больше никого нет сейчас.

– Да полезли, чего там, – Филатов поставил сумку на край сцены и опустился на корточки. Сцена была высокой, туда даже удалось зайти, как в очень низкий погреб, но чтобы работать внутри, пришлось всё-таки начать ползать.

Они прикрутили провода к четырём акустическим колонкам.

– Не понимаю я, – сказал Понедельник, когда работа была закончена. – Не понимаю, как из такого скворечника может нормальный звук вылетать. Намаемся мы ещё с низами, попомни моё слово. Ладно, давай двигать их. Там на оргалите мелом нарисовано, до какого уровня. И чего так дымом пахнет? – взволнованно спросил он и закрутил головой. – Не дай бог тут полыхнёт, вылезти не успеем, сплошная химия.

– Это от меня, – виновато ответил Миша. – Я утром в общаге с горящим матрацем воевал…

И он рассказал историю про пожар. Когда Юра прекратил смеяться, они выровняли колонки, вылезли наружу и закрыли стенку специальными решётками, покрашенными в тон стенам. Филатов похлопал ладонью по сцене, вспоминая здешние дискотеки:

– Несколько лет назад я здесь танцевал, – похвастался он. – У Завгара с Ремезом. Тут ещё парень был один, клёвый танцор…

– Санёк?

– Точно, – обрадовался он тому, что кто-то ещё знал его напарника. – Вот только потерялся он куда-то.

– Куда могут такие балбесы потеряться? – пожал плечами Неделя. – Сидит твой Санёк уже скоро год.

– За что?

– В Матросском клубе дискотеки вёл вместо того, чтобы Родине послужить. Особо не прятался, а когда за ним из военкомата пришли с нарядом и повесткой, он то ли пьяный был, то ли под наркотой. В драку полез, за нож схватился, порезал кого-то. Очень в армию не хотел. Я даже не знаю, сколько ему дали. Вот так, Миша – танцевать тоже надо знать, где и когда.

– Это понятно, – Филатов с грустью вспомнил весёлого напарника, который пришёл к нему на дискотеку в институт. – Мне не грозит, у нас в медицинском кафедра военная.

– Чтобы не грозило, доучиться надо, а не по клубам… Ты медик, что ли? Со всеми уже работал, кроме медиков. Ты первый у меня будешь. И между прочим, почти все из институтов повылетали, кроме Феди Лукина. Этот в свой журфак вцепился зубами. Ладно, дело твоё, мораль читать не буду. Продолжим знакомство с клубом. Верха и середина у нас вон там, – показал Понедельник. Миша, довольный тем, что тема разговора сменилась, посмотрел в углы над сценой и увидел огромные колонки, метра по два каждая. Они висели на широких коричневых ремнях-стропах попарно, провода от них убегали под потолок и исчезали там в темноте. – Долбят отлично. Сам вешал. Думал, сдохну.

– Один, что ли?

– Ну зачем один. Я имею в виду – в зал их нацеливал. Ремни подтягивал, на танцпол наводил. Они под определённым углом висят, а зал здесь очень странной формы. Колонны под балконами, бар у дальней стены отгрохали, оргалит этот ещё проклятый, звук гасит… Второй этаж для музыки вообще не предназначен.

– Почему?

– Потому что там только греметь будет, весь нормальный звук вниз уйдёт. На втором этаже, кстати, диванов куча. Пока мы не открылись, там в обед поспать можно. Но я тебе этого не говорил, – подмигнул он. Мише стало окончательно понятно, что с начальником по технике и музыке ему повезло.

Они вышли в ту дверь, откуда он заходил в зал. От обилия солнечного света им даже пришлось ненадолго зажмуриться.

– Да, зал темноват, – усмехнулся Юра. – Но ведь мы там не книги собираемся читать. Пойдём покажу комнату, где техника хранится диджейская.

Они прошли по коридору мимо комнаты с табличкой «Бухгалтерия» и оказались возле плохо выкрашенной двери чуть ли не напротив туалета.

– Ключей два, – уточнил Понедельник. – Завтра отдам тебе второй. А пока смотри.

Замок грохнул тремя оборотами, пропуская их внутрь.

В узком, похожем на пенал помещении с одной стороны оказался продавленный диван, а с другой – наспех поставленные стеллажи. Он увидел проигрыватель, напоминающий виниловый, но немного больше по размеру, картонный ящик с дисками, кучу проводов, часть из которых была даже не смотана, а казалась завязанной в узел. Ещё там были два микрофона, два кассетных магнитофона, маленький чёрный пульт с ползунками и приделанной сбоку лампой на гибкой палке, чёрный ящик с надписью Gemini и нечто прямоугольное с большими кнопками и табло.

– Что-то знакомое есть? – спросил Юра.

Филатов показал пальцами на микрофоны и кассетные деки, потом на пульт и провода.

– Неплохой результат для самородка, – похлопал Неделя в ладоши. – А остальное – ну хотя бы примерно, а?

Диджей постоял, подумал и кивнул на проигрыватель:

– Пластинки? Но если крутить с винила, их должно быть два.

– Потому что это видеопроигрыватель. Да, бывают и видеодиски, – он заметил удивление Миши. – Он тебе сейчас не нужен, но потом Саша обещает проектор на сцену и экран, можно будет клипы крутить. Так что пока не запоминай, но потом придётся освоить. Причём проигрыватель лично Сашин – так что ответственность ого-го. Давай дальше угадывай.

– Чёрный ящик – это плеер. Си-ди плеер. Там два лотка сбоку.

– Бинго! – выстрелил в него из пальца Понедельник. – Основной источник звука для тебя будет. Самый большой косяк, который можно сделать – это не разобраться, какой лоток сейчас играет, и открыть его. Вырубить играющий диск – как на экзамене без трусов оказаться. Все на тебя смотрят, а тебе время надо, чтобы штаны надеть.

Филатов оценил сравнение. Юра подождал следующих отгадок, но их не было – Миша не рисковал больше с ответами, чтобы совсем не разочаровать начальника.

– Ладно, подскажу. Пульт – это пульт. Он и выглядит как пульт, поэтому не ошибёшься. Самая главная штука в нём – на мой неискушённый взгляд, так сказать – кроссфейдер. Давай, найди его.

– Я не совсем тупой, – надулся студент. – Он подписан.

– Молодец, знание английского подтвердили, – Неделя повозил рукояткой кроссфейдера туда-сюда. – Чтобы с одного диска на другой переключаться. Когда-то быстро, а когда-то, если нужно, медленно. Чтобы переключаться красиво и точно, придумали вот такой блок управления.

И он подтянул к себе тот самый непонятный прямоугольный кирпич с кнопками:

– Плей-пауза, ничего интересного, кнопка большая, не промахнёшься.

Самородок вспомнил, как то же самое он недавно говорил Тарасу, не особо представляя, на что это похоже на самом деле.

– … С остальными кнопками и ползунками надо подружиться, – назидательно произнёс начальник. – Они всякие штуки могут делать. Отметку по времени засекать, ускорять диск или тормозить. Но это уже урок на завтра. Приходи пораньше, часам к восьми, будем твою стойку на сцене монтировать и звук отстраивать. У тебя сессия уже прошла?

– Прошла, – вздохнул Филатов.

– Что-то ты ею не особо доволен. Двоек нахватал?

– Нет, проскочил. Но в целом достало уже, если честно.

– Высшее образование – вещь необходимая, – сказал Юра непререкаемым тоном.

– Я понимаю, – согласился студент. – Но уже никакого терпения не хватает. А ещё целый год, а потом до пенсии… Как представлю, так руки опускаются.

– Дело твоё, конечно, – развёл руками Понедельник. – Но совмещать будет очень сложно. Хорошо, что сейчас лето. А потом, в сентябре? Выйдешь из положения? Или кинешь нас? Только-только всему научишься – и увольняться?

– Не кину, – хмуро ответил он, хотя понятия не имел, кинет или нет. – У меня к этому… Может, и призвание, – и показал на технику на полках.

– Ты меня всё больше и больше удивляешь, самородок, – уважительно произнёс Неделя. – Ладно, сработаемся. А пока можешь домой идти, мой верный диджей.

Он протянул руку для прощания. Миша пожал её, вышел на улицу.

– Мой верный диджей, – улыбнулся он. – Надо бы Тараса поблагодарить…

Но при воспоминании о Налимове он неожиданно помрачнел и ускорил шаг.

Часть третья. Мой верный диджей

It was already half past three

But the night was young and so were we, dancing

Ney, nah neh nah

Vaya Con Dios – Nah Neh Nah

1. 28 июня 1995 года

– Надо бы встать уже, – лениво прошептал Миша. – День сегодня ответственный.

– И с этого дня я тебя буду видеть всё реже и реже?

– Чёрт его знает, – он откинул одеяло со своей половины кровати, но подниматься не особо торопился. – Расписание там, конечно, не для ленивых.

– Понедельник и вторник выходные?

– Днём всё равно придётся ходить варьете тренировать, с четырёх до шести.

– Прямо как в песне. «Ах, варьете, варьете, шум в голове…»

– Это не совсем шум… – он взглянул в окно. – Погода отличная. Но пешком лень, если честно.

– А ты ходил?

– Конечно. А чего тут ходить? – Филатов поставил руку под голову, повернулся. – По Партизанскому до Уборевича, там сопочку перевалить до Суханова, потом по Лазо на Светланскую спуститься и уже, считай, пришёл.

– Нифига не пришёл. Там ещё километра полтора.

– Что такое полтора километра для двадцатидвухлетнего молодого организма в самом расцвете сил? – усмехнулся он. – Даже в удовольствие, я бы сказал. Но – не каждый день, не каждый.

Они долго смотрели друг другу в глаза, потом Миша поцеловал Наташку. Она попыталась спровоцировать его на продолжение, но он решительно отодвинулся.

– Беркут, не совращай меня в столь ответственный момент!

До конца отдёрнув зелёную шторку, он сел и увидел картину, к которой за последние пару недель даже начал привыкать.

Кровати, снятые с верхнего яруса, лежали перед ним под выцветшими старыми покрывалами. Самодельный шкаф-стенка, разделявший комнату на маленькую прихожую и жилую часть, был разобран почти до уровня пола, а доски свалены кучей, напоминающей готовый к разжиганию костёр. Повсюду валялись обрывки обоев, которыми эта конструкция была оклеена. Стопки учебников примостились в углу. Шкафчики для одежды открыты, часть из них опустела, в самом крайнем у двери висела Мишина куртка.

Он внимательно изучил пол в поисках гвоздей, надел кроссовки, смяв задники, и прошёл, перешагивая через доски, к зеркалу. Заспанный растрёпанный парень в синих трусах смотрел на него оттуда, продолжая щуриться теперь уже от света лампы.

– Беркут, ты или встаёшь и делаешь завтрак, или…

Наташа высунулась из-за шторки, не стесняясь наготы.

– Я спать хочу.

– Только что не хотела.

– А вот такие мы, женщины, непостоянные, – показала она ему язык и забралась под одеяло.

– Ну тогда извини, я буду немного шуметь, – сказал он своему отражению в зеркале, посмотрел на кухонный стол и с облегчением обнаружил там чайник. Серёга всё-таки позаботился о своём соседе…

Они почти две недели пытались переехать из этой комнаты в бытовку на шестом этаже. Комендантша давно переписала Михаила Филатова, шестой курс лечфака, и Сергея Кутеева (хрен его разберёшь, какой курс) из этой четырёхместки, которую будут готовить к первому сентября для первокурсников, в двухместную комнату.

Миша как студент последнего курса имел полное право жить только с одним соседом. К тому времени они с Кутеевым и так лишь вдвоём занимали эту большую комнату почти год.

Три недели назад комендантша постучала к ним в комнату, никого не застала и засунула в дверь приказ о переселении. Сроку дала – неделю. Кутеев тут же с радостью кинулся ломать и крушить всё в комнате, чтобы потом пересобрать это на новом месте. Он запивал работу пивом и периодически фехтовал гвоздодёром, взятым у соседей.

Это был одновременно самый быстрый и самый объёмный этап переселения. Потом всё затянулось. Сергей перенёс в новую комнату часть посуды, почти всю одежду, книги, а когда измерил новую жилплощадь и разочаровался в её размерах, разобрал две снятые с верхнего яруса кровати до досок за ненадобностью. Сам Филатов лишь снисходительно смотрел на этот разгром и просил оставить до самого последнего дня в комнате чайник, пару тарелок и кружку. Так что жил Кутеев в новой комнате, а пить чай приходил в старую. Была в этом романтика и ощущение, что у тебя в большом доме две квартиры.

Больше всего соседу было жалко гипсовые фигурки.

– Будем окончательно съезжать – отломаю, – чуть ли не со слезами говорил он, глядя на потолок. – Помнишь, как с Альбинкой клеили?

Миша помнил. Но к тому времени уже произошла «смена батареек», Беркут развелась и ответила на его ухаживания, поэтому такие отсылки к прошлому злили его, заставляя проживать неприятные минуты снова и снова…

Он вышел в секцию, набрал воды в чайник, ещё раз посмотрел на отражение, на этот раз в зеркало над умывальниками. Себе он показался измученным и похудевшим. Было заметно, что он перестал высыпаться. Новый образ жизни существенно сказался на самочувствии – временами сильно хотелось тишины и спокойствия, а ещё встать отдохнувшим, весёлым и никому ничем не обязанным.

Последние три недели просто взорвали его жизнь. Они с Юрой провернули огромный объём работы – собрали и установили диджейскую стойку для аппаратуры, помогли Лёхе Соколову с настройкой света, провели по контуру сцены такой же «гибкий свет», как и на танцполе, подключили по периметру неоновые лампы. Потом выяснилось, что на день открытия в клуб приезжает с концертом Александр Новиков (тут он был не особо в курсе, помнил только «Вези меня, извозчик»), а его техники требуют больше мощности, чем было в зале. Пришлось ехать с Юрой к тому самому Лёше Макаренко, «договариваться об аппарате», везти сюда несколько огромных колонок, строить из них пирамиды и ползать по ним с бухтами проводов. Выглядели они крайне непритязательно, но звук давали такой, что все махнули рукой на их обшарпанность.

Неожиданно за это ему заплатили. Он удивлённо смотрел на деньги, а Неделя прокомментировал:

– Это мимо кассы и мимо зарплаты. Выставил аппарат – получил. Собрал и погрузил – ещё получил. Ты, я смотрю, не доходяга. Если надо подработать будет – захвачу с собой на концерты. Лёша тут в цирке выставляется и в Доме культуры моряков. За день можно неплохо так денег поднять.

Потом они проехались по магазинам, чтобы собрать приемлемую фонотеку к открытию. Филатов составил список, с которым они пришли в CD-Land во Флотском универмаге. Юру там знали, встретили с радостью, перечень просмотрели с изрядной долей скепсиса, после чего предложили:

– Говорите, какие финансы. Соберём повеселее.

Понедельник сказал. Миша услышал и сильно удивился. Продавцы не удивились ничему и исчезли в дверях склада, выйдя минут через двадцать с двумя большими стопками дисков.

– Слышали, что открытие двадцать восьмого, – сказал один из парней. – Так что есть почти двенадцать дней на ознакомление. Этого должно хватить.

Филатов посмотрел, что им вынесли, и остался доволен тем, что хотя бы двадцать процентов его требований были учтены. Пока им делали копию чека для бухгалтерии, чуть внимательнее изучил несколько сборников, в ответ на что услышал от продавца:

– Сборники это хорошо, только неизвестно, кто их составлял и на что ориентировался. Так что лучше слушать альбомами. Наверняка найдётся что-то не менее интересное.

Миша сухо кивнул соглашаясь. Юра сгрёб все диски в большую сумку, и они уехали.

А ещё через день хозяин клуба привёз московское варьете.

…Он достал с полки упаковку пюре «Анкл Бэнс» со вскрытым серебристым пакетом, который от влаги спасала прищепка. Практически не шевелясь и смотря в одну точку на стене, дождался, когда закипел чайник, выдернул вилку из сети, насыпал желтоватый порошок в тарелку, начал наливать в него кипяток и размешивать получающийся картофельный клейстер. Достал из холодильника упаковку сосисок «Вэгон виллз», которые всегда отлично держали форму брусков, и закопал две штуки в горячем пюре. Сверху несколько капель соуса «Чили» – исключительно для запаха, остроту Миша не очень любил.

Чай был, как они в общаге любили говорить, «сто восьмой». Это означало продукт «Сорт номер тридцать шесть», заваренный на третий раз. Цвет под названием «моча молодого поросёнка», вкус – лишь отдалённо напоминающий настоящий чай. Взяв в руки тарелку и кружку, оглянулся на разгромленную комнату, поставил всё обратно и принялся есть стоя.

Наташка завозилась за шторкой, стукнулась головой о перегородку, которую Кутеев ещё пока не сломал. Наружу показались её ноги, а следом она сама в чёрной ночнушке.

– Халат кинь, – попросила она. Он поискал глазами халат. – Наверное, у Сергея на кровати.

Так и было. Беркут оделась, подошла к столу, посмотрела на его завтрак, поморщилась.

– Как у тебя ещё язва не вылезла, – брезгливо сказала она.

– Ты ж ничего не приготовила, – объяснил он.

– Так тебе кухарка нужна? – отступила на шаг девушка. – Это не ко мне. Я в комнате своей главная по уборке, меня к плите не подпускают.

– Вопросов больше нет, – Филатов демонстративно облизал ложку. Беркут зажмурилась и отступила от него.

– Значит, так, – сурово сказала она. – Ты меня с собой не берёшь. Ночью сегодня тебя не будет. Завтра ты полдня спишь. Вопрос – нафига ты мне такой нужен?

Он открыл рот, но Наташа остановила его жестом:

– Не спеши, подумай. Возможно, ответ на поверхности. И когда он у тебя будет, ты знаешь, где меня найти.

Беркут развернулась и вышла, хлопнув дверью. Миша не понял – это она пошутила или правда обиделась и готова закончить отношения?

Он действительно не приглашал её с собой в клуб – но его Юра об этом предупредил:

– Сейчас у тебя сразу появится куча друзей, про которых ты и помнить-то забыл. И всем будет надо пройти в клуб, потанцевать или на концерты – особенно на концерты, потому что их будет много! – и ты, конечно, как старый друг, должен будешь им в этом помочь. Сразу говорю – вылетишь с работы моментально. Этой привилегией пользуется тут несколько человек – и все они в руководстве. Так что пусть твои друзья не обижаются. Им всё равно, а ты работой рискуешь.

Когда он рассказал об этом Наташе, она улыбнулась и сказала:

– Подумаешь, не очень-то и хотелось.

Оказалось, что хотелось, и даже очень…

Улица встретила его сильным ветром, едва не вырвав дверь. Накинув на голову капюшон, он вышел на дорогу, в карман обочины у самой общаги.

Едва поднял руку, рядом остановилась красная «Хонда», спортивная, низкая, с убирающимися фарами. Из машины громко играла музыка, а потом зазвучал джингл радио VBC.

– Авангард, – коротко сказал Миша в водительское окно, вставив это слово в небольшую паузу в радиорекламе и добавив еле заметную вопросительную интонацию. Ответом был лишь короткий кивок, намекающий на то, что Филатов должен знать цену. Он почти упал на пассажирское сиденье, настолько низкой была машина, с удовольствием вытянул ноги, поставил сумку на колени и пристегнулся. Водитель оценил этот жест, коротко хмыкнув – сам он был не пристёгнут, – после чего бросил взгляд в левое зеркало и, не обозначая манёвр, вырулил из кармана, нажал педаль в пол и с визгом вошёл в поворот на кольце Инструментального завода.

Мишу так сильно наклонило, что он ухватился за ручку двери, водитель же невозмутимо смотрел вперёд сквозь чёрные очки.

Ездили во Владивостоке практически всегда если не с долей лихачества, то с достаточным высокомерием по отношению к смерти. Японские машины дарили их владельцам чувство полной уверенности – в скорости, манёвренности, лёгкости управления. Выражение «да руль тут можно одним пальцем провернуть» для некоторых было далеко не метафорой.

Ехали они быстро. Парень за рулём явно был не очень в курсе правил дорожного движения. Особенно в части скоростного режима в городе, разметки и пропускания пешеходов. По крайней мере, игнорировал он их мастерски на всём протяжении пути. За это время по радио успели прокрутить Go West от Pet Shop Boys и внезапно ударить по нервам изрядно надоевшей I Saw You Dancing. Миша вспомнил, что в самый расцвет популярности хита его крутили в сутки до десяти раз и всё, что он в итоге вызывал у большинства – рвотный рефлекс; правда, девочки всегда были в восторге.

Пару раз гонщик давал по тормозам и громко шептал угрозы таким же, как он. Однажды даже резко остановился, опустил стекло и крикнул девчонке, перебегавшей дорогу в районе цирка: «Сука, жить надоело?!» Филатов успел удержать сумку с дисками, рванувшую при торможении вперёд, и в принципе с водителем в этом случае был согласен.

– На остановке, – попросил он, протягивая деньги. «Хонда» встала рядом с трамвайной остановкой. Ветер снова заставил его натянуть капюшон, хотя идти было всего около ста метров – на другой стороне дороги стеклянной давно не мытой стеной возвышался ДКЛ. В этот момент люди с тротуара рванули к подошедшему трамваю, движение на минуту замерло, и Филатов успел перебежать дорогу.

В одном из ларьков перед ДКЛ купил пару банок пива, сунул их в карманы штанов, куда при желании можно было спрятать даже по пол-литровой бутылке, и вошёл внутрь.

Гулкое фойе, пустой и никому не нужный летом гардероб, две маленькие смеющиеся девочки из танцевального кружка в ожидании родителей и совершенно неуместный, но чертовский ароматный запах свежего борща – таким набором звуков и ароматов каждый день встречал его днём Дом Культуры.

Миша посмотрел на часы – в запасе было ещё минут десять. Он пробежал по лестнице на второй этаж, где в дальнем углу большого и светлого фойе с колоннами стояли несколько столов с неубранной грязной посудой. Едой пахло именно отсюда – рядом за чёрной, незаметной в полумраке дверью пряталась кухня. Он не сразу разглядел за одной из колонн рядом с баром человека в таких же чёрных, как дверь и стены, майке и лосинах. Он с аппетитом доедал борщ, жадно откусывая хлеб.

– Привет, Дэн, – сказал Филатов, опускаясь на стул напротив. – Не поздновато для обеда?

– И не говори, – Денис вытер губы салфеткой и с тоской посмотрел на хлеб в руке. – С этими проклятыми часовыми поясами вообще всё перепуталось – сон, еда. Как работать сейчас, не представляю. Надеюсь, не повылетает всё наружу. Но в любом случае Софка заметит, что я не в полную силу. Ругаться будет. А сегодня вроде открытие.

Он откинулся на стуле, вздохнул и прикрыл глаза.

– Время есть?

– Посиди, – сказал Миша. – Как услышишь, что началось, тогда вставай. Отдышись пока. А насчёт открытия ты прав – именно сегодня. У вас дебют.

Он встал, похлопал Дениса по плечу и распахнул тяжёлую дверь.

2

Из полумрака раздался женский голос:

– Я уже думала, что мы сегодня всё сами, всё сами.

Филатов сделал несколько шагов вглубь зала, привыкая к тусклому свету. Сначала он увидел контур человека на фоне колонны – а потом понял, что София, она же Софка, сидела за столом, закинув на него босые ноги. Он подошёл к бару, распластался на стойке, протянул руку вниз и нащупал выключатель. В этом углу сразу стало светло.

– Как я мог пропустить, София Викторовна? – пожал он плечами, оглядываясь назад. – Да ещё в такой день. Сейчас всё будет. Буквально две минуты.

Миша отразился в нескольких зеркальных полках, как и весь бардак, который царил за барной стойкой и не был виден никому, кроме самого бармена. Неразобранные ящики с бутылками, чьи-то сланцы, две коробки из-под сока, доверху полные мусора. Четыре разбитых фужера без ножек в раковине и почему-то ещё жилетка, которую бармен обычно никогда здесь не оставлял.

«Когда они всё будут в порядок приводить? – подумал он, не очень представляя особенности работы бара. – До открытия – шесть часов».

Спрыгнул назад, обернулся. София к этому времени уже встала из-за стола и надевала на ноги «чешки». Она была, как и Денис, в чёрных лосинах, только вот обтягивающая зелёная майка на ней смотрелась гораздо выигрышнее, что было неудивительно.

– Девочки, выходим, выходим! – крикнула она в открытую дверь. Миша быстрым шагом направился через пустой зал. Подойдя к сцене, нагнулся, поднял с пола электрическую вилку и воткнул её в розетку. Вдоль всего квадратного контура пола и по периметру сцены побежали огни «гибкого света». Много это к освещённости не добавило, но зато расцветило помещение вспышками синего, красного и белого цветов.

На лестнице Филатов ускорился и выскочил на сцену. Его рабочее место было в левом, если смотреть из зала, углу. Стол с закрытым торцом, раскрашенным такими же чёрно-белыми брызгами, как и всё вокруг, справа от него высокая тумба, игравшая чисто декоративную роль. Миша с Юрой собирали эту конструкцию почти целый день – она была разработана московским (со слов хозяина клуба) дизайнером и сопровождалась схемой, которую Понедельник проклял уже через полчаса. В итоге в ход пошли дрель, пилы по дереву и металлу, молоток, клей и отборный русский мат. Всё вместе дало неплохой результат, которым диджей успешно пользовался уже десять дней, тренируясь работать с аппаратурой.

На столе серой скошенной глыбой стоял стопятидесятиваттный монитор, которому было необходимо «дуть» Мише в левое ухо. Он с усилием развернул его в зал, залез под стол, выставил на пол пиво, что мешало ему в карманах, воткнул несколько вилок в розетки, выбрался, стукнувшись головой, и включил настольную лампу.

В пятно света попал проигрыватель Gemini и лежащий на нём сверху блок управления, на котором бледно засветились два синих экранчика с нулями и словами Empty на каждом. Рядом стоял миниатюрный четырёхканальный пульт («Это пульт, и он выглядит как пульт, не ошибёшься!»), где два первых канала были связаны между собой кроссфейдером, на третий Неделя завёл ему провода для кассетного магнитофона, а на четвёртый – видеопроигрыватель.

– Будем надеяться, что кассетник тебе не понадобится. Но я уверен, что обязательно найдётся залётная звезда, у которой «минусовки» будут именно на них, поэтому будь готов всегда и ко всему, – объяснил Понедельник свои действия. – А видео – ну когда-нибудь оно всё-таки пригодится.

Ящик из кухонного стола – самый обычный деревянный обшарпанный ящик из самого обыкновенного стола – Миша притащил из общаги, когда выяснилось, что в него по ширине идеально входят два ряда компакт-дисков. Сейчас в нём лежали только те, что они с Юрой купили в магазине.

Он открыл сумку и достал своё скромное богатство – фонотеку, которую собирал последние несколько месяцев. Диски вставали в ящике рядом с хозяйскими. Они прошли испытание дискотеками в общаге – и Филатов точно знал, под какие хиты наверняка будут танцевать.

Пока он подключал и налаживал своё хозяйство, зал постепенно наполнялся девушками примерно одного возраста и комплекции в одинаковых зелёных майках и чёрных лосинах. Их словно подбирали по росту, весу, объёмам груди, талии и бёдер. Они входили, тихо переговариваясь между собой и поглядывая на Софию, которая очень сильно выделялась среди них комплекцией и возрастом. Филатову всегда казалось, что ей не хватает хлыста в руке.

Некоторые девушки на ходу разминались, делали махи ногами, да такие, что и Ван Дамм бы позавидовал. Выгибали плечи, становились на «мостик»; кто-то несколько раз присел, кто-то сделал пару вращений. Он вынул из сумки последние несколько дисков, нажал сразу обе кнопки открывания, зарядил аппарат, задвинул лотки назад – получалось всегда быстро, точно, синхронно. Спустя пару секунд на экранах пульта появились цифры – всё прочитано и готово. Выход звука на монитор включён, на зал – убран в ноль.

Из зала на него в ожидании смотрели два десятка танцовщиц Московского варьете. Миша кивнул им и ударил пальцем по большой кнопке Play. Заиграл Silent Circle.

Софка прислушалась, повернулась к девочкам и скомандовала им на французском языке. Он привык к тому, что периодически слышал от неё слова «Батман» и «Плие» – она признавала разминку только в таком классическом варианте. Это казалось очень крутым – он видел перед собой танцевальный профессионализм, граничащий с балетным. Впрочем, так оно и было в некотором роде, часть девочек пришла в варьете, не добившись успехов в балете.

Накинув на голову наушники и переключившись на второй лоток, он принялся искать что-то подходящее по ритму. Учитывая, что в диско сильного разброса по скорости почти не было, это оказалось несложно. Выставив отсечку кнопкой, он дожидался конца играющей песни. За пятнадцать секунд до него включил диск во втором лотке, при помощи ползунка пич-контроля чуть-чуть разогнал следующий хит, пич-бэндом совместил ритм и фейдерами на пульте аккуратно перевёл звук с одного канала на другой. Из монитора зазвучал Joy, а девушки – да и никто другой в зале, если бы он сейчас был здесь – не заметили сведения песен. Всё прошло чисто – без всяких «коней», которых он в первые дни часто запускал. «Кони» могли разогнать с танцпола кучу народа – это Миша понял уже давно, но Юра объяснил ему коротко, ясно, по-деловому.

– Слышишь, самородок! – кричал он в микрофон с дальнего балкона, где были расположены пульты звукорежиссёра и лайт-мастера. – У тебя вообще уши есть? Я что-то их не вижу. А если есть – почему не пользуешься? Тебе монитор зачем? Чтобы слышать не эхо от дальней стены, а оригинал! Так ты и слушай! Слушай звук, слушай ритм! Ты «конями» сто человек за столы обратно посадишь, а вот вытащить их оттуда намного сложнее! Понял, самородок?

И самородок постепенно понимал. Чувством ритма бог его не обидел – вся эта система с пич-контролами была словно создана для него. Он быстро ухватил суть сведения – оставалось только тренироваться, чем он и занимался, работая на разминках у варьете с самого первого дня их приезда.

Откинувшись на высоком барном стуле, который он притащил специально для такого высокого стола, Миша смотрел на танцовщиц. Он уже давно выучил очерёдность. Приседания, растяжки, прыжки, вращения – они отходили от заученной последовательности только тогда, когда Софья, недовольная качеством чьих-то движений, заставляла всех повторить упражнение.

На третьей композиции открылась дверь и вошёл Денис. Софка зыркнула на него и ткнула пальцем в круг. Парень несколько раз присел, а потом кульбитами из русских народных танцев, напоминающими кувырки через плечо, прошёлся по периметру танцпола, пристроился к крайней справа девочке и втянулся в общий порядок. Борщ из него не вылетел.

Основное внимание Филатов уделял Ирине. Она всегда занимала место напротив пульта и во время разминки бросала на него усталые, но очень милые взгляды. Ей нравилась музыка, нравилось танцевать и, похоже, нравился Миша. Или ему так казалось, и он выдавал желаемое за действительное.

Он выделил её из всех девчонок едва ли не на первой разминке. Высокая, стройная, лёгкая, она много шутила, часто смеялась – и это никак не сбивало ей дыхание. Он из-за музыки не всегда разбирал её слова, но видел реакцию подруг, танцующих рядом. Ирина явно была одной из центральных фигур в коллективе. Ей прощались разговоры, смех, импровизация – София Викторовна могла погрозить ей пальцем, но в итоге вместе со всеми улыбалась и качала головой.

Ирина и была одной из причин, по которой он не торопился звать Наташку на открытие клуба и концерт Новикова, к тому же чувствовал (особенно после сегодняшнего неожиданного выступления Наташи), что танцовщица его интересует несколько больше, чем Беркут. И постоянно вертелись эти чёртовы строчки про вечную музыку и батарейки, которые оказались у него в голове с лёгкой руки Тараса Налимова.

Налима за последнее время он не видел ни разу – слишком поглотила его новая работа. Филатов был настолько занят и так уставал, что даже самая близкая для него в этот период жизни Наташка Беркут взбрыкнула и ушла, поставив его перед вопросом «Или я, или весь мир». Вопрос, конечно, был глупым изначально, и ответ на него у Миши оказался готов практически сразу – вот только девушка не дала его озвучить.

Филатов был с Наташей чуть меньше месяца и постепенно стал понимать, что он с ней не по любви. Он словно взял и начал склеивать те осколки, в которые она превратила его сердце четыре года назад. Причём склеивать лишь для того, чтобы посмотреть, что получится. Будто из любопытства. Поцеловал – прикрепил кусочек, обнял – следующий, за руку подержал, в кино сводил… Ну и так далее.

Нет, она, конечно, была красивой, умной, заботливой… Или он сам это про неё придумал? А может, и не он, а она, чтобы отвлечься, забыться, сжечь мосты?

…Задумавшись, он чуть не забыл переключиться между дисками. Получилось криво, но быстро. Весь танцующий коллектив сбился на пару шагов, но сразу исправился. Ирина бросила удивлённый взгляд на диджея, он пожал плечами и улыбнулся в ответ.

Дальше разминка прошла без приключений. Он потренировался, девочки размялись. До открытия клуба оставалось ещё четыре часа.

Постепенно стали подтягиваться на рабочее место официанты. Миша видел их в открытую дверь, ведущую к служебным помещениям. Он прошёл по балкону до кухни, порадовался хорошей работе вытяжки и понадеялся, что борщом внизу больше не воняет. Справа в аппаратной вспыхивал огонёк сигареты – это Лёха Соколов там что-то настраивал в своём светомузыкальном хозяйстве.

Временами по залу звенели моторчиками зеркала «Галилеев», в центре сцены вращалась большая полусфера с бьющими из неё тонкими разноцветными лучами, напоминая о посещении московского планетария в далёких восьмидесятых. Лёха изобретал интересные комбинации, записывая их в память компьютера, управляющего светом, и делал это практически каждый день с утра до вечера. Понедельник носил ему на рабочее место сигареты и кофе.

– Если кто и сможет устроить здесь шоу, так это Лёха, – говорил он с огромным уважением. – Не я и даже, блин, не ты, хоть ты и диджей. А вот он, – Неделя показывал на балкон аппаратной. – Лёха такое тут покажет, что все визжать будут от восторга.

Судя по тому, какие пируэты выписывали лучи света по танцполу и стенам, вкус и фантазия у Соколова были отменными.

Обойдя аппаратную сзади, Филатов оказался на противоположном балконе. Вдоль стены стояли большие диваны с мягкими подушками, низкие столы с пепельницами, вдоль перил – откидные столики со стульями для тех, кому хотелось поглазеть на танцующих сверху. Судя по нескольким пустым банкам из-под пива, набитых окурками, кто-то определённо тут время от времени отдыхал…

До открытия было ещё чуть больше трёх часов. Он прошёл дальше, посмотрел сверху на своё рабочее место, на включённую лампу, диски в ящике, светящиеся экранчики пульта и остался доволен. Кто-то бродил внутри гримёрных, которые были возведены на скорую руку и предназначались для переодевания девочек из варьете во время выступления. Громко щёлкнул тумблер – посреди задника сцены засветилось множеством лампочек название клуба «ЛЕОН», выполненное большими прописными буквами. Раздался крик: «Работает!», тумблер щёлкнул снова, и вернулся полумрак.

Миша словно видел сонный ночной клуб, который дремал днём, чтобы к вечеру окончательно проснуться и ударить киловаттами звука и лазерными лучами по нервной системе гостей, ищущих хлеба и зрелищ. Временами этому странному организму снились цветные и шумные сны с лампами, перезвоном фужеров, танцующими красотками, запахами кофе и сигарет, с перьями из костюмов танцовщиц варьете, стуком каблуков по лестнице и криками: «Курицу не забудьте разморозить!» из кухонного окна раздачи.

И он был частью этого сна – тихо ступал по мягкому полу второго этажа, осторожно заглядывая в зал и представляя, как всё здесь зазвучит через три часа. Погасла сигарета в аппаратной, закрылось окошко на кухне. Стало очень, очень тихо. И темно.

А потом открылась дверь, ведущая в офисы, и в зал вошёл человек. Он был идеально наголо выбрит, напоминая Брюса Уиллиса, одет в очень стильный джинсовый пиджак с коротко подвёрнутыми рукавами, безупречно выглаженные светлые брюки и белые кроссовки. Из-под рукавов проступали огромные цветные татуировки, которые Миша видел даже с балкона. Человек держал в руках целлофановый пакет с бумагами, свёрнутыми в трубочки, и внимательно рассматривал зал.

Филатов пригнулся, заполз под откидной столик и продолжил наблюдение. За спиной у незнакомца он увидел Сашу, которому тот не давал пройти в зал, замерев в дверном проёме.

Задрав голову, незнакомец осмотрел потолок, кивнул, потом обернулся и вдруг понял, что загородил собой проход хозяину клуба. Он отступил в сторону, всем видом показывая, что извиняется, даже прижал ладонь к груди и поклонился.

Саша кивнул ему в ответ и что-то тихо спросил.

– Замечательно, – громко ответил гость. – Я впечатлён. Здесь они зазвучат по-особенному, я уверен.

Хозяин клуба продолжил говорить тихо – похоже, его отличительной чертой в ведении беседы было заставлять собеседника прислушиваться к себе. Филатов с балкона не слышал ни слова, но собирался угадать вопросы по ответам.

– Два концерта, – по-прежнему громко сказал бритоголовый. – Два дня подряд. Эксклюзив. Вы сами понимаете, что это такое в плане продажи билетов.

Саша кивнул.

– Тогда осталось только выбрать, кого вы пригласите. У меня есть отличные фонограммы.

Саша посмотрел в сторону аппаратной, в которой, казалось, никого нет. Внезапно там вспыхнуло пламя зажигалки, осветившее лицо Соколова, затем появилось небольшое облачко синеватого дыма, и хозяин клуба с гостем направились к нему по лестнице.

Мише в этот момент очень сильно хотелось спрятаться в какой-нибудь диван, но он понадеялся на то, что рассматривать противоположный балкон они не захотят. Он быстро прикинул, за какую колонну отбежит в случае опасности, и переместился чуть поближе.

Через минуту зажёгся свет, и он увидел всех троих возле пульта. Незнакомец достал из пакета пару дисков и протянул их Соколову.

– Давай, – на этот раз погромче сказал Саша. У Лёхи тоже был тестовый плеер, в который он и вставил первый диск.

Из колонок, висящих под потолком, тихо заиграла музыка. Что-то очень знакомое…

Соколов добавил звука. Саша начал качать головой в такт музыке, а гость просто улыбался. Он вообще производил впечатление приветливого робота с приклеенной улыбкой. Лёха поднял уровень ещё – и Филатов услышал:

– Радиола стоит на столе,

Я смотрю на тень на стене,

Тень ко мне повернулась спиной,

Тень уже не танцует со мной…

«Наутилус», – вздрогнул он…

– Какие-то скрипки где-то впились

В чьи-то узкие плечи,

Эта музыка будет вечной,

Если я заменю батарейки…

Примерно на середине по знаку Саши песня сменилась другой.

– Ляг, отдохни и послушай, что я скажу.

Я терпел, но сегодня я ухожу.

Я сказал: «Успокойся и рот закрой!»

Вот и всё, до свидания, чёрт с тобой…

«Агата Кристи», – с ходу узнал Филатов. – То есть они выбирают, кого на гастроли звать?»

Он чуть не побежал к ним в аппаратную, чтобы потребовать приезда «Наутилуса», но вовремя вспомнил, что подслушивает сейчас если не совсем секретный разговор, то уж точно для его ушей не предназначенный.

Как и первую песню, эту Саша дослушал тоже до середины, взял в руки диски, посмотрел на них с обеих сторон, изучил, покачал головой. Соколов как ни в чём не бывало закурил следующую сигарету, смотря в потолок.

Тем временем гость достал из пакета свёрнутые большие листы, которые оказались рекламными плакатами. На одном были братья Самойловы, на другом – Бутусов со своими музыкантами.

– «Наутилус», – шепнул Миша. – Выбирай «Наутилус»…

Саша задал Лёхе вопрос. Тот посмотрел сначала на плакаты, потом на диски – и пальцами с зажатой в них сигаретой ткнул в один из них на пульте перед собой, после чего, вообще не смутившись, смахнул с него упавший пепел.

– Точно? – переспросил хозяин клуба. Соколов пожал плечами. Тем временем гость сложил всё в пакет и терпеливо ждал решения. Саша пристально посмотрел на него, словно хотел в глазах собеседника увидеть тот самый концерт, который планировался в клубе.

– Договорились. Пойдём, договор гляну.

Быстрым шагом хозяин клуба вышел из аппаратной, незнакомец едва успевал за ним. Филатов прокрался вдоль балкона до задней стенки аппаратной – там уже можно было встать и не прятаться, – зашёл к Лёхе и спросил:

– Кого выбрали?

– «Агату», – глубоко затянувшись, ответил Соколов.

– Ты в неё ткнул?

– А ты откуда смотрел?

– Оттуда, – он кивнул на зону с диванами.

– Хитёр. Повезло тебе. Саша за такие подглядывания… – Соколов невесело усмехнулся. – Ну ты сам посуди, зачем этот грустный «Наутилус» в ночном клубе? Там одна песня политическая, вторая философская, третья вообще непонятно о чём. А у «Агаты» народ и поскачет, и послушает, и подпоёт.

Миша разочарованно махнул рукой.

– Я хотел Бутусова.

– Сходишь ещё. Он почти каждый год приезжает. Чаще по осени. Будем аппарат выставлять на концертах – и тебя возьмём. Знаю, что осенью «Чиж» будет. Интересно?

– «Чиж»? – удивился названию диджей. – А это кто такой?

– Да ты, брат, со своей попсой много в жизни пропустил, – Лёха полез за очередной сигаретой в оказавшуюся пустой пачку, смял её и бросил в пепельницу. – Скоро открытие, а у меня ни кофе, ни сигарет. Надо в ларёк сбегать. Тут посидишь или…

Они вместе вышли на балкон. Официанты уже принялись расставлять салфетки на столах. Бармен включил в подсобке свет и начал натирать стойку, временами принимая подносы с бокалами и развешивая их на специальные крепления над головой.

– Вернусь, кофе сделаю – и включим музыку, чтобы не скучно было, – сказал Соколов, убегая. – Какие-нибудь медлячки, чтобы не напрягать, – и он уже почти ушёл, но вдруг развернулся и добавил: – А лысый этот, с плакатами – странный какой-то. Татуировки, улыбочка… Голос всё время ровный, как будто робот говорит. Я много чуваков видел, которые группы продвигали – он на них вообще не похож. Слишком гладкий, ненастоящий. Вот так, – подытожил он и ушёл.

Самородок вернулся за пульт, сел на свой стул, выбрал диск с балладами и подумал, что «Агата Кристи», в общем, тоже неплохой выбор.

– Тем более новый альбом вовсю гремит, «Опиум», – сказал он, словно нужны были ещё аргументы, кроме выбора хозяина клуба. – Два концерта, эксклюзив, два дня подряд…

Миша вдруг понял, где он оказался и кем является. Он стал диджеем ночного клуба, в котором мог увидеть и услышать столько всего заманчивого, что на этом фоне унылая студенческая жизнь совсем потеряла для него интерес. Он был готов к дискотекам, концертам, звёздам – и всё это не заставило себя ждать.

3

Открытие прошло на «ура». Полный зал, ссоры между гостями на входе из-за попыток перекупить столы, концерт Новикова, который выходил с микрофоном в зал и пел «Вези меня, извозчик» и «Шансоньетку», девочки из варьете, которые замечательно открыли вечер зажигательными танцами. Официанты сновали между столами с разносами (именно так, как оказалось, надо было говорить), в баре рекой лилось спиртное.

Соколов изображал на полу феерию из разноцветных звёзд и лазерных лучей, строил стены из света, включил дым-машину из дальнего угла сцены. Вентилятор гнал белый дым на Филатова, которому уже через несколько минут казалось, что он наелся извёстки. Страшно хотелось пить. В этот момент он вспомнил про пиво под столом, между песнями Новикова выбрался в бар за посудой и тут же вернулся, проскользнул за диджейскую стойку, аккуратно нацедил в бокал напиток и с наслаждением выпил. Певец тем временем ушёл на перерыв, а Миша вновь включил музыку – люди, танцевавшие под шансон, дружно сели за столы доедать и допивать, а другие же, наоборот, вышли на танцпол. Немного регги, немного Албана, чуть-чуть евродиско – а там и Новиков уже скоро отдохнёт.

Звучало всё великолепно, Саша стоял в дверях, сложив руки на груди и с наслаждением и гордостью рассматривал во всех подробностях своё творение – ночной клуб «Леон».

– Ты тут бухаешь, что ли, самородок? – услышал Миша за спиной суровый голос Недели. – Смотри, чтобы никто не увидел. Готов сейчас народ завести так, чтобы они визжали от восторга и снова прийти захотели?

Самородок оглянулся через плечо и кивнул.

– Ну смотри, – немного беспокойно сказал Юра. – Если надо будет подменить тебя – дай знать, минут десять организую, в туалет или сожрать чего. Там, в офисе, видел внутренний бар? Можно попросить с кухни чего-нибудь – это за счёт заведения. С чего думаешь начать, когда этот горлопан закончит?

Он положил перед начальником пару дисков из серии DJ Hits.

– Тут с любого места можно, в принципе, – пожал он плечами, чувствуя, что сделает всё интуитивно.

– Хрен с тобой, играй, как знаешь. И помни – это, конечно, ночной клуб, но когда люди на концерт шансонье приходят, то им больше потом русское по душе. Сюткин, Ротару, Киркоров какой-никакой… Вот только не надо тут руками махать, – остановил он Филатова. – Придётся прогибаться время от времени. «Божью коровку» ставить вместо Скутера.

Миша хмуро посмотрел на Неделю.

– И взгляд вот этот оставь для мамы, когда она тебя ругать будет, что ты уроки прогуливаешь, – осадил его Юра. – У нас в клубе один большой недостаток есть, и ты ещё с него хлебнёшь – или денег, или проблем.

– Какой недостаток?

– Твоё рабочее место, – Понедельник постучал по столу.

– И что с ним не так?

– Ты в «Стелсе» был?

– Это наш конкурент?

– Он самый. Открылся немного раньше нас, но уже своя публика имеется. Так вот там место диджея закрыто ото всех. Просто будка такая с тонированными стёклами – он всех видит, его никто. Что ему по формату сказали ставить – то он и ставит. А у тебя всё наружу, заходи кто хочет на сцену. И поверь, уже сегодня полезут. Заказывать будут. Деньги предлагать.

– И что делать? – немного напрягся Филатов.

– Думать. Сразу скажу – блатняка чтобы не было…

– Так у меня и нет.

– Поверь, есть такие, что со своим ходят, диски будут совать. Придумай, как отказать. Можешь на меня ссылаться, на Сашу. Но блатняка чтобы – ни-ни! Остальное – сам смотри. Если чувствуешь, как ты говоришь, интуитивно, что весь зал посадишь сейчас, если тебя попросят, условно говоря, «Золотое кольцо» поставить – то изо всех сил сопротивляйся. Чем лучше будет твоя музыка, чем бодрее, тем меньше им захочется её поменять. Поэтому сразу дави хитами. Кое-что можешь на пробу ставить, но если видишь, что отваливаться начали, за столы поползли, то сразу меняй. Да, и вот ещё… Запомни. Рок-н-ролл – это такой кирпич в стене.

– В смысле?

– Вроде тяжёлый, неаккуратный – но влезает на любое место. Втыкаешь куда хочешь – и закроешь любую дырку. Одним нравится под него танцевать, а другим – ждать, когда он, наконец, закончится. И те, и другие в накладе не остаются. Но за всю ночь не больше двух. Три – край.

– Понял, – согласился диджей, для которого эти внезапные правила были в диковинку. – Это всё, как я понимаю, из личного опыта?

– Не то чтобы из личного… – начал было Неделя, но внезапно замолчал и пихнул Мишу в плечо. – Новиков на второе отделение выходит. Я пойду к Лёхе наверх, директор варьете попросил у него «фанеру» кое-какую списать по тихой…

И он чуть ли не пятясь ушёл со сцены. Филатов аккуратно прибрал звук, вставил в лотки те диски, с которых решил начать по окончании концерта и хотел уже было уйти в зал, к бару, чтобы оттуда послушать известного полублатного шансонье («Чтобы блатняка не было!» – вот как сочетается с такими концертами??), но внезапно увидел, как из-за столика под сценой ему кто-то машет. Пригляделся – Тарас…

– Миха, давай к нам! – чуть ли не крикнул Налимов. – Я тебе стул организую!

Новиков, встав у микрофона, был уже готов обратиться к зрителям, но вместо этого замер и пристально посмотрел на Тараса.

– Извините, – заметив такое внимание, Налим прижал ладонь к груди и с уважением поклонился. – Давай… – уже громким шёпотом продолжил он звать Филатова, который был готов провалиться сквозь пол, виновато посмотрел на артиста и быстро исчез из его поля зрения, уйдя в проход за перегородку и появившись в зале из двери гримёрки варьете.

Тем временем заиграла музыка, Александр ударил по струнам:

– Помнишь, девочка, гуляли мы в саду,

Я бессовестно нарвал букет из роз?..

Тарас протянул Мише руку, представил друзьям. Одного из них он уже знал – тот самый, кому пьяный браток когда-то кричал: «Герман, стреляй!» Имя третьего не расслышал из-за фонограммы.

– Легенда! – восторженно сказал Налимов, смотря на сцену. – Я, считай, на его песнях вырос. В Афгане, конечно, такое не пели… А уже был «Извозчик»? А то мы опоздали.

– Был, – ответил Филатов. – Помню, точно был.

– Эх… – расстроился Тарас. – Ну ладно. А «Я вышел родом из еврейского квартала»?

– Не помню. Можно, конечно, в аппаратной глянуть, что было и что будет, но я не хочу туда во время концерта лезть, надо раньше было.

– Да и хрен с ним, – оптимистично заявил Налим. – Если будет нужно, в машине послушаю. А так хоть посмотрю на мужика. Он же местный… Ну как местный, с Курил родом, – уточнил он для Германа, который вопросительно посмотрел на него. – Или с Сахалина. Ты не знал? – спросил он уже у Миши.

– Нет.

– А то, что он сидел – знал?

– Да я им в принципе не интересовался, – Филатов пожал плечами, не понимая, виноват ли он в чём-то или нет.

Тем временем из-за столов на танцпол вышло несколько пар. Одни просто танцевали, глядя друг на друга на расстоянии, другие, обнявшись, не обращали внимания на ритм и медленно раскачивались, перебрасываясь короткими фразами прямо в ухо. Всем было прилично за сорок, мужчины в костюмах, женщины в вечерних платьях. Публика скорее ресторанная, чем клубная. Диджей понял, о чём ему говорил Юра – что здесь будут постоянно пересекаться два мира. Потому что те, кто основал это заведение, хотели заработать двумя способами сразу – заманив одних в дорогой ресторан, а других на современную крутую дискотеку.

– Ух ты, это ж девчонки из варьете, – вдруг переключил своё внимание Тарас. – Ноги от ушей, фигуристые все. Наверное, или гимнастки, или балерины.

Несколько девочек, переодевшись после своего выступления, выглядывали в зал – они то ли хотели за стол, то ли потанцевать. Артист с гитарой их вряд ли интересовал.

– Давайте им стулья организуем? – предложил Налимов. – Тут есть где-нибудь резерв?

– Есть, – ответил Миша. – В гримёрках стоят штук двадцать на всякий пожарный.

– Показывай, – сказал он Филатову, а сам замахал девочкам руками так, что у них не оставалось сомнений, кого именно приглашают. Спустя минуту танцовщицы подходили к столу, обогнув зал по периметру, чтобы не бросаться в глаза начальству, которое могло быть где угодно. К тому времени стулья были уже расставлены, девушки присели, благо стол позволял уместить такую большую компанию. Тарас оказался спиной к сцене, но его это совсем не волновало – напротив него оказалась как раз Ирина. Остальные девочки тоже представились, Миша уловил имена Оля и Ксения, узнать имя четвёртой помешала музыка. Девчонки тоже не старались услышать и запомнить мужские имена – наличие за столом знакомого диджея их немного расслабило, они улыбались и перекидывались словами с рядом сидящими парнями.

Филатов смотрел на Ирину, не в силах отвести глаз. Она, конечно, сняла сценический костюм, но весь макияж, блёстки, лак – были фантастическими. Она улыбалась, по чуть-чуть пила шампанское, которое Налим сразу заказал, и на Мишу вообще не смотрела. Судя по всему, девушки не воспринимали его всерьёз – то ли он был для них слишком молод, то ли неинтересен. Диджей постепенно сгорбился, уставился в стол, и даже музыка стала глуше звучать у него в ушах. Очнулся он только тогда, когда Герман толкнул его и протянул рюмку водки. Он отказался:

– Начальство следит, мне лучше не надо.

– Да знаю я твоё начальство, – засмеялся Тарас. – Если что, меня зови, отмажу!

Он поначалу взял рюмку, но потом поставил её на стол, посмотрел на часы, сделал вид, что ему куда-то срочно надо, встал из-за стола и вошёл в ближайшую гримёрку, чувствуя себя абсолютно бесполезным за столом – никому до него не было дела.

Он сел на один из запасных стульев и закрыл глаза. Было жутко обидно и очень одиноко. Спустя пару минут Новиков запел «Улицу Восточную» – хороший гитарный медляк. Миша подошёл к раздвижной двери, сделал маленькую щель в ней и увидел, как Тарас танцует с Ириной. Остальные девочки громко смеялись шуткам Германа, пили шампанское…

Внезапно дверь распахнулась, и он чуть не получил в лоб от Недели.

– Твою мать, ты тут чего расположился? – сам Юра был напуган не меньше Филатова.

– Да так… Не знал, куда себя деть.

– Я видел, тебя братва за стол позвала, – задумчиво произнёс Юра. – Ты осторожнее с ними. За базаром следи. И вообще – реже с такими общайся. А теперь слушай, мой верный диджей. Чуть повеселее рожицу делай, осталось две песни и одна на бис. На бис будет «Шансоньетка» – это точно, я узнавал. Во время неё поднимайся на сцену и стой там за стенкой. Как только он допоёт и начнёт кланяться – проскальзывай на своё место и жди. Как со сцены пойдёт – сразу начинай.

Так он и сделал.

Когда певец получил свою порцию цветов от интеллигентной пьяной публики, он развернулся к выходу и подмигнул Мише – словно у них было так условлено. Один из парней новиковской команды быстро подхватил его гитару, второй начал сворачивать бухты проводов на сцене, а Филатов вздохнул – и нажал на большой синий PLAY…

У него многое получалось ещё не очень хорошо в техническом плане – но, как оказалось, публику он всё-таки чувствовал отлично. И помогала ему в этом Ирина, которая танцевала то одна, то с подругами, то с Тарасом – и было чувство, что он играет только для неё. Когда Налимов прикасался к ней, он ощущал жгучий приступ ревности – но продолжал подбирать музыку так, чтобы ей – именно ей! – понравилось. Девушка даже подняла голову на сцену и показала ему большой палец. Миша коротко кивнул ей в ответ, продолжая сводить хиты.

Когда около половины третьего Понедельник пришёл сменить его ненадолго, Филатов даже не знал, что ему делать. Он отступил, ошалелый от долбёжки, вибрации и монитора, оглядел зал, в котором осталось не очень много гостей, и отправился в свою комнату на диван. Он хотел просто посидеть в тишине…

Закрылись они в тут ночь в четыре утра, по последнему клиенту. Стол, за которым сидел Тарас с девушками, пустовал часов с двух – они давно уже все вместе ушли. Миша смотрел на этот стол, на пустые фужеры и бутылки – и ему очень не хотелось услышать от Налима подробности.

Лёха сверху мигнул ему фонариком. Миша кивнул, скрутил громкость на мониторе, выключил его. Все тумблеры, все розетки – в порядке, обратном включению. Потом грохнул рубильник, и в зале стало темно. Он споткнулся на лестнице, ударился рукой о перила и понял, что в общагу уже не поедет.

Вошёл в свою техническую комнату, поставив ящик с дисками на полку, отпил немного минералки, которую припас заранее, упал на диван и заснул.

Во сне у него играла «Агата Кристи», он вздрагивал, много ворочался, задыхаясь от десятилетней пыли в старой мебели, и шептал какое-то имя, очень часто и абсолютно неразборчиво.

И на следующий день было так же. И через день. И ещё через день. Он очень быстро превратился в машину, которая делает людям музыку. Его бросили, как не умеющего плавать кидают в озеро из лодки. Прямо на сцену, в музыку, технику, в звук и свет. И он выплывал как мог. Потные от наушников волосы, хриплый от дым-машины голос, гладкий аудиоряд, прекрасное чувство ритма. Ноги сводило судорогами, когда он падал на свой диджейский диван, но кайф он получал от этой работы такой, что нельзя было описать словами. Юра просто хвалил его время от времени, говоря, что сегодня Миша отработал хорошо.

А у него тем временем получалось всё лучше и лучше.

4

– Меладзе или Сюткин?

Филатов и Понедельник сидели в кабинете у Саши. Стулья, которые он предложил им, стояли почти у самых дверей – у Миши за последние две недели вообще сложилось впечатление, что хозяин клуба очень не любил общаться на близких дистанциях, делая это на максимально возможном удалении. К себе он подпускал лишь жену, охранника, личного водителя и ещё пару человек из руководства – остальные довольствовались предложенными им местами.

– Я повторяю – кого позовём, Меладзе или Сюткина? – настойчиво переспросил он. – Сразу предупреждаю – я могу обоих потянуть, мне нетрудно.

– Меладзе – это скучно, – осмелился Миша. – Одни медляки. «Цыганка Сэра» – ну такое заунывное… Или про скрипку.

– Я в машине слушал, – пристально посмотрел на него Саша. – Не всё так печально. Девчонкам очень нравится. Про любовь, про разлуку.

Филатов пожал плечами, будто бы не соглашаясь.

– Так. А если Сюткин? – продолжал пытать их хозяин.

– «Дорога в облака», «Семь тысяч над землёй», – вспомнил он пару хитов. – Если он может песни «Браво» исполнять – то ещё лучше всё будет.

– Может. Вот его программа.

Диджей взял протянутый лист, изучил список песен.

– Я за Сюткина, – резюмировал он в итоге.

– Неделя, а ты чего молчишь? – Саша сел к ним боком, закинув ногу на ногу и откинувшись в кресле так, что стал почти параллелен столу. – Ты у меня тут типа главного по шоу. Пацана я выслушал, но твоё слово будет главным.

Юра посмотрел на «пацана», на свои руки, в окно, в пол – и, вздохнув, сказал:

– Меладзе. Ну просто для кого мы такую сцену отгрохали? – он снова взглянул на Мишу. – Я видео смотрел с его концертов по стране – красавец, сказать нечего. Девчонки по нему визжат, как по Битлз. Но хочу задать встречный вопрос, если можно.

– Рискни, – Саша сел ровно, сцепил пальцы рук, впился глазами в Понедельника. Тот занервничал, собираясь с мыслями.

– Вот скажи мне всё-таки, Саша, что у нас получилось? Ресторан или ночной клуб? Музыкально мы куда двигаемся? – сформулировал он свой вопрос.

Хозяин клуба прищурился одним глазом, словно собирался выстрелить в наглеца, потом внезапно улыбнулся, расцепил руки и положил их ладонями вниз.

– Двигаемся мы, Неделя, туда, где денег можно поднять. И при этом так, чтобы все вокруг видели, что у нас ни на кого не похоже. Что мы особенные. Самые громкие, самые яркие, самые заметные. Чтобы диджей – лучший, чтобы «звёзды» залётные – круче всех. Чтобы даже мыслей не было ещё куда-то сходить.

– Сложно ты объяснил, – понуро прокомментировал Юра. – Ладно, будем соображать по ходу пьесы. Пока мы на волне, народ к нам идёт, диджей старается, кухня пока тоже не подвела. Давайте по концертам ещё дожмём – и мы в шоколаде.

– Короче, я беру Меладзе, – рубанул воздух ребром ладони Саша. – А следом и Сюткин подскочит. И кстати… Никому не говорил ещё, но к нам эксклюзивно «Агата Кристи» приедет через две недели.

– Неожиданно, – Неделя поправил очки. – Меня пораньше надо в известность ставить, потому что аппарат никто без нас не привезёт и не настроит.

– Вот я и ставлю, – нахмурился Саша. Он не любил, когда ему указывали на ошибки или промахи. – Послезавтра райдер пришлют. Я уже половину суммы внёс, так что не соскочат. Будем думать, куда их поселить, они на два дня приезжают. Чем кормить, куда свозить – моя забота. Твоя – аппарат, звук, свет. Диджей на подхвате. Всё, свободны. Мне ещё по рекламе концертов порешать надо с радио, газетами и типографией.

Юра встал так, словно у него разваливались колени – медленно и обречённо. Миша подождал его, пропустил вперёд, вышел следом.

– «Агата Кристи», да ещё эксклюзив – это заявка серьёзная, – задумчиво произнёс Понедельник. – Народ надо начинать уже сейчас накачивать рекламой. Надеюсь, всё получится.

На следующий день к афишам Меладзе и Сюткина, которые приезжали во Владивосток со своими гастролями и оказывались в «Леоне» по дополнительному приглашению, добавилась «Агата Кристи», что сразу накинуло клубу популярности и интриги.

Хозяин клуба был доволен, Неделя озадачен, а Филатов просто ждал, как всё это будет, не забывая работать по ночам и отсыпаться до обеда. Ежедневные разминки варьете проходили в то же время в том же темпе; он немного успокоился насчёт того, что Ирина и её подруги постоянно уезжают с компанией Тараса на несколько часов между разминкой и работой, фактически смирившись с этим и даже, как ему самому показалось, перестав ревновать. Да и глупо это было в отношении той, кто даже не знает о твоих чувствах и эмоциях – а он ничем, ни единым словом и жестом не выдал своего интереса к девушке, так и проглотив ту обиду, что взыграла в нём в день открытия. Прожевал и выплюнул. Налимову он был обязан своим местом работы и всем сопутствующим – деньгами, известностью, кайфом.

Этого хватало – даже с избытком. Деньги, как и обещал Понедельник, ему понесли из зала. Диапазон просьб был огромен – от «Поставь что-нибудь повеселее» до «У тебя есть песня ZZ Top Blue Jean Blues с альбома тысяча девятьсот семьдесят пятого года? Хочу мужу на день рождения подарок сделать».

«Что-нибудь повеселее» стоило двадцать или двадцать пять тысяч – Миша тут особо не вникал в сумму, она как-то сама образовалась. Ему давали деньги, он брал из ящика то, что ему самому нравилось – и всех всё устраивало. Из-за стола показывали большой палец, песня играла, купюры уходили в карман. За более конкретный заказ можно было заработать больше – надо лишь сделать озабоченное лицо, пару раз взглянуть в ящик с дисками, покачать головой… Почти всегда находилась и песня, и деньги. Люди были щедры, но не очень изобретательны в своих вкусах – то, что они просили, чаще всего не выходило за пределы текущего рейтинга хит-парадов, а значит, всегда оказывалось на сборниках в фонотеке.

Конечно, с прожжёнными меломанами было очень сложно. Они всегда просили что-то очень редкое и даже не всегда понятное в произношении и написании, а когда пытались напеть, диджей вообще терялся в жутких звуках. Если всё-таки получалось понять, чего хотят такие любители музыки, становилось очевидно, что включить это можно только за ползарплаты или по личному распоряжению директора, потому что – ну кому в ночном клубе нужна песня Боба Дилана за шестьдесят лохматый год? Да, она будет звучать очень круто, да, это будет громко – так громко, как ты никогда не послушаешь дома или в машине. Но ещё это будет чертовски скучно и грустно, из зала на сцену полетят гневные выкрики, свист и помидоры. Поэтому с такими людьми Миша старался вообще не вступать в диалог, на пальцах объясняя, что этого нет, хозяин запретил и есть неплохая замена, которая ни в какое сравнение не идёт с условным Бобом Диланом, но попробовать стоит, но не сразу, а чуть попозже… И попозже он, конечно, ничего такого не ставил.

За ZZ Top он тогда получил почти сотню – песня эта была на диске рок-баллад. Женщина, которая просила её, чуть позже отличилась второй раз. Спустя минут сорок после заказа она ещё раз подошла к сцене и, уже не поднимаясь по лестнице, поманила Филатова пальцем. Он быстро пробежался глазами по цифрам на табло, обошёл стойку и присел на одно колено, наклонившись к ней.

– Молодой человек, а можно с вами потанцевать? – она прикоснулась к его руке тонкими пальцами с длинными ногтями, отчего у парня по спине пробежали мурашки. – Понимаете, мой муж… Он уже отметил свой день рождения и очень устал…

Она подняла взгляд на балкон. Миша посмотрел в указанном направлении, увидел спящего на приставном столике мужчину, усмехнулся, посмотрел в глаза дамы и сказал:

– Минут через десять.

Она проводила его совершенно влюблёнными глазами. Ей было не меньше сорока или сорока пяти лет, но смотрелась она очень круто – в длинном вечернем платье с огромным разрезом сзади от самого пола чуть ли не до копчика и голой спиной, вся в золоте и браслетах, на огромных каблуках. Её волосы пахли чем-то очень сладким, а в руке она сжимала деньги, которые вложила Филатову в ладонь, когда он поставил Nothing Else Matters. Он танцевал, соблюдая небольшую дистанцию, а она печально вздыхала и гладила его плечо своими ухоженными пальцами. От этого было немного не по себе, и он озирался на балкон, надеясь, что её муж не проснётся…

Когда он вернулся за стойку, то увидел, что женщина дала ему двести долларов. Ошеломлённо посмотрел вслед, но она даже не обернулась – лишь сняла с барного стула кофту, забрала у бармена сумочку и обречённо ушла из зала. Когда проснулся и исчез её муж – Миша даже не заметил.

Отгремели концерты – сначала Меладзе, потом Сюткина. Клуб набирал популярность. Световая пушка на втором этаже Дома культуры каждую ночь лупила в небо надо Владивостоком десятками лучей, вращая своим стеклянным шаром и украшая туманы. На низкой облачности это смотрелось очень эффектно и было видно издалека.

Клубы между собой особо не конкурировали – где-то была лучше кухня, где-то музыка. В одном бонусом шли концерты звёзд, а в другом – игровые столы. В «Леоне» проводили время любители хорошо поесть под песни заезжих исполнителей и полюбоваться на стройные ноги девочек из московского танцевального коллектива.

Сам директор варьете, сильно похожий на Олега Даля, беззастенчиво пел каждый вечер несколько песен Александра Новикова под украденную у шансонье фонограмму, девчонки день за днём оставляли на танцполе перья из своих костюмов, Лёха изобретал новые световые сочетания, совмещая их с бесконечным ремонтом «Галилеев» и прочих прожекторов, Юра следил за звуком, бухгалтерия за деньгами, Саша – за всем сразу.

Клуб работал, был востребован и процветал, как всегда и бывает с новым заманчивым местом, куда люди идут из интереса и потому что это модно.

Но если возникает изобилие предложений, то надо очень быстро бежать, чтобы оставаться на месте, как говорилось в знаменитой сказке Льюиса Кэрролла. Саша с нетерпением ждал эксклюзивных концертов «Агаты Кристи». Он узнал, что в «Стэлс» могут привезти Томаса Андерса или 2 Unlimited – и из-за этого сильно нервничал. Филатов видел это на коротких совещаниях, которые хозяин проводил время от времени, спрашивая совета у тех сотрудников клуба, что отвечали за шоу (Миша тоже ходил на эти сборища, но сидел скромно, в сторонке, и почти ничего не говорил – да его мнение особо никого и не интересовало).

Так они договорились до концерта Натальи Штурм, чей хит «Школьный роман» гремел из каждого утюга. Зазвучали фамилии Сташевского, Вайкуле, Понаровской, Кузьмина – с ними шли переговоры, выбирались даты. Кто-то время от времени выступал против – обычно это были дамы из бухгалтерии, которые пытались донести до всех финансовые сводки, но Саша был непреклонен. Концерты планировались, сметы составлялись, предоплаты вносились.

Филатов понял, что на развитие его фонотеки денег особо не допросишься – то, что успел купить перед открытием Понедельник, было и осталось основой его программы. Он знал её вдоль и поперёк, трек-лист каждого диска мог воспроизвести наизусть, с таймингом и примерным значением бита. Иногда продавцы из CD-Land-а давали ему в подарок очередной сборник DJ Hits в обмен на краткое упоминание их магазина в микрофон, которое даже никогда не проверяли.

Постепенно его коллекция пополнялась свежими хитами, он проникся кучей евродэнс-проектов, изучил вдоль и поперёк всё, что к тому времени наваяли Ice MC, DJ Bobo, Loft, Fun Factory, Masterboy. Ему стало ещё больше нравиться регги в исполнении Aswad и Inner Circle. Он, как и все, попал под гипноз Mo-Do, повторяя вместе с фонограммой: Ein, Zwei, Polizei и фанател от Real Thing – зажигательной темы от 2 Unlimited.

Правда, он сам понимал, что две трети из этого уже постепенно становится историей, но на новую музыку денег постоянно не хватало. Миша как умел, миксовал хиты из клубной фонотеки – и ему отвечали радостными криками с танцпола. У него получалось делать что-то новое со старыми хитами – но иногда подходили из зала люди, которые просили поставить то, о чём он даже не слышал. А когда Филатов пожимал плечами, разочарованно говорили:

– А в «Стелсе» это уже давно есть…

В общем, конкуренция между клубами всё-таки была. И если в плане концертов «Леон» её безоговорочно выигрывал, то в части дискотеки Миша понимал, что нужно что-то делать. Менять, улучшать. Как-то заявлять о себе, если он хотел добиться успехов на своём диджейском поприще и даже сделать карьеру.

На пике этих творческих метаний от него ушла Беркут. Ушла очень просто, по-будничному. Он вернулся в общагу после двух суток, приведённых в клубе (ночь за пультом, день на диванах, вечер с пивом на улице возле клуба). К этому времени они уже переехали на шестой этаж в бытовку, у Наташки ключей от новой комнаты не было, поэтому Филатов там её и не ждал. Кинув сумку с дисками на кровать, он метнулся в душ в секции напротив и, даже не причесавшись, рванул к Беркут.

Постучался и тут же вошёл, не дожидаясь разрешения. Девушка сидела на кровати в обнимку со своим бывшим мужем и рассматривала вместе с ним альбом с фотографиями. Миша замер на пороге, они оба подняли на него равнодушные взгляды – и снова опустили их.

– Это ты уже столько построил? – спросила Беркут, словно в комнате больше никого не было.

– Там ещё работы прилично, но к твоему окончанию института как раз доделаю, – ответил бывший муж. – Приедешь сразу во дворец. Как в песне поётся: «В светлый терем с балконом на море».

– С балконом? – удивилась Наташа.

– А почему нет? Надо соответствовать.

Он притянул её и поцеловал в шею. Филатов продолжал стоять и слушать это милое воркование, превратившись в соляной столп. Он всё ещё не верил, что воссоединение происходит на его глазах после всего, что было между ним и Беркут.

Внезапно Наташка встала, подошла к нему и очень нежно взяла за руку, при этом не смотря в глаза. Аккуратно, но настойчиво потянула к выходу. Он не мог сопротивляться, сделал несколько шагов назад и оказался за порогом комнаты. Дверь медленно закрылась перед ним, чтобы никогда больше не открыться.

Миша стоял на потёртом коврике перед дверью, как облезлый дворовый кот, которого не пустили к кормушке и выставили на улицу. Он даже не понимал, нужно ли сейчас возмутиться, обидеться, расстроиться? Нужно ли стучать и требовать объяснений? Устроить скандал и, возможно, даже драку? Он не понимал ничего. У него сейчас забрали любимую игрушку – причём с согласия и ободрения самой игрушки.

Филатов не заметил, сколько времени провёл, ошеломлённый и униженный, у Наташкиной комнаты. Он вдруг понял, что ему теперь некуда и не к кому идти – если не считать работы.

Медленно развернувшись, он вернулся к себе, сел на кровать и так неподвижно просидел около получаса. Смотрел в угол, вспоминая Наташку. Поверить в то, что он сам во всём виноват, удалось не сразу.

– А чего ты хотел? – спросил он вслух. – Ждать тебя из клуба – всё равно что из армии. Никто тебе никаких обещаний не давал. Она ясно сказала – или я, или музыка. И ты совершенно чётко выбрал. Так что ж теперь удивляться, что она свои позиции пересмотрела?

Он взял из кухонного шкафчика полупустую бутылку «Золотого Рога», налил полстакана, огляделся в поисках закуски, увидел открытый пакет крабовых чипсов. Они уже слегка впитали влагу и не хрустели, но как закуска – вполне могли сойти. Миша посмотрел в зеркало, пригладил свои растрёпанные после душа волосы, кривовато улыбнулся и залпом выпил «Настойку горькую» производства «Уссурийский бальзам».

– Действительно, горькая, – поморщившись, согласился он, запихивая в рот пригоршню чипсов. Посмотрел на часы – времени было ещё много. Оставаться в общаге не хотелось – место было словно проклято теперь и вызывало только негативные эмоции. Взял с кровати сумку с дисками, положил в неё чипсы, бутылку с остатками настойки и решил, что раз других вариантов нет, придётся вернуться в клуб.

В диджейской комнатке он встретил Юру. Понедельник что-то паял на подоконнике, щурясь от дыма и проверяя результат труда в увеличительное стекло.

– Мой верный диджей, – как обычно, поприветствовал тот Филатова. – Чего так рано?

Верный диджей молча рухнул на диван и уставился перед собой. Неделя ещё пару раз прикоснулся жалом паяльника к схеме, после чего отложил работу и повернулся к Мише.

– Умер кто-то? – спросил он, получив вместо ответа головой. – Да ты водки уже врезал, судя по жестикуляции.

– Настойки, – шмыгнул носом Филатов, поняв, что сейчас вся накопленная злость и обида выльются из него слезами. От этого стало ещё сильнее жаль себя. Он отвернулся от Юры, сложил руки на груди и закинул ногу на ногу. Получилась такая вызывающая поза, что у Недели не осталось сомнений:

– Баба ушла?

Парень стрельнул в него глазами и опять отвернулся.

– И ты сразу горе решил залить, – разочарованно сказал Юра. – Эх…

Филатов достал из сумки чипсы и бутылку. Понедельник с интересом наблюдал за происходящим. Когда тот взял в руки большой стакан для сока, который как-то принёс из зала, да и забыл здесь, начальник приподнял брови. Когда он вылил в него всё, что оставалось в бутылке – сделал шаг вперёд. А когда диджей, задумавшись, решался на то, чтобы выпить – быстро подошёл и накрыл стакан рукой.

– Я работать за тебя не буду, – сурово сказал он. – Так что поставь пока на полку и расскажи, что у тебя случилось. Поверь, просто поговорить – в такой ситуации помогает не меньше.

– Могу и поделиться, – усмехнулся Миша. – Будешь? – он потянул стакан к себе и громко засмеялся.

– Я вылью сейчас это. Прекращай дурачиться. Рассказывай и спать ложись. Тебе надо к вечеру в форме быть.

– Пиво купишь? – жалобно попросил Филатов. – Сушняк будет… Ну и для тонуса. Пожалуйста.

– Куплю, так уж и быть, – махнул рукой Юра. – Банку.

– Две.

– Две, – подумав немного, сказал Понедельник. – Но в первый и последний раз ты своего начальника за бухлом посылаешь. Я только с виду добрый.

Удовлетворённый ответом Миша отпустил стакан.

– Ладно, спрашивай, – обречённо вздохнул он. – Мне так легче будет начать.

Юра прислонился к полкам напротив дивана, сунул руки в карманы джинсов и задал вопрос:

– Баба хоть стоящая? В смысле, чтобы убиваться по ней.

– Наташка, – он неожиданно начал с имени, словно оно само просилось с губ.

– Ничего не уточнил. Как в анекдоте: «Море тёплое? – Да тут недалеко».

– Зовут её Наташка, а фамилия – ты не поверишь – Беркут, – Филатов скорчил многозначительную гримасу. – Мы с ней с первого курса учимся.

– Не заставляй клещами из тебя вытягивать, – подтолкнул его Неделя. – Где, что, чего – по полной схеме. Только так поможет. Выговаривайся как на допросе.

– Вот и говорю – нравилась мне с самого первого курса. И вдруг на втором замуж выскочила. Бодро так, без предупреждения. У меня вообще тогда из-за этого трагедия была, но я не бухал в то время. Как-то пережил…

– Обрати внимание, – поднял палец Юра. – Ты тогда не бухал, но вроде всё обошлось. Извини, что перебил. Продолжай.

– Не то чтобы обошлось. А что уже можно было поделать? Штамп есть. Муж есть. Ну я и продолжил учиться. Не вешаться же из-за этого. У нас хороший пример был перед глазами – на первом курсе двое пожениться хотели, а ей мама не разрешила. Так он пакет с хлороформом на голову надел – и до свидания. А она через два года замуж вышла. За того, кто маме понравился. Так что извините, но нет. Лучше бухать.

– Не лучше, – не согласился начальник. – Но это потом обсудим.

– Куда уж нам, молодым и неопытным, – прищурившись, передразнил его Миша. – Я три года продолжал делать вид, что ничего не происходит. Вру, не три, – задумался он. – Потом Альбинка появилась. Вот ещё тоже, сука, история! – крикнул он раздражённо. – Одна другой не лучше.

– Ещё и Альбина появилась, – оценил ход истории Понедельник. – Пожалуй, я лучше присяду.

Он вернулся к подоконнику, выключил паяльник, опустился на пластмассовый стул и кивком дал понять, что готов слушать дальше. Выглядел он при этом одновременно и очень серьёзно, и издевательски насмешливо, чем приводил в бешенство. Хотелось наорать на Юру и выпить эту чёртову настойку.

– Я из-за Наташки и начал эти дискотеки в общаге проводить – чтобы забыться, чтобы только музыка… И чтобы с девчонкой познакомиться.

– С какой?

– Поначалу – ни с какой конкретно. А уже потом – увидел Альбину, и там закрутилось…

– А Беркут твой – как к этому отнёсся? – улыбнулся Неделя. – Я её большой птицей представляю, уж прости.

– А ей-то что? Она замужем. На каникулы она к мужу летала домой, в учебное время он сюда приезжал. Бизнесмен хренов… Машину ей купил. Украшений всяких. Одевалась лучше всех девчонок в группе.

– А чего ж он квартиру не снял? Ведь мог, судя по описанию.

– У неё соседки такие были, что дома реже появлялись, чем он приезжал. У каждой по мужику.

– Вот у вас там весело, – Юра был впечатлён рассказом.

– Не то слово, – согласился Филатов. – И вот только Альбина мне мозги поправила. Мы с ней очень странно познакомились и быстро у нас всё закрутилось…

Он рассказал историю о драке, после которой он спрятал Алю в своей комнате. Начальник ухмылялся, слушая эту студенческую драму, а потом спросил:

– Как ты говоришь, парней звали?

– Тарас и Герман, – повторил Миша. – Крутые парни, Тарас в Афгане служил. Дела всякие серьёзные делают. Больше не спрашивай, не знаю – но для примера могу сказать, что меня сюда именно Тарас устроил.

– То есть ты не сам сюда пришёл и не Саша тебя откуда-то пригласил? – даже привстал на стуле Юра.

– Да кто бы меня просто так взял? – рассмеялся диджей. – Ты помнишь, как вопросы мне задавал – а я тебе ничего ответить не мог. Потому что я был никто… Дай выпить, Юра, ну мне так тяжко, – попросил он, протягивая руку к стакану.

– Хрен тебе, а не алкоголь. Тебя за косяки уволят, меня штрафанут. Обещал пиво – будет тебе пиво. А сейчас держись.

– Не могу я на него смотреть, – чуть ли не заныл он. – Стоит перед носом…

– Видел в местной студии звукозаписи высокого парня в подстреленных брюках? Вечный наш подмастерье Андрюха Меньшов.

– Видел. Он заикается ещё слегка. Вы его на концертах на световую пушку ставите.

– Потому что больше никуда ставить нельзя. Это, если можно так сказать, его максимум. И знаешь почему?

– Даже не догадываюсь.

– Потому что он пьёт. Сильно пьёт, – выделил последние слова Юра. – Мы для него и как контролирующий орган, и как карательный. Знаем, что, если уволим, выгоним – сопьётся за месяц. А он хороший, добрый, музыкальный. Чувство ритма опять же присутствует. Исполнительный – по студии всё делает. Записывает, оформляет, выдаёт. Лишь бы не пил. Но не всегда успеваем уследить…

– Ты к чему мне это…

– Дослушай, – остановил его жестом Понедельник. – Мы как-то решили его отучить по-жёсткому. Ставили стакан с водкой на стол и закрывали его в студии наедине с этим стаканом. А сами смотрели за ним в замочную скважину.

– Зачем?

– Чтобы успеть забежать. И вот мы смотрим, как гномы за Белоснежкой из анекдота, а Андрюха там эту студию несчастную в три квадратных метра шагами измеряет вдоль стола. Два шага – разворот, ещё два шага – и опять разворот. У него даже прозвище было «Циркуль» из-за роста и шагов таких длинных. Туда-сюда, туда-сюда… И в какой-то момент рррраз! – и хватает стакан со стола. А у нас вроде и рука уже на ключе, и мы все на низком старте – но за эти полторы секунды он успевал влить в себя всё. Просто с размаху вколачивал стакан в глотку – и, сука, даже не кашлял. Мы, конечно, злые, пинков и подзатыльников ему навешивали. Но ты не смотри так, мы сильно не били. Хотя и могли. В итоге так пару раз сделали, водку всю на него извели, но силу воли не смогли включить. Нет её у алкашей, понимаешь?

– И к чему ты это… – развёл руками Миша, – …рассказал?

– К тому, что мне одного Андрюхи в жизни хватает, – встал со стула Юра, подошёл вплотную к Филатову и навис над ним как туча. – Поэтому пустой трёп про стакан заканчивай немедленно. Здесь и сейчас. А теперь расскажи, как тебя Тарас сюда устроил.

– Дался тебе этот Тарас, – надул он губы. – Устроил и устроил.

– Великая тайна?

– Да какая тайна! Я за эту работу девчонку свою продал, – поник плечами Филатов.

– Это как?

– От большого ума, – он взглянул мимо Недели в окно на стоящие вдоль задней стены клуба автомобили. На крыше одного из них грелся кот, лениво помахивая хвостом. – Альбинка в «Роял Парке» работала официанткой. Он там ей нос сломал.

Смотреть Юре в глаза не было ни сил, ни желания. Миша вздохнул и продолжил:

– С его слов вышло, что он просто перекрытый был. Коктейль ему не так подали, он и разозлился. Альбина домой сорвалась, по итогу потом в академ ушла. А Тарас пришёл на следующий день извиняться. Пыха ему объяснил…

– Пыха?

– Друг мой, с которым дискотеки крутили. Который ещё Тарасу по башке в драке дал.

– Всё, вспомнил.

– Так вот, Пыха ему сказал, что она моя типа общаговская жена. И он вдруг пришёл и денег мне принёс. На лечение. Для Альбины.

– А ты?

– А я их взял, – наконец, посмотрел он на Юру. – Она просто на звонки по межгороду не отвечала, отец её запретил с ней видеться и разговаривать. Короче, я подумал – и оставил себе. Ты на меня так смотришь, как будто я сволочь последняя. Если так и есть, то скажи.

– А что это изменит? Сначала ты её использовал, чтобы Беркута своего забыть, а потом – чтобы денег поднять и в клуб устроиться.

– Я про клуб тогда ничего не знал! – начал оправдываться Миша. – Тогда разговоров не было. Это позже случилось. Так что не надо… Вот этого.

– Значит, ты просто её не любил. А деньги эти украл.

– Она бы не взяла…

– А если бы взяла?! – возмущённо спросил начальник. – Только ты уже не проверишь никогда.

– Это да, – сокрушённо вздохнул он и опустил голову. – И что делать теперь?

– Уже ничего, – Понедельник прошёлся по комнатке, заложив руки за спину. – А я думаю, чего ты на открытии с братвой за одним столом… Они, оказывается, диджея своего прикармливают.

– Да зачем им диджей? Чтобы на концерты ходить? У них денег столько, что они сами кого хочешь с концертами во Владивосток привезут!

– Вот именно, – задумчиво сказал Юра. – Вы о чём вообще с ним говорили? Если не секрет, конечно.

– Какой тут секрет. Просто спрашивал, как дела в клубе идут.

– И ты ему?..

– А я что – в курсе дел? – возмутился Миша. – Только примерно концертную программу знаю. Она и не секретная – афиши вон по всему городу…

– Поменьше с ним откровенничай. И за стол к ним садиться – последнее дело. Не дай бог, ляпнешь не то…

– Да зачем я им…

– Я всё сказал, – отрезал Неделя. – Дело за тобой. И знаешь, ты меня сегодня не порадовал. Расстроил только. Одна его бросила, вторую он продал. Ты хоть кого-то в этой жизни честно любил? Так, чтобы всерьёз, надолго? Чтобы взаимно? Без предательств и беготни туда-сюда?

Он подумал и нехотя помотал головой.

– Никого. Хотя если честно, то, наверное, Беркут – вот тогда, на первом курсе. До всей этой…

Он не смог подобрать нужное слово, но Юре это было уже не нужно. Он взял с подоконника недопаянную плату и пошёл к выходу, по пути захватив стакан.

– Подумать надо, – сказал он в дверях, не поворачивая головы. – Потому что всякое тут происходит. А ты спать ложись.

Миша не стал уточнять, что значит «всякое», и где это «тут». Послушно скинул кроссовки, завесил окно скатертью, нацепив её на гвоздики, лёг на диван и с силой зажмурил глаза.

«Одна его бросила, вторую он продал»…

Проснулся Филатов, когда за дверью стали греметь посудой официанты.

5

Понедельник не обманул – под стойкой стояли две банки пива. Он сунулся было за ним, чтобы открыть одну, но вдруг передумал, приложил холодную банку ко лбу, прикрыл глаза. Стало немного полегче, головная боль отдалилась.

Но пить хотелось по-прежнему. Тем более, скоро запустят дым-машину, и он нажрётся этого белого дерьма. Поставив пиво обратно, собрался с силами и вышел на улицу, чтобы купить в ларьке минералки.

На часах было уже почти десять вечера. Лёха включил световую пушку на фасаде клуба, лучи рванули в небо, превращая его в звёздную карту. Мама с маленьким ребёнком показала вверх и сказала:

– Всё, звёздочки включили – значит, Коленьке пора спать идти. Загулялись мы с тобой сегодня.

Она подхватила его на руки и понесла. Миша проводил её долгим взглядом, даже забыв на минуту, зачем вышел. Ему очень хотелось вернуться в беззаботное детство, где всё за тебя знали взрослые – куда идти, когда спать, во что играть.

Напротив тормознул микроавтобус, из которого вышла девушка и затем едва ли не выпал парень. Он плохо стоял на ногах, но пытался идти ровно и отпихивал подругу, которая предлагала ему помощь.

Филатов протянул деньги продавцу в ларьке, взял две бутылки минералки, одну из них сразу открыл и с наслаждением припал к горлышку. Когда пара проходила мимо, он понял, что парень изрядно пьян. Больше всего он напоминал корейца, но Миша никогда особо в азиатах не разбирался.

– Ровно иди! – приказывала девушка своему спутнику. Кореец отмахивался от неё, но держал условный курс в сторону входа в клуб. – Ну не хочешь, иди сам.

Она остановилась, достала из сумочки сигареты и зажигалку и закурила, отвернувшись к дороге. Похоже, ей было всё равно, дойдёт ли подопечный до дверей или нет.

Миша закрутил пробку и уставился на девушку. Высокая, с собранными в хвостик на затылке не очень длинными волосами. Пальцы с яркими ногтями, отчего сигарета смотрелась в руке очень эффектно. Блузка тёмно-синего цвета с большими пуговицами и какими-то рюшечками на плечах. Короткая кожаная юбка с разрезом сзади. Туфли с острым носом на высоченном каблуке. Сумочка белая, с отделкой жёлтого металла.

Что-то в ней было неправильно.

Выглядела она вроде дорого, но приехала с пьяным в сопли корейцем на немытом микроавтобусе. Присмотревшись, он увидел, что один ноготь на руке, в которой она держала сигарету, сломан, а каблуки туфель сзади были неплохо ободраны.

Она внезапно обернулась, словно почувствовав, что её изучают. Филатов сделал вид, что прячет по карманам сдачу, снова открыл бутылку, отпил немного, пролив на футболку, и быстрым шагом направился назад. Пора было включать музыку.

В зале уже были заняты два столика возле сцены. За одним сидела молодая пара – она вертела в руках розу, не зная, куда её деть, он посматривал на часы и нервно постукивал пальцами. За вторым – большая компания с воздушными шариками и двумя корзинами цветов. У кого-то из них явно был день рождения.

Миша включил диск с балладами, давая всем пришедшим сделать заказы официантам. Лёха махнул ему рукой из аппаратной и выключил там свет, оставив ориентиром только огонёк папиросы.

В дверях показался кореец, которого девушка со сломанным ногтем поддерживала под руку. Видно было, что ей тяжело, но бросать его она не собиралась. Администратор встала с дивана у входа и задала вопросы вошедшим – похоже, ей не хотелось пускать изрядно выпившего гостя.

Девушка вышла вперёд, отпустив своего спутника, который тут же привалился спиной к колонне у входа и мутным взглядом смотрел по сторонам. Временами лучи «Галилеев» бросали на него цветные пятна, он вскидывал ладонь к лицу и мотал головой.

Филатов включил Ace of Base. Компания, где все были постарше, сразу ринулась на танцпол. Пара продолжала сидеть, хмуро смотря друг на друга. Миша вдруг вспомнил, как его выставили сегодня из комнаты Наташки, тоже помрачнел и посочувствовал парню. Мужская солидарность, как ни крути.

Тем временем девушку с её пьяным приятелем провели за столик недалеко от бара.

Компания весело куражилась в центре зала, диджей вошёл во вкус и удерживал их почти двадцать минут. Но, похоже, за их столом пришло время для тоста, и они, будто сговорившись, вернулись.

Кореец снял пиджак и повесил на спинку стула, его подруга позвала официанта и взяла у него меню. Сделав заказ, она что-то спросила у приятеля, тот кивнул и начал щёлкать пальцами. Девушка объяснила официанту требование – и через пару минут на столе стоял коктейль с трубочкой, которую кореец выкинул на пол и несколькими большими глотками осушил бокал.

– Ну так-то борзеть не надо, – тихо сказал Миша. К ним подошёл официант, поднял трубочку и недовольно выговорил за неё. Гость в ответ махнул рукой, не оборачиваясь, и громко бросил что-то короткое, резкое. Возможно, даже обидное. Официант хмыкнул и отошёл, закинув полотенце на руку.

Тем временем у хмурой парочки на столе появилась ваза, в которой наконец—то нашла своё место роза, а следом бутылка шампанского, содержимое которой тут же было разлито по бокалам.

Филатов воткнул несколько попсовых медляков в ожидании реакции от столов, потом с надеждой посмотрел на дверь зала. Похоже, сегодня день будет никудышный…

Компания отправила к нему гонца минут через пятнадцать. Положив в карман деньги, диджей поздравил в микрофон с днём рождения Маргариту Николаевну и включил «Дорогу в облака».

Смотреть, как рок-н-ролл отплясывают пьяные люди предпенсионного возраста, было чертовски неприятно. Сразу стало очевидно, что выпили они до прихода в клуб, а здесь ещё и усугубили, потому что на танец это было похоже лишь отчасти. Казалось, что каждый из них дурачился как мог, при этом считая, что именно он идеально попадает в ритм и в стиль музыки. Он вздохнул, положил во второй лоток «Кар-Мэн» и стал ждать финала песни «Браво». Когда пришла пора, быстро переложил кроссфейдер, чтобы это всё закончилось.

Из офиса через зал прошёл Саша с охранником. Хозяин клуба на несколько секунд задержался в дверях, оглянулся, осмотрел зал, что-то сказал администратору. В ответ она лишь развела руками.

– Конечно, мало гостей, – согласился Филатов, догадавшись, о чём был разговор. – Но она-то что может сделать?

Когда хозяин ушёл, ему показалось, что все сразу расслабились. Официанты, обычно стоящие возле стола администратора в ожидании гостей, дружно сели на диван и принялись что-то обсуждать. Помощница бармена скинула свою жилетку и вышла на танцпол. Миша видел такое уже не первый раз и ему это не очень нравилось. Среди недели клуб был похож на что-то ленивое и спящее, никому не было дела до посетителей.

Девушка с розой и её парень ждали своего заказа долго, около получаса. Он даже ходил разбираться. Ему всё объяснили и успокоили, хотя Миша знал, что кухня в отсутствие хозяина никуда не спешила. Кавалер вернулся, что-то сказал спутнице. Та в ответ пожала плечами и предложила потанцевать, слегка потянув его за руку. Он отмахнулся, а она всё-таки вышла на танцпол в гордом одиночестве.

Не видя больше вокруг никого, она принялась двигаться перед Филатовым. Ох уж эта диджейская магия, заставляющая девушек считать, что если он ставит музыку, то и танец он тоже должен обязательно оценить…

Она действительно была хороша – девчонки умеют танцевать в одиночку так, словно на них смотрит весь мир. Вечернее платье с вырезом на спине, туфли на невысоком каблучке, распущенные волосы – он даже увлёкся её движениями, поймал пару взглядов, требующих оценки, коротко кивнул и добавил немного темпа в следующей песне. Девушка благодарно вскинула руку, повернулась к своему столику и что-то сказала, показывая на Мишу.

Он тоже махнул рукой, а потом показал большой палец и ей, и её парню – то ли приветствуя, то ли одобряя этим жестом танец. Парень насупился и вскоре поднялся и пошёл к сцене.

Красотка остановилась в немом вопросе, но он даже не посмотрел на неё. Диджей освободил одно ухо от наушников и наклонился к подошедшему.

– Слушай, – начал тот, – а у тебя есть что-нибудь такое… Ну чтобы… Короче, понимаешь, – он положил руку Мише на плечо, – я хочу ей предложение сделать, – тут он похлопал по карману пиджака, в котором, похоже, было кольцо.

– Поищем.

– Да я накосячил, понимаешь. Мы уже в тачке поругались. Всё как обычно – собиралась долго, забыла фигню какую-то, возвращаться пришлось, а там то ли помада, то ли ещё какая-то мелочь… Ну мне не понять, короче. И я ей высказал…

Диджей поднял указательный палец, привлекая внимание гостя. Тот замер. Филатов тем временем быстро накинул наушники, несколько раз стукнул по кнопкам и передвинул кроссфейдер. Девушка тем временем ушла на противоположный конец танцпола и там пыталась через столы жестами общаться с барменом.

– Ладно, говори, что ты хочешь, – прервал он эту исповедь. – Медляк тебя поставить?

– Да, – ответил парень, поняв, что уже пора бы и заказать. – У тебя из «Телохранителя» есть песня?

– Неплохой выбор. В микрофон сказать что-нибудь?

– Даже не знаю, – он посмотрел на свою подругу, которая к этому времени вернулась к столу и залпом выпила бокал шампанского. – Если бы день рождения или ещё там что, я бы знал, а тут… Первый раз в такой ситуации.

– Ладно, смотри там по ходу пьесы, – и Филатов постучал пальцем по столу рядом с пультом. Парень непонимающим взглядом посмотрел на диджея. Тот постучал снова:

– Чего непонятного, сюда клади.

– А-а, – спохватился потенциальный жених и достал из кармана несколько купюр.

– Беги. Сейчас всё будет.

Быстро найдя диск с поп-балладами, Миша кинул его на лоток, точно зная, что I Will Always Love You там шестая по счёту и звучать она будет четыре минуты и тридцать одну секунду.

– Не самое удачное начало у этой песни, – шепнул он, уводя кроссфейдер в сторону баллады очень медленно, чтобы совсем не уснуть на скучном вступлении. Девушка внимательно наблюдала за тем, что происходит на сцене между её парнем и диджеем, а потом стала прислушиваться к звукам из колонок.

Тем временем парень тоже выпил шампанского – вероятно, для храбрости. За соседним столом вдруг закричали «Хэппи бёздей, дорогая Маргарита Николаевна!» Жених вздрогнул и чуть не пролил остатки шипучки на себя. Его подруга засмеялась, а когда он направился к ней, чтобы пригласить на танец, убежала в центр зала. Миша смотрел на это представление и не сразу заметил, как кто-то поднялся по ближней к нему лестнице.

Девушка бросила своего пьяного корейца и пришла к нему.

Филатов скосил глаза на их столик – там, широко раскинув в стороны руки, спал её спутник. На полу под стулом валялась пачка денежных купюр. Официанты уже собрались возле бара и разговаривали друг с другом, одновременно показывая на спящего гостя.

– Не узнал? – спросила она, опершись о стойку и продемонстрировав большую грудь. Миша посмотрел на неё – лицо оказалось в тени, которую бросала его лампа на гибком штативе.

– А должен? – спросил он, вновь вернувшись взглядом к деньгам.

– Ну… Думаю, да, – она шагнула чуть вбок и заслонила собой корейца. «Галилеи», отрабатывая заданную программу, на медленной композиции застыли на её лице разноцветными кругами, но это не помешало Филатову.

– Привет, – сказала Марина.

– Привет. Вот уж не думал…

– А про кого думал? – улыбнулась она. – Можно, я к тебе зайду, чтобы задницей ко всему залу не стоять?

– Заходи, – пригласил он, пропуская Марину в своё хозяйство. – Да тут особо и смотреть на тебя некому.

– Ну хотя бы ты посмотришь, – она подмигнула, но его это не особо расположило к Марине. Выглядела она странно, не менее непонятно вела себя – да и пьяный приятель, что с ней был, только дополнял эту картину несуразиц.

Похоже, она что-то почувствовала.

– Я тут с другом, – махнула она рукой в сторону. – Договор один подписали и обмываем.

– Как-то неаккуратно он обмывает, – прокомментировал Миша кучу денег под стулом у корейца.

– Да пофиг, – она словно и не удивилась ничему. – Хочешь, иди возьми, он всё равно спит.

– Да это… Не очень правильно, наверное, – пожал он плечами, понимая, что ещё немного, и может опоздать за добычей, потому что официанты между собой явно уже договорились.

– Правильно, блин, неправильно, – раздражённо сказала Марина. – Отойди.

Она чуть ли не отпихнула Филатова, вернулась к столу, взяла с пола деньги, положила их в сумочку, захватила со стола бутылку вина и свой бокал и пошла обратно на сцену. У бара все обречённо вздохнули и ушли на диван у входа – обсуждать, что там за гостья сегодня у диджея.

Поднявшись, Марина поставила бутылку рядом с пультом, отпила из бокала и спросила:

– Тебе куда налить?

– Мне не положено, – попытался отказаться он. – Правила такие.

– Да какие правила! – рассмеялась Марина. – Мы с тобой столько лет не виделись! Я принесу из бара бокалы.

Он, глядя ей вслед, подумал: «Ну не виделись и не виделись. А то ж мы такими друзьями были, просто не разлей вода».

Тем временем Уитни Хьюстон отзвучала. Миша включил евродэнс для группы, отмечающей день рождения. Жених, не выпуская руку девушки, полез в карман пиджака и достал коробочку с кольцом. Невеста, не понимая, что происходит, пыталась вырваться и начать танцевать, но он встал на одно колено и обратился к ней. Она замерла, потом вдруг закрыла лицо одной рукой, а ещё через пару секунд вырвала вторую и выскочила из зала. Парень не удержался и упал вперёд, выронив подарок.

Вокруг него дико прыгали люди с воздушными шариками, а он ползал у них под ногами в поисках кольца. Его даже случайно пнули, но он не заметил этого, продолжая шлёпать ладонью по полу.

Наконец, ему удалось найти кольцо. Он встал посреди танцующих на колени, вставил его обратно в коробочку, сунул в карман да так и замер, уставившись в пол. Девушка из весёлой компании попыталась о чём-то спросить его и заодно помочь встать, но он выдернул руку, сам вскочил, вернулся к столу, взял там зажигалку и сигареты, бросил деньги и быстрым шагом вышел догонять сбежавшую спутницу.

– Вот это страсти, – Марина поднялась обратно с винным бокалом в руке. – Я видела, как она удрала. Хрен знает, что нам, бабам, надо. Вроде приличный, при деньгах…

– Я знаю, что они в такси поругались. Собиралась долго, он ей и выговорил, – рассказал Миша, глядя, как ему наливают вино. – А оказывается, просто нервничал, предложение сделать собирался.

– Похоже, что ей пока замуж не надо, – она протянула его бокал, взяла свой. – За встречу!

Филатов только пригубил, зато девушка выпила чуть ли не половину.

– Ничего, что приятель твой там один? – он показал на корейца.

– Неважно, – даже не посмотрев туда, отмахнулась Марина. – Поверь, ты гораздо интереснее, чем все эти договоры, встречи, дела…

Он сделал ещё один глоток и сменил песню. Разговор не особо клеился.

– У тебя девушка есть? – внезапно спросила она.

– Вроде нет, – Миша почувствовал, что он внезапно захмелел чуть ли не с пары глотков. Вино упало, как принято говорить в таких случаях, на «старые дрожжи».

– Что значит «вроде»? – она хитро прищурилась. – Есть или нет?

– Нет, – и это уже было правдой. – Как в песне у Кузьмина: «Ещё вчера были я и ты!..» Вот прямо про меня.

Он взял вино и понял, что точно напьётся. От Марины не скрылась эта решительность. Она звонко стукнула своим бокалом о его, отхлебнула. Филатов последовал её примеру.

– И значит, ты вот здесь весь такой крутой, диджей в «Леоне» – и без девчонки? – кокетливо спросила она. – Не верю, что мне так повезло.

– Тебе? Тебе-то в чём?

– А ты наглый, – надула губы Марина. – Дерзкий. Изменился «океанский» мальчик.

– Конечно. И крутой, и диджей. Так что со мной непросто.

Она немного опешила от такого отпора, но быстро пришла в себя.

– А почему от такого крутого девчонка ушла? – вопрос был задан в лоб.

– Ушла и ушла, – он заглянул в ящик с дисками, достал парочку, сменил играющую песню, потом с одного маху допил вино в бокале и налил себе сам.

– Подробностей не будет? – терпеливо выждав паузу, поинтересовалась Марина.

– А у тебя подробностей вот про того корейца не будет? – в очередной раз ткнул пальцем в зал Филатов. – Приехала на автобусе ржавом и криво покрашенном. Вся в макияже, как из команды по синхронному плаванию. Приятель пьяный в сопли, а ты его таскаешь на себе. Ничего пояснить не хочешь? Только про договор не надо, не поверю.

Она помолчала, прикусив губу, потом тоже долила в бокал из бутылки, посмотрела сквозь неё на свет, свистнула в зал официанту, который стоял рядом с компанией, отмечающей день рождения:

– Эй, паренёк, подкинь мне ещё одну такую! – и показала ему вино. Тот посмотрел на Мишу и пошёл к бару.

– Я ведь знала, что нравлюсь тебе, – Марина обошла Филатова и заглянула ему через плечо, дыша прямо в то ухо, которое было не закрыто наушниками, и говоря так, чтобы монитор не заглушал голос. – Тогда, в «Океане». Девчонки такое чувствуют.

– Мальчишки тоже чувствуют, – ответил он, на автопилоте работая с пультом. Выходило кривовато, но танцевать пока никто не собирался, новых гостей не было, так что ему было плевать на качество.

– Что чувствуют?

– Что их используют, – он отстранился, чтобы видеть её. – Да, нравилась. Очень. В пятнадцать лет вообще всё нравится, что чуть красивей обезьяны, – грубо ответил он и добавил: – Ну а ты уже тогда красавицей была, так что неудивительно.

Если она и хотела возмутиться, то не успела. Увидев идущего к ним официанта с бутылкой, погрозила Мише пальцем и быстро допила свой бокал.

– Чувствовал он, – она вытерла губы рукой. – Я сама, – остановила Марина официанта, который хотел наполнить их бокалы. – А вот эту фигню оставь.

И она отобрала у официанта полотенце, бросив его на плечо. Миша незаметно махнул рукой – ничего, просто знакомая напилась, бывает, извини.

– Если честно, пить особо не собиралась, – она налила очередной бокал. – Хотела клиента накачать… Опа! – она прикрыла рот рукой. – Проболталась…

– Да и так всё понятно, – он отпил немного вина, достал сборник «Союз» и решил поставить его – благо, записан тот был нон-стоп, внимания не требовал, а хиты на нём как раз для пьяной компании, отмечающей день рождения. Едва зазвучал «Мотылёк» Софии Ротару – их стол в полном составе со свистом и криками вскочил и ринулся на танцпол. Несколько воздушных шариков, привязанных к стульям, взлетели под потолок.

– Что тебе понятно? – Марина приобняла его свободной рукой. – Давай, не стесняйся.

– Ну, ты… С мужчинами за деньги, – сумел выдавить он, не осмеливась произнести «проститутка».

– Я, дорогой мой, шалава, – улыбнулась она. Улыбка вышла клоунская, неестественная, но она попыталась превратить её в искреннюю. Не получилось, и тогда она стала серьёзной, насколько серьёзным может быть пьяный человек. – Но я называю это «эскорт». Потому что слово красивое и непонятное. И сразу кажется, что это очень дорого. Люкс, высший сорт и всё такое.

– А это не так? – он понимал, что задаёт слишком прямой вопрос, но вдруг вспомнил, как она пригласила его в «Океане» танцевать, чтобы расспросить про Олега, а потом ушла с вожатым в кладовку. Эти детские обиды словно дали ему право найти её самое больное место и ткнуть в него с размаху, а потом ещё надавить и смотреть в глаза.

– Понимаешь, Мишенька, – сквозь зубы сказала Марина, – люкс и высший класс в порт не ездят. А я езжу. Накрашусь, намажусь, сяду в машину – и вперёд. Туда, где заказали. Повезло – в ресторан. Не повезло – к грузчикам или крановщикам после смены.

– И как тебя в это всё… занесло?

– Чёрт его знает, – она села на его стул. – Подай бокал… Ага, спасибо. Знаешь, как-то незаметно. Школу вроде неплохо закончила. Мы с тобой одного года?

– Ты старше на год, – он помнил это ещё с их первой встречи в лагере, когда она научила его танцевать.

– Вот это память! – похвалила его Марина. – С первого раза не поступила – хотела на юридический. Потом на следующий год запросы поскромнее стали. Пошла на океанологический факультет в универе, уже пофигу было, лишь бы с родителями не жить, да и название у факультета шикарное. Думала, оттуда выходят такие, как Жак-Ив Кусто. Плавают по миру, с аквалангом ныряют, с дельфинами и китами разговаривают.

Она замолчала ненадолго, глядя на танцующую компанию, потом снова посмотрела на Филатова:

– Вот только всё это неправда, – разочарованно развела она руками. – Уже на втором курсе стало понятно – не моё это вообще. Не потому, что океанография скучная. Учиться в принципе – не моё. Девчонки с курса замуж повыскакивали, всё больше за моряков. Квартиры, тачки, естественно. Я вообще в комнате к концу второго курса одна осталась – все посваливали. Соседок попросила не выписываться, чтобы никого не подселили. Одной в общаге хорошо… И вот приходит как-то комендантша, – Марина проверила, внимательно ли слушает её Миша, попросила подлить вина. – Слушай, сходи за стол, возьми там тарелку с фруктами, а то две бутылки вина нам без закуски боком выйдут.

Он понял, что она решает, рассказать ли ему не самые приятные подробности из своей жизни и хочет взять паузу. Диск играл, беспокоиться было не о чем. Он спустился в зал, по привычке развернулся, оценил качество звука, махнул рукой танцующим.

Кореец спал как младенец. Миша взял нетронутую тарелку с фруктовой нарезкой и вернулся. Поставить её на стол было некуда, и Филатов аккуратно приземлил тарелку сверху на проигрыватель.

– Отлично, – Марина протянула руку, взяла кусочек яблока. – Так вот, пришла комендантша. Да не одна, а с двумя девчонками. Эх, думаю, кончилась моя одинокая жизнь. И точно – селит она их ко мне. А они ну просто серые мышки. И явно не студентки. Лет по восемнадцать, с чемоданами, невзрачные, худые. Показала им кровати, познакомились.

– А почему решила, что не студентки?

– Поначалу просто показалось, а потом поняла, что угадала, когда ни учебников, ни тетрадей у них не увидела, – объяснила она. – Зато на следующий день, ближе к вечеру, они из своих чемоданов достали одежду, туфли всякие, косметику… И стали ну вот прямо как я сейчас, – и она красивым жестом провела от головы до ног и поклонилась. – Извини, сидя не очень удобно. Но ты понял.

– Я понял. Комендантша к тебе проституток подселила. Зарабатывала как могла.

– Как-то узнала, что я одна живу, – сокрушённо согласилась Марина. – Стуканули, видать. Но не в этом суть. Нормальные девчонки были, жили тихо, спали до обеда, Дашка книги читала, детективы всякие, а Оля вязала, как сумасшедшая – шарфы, носки, кофты. Это я уже потом поняла, что они так отвлекались. Готовили неплохо обе, я даже начала щёки и бока отъедать. Идеальные соседки, в общем. По вечерам за ними заезжал кто-то, они примерно за час начинали марафет наводить, выходили, в машину садились – и до утра. Я так и не поняла – они особенные были или просто повезло? Потому что у нас совсем не так.

«А как у вас?» – хотел он спросить, но чувствовал, что есть ещё в этой истории кое-что недосказанное, и оно не заставило себя долго ждать.

– Как-то раз они мне говорят: «Давай с нами». Вроде как не по работе, с парнями знакомыми на море едут. Вино, шашлык. Я поехала. Ничего особенного, просто весёлые мальчики. На рынке мяса купили, водки. Познакомилась там с одним, он без пары ехал, на меня, видать, рассчитывал…

Она посмотрела на Мишу и засмеялась:

– И ты сейчас думаешь, наверное, что меня там в проститутки завербовали? Клофелин добавили, по кругу пустили? Да вижу, куда у тебя мысли завернули, и не спорь. А на самом деле вообще не так всё было. Понимаешь, эти парни… Они такие… Никто, в общем, по меркам девочек. Знакомые кавеэнщики из Политехнического. Дашка танцевала раньше хорошо, а они – уж не знаю, как! – попросили её за них выступить на одной из игр. И с тех пор вот дружат. Только они всегда на подсосе, а у Дашки денег, как у дурака махорки. Это ведь девчонки за всё на рынке расплатились – да ещё, как потом оказалось, и таксиста наняли на целый день, он в машине у моря спал, пока мы куражились. Вот такая Дашка щедрая душа. По ночам спит за деньги, а днём студентов кормит. Они те ещё козлы, конечно. Присосались, как пиявки, но я ей не судья была. Мне казалось, что она их расположение покупает. Как будто грехи свои замаливает через эти шашлыки…

Она задумалась, глядя в сторону, потом посмотрела на Филатова.

– Вот тогда я и захотела, чтобы денег у меня было, как у Дашки с Олей. Тем более что при желании можно было красиво милостыню нуждающимся подавать… Когда мы в общагу вернулись, я у них поподробнее расспросила, что да как. Дашка дала понять, что с ними не получится. Но намекнула, куда пойти и кого спросить. И я пошла и спросила.

Она вытащила из ящика пару дисков, посмотрела на них, словно не понимала, что держит в руках, положила на стол.

– Компашка твоя уходит, – махнула она рукой. Миша увидел, как к дверям идёт цепочка людей с шариками. Последний из них расплатился с официантом и бросился догонять остальных.

– И сколько ты уже?.. – спросил он, дождавшись ухода компании и сделав немного тише на пульте – больше в зале не было никого, кроме спящего за столом корейца.

– Почти три года, – чуть ли не с гордостью ответила Марина. – Квартиру на этом, конечно, не купишь, но живу – не жалуюсь. Я у мадам на хорошем счету, отправляют меня по кабакам чаще других.

– Мадам?

– Мы тут квартиру снимаем на Чкалова трёхкомнатную, с телефоном, – пояснила она. – И на этом телефоне сидит мама Вера, она раньше библиотекарем работала. Мама Вера на звонки отвечает и учёт ведёт в тетрадочке – время, имена, адрес. Раньше книги у неё на время брали, а теперь девок, прикинь? – она хлопнула по столу ладонью, диск скакнул на пару куплетов назад. Миша сделал ей знак быть осторожнее, но сейчас это никого не смутило – слушать музыку было некому.

– Слушай, – обратился он к Марине, – мы тут такое правило придумали… Не для начальства, конечно. Как только последний клиент уходит, мы полчаса ещё музыку гоняем и в зале сидим, но если никого нет, то сворачиваемся. И сейчас только ты и кореец твой остались…

– А ради нас даже полчаса не стоит работать, я правильно поняла? – она допила бокал.

– Что тебе включить? – с вызовом спросил диджей. – Проси что хочешь. Не факт, что это найдётся, – засмеялся он, – но всё равно проси. Для тебя одной по высшему классу всё заиграет.

Марина прищурилась.

– Всё, что захочу? А ты со мной потанцуешь?

– Почему нет? Если на лестнице не упаду, то ещё очень даже вполне…

– Тогда… Тогда вот что. Boney M, Chica da Silva. Ну скажи, что такое есть, скажи! – взмолилась она, сложив ладони перед грудью.

– Смотри фокус, – гордо ответил Филатов. Не отрывая взгляда от неё, протянул руку к ящику с дисками и стал их отсчитывать:

– Раз… Два… Три… Четыре…

На слове «тринадцать» он вытянул диск и повернул его к девушке лицевой стороной.

– Boney M, «The Best», – прочитала она. Миша приподнял брови, подтверждая и наличие диска, и свою память на то, как всё у него в фонотеке устроено.

– Одиннадцатая песня. Иди в зал, я спущусь сейчас.

Он наклонился к микрофону и попросил:

– Лёша, давай на одну тему звук нормальный и свет. Подарим девочке праздник.

Песня зазвучала. Пока в самом начале ритм особо не рвался из колонок, Филатов походкой слегка выпившего танцора из варьете спустился в зал и приблизился к Марине. На пару секунд превратился в гусара, попытался звякнуть несуществующими шпорами и чуть не упал. Им обоим стало смешно, Марина обняла его, прижалась – и баллада поплыла по залу.

– Помнишь, как в «Океане» танцевали? – спросила она через минуту.

– Когда ты через меня хотела про Олега всё узнать? Конечно, помню, – попробовал равнодушно ответить Миша, но у него не получилось.

– Надо же, до сих пор злишься, – Марина прижалась к нему щекой. – А я тебя даже вспомнила, и не раз. И как в «Звезде» танцевали, и как в «Океане» ты дискотеки вёл. И лунную походку твою…

– Не мою, – отстранившись немного, посмотрел в глаза её Филатов. – Майкла Джексона.

Он пытался понять, правда ли то, что она сейчас говорила, или это профессиональное – уметь сказать каждому мужчине именно то, что он хочет сейчас слышать.

– Ну пусть Джексона, – она привлекла его к себе снова. – Всё равно помню. И, возможно, это во мне сейчас алкоголь говорит, но я чувствую, понимаешь…

Она прижалась чуть сильнее и прикоснулась губами к его щеке – совсем чуть-чуть, просто отметилась в этом движении, но он вздрогнул, как от удара током.

– Chica da, Chica da, Chica da, Chica da Silva, – зашептала она ему на ухо, подпевая. – Не ставь эту песню никому, только мне, Мишка, дай слово… Я приду ещё, и ты тогда…

Грохнул выстрел, слегка приглушённый музыкой.

6

Девушка завизжала от страха и спряталась за Мишу, который вздрогнул, поначалу подумав, что это спецэффект с диска, но, когда обернулся, увидел возле входной двери человека с пистолетом в вытянутой вверх руке. Администратор вжалась в диван и не могла пошевелиться, надеясь только на то, что в тусклом свете её сейчас не видно.

Произошло и ещё кое-что. Спавший как младенец клиент Марины от звука выстрела вскочил и рванул вперёд, не разбирая дороги. С разбегу он ударился о колонну, отскочил от неё, как мячик, упал на стол рядом, снёс ещё пару стульев и замер на полу. Всё это Филатов увидел одновременно с тем, как развернулся к двери, удерживая дрожащую Марину за спиной.

Стрелок вышел из тени под балконом – и диджей узнал Тараса. По его движениям и гуляющему в руке пистолету было видно, что он изрядно пьян.

– Миша, что делать? – громко шепнула Марина. – Это кто?

Музыка внезапно стала тише, но не исчезла совсем. Похоже, Лёха тоже услышал шум, а потом увидел, как танцующая пара замерла и обернулась к дверям. Филатов посмотрел наверх – Соколов приподнялся над пультом на локтях и пытался выглянуть в зал.

– Не ждали? – громко крикнул Налимов. Тем временем прозвучали последние аккорды песни, на три секунды стало тихо, а потом заиграла No Woman No Cry.

– Это ты, Тарас? – спросил Миша, хотя и так было понятно, кто это. – Что случилось?

Налим сделал ещё несколько шагов вперёд. Филатов увидел, как администратор и официанты незаметно стали вдоль стены пробираться к выходам, но стрелок и не смотрел по сторонам.

– Ты знал? – спросил он, не доходя метров десять и остановившись. Рука Тараса устала, он опустил её, но постоянно перебирал пальцами на рукоятке.

– Что?

– То есть не знал? – Налимов развёл руками. – Зря я тебя сюда устроил…

– Я не понимаю… – он чувствовал, как Марина вцепилась ему руками в футболку. – Расскажи, в чём дело, только без пистолета.

– А чем тебе пистолет не нравится? – Браток покрутил им перед собой. – Добавляет драматизма, согласись? И сразу чуть больше правды в ответах. Кто там у тебя за спиной? – он слегка повёл стволом.

– Моя знакомая.

– Так пусть выходит. Чего она там жмётся? Давай, вылазь.

Хватка Марины ослабла, она встала немного сбоку, всё равно стараясь оставаться чуть позади. Тарас присмотрелся оценивающе, хмыкнул.

– Точно знакомая? Выглядит так, будто дружит с тобой за деньги.

– Внешность обманчива, – осторожно ответил Миша.

– Как зовут?

– Марина.

– А она сама чего молчит?

– Страшно. Не каждый день пистолетом перед лицом размахивают, – он почувствовал, что Налимов втягивается в разговор – тот наконец отпустил пистолет, а после этих слов щёлкнул на нём предохранителем.

– За стол иди, – махнул он стволом. Они с Мариной, которая не хотела никуда отходить от Филатова, послушались. Миша сел на место корейца, девушка рядом. Пьяный клиент лежал неподалёку, раскинув руки, из разбитого носа сочилась тонкая струйка крови, засыхая на щеке.

Налим подошёл, встал между ними, опираясь на две спинки стульев. Посмотрел на каждого по очереди, потом оглянулся на корейца.

– Это же не я? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Я вообще выстрелил в коридор, чтобы в клубе никаких дырок не наделать.

Миша пожал плечами.

– Я не видел, куда ты стрелял.

Тарас пихнул ногой лежащего, на что тот застонал, но глаз не открыл.

– Живой. Ну и хрен с ним.

Он сел напротив парочки, положив пистолет на стол.

– Итак. Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь про отмену концерта?

– Какого концерта? Какую отмену? – Миша ничего не понимал, и от этого было страшно вдвойне.

– Ты видел того чувака, что Саше предлагал «Наутилус» с «Агатой»?

– Видел, это при мне было… – начал было он, но осёкся, вспомнив, что присутствовал он при этой встрече, подсматривая из-за перил балкона.

– Договаривай! – грозно ударил Тарас ладонью по столу. Марина вскрикнула и вжала голову в плечи. – Заткнись, шмара!

– Я его видел, но чисто случайно, – пояснил Филатов. – Я ушёл на балкон поспать на диванах, а Саша с ним поднялся в аппаратную. В зале акустика хорошая, я их разговор слышал. Они сначала диски ставили, а потом Саша выбрал «Агату». Получается, «Агата» отменяется?

– Не просто отменяется, – откинулся на спинку стула Налим, сложив руки на груди. – Она и не могла приехать. Там даже не в курсе были, что у них концерт продался во Владивостоке. Потому что этот чувак – аферист. Он по всему Дальнему Востоку проехался с этими предложениями. Саше «Агату» продал, а в Хабаровске, кажется, «Наутилус». Потом ещё где-то побывал. И везде предоплату брал. Пятьдесят процентов, между прочим. Сука, и никого это не смутило!

Он вскочил со стула, сделал несколько шагов к стене и обратно. Миша посмотрел на оставленное оружие, вздохнул.

– Мы тут кое с кем хотели бабками вложиться в это дело. – наконец, остановившись у стола, сказал Тарас, глядя на Филатова. – Бабки-то есть, а тут такое дело. И легальное, и красивое. У Саши не было тогда, и я ему на предоплату дал. А сумма немалая, потому что концерт типа эксклюзивный. И вот теперь бабки улетели, чувак исчез, концерта не будет. А ты и не в курсе!

– Да кто мне такие вещи… – начал было он, но Налимов перебил:

– Да это понятно. Я деньги тоже не печатаю, я их сам перезанял! И что теперь делать?

– Тебе, наверное, не со мной надо разговаривать, а с Сашей.

– А он, кстати, сейчас не здесь?

– Уехал часа полтора назад, – вспомнил Миша. – С охранником. Ты приходи к нему завтра, он обычно с утра здесь все вопросы решает…

– Я сам знаю, что и когда мне делать! – схватил пистолет Тарас. – Сука, столько бабок…

– Так, может, ещё можно их позвать? – вдруг спросила Марина. – Только по-настоящему теперь.

– Что? – Налимов посмотрел на неё. – Ты кто?

– Марина.

– Тебя спросили сейчас?

– Нет, но это же ясно…

– Что тебе ясно?! – Тарас сделал к ней пару шагов.

– Что всё ещё можно поправить, – она говорила дрожащим голосом. – Пригласить их официально. Наверняка вы не один такой, сами сказали, что этот мошенник ещё где-то был…

Браток молча стоял и слушал, наклонив голову. Филатову не понравилось его поза и это затянувшееся молчание.

– … Да и самой группе было бы, наверное, выгодно побывать там, где людей обманули…

И в эту секунду Тарас ударил Марину. Наотмашь, пистолетом в лицо.

Она упала назад вместе со стулом. Рухнула, не издав ни звука, уткнувшись головой в ноги корейца. Миша рванулся к ней, встал на колени, обхватил голову руками и почувствовал тёплую кровь.

– Ты с ума сошёл! – заорал он на Налимова. – Она тут причём? Она всё правильно сказала!

Он пытался уложить её поровнее, но стулья и клиент мешали ему. Быстро встал, раскидал всё вокруг, не обращая внимания на то, как бьются падающие со столов маленькие вазочки с искусственными цветами, а ногу корейца просто отпихнул.

Девушка застонала и повернула голову. Филатов увидел на щеке большую рваную рану, из которой текла кровь. Взглянув на Тараса, он встретился с ним глазами.

– Слишком часто я твоих баб калечу, – усмехнулся Налимов. – Но мы знаем уже, как вопрос решить.

Он полез в карман, достал большую пачку денег, снял с неё резинку и хотел что-то отсчитать, но потом бросил целиком на живот Марине.

– В прошлый раз примерно столько же было, – указал он на купюры пальцем. – А предложила она на самом деле разумную вещь. Очнётся, спасибо передай от меня. Но пусть запомнит на всю жизнь – баба рот свой открывает тогда, когда её спросят. А иначе будет по морде огребать.

Он убрал пистолет за пояс, одёрнул цветастую рубашку и направился к выходу. Миша слушал, как девушка что-то шепчет, и не понимал, что ему сейчас делать.

– Ты же мстишь им всем! – крикнул он вслед Тарасу. – Всем женщинам вокруг мстишь за свою Юлю, с которой у тебя не срослось! За то, что ребёнок не от тебя, за то, что не дождалась!

Он даже на мгновение позабыл, что такое страх, и просто хотел, чтобы Налим сейчас обернулся. Чтобы посмотрел в глаза и подтвердил его слова.

И Налим обернулся.

Тарас удивлённо смотрел на Филатова, не в силах ничего сказать. Его будто ударили в самое больное место, он хватал ртом воздух и нашаривал непослушной рукой пистолет. Однако в Мишином взгляде было столько решимости и ненависти, что он остановил себя, закрыл глаза на секунду, вздохнул, отвернулся и молча вышел из зала.

Кто-то встал рядом, заслонив прожекторы.

– Надо, наверное, «Скорую», – услышал он голос Соколова. Кивнул не оборачиваясь. Вспомнил, что телефон был в коридоре офисной части. – Хочешь, я вызову, если ты её бросать не хочешь? Как её зовут?

– Марина. Фамилии не помню. Двадцать три года, наверное.

Лёха вызвал «Скорую» и вернулся. Девушка смотрела по сторонам с совершенно потерянным видом. Филатов аккуратно сел позади неё и положил голову Марины себе на колени, не обращая внимания на кровь. Деньги так и лежали на её животе, рассыпавшись ярким веером.

– Может, лёд приложить? – подошёл бармен.

– Было бы здорово. Заверни и принеси.

– А я уже принёс, – протянул тот белый холодный свёрток. Миша приложил его к щеке Марины, салфетка окрасилась кровью, девушка застонала и вдруг спросила:

– За что?..

Филатов пожал плечами, не зная, что ответить. Он представил, как в «Роял Парке» вся в крови стояла Альбина и спрашивала: «За что? За что?..»

Внезапно он понял, что музыка до сих пор играет – еле слышно, словно очень далеко. Он посмотрел на Соколова, кивнул на колонки.

– А хрен его знает, чего я её не выключил, – пожал плечами Лёха. – Показалось, что без музыки тут вообще будет как в гробу. Этот валяется с разбитым носом, девочка твоя в крови… Если ещё и в тишине…

Он постоял немного, подумал и добавил:

– Хотя, если честно, лучше бы выключил. Пойду наверх схожу.

Через минуту стало тихо. Марина всхлипывала, Миша вытирал ей слёзы рукой и осторожно прижимал лёд к её разбитому лицу. Неожиданно вздрогнул и сел кореец, посмотрел на всех мутными глазами, залепетал на своём языке, с трудом встал и поднял с пола свой пиджак. Его вырвало прямо на танцпол, он упал на одно колено, замотал головой, нашёл силы подняться снова и направился к выходу. Никто из официантов не пытался его остановить.

Девушка положила свою ладонь поверх руки Филатова, слегка сжала её в знак благодарности – и уже не отпускала до тех пор, пока не приехала «Скорая».

7

– А скажи мне, мой верный диджей, вот что. Как ты про отмену концерта «Агаты Кристи» узнал раньше меня?

Юра отпил кофе, поморщился от чересчур горячего напитка, поставил кружку на стол. Они сидели в технической комнате, которую занимал Лёха Соколов уже много лет, работая в ДКЛ бессменным электриком. На стенах висело множество красных вымпелов социалистического соревнования, парочка разворотов из модных журналов с сексуальными моделями; несколько старых, просиженных чуть ли не до пола, но ещё крепких кресел, диванчик, стол с паяльником, проводами и прочими рабочими причиндалами – всё вместе создавало очень необычную, но крайне уютную картину. Уходить отсюда не хотелось.

Миша тоже стал здесь своим человеком. Он мог прийти сюда в любое время, выпить кофе, подремать в кресле, перекинуться парой слов с легендарными радиодиджеями с VBC, которые появлялись тут время от времени. Сегодня днём он завис здесь с Юрой Понедельником, который узнал от Лёхи об истории, случившейся ночью, и захотел расспросить о ней поподробнее.

– Всё просто – мне Тарас рассказал, – Филатов тоже насыпал кофе в кружку и направился к чайнику.

– А девочку эту он побил – за что?

– За то, что она ему подсказала, как из проблемы выпутаться. Очень ему не понравилось, что она раньше него сообразила.

Неделя помолчал, почесал нос, поправил очки, словно собирался что-то сказать, но никак не мог придумать правильные формулировки.

– В общем, Тарас сегодня с утра был у Саши, – наконец произнёс он. – И заявил примерно следующее: «Я тут полночи думал и решил, что стоит всё-таки попросить их приехать. Отличный рекламный ход будет. Скажем всем, что лоханулись, но нашли силы исправить ситуацию. И привезём их».

– То есть будто бы он это придумал? – уточнил Миша.

– Получается, он.

– И чем кончилось?

– Саша своего юриста к ним отправляет в Москву. На переговоры. И хотят так прокрутить дело, чтобы налимовские деньги тоже вернуть. Саша ему пообещал – отдаст всё до копейки, даже если придётся в минус выйти. Репутация – дело такое, грех её растерять по глупости.

– Репутация, – буркнул Лёха. – Ну вот кто так делает? – показал он блок управления. – Там хреновина одна сгорела – теперь, чтобы её поменять, половину сканера разобрать надо. И не факт, что потом соберу, как было.

– Лишь бы мне на голову не упало, – сказал Миша. – Это тот самый, что у меня над пультом висел?

Лёха грозно посмотрел на него, ничего не ответил и снова скрылся за шкафом. Звякнул металл, Соколов тихо помянул чью-то мать.

– Как подружка твоя? – спросил Юра.

– В травме лежит. Сотрясение поставили, рану на щеке пришлось зашивать. Там на рукоятке пистолета язычок есть в самом низу – чуть ли не до кости рассёк, тварь!

Он помолчал, вспоминая, как грузили Марину на носилки прямо в зале, потому что идти она не могла, сильно кружилась голова. Когда заполняли сопроводительный лист, он узнал её фамилию – Виноградова. Нейрохирург осмотрел её в приёмном, поводил шариковой ручкой перед лицом, попросил сжать свои пальцы, заглянул в глаза, посветив фонариком – и остался доволен.

– Нет тут ничего, – сказал он дежурной медсестре. – Ни ушиба, ни гематомы. Пусть травматологи занимаются.

После чего он быстро написал бумажку со своим заключением и ушёл к лифтам. Марина, вцепившись в руку Филатова, не отпускала его, но врач был категоричен; девушку усадили в кресло и укатили. Миша нашёл её потом в отделении травматологии, спросил у медсестры, что там и как. От неё и узнал, что зашивали, что рассечено глубоко и сильно…

– И как ей теперь с таким лицом жить? – спросил Юра, не обращаясь конкретно ни к кому. Миша скрипнул зубами и вдруг с облегчением подумал, что теперь она вряд ли сможет работать девочкой по вызову. Ну куда она с таким шрамом? Кто её закажет?

– Съезжу, наверное, к ней, проведаю. До работы ещё шесть часов.

– А спать ты не собираешься?

– В такси посплю, – отмахнулся он.

– Слушай, я хочу, чтобы ты с одним человеком встретился и поговорил, – остановил его ненадолго Юра. – Он сегодня вечером подойдёт. Ты его, наверное, не знаешь, хотя я уже про него вспоминал. Федя Лукин, диджей из «Стелса».

– И зачем он придёт?

– С такими людьми полезно иногда разговаривать. Он, сколько я его помню, дискотеки всякие ведёт уже не один год и не три. Чуть ли не со школьных лет. Может, что дельное скажет. Толковый парень. В этом году институт заканчивает. Боюсь, уедет отсюда на Запад, и некому таких, как ты, учить здесь будет.

Самородок пожал плечами. Ему в этом виделась конкуренция, с которой он пока не знал, как бороться, потому что чувствовал себя слабым в техническом плане.

– Придёт и придёт, – ответил он. – Я не против. До вечера.

В больнице он узнал, что Марине стало хуже. Медсестра поведала ошеломлённому Филатову, что Виноградова – в операционной.

– В смысле? Вчера ведь всё зашили! – удивился Миша.

– Она загрузилась ближе к обеду. Сонливая стала, заговаривается. Нейрохирург снова пришёл и сказал, что гематома.

– Он вчера смотрел!

– Вчера другой был. Тот уже сменился и домой ушёл.

Он замотал головой, не в силах поверить в происходящее.

– Ну как так, гематому проглядеть – это ж постараться надо! – выговорил он сестре, будто она была в чём-то виновата. – Я сам студент мединститута, немного в этом разбираюсь!

– Вы на меня не орите! – возмутилась медсестра. – Если хотите ждать – погуляйте пока где-нибудь, нечего здесь над душой стоять.

Он вышел. Ждать и переживать – последнее оказалось для него полной неожиданностью – пришлось около полутора часов, пока усталый нейрохирург в потном колпаке не сказал, что всё позади, гематома удалена, но угроза жизни пока остаётся. Миша молча выслушал, потом спросил:

– К ней можно?

– Виноградова сейчас в реанимации. Завтра давай. Ты студент-медик? Значит, должен понимать.

Он повернулся и с поникшими плечами побрёл к лестнице.

«Может, надо было денег дать?» – подумал он, вспомнив, что пачку купюр, которую Тарас бросил вчера Марине, пришлось спрятать в сумку, хотя больше всего на свете хотелось не прикасаться к ней, брезгливо скинув на пол.

– Но зачем-то я их взял? – продолжил он диалог с самим собой. – Может, чувствовал, что понадобятся? А ведь Альбине тоже наверняка могли пригодиться, но ты же…

«Одна тебя бросила, вторую ты продал», – вспомнил он слова Юры.

– Третью не продам, – дал он себе слово. Всю дорогу до клуба Филатов вместо того, чтобы подремать, думал о том, как поступить с Тарасом. Хотя что он мог ему сделать – худосочный студентик против бывшего десантника с пистолетом?

Подъезжая к клубу, он, наконец, заснул. Водитель пихнул его пару раз, взял протянутые деньги. Выйдя, Миша прищурился от яркого солнца и не сразу заметил перед собой человека в спортивном костюме, бейсболке и с помятой тетрадкой в руках.

– Слышь, ты из «Леона»? – с ходу спросил тот. Филатов наконец рассмотрел его. Незнакомый ему, коренастый, молодой, с дерзким взглядом. Миша кивнул.

– Слышь, вчера у вас девочка одна была с корейцем, – продолжил парень. – Ничего не знаешь про них?

– А ты кто? – ответил вопросом на вопрос диджей.

– Слышь, ты…

– Я слышу! – резко сказал Миша. – На вопрос ответь, если узнать что-то хочешь!

Незнакомец опешил. Он, похоже, не знал, как можно строить фразы, если не использовать слово «слышь».

– Я их вчера сюда привёз, – наконец смог сформулировать он. – И потом должен был забрать. А их не было.

– Кореец сбежал, – ответил Филатов – что, в общем-то, было правдой. – А девушка в больнице.

– Опа, – козырёк кепки приподнялся. – А чего такое?

– Драка вчера была, она под замес попала. «Скорую» вызывали. Оперировать даже пришлось.

Собеседник надолго задумался. Сняв кепку, он чесал макушку, глядя под ноги, потом вдруг принял решение, вернул головной убор на место и сказал:

– Ну, значит, вычёркиваем. А деньги?.. Она ничего про деньги не говорила?

– Сколько она должна была заработать?

Парень открыл тетрадку, медленно провёл пальцем по записям, назвал сумму. Миша постоял пару секунд, прикидывая, потом попросил:

– Стой здесь. Я вернусь.

Он сбегал в свою комнату, где взял из сумки нужное количество купюр, отметив, что осталось ещё прилично, вернулся и протянул их сутенёру.

– Тут немного больше. Бери – и вычёркивай. Я бы даже сказал – забудь вообще, что она была, понял?

– Это не мне решать…

– Понял? – повторил он.

– Да понял, понял, – парень пересчитал деньги, лишнее с ходу спрятал в карман, остальное засунул в тетрадку и пошёл к машине.

Перед началом работы к нему подошёл Юра.

– Сегодня народу будет побольше, две брони было на банкеты, да и просто клиенты подтягиваются. Работай в обычной манере, на заказы сильно не отвлекайся и помни, что сегодня у тебя гость. Я попросил его оценить твою работу.

– Оценить? Это ты так мне сейчас недоверие высказываешь?

– Губы не дуй, обижуха, – улыбнулся Понедельник. – Просто он для меня авторитет уже сложившийся, а ты только формирующийся. Поэтому пока так. Я не знаю, во сколько он придёт и где будет. Но он к тебе обязательно подойдёт. Ты его сразу узнаешь, высокий такой, коротко стриженый. Будет советы давать – слушай. Захочет что-то показать – пусти за пульт. Ему всё можно.

Филатов нехотя кивнул. Не нравилась ему эта затея, но деваться было некуда. Да и получить дельные советы было бы неплохо – всё-таки диджейских курсов на каждом углу пока что не открыли.

Он начал работать со своего привычного регги Stop That Train, потом стал постепенно ускоряться. Банкетные столы заполнялись гостями, официанты метались, как ужаленные, по лестнице, проклиная того, кто расположил там кухню. Минут через двадцать первые танцоры уже потянулись в центр зала. Соколов в очередной раз удивлял игрой света, над головой шумели приводами зеркал «Галилеи», бежал по периметру сцены и танцпола гибкий свет.

В какой-то момент Мише показалось, что на него кто-то смотрит. Он завертел головой – никому не было дела до сцены, но ощущение не покидало, и тогда он медленно поднял глаза вверх, к ближнему балкону.

Сверху на него в упор глядел парень. Увидев, что его заметили, махнул диджею рукой.

Филатов продолжил работать, но с этой минуты чувствовал себя скованным по рукам и ногам. Он зачем-то поставил два медляка подряд, хотя люди хотели танцевать, потом с места в карьер рванул на Fun Factory и Masterboy, отчего все моментально выдохлись и ушли за столы.

– Да что с тобой не так?! – злился он сам на себя, но ничего не мог с этим поделать. Он знал, что его контролируют – и это убивало в нём всю импровизацию и лёгкость, которая была до появления конкурента.

Когда он поднял голову в очередной раз, балкон был пуст. Стало ещё более неспокойно. Он принялся глазами искать Фёдора среди гостей. Не обнаружив, не успокоился, а напротив, стал делать ещё и ошибки при сведении, а один раз случайно выбросил диск из того лотка, который сейчас играл.

Ударившая по ушам тишина немного отрезвила его. Он услышал тосты за ближайшим столом, звон бокалов, крики из кухни – и быстро включил второй диск.

Миссия была, как говорится, полностью провалена. Если Лукин находился в зале, то он всё это слышал и видел, и ничего хорошего Мише мнение «сложившегося авторитета» не сулило. Он выбрал на диске рок-баллад что-то подлиннее, минут на семь, и решил дать себе немного отдохнуть.

Когда песня зазвучала, он быстро сходил к бару, попросил у Андрея стакан тоника, выпил его одним махом, попросил второй и уже с ним направился обратно. И поднявшись к стойке, увидел возле неё того самого парня с балкона – он незаметно поднялся туда в его отсутствие, встал немного сбоку и изучал содержимое его фонотеки.

– Привет, – протянул он руку Мише, когда тот вернулся за пульт. – Фёдор.

– Михаил, – представился Филатов.

– Меня Юра позвал. Ты, наверное, в курсе.

– В курсе.

– Ты сам откуда?

– Из Уссурийска.

– Студент?

– Медицинский, на шестой курс перешёл.

Фёдор уважительно кивнул:

– Круто. У меня папа хирург. Детский.

Они помолчали немного, а потом Лукин вдруг задал неожиданный вопрос:

– Ты замечал, что здесь море шпалами пахнет?

Миша удивлённо посмотрел на него.

– В смысле – шпалами?

– Тут море и грузовой порт – всё рядом, – пояснил конкурент. – Запахи смешиваются. Рельсы, мазут, морская капуста. Если честно, очень круто. Нигде такого больше не встречал.

– А ты много где был?

– Да не особо. Москва, Питер, Хабаровск. В Китае ещё был.

Филатов накинул наушники, свёл треки и снова повернулся к гостю, приготовившись слушать. Тот слегка прищурился, собираясь с мыслями, и задал свой первый вопрос по теме:

– Я посмотрел, послушал и вот спросить захотел – ты зачем решил стать диджеем? Это сейчас простой жизненный вопрос, он не про работу в клубе. Он про тебя.

Миша подумал, потом прикинул, какую песню будет ставить следующей, и ответил:

– Мне музыка нравится. Танцевать нравится. У меня от ритма кайф такой странный… Как будто без ритма жить не могу. Я читал, что, когда шаманы в бубен стучат, то от этих частот у человека эндорфин вырабатывается. Наркотик такой природный у нас в мозгу. И от этого больные у шаманов выздоравливают, а сами шаманы в транс впадают. Такой эффект есть от танцевальной музыки, если она хорошо качает – тот же эндорфин. А он сильнее героина, если я правильно запомнил. Вот люди от музыки и заводятся.

– Интересно, – сказал Фёдор. – И очень даже похоже на правду. Потому что у меня было примерно то же самое.

– Было?

Лукин не ответил, дав время сменить диски.

– Ты видел когда-нибудь, как на винилах играют? – спросил он потом.

– Нет.

– Я видел, – задумчиво покачал головой Фёдор. – Это очень интересно. Здесь за тебя компьютер всё делает, а там – только руки. Разгоняешь или тормозишь – руками. Скретч – руками. Представляешь, как виниловая пластинка устроена, если она для диджея сделана?

– А она особенная, что ли?

– Не все, конечно, но правильные винилы – да, особенные. На них с одной стороны – сингл, а с другой – всё, из чего сингл состоит. Сэмплы, дорожки с разными частотами. Ты можешь на первой вертушке крутить один сингл, а на второй в это время от другого хита запустить только клавиши. Или голос. Или ещё что. Понимаешь, о чём я?

Филатов не ответил.

– Я о том, что диджей – это очень сложная и интересная работа, – подвёл некий промежуточный итог Фёдор. – Вот есть, например, меломаны. У них дома – виниловый проигрыватель, куча пластинок, усилители, колонки подороже ваших, – он показал пальцем над головой. – И вот для них музыка, звук – это ритуал. Взять пластинку, положить её, включить, протереть, аккуратно иглу опустить, смотреть, как она вертится, слышать потрескивание… Очень много внешнего, понимаешь? Как для курильщика – очень важно видеть дым, находиться в привычной среде. Вот рука, вот сигарета, вот пачка очень правильной формы с красивой картинкой… Дым вроде вдыхаешь внутрь, но на самом деле – весь ритуал снаружи. Ты, кстати, не куришь?

– Нет, – Миша чувствовал, что этот спокойный парень здорово разбирается в том, о чём рассказывает.

– И правильно. Бессмысленное мероприятие. Так вот – меломан потребляет музыку. Он её в себя помещает – ритуал совершил, музыка внутрь ушла, кайф получил, встал, пластинку перевернул по той же схеме… – задумчиво описал ситуацию Лукин.

И тут он вспомнил давний разговор с Резниковым, повторяющий мысли гостя: «Я люблю спокойно, дома, в кресле. Включить негромко, глаза прищурить, побалдеть… Чтобы не на плеере этом дурацком, а на нормальном аппарате, с усилителем, чтобы стрелочки-лампочки…»

– … А диджей – это другое, – тем временем продолжил Лукин. – Он музыку не потребляет. Он её создаёт. У него с меломаном только одно общее – пластинку поставить.

– И музыка не внутрь уходит, а наружу? – догадался Миша.

– Именно. Ты её даришь всем. И не просто даришь – ты её можешь изменить таким образом, что она станет лучше, интереснее. Ты можешь замиксовать. В этом ещё одно отличие от меломана – его фонотека ограничена тем, что в ней есть. У диджея нет границ – он из всего, что у него есть, может сделать ещё столько же. И ещё. И так без конца.

Несколько лет назад ему об этом пытался рассказать Коля Резников. О сэмплах, скрэтчах, о том, что диджей – это не только мальчик, который музыку ставит – но он не сделал тогда для себя никаких выводов.

– Вот отсюда произрастает карьера диджея, – видя интерес собеседника, продолжил Лукин. – А ведь такой профессии вроде бы и не существует. То ли хобби, то ли вообще непонятно что. Сначала диджей, как меломан, крутит, что есть на дисках. Как ты сейчас. Он даже не пытается ничего сделать – ему не хватает техники, опыта. И я вижу, что ты готов застрять на этом уровне. К тебе подходят, что-то заказывают, ты в угоду им ставишь не самую интересную музыку…

Фёдор разочарованно покачал головой, посмотрел в зал.

– Конечно, так можно заработать денег. «Дым сигарет с ментолом» и «Гранитный камушек» для русского человека всегда будут стоить дороже, чем Ace of Base. Но ты хочешь заработать не денег, а репутацию? Или я чего-то не понимаю? Просто у каждого диджея должен быть порог, ниже которого ему скатываться никак нельзя. Если хочешь мой совет – никогда не ставь Аллегрову. Ну пошлятина же, очевидно.

Филатов вздохнул, скосил глаза на диски Аллегровой, что лежали в ящике, и вспомнил, как Тарас всегда просил именно её песни. Насчёт остального он не знал, что ответить – тем более что подобные речи он уже слышал от Юры. Деньги здесь были действительно лёгкие, пять-шесть заказанных за ночь песен давали возможность неплохо жить, одеваться, покупать музыку, ездить на «моторах». Но сейчас его учили другому.

– Пока ты здесь стоишь, у всех на виду, – не дождавшись ответа, но чувствуя внутреннее смятение собеседника, сказал Лукин, – ты мишень. Ты будешь притягивать деньги. И в итоге в тебе расстреляют диджея. Ты станешь диск-жокеем, тамадой, свадебным ведущим, кем угодно, но только не тем, о ком мы говорили. Смени диск, – немного отодвинулся он. – Сейчас неплохо «Твенти фингерс» бы зашли, но ты сам думай.

Миша вспомнил, на каком сборнике у него 20 Fingers, поставил, аккуратно свёл. Действительно, получилось неплохо, в зале оценили дружелюбными криками.

– Спасибо. Так что там дальше по карьере?

– Дальше – если он понимает, что надо что-то делать из чужой музыки, он начинает изобретать, миксовать, сэмплировать, искать мэш-апы… Не знаешь? Это когда к мелодии и ритму одной песни неожиданно подходят размер и слова другой. Находка редкая, но, если перелопатить кучу музыки, можно создать необычные ремиксы. И будет получаться вроде бы своя, но пока всё-таки чужая музыка. Третья стадия – когда начинает писать музыку сам. Что-то простое, но уже своё. Это такой подросший диджей, который как будто поступил из школы в институт. Ну а дальше – делать свою музыку всё лучше и лучше, создать свою студию, записываться в ней самому, а потом записывать других, работать на радио, гастролировать по миру… Но это уже слишком идеальная картина мира.

Он посмотрел на ошеломлённого самородка и улыбнулся – очень по-доброму, располагающе.

– Ты думаешь, я сам до всего дошёл? Мы с тобой ровесники, Миша. Мне всё это рассказали очень умные люди. И во Владивостоке, и в Москве. В ночных клубах, на концертах, на радио. А я уже свёл воедино. Замиксовал в голове и вот тебе сейчас прокрутил. И да, в Москве это всё получится гораздо быстрее. Потому что здесь вряд ли ты станешь диджеем.

– А ты на каком уровне сейчас?

– Возле второго. Но это честно. Ничего себе не приписываю. И знаешь, в «Стелсе» ко мне никто не подходит и ничего не заказывает. Но я при этом без денег не сижу. Потому что хороший диджей – это, как ты понимаешь, дорого. Мне там программный директор говорит: «Медляков должно быть два, а лучше три!» Я ему: «Зачем? В чём философия?» Он мне объяснил. Оказывается, первый медляк для гостя, сидящего за столом – это сигнал. Он будто намекает ему: «Доедай своих омаров скорее, пора девочек приглашать». И уже ко второму он готов. Я порой, когда директор в зале, делаю, как он просит. Но если его нет, говорю сам себе: «Пусть жрут быстрей, когда я первый медляк включаю. Диджея тоже надо уважать!» Но, если честно, даже от такого директора есть польза. Он помогает со стороны посмотреть на себя и на тех, кто в зале. И знаешь, он мне помог целую музыкальную философию создать…

И пока он рассказывал своё видение диджейской работы, Миша слушал, раскрыв рот и едва не забыв сменить хиты. Спустя минуту Лукин аккуратно указал пальцем на пульт и кивнул. Филатов метнулся к дискам, схватил что-то не глядя – и оказалось, что в тему.

– Память механическая у тебя хорошая, – оценил Фёдор, показав большой палец. – Я думал, уронишь всех сейчас.

Он посмотрел на противоположный балкон, где скучал с сигаретой и кофе Соколов.

– В общем, вон там тебе надо сидеть, – он показал на Лёху. – Спрятаться. И уже оттуда дарить всем музыку, а себе – те самые эндорфины, которые нас с тобой приводят в транс. Подумай над этим. Думаю, что место там есть. Юре я тоже про это скажу.

И добавил:

– И уверенности надо побольше тебе. Я почувствовал, что ты ошибаться стал после того, как меня увидел. Знаешь, я начинал очень давно, ещё в школьные годы. На бобинах. А на бобинах как можно сводить?

– Как?

– Да никак. Ставь следующую песню, и всё. Но не просто так ставь. Обязательно будь уверен в ней. Тогда ни у кого претензий не будет.

Он собрался уже уходить, но вдруг остановился и спросил:

– А девушка у тебя есть?

Миша не ожидал этого вопроса, но Лукин расценил его молчание как согласие и напоследок добавил:

– Диджею в первое время не нужно никого любить, кроме родителей и музыки. Это тоже фактор, который может сломать, остановить. Поработай здесь немного, а потом обязательно рвись в Москву или Питер. А девушка… Если любишь её – перед отъездом найди ей кого-нибудь нормального.

Он протянул Филатову руку, пожал крепко и спустился по лестнице на танцпол. Навстречу ему от бара двинулся Юра и увёл гостя к выходу.

Глядя им вслед, Миша вдруг ответил на последние слова Лукина:

– Я нормальный.

И решение – как ему тогда казалось, абсолютно правильное – пришло само.

8

Через три дня стало известно, что юрист клуба договорился с рок-группой. Братья Самойловы пошли навстречу и решили приехать во Владивосток на два концерта. Они даже записали видеообращение, которое диджей стал крутить на экране ежедневно.

– Ждите, мы приедем, – говорили улыбающиеся Глеб и Вадим, и это было лучшей рекламой. Билеты покупались, столы бронировались, Саша был воодушевлён как никогда.

Налимов несколько раз приезжал, интересовался ходом продажи билетов (видимо, прикидывая, когда наберётся сумма для покрытия долга). Филатов рассказывал ему всё, что знал, но он, конечно, в бухгалтерию был вхож только за зарплатой, поэтому точные цифры назвать не мог. Однако Тарасу хватило и этого, он стал веселее, общительнее, не проявлял более никакой агрессии и даже один раз поинтересовался судьбой Марины, на что получил уклончивый ответ: «Всё нормально».

На самом деле восстанавливалась девушка медленно. Из реанимации её перевели на третьи сутки, Мише разрешили приходить навещать её. Первую неделю у неё очень плохо двигалась правая рука, но нейрохирург уверял, что всё будет в порядке.

Он носил ей соки, фрукты и мороженое, а когда она стала вставать, помогал делать первые шаги и выходить в коридор. В зеркало она принципиально не смотрела. Когда со щеки сняли швы на десятые сутки, она просто спросила у Филатова: «Всё плохо?» Он решительно замотал головой, и Марина сразу всё поняла. Правда, плакать у неё не получалось, она уходила в себя и переставала отвечать на вопросы.

– А у нас двадцать второго и двадцать третьего августа концерты «Агаты Кристи», – сказал ей Миша. – Жаль, что ты не сможешь, конечно…

– Я теперь ещё долго не смогу, – хмуро ответила девушка. – Расскажешь потом. Хотя как можно рассказать концерт?

– Хочешь, я тебе у них диск подпишу? Схожу специально в Си-Ди-Лэнд, куплю и подпишу?

– Давай. Если что, мне у них «Позорная звезда» больше всех нравится.

– Они обещают всю «Звезду» спеть и почти весь «Опиум», – раскрыл он планы группы. – Подпишу обязательно. Чтобы прямо вот «Для Марины».

– Спасибо, – она отвернулась. – Я спать хочу, прости. Потом уже расскажешь. Удачи тебе там…

Дни концертов пролетели незаметно. Филатов был в восторге от музыки и музыкантов. Два часа отборных хитов, почти целиком были спеты оба последних альбома. Хоровое пение под «Облака в небо спрятались». Бар и кухня подняли неплохие деньги, официанты валились с ног, аппаратная была прокурена так, что даже стены, казалось, источали никотин.

Он валился с ног, потому что весь концерт протанцевал с друзьями в зале, а потом ещё надо было работать. Народ не расходился до самого утра, Юра пару раз подменял его, давая возможность подышать воздухом на улице или вытянуть ноги на диванчике в технической комнате.

В общем, концерты дались ему тяжело, но он не забыл о данном Марине обещании. В CD-Land-е он купил два диска – «Опиум» и «Позорную звезду». На первом Вадим Самойлов после концерта, понаблюдав за работой диджей с балкона, написал «Миша, денег тебе полегче». На втором, уже для Марины, расписалась вся группа.

Когда он пришёл к ней после концертов, Марина встретила его в коридоре.

– Я сама дошла! – радостно сообщила она, неожиданно обняв его и поцеловав в щёку. – И рука стала лучше шевелиться!

Девушка сжала пальцы на правой руке и толкнула Филатова в плечо.

– Ого, – пошатнулся он шутливо. – Вот так врезала!

– Да ладно тебе, – отмахнулась Марина. – Притворяешься.

Он достал из сумки диск с автографами и протянул ей.

– Ловил их везде по коридорам, – уточнил он, набивая цену этим подписям. – Они на месте не сидели. Официанток за задницы щипали, бухали то там, то здесь…

На самом деле диск ему подписал Спартак, администратор группы – просто взял и отнёс в большую гримёрку, откуда вернулся уже со всеми автографами. Но признаваться в этом Миша не хотел – это обесценило бы в его глазах всю суету и сам подарок.

На самом видном месте обложки было написано рукой кого-то из музыкантов: «Марина! Будем воевать!»

– А это про что? – спросила она.

– Это из песни про Новый год. Не помнишь, что ли? А говорила, что «Позорная звезда» твой любимый альбом.

– Ну да. Это где «Я на тебе, как на войне», правильно?

– Правильно.

Она замолчала, и Филатов понял, что это, наверное, единственная песня оттуда, которую она знает. И сама Марина, похоже, сообразила, что он об этом догадался.

– Скажи, – решила она перевести разговор на другую тему, – а меня никто в клубе не искал?

– Искал, – помрачнел он сразу. – Тот, кто тебя тогда привёз.

– И чего хотел?

– Тебя.

– А ты что?

– Сделал так, чтобы он больше не появлялся.

– Это как? – насторожилась Марина.

– Денег ему дал за того корейца. Дал и потребовал, чтобы тебя вычеркнули изо всех списков. Так что ты там уже не работаешь.

Девушка помолчала, потом потрогала послеоперационный шрам на лице и задумчиво кивнула.

– Да, ты, пожалуй, всё правильно сделал. Вид у меня не товарный. Да ещё и лысая после операции. Волосы, конечно, отрастут, а вот лицо перекошенное…

– Нормальное лицо! – возмутился он. – А шрамы сейчас убирают. И нормально получается.

– Откуда ты знаешь? – в голосе Марины слышалось сомнение и одновременно надежда.

– Знаю, и всё, – отрезал он. – А если сюда придут – гони их прочь. Ты им ничего не должна.

– Хорошо, – согласилась она, прикасаясь к его руке. – Спасибо. Вот только жить теперь как?..

– У тебя деньги есть на первое время. Вот, – он протянул её несколько похудевшую пачку денег, оставленную Тарасом. – Я взял немного, чтобы за тебя выкуп заплатить.

– Выкуп?

– Как это ещё назвать?

– А что за деньги?

– Ты не помнишь? Он тебе их бросил, пока ты без сознания лежала.

– Так это его деньги? – возмутилась Марина. – Не буду я их брать! Забери немедленно, я от этой сволочи ни копейки не возьму!

– Ты заявление на него не написала, – угрюмо объяснил он. – Значит, наказать его никак не сможешь. А деньги – что ж теперь их, сжечь? Врачам или сёстрам потом дашь, если оставить не хочешь.

Она посмотрела на него суровым взглядом, а потом всё-таки выхватила пачку из рук и убрала в карман халата.

– Ладно, чёрт с ним! – отвернувшись от Миши, процедила сквозь зубы. – Он мразь, но мне жить как-то надо…

– Тебя когда выписывают?

– Пока не говорят. Хочешь лимузин мне заказать?

– Дело у меня одно есть. Хочу успеть его завтра провернуть, – туманно ответил он.

– Проворачивай, – улыбнулась Марина. – Деловой такой… Я вот думаю – может, мне в универе восстановиться?

– Мысль своевременная. А это возможно?

– Стоит попробовать. Ведь сказано: «Будем воевать!»

Она открыла коробочку с диском, провела по нему пальцем, потом зачем-то понюхала, прикрыв глаза.

– Так интересно… Мне никто ещё музыку не дарил. Мне её и слушать-то негде.

– Где слушать – я найду. Ты его, главное, сохрани. Лет через двадцать или тридцать станет раритетом.

Марина вдруг шагнула к нему и обняла, прижавшись всем телом и спрятав лицо у него на шее.

– Спасибо, Миша… Спасибо тебе.

Он замер, не решаясь ни ответить, ни пошевелиться. Девушка что-то шептала, он не понимал ни слова, потому что она делала это очень тихо. Закончив неслышный монолог, она поцеловала его в шею, а потом шагнула назад и отвернулась, пряча слёзы.

– Ты иди, Миша, – сказала она, не поворачиваясь к нему. – Иди…

– Пока, – только и сумел сказать он. – Я приду… Потом… Наверное…

«Наверное» он добавил очень тихо, и Марина этого не услышала.

На следующий день Тарас повёз их на море. Их – это Филатова, Германа и Ирину из варьете, с которой Налимов проводил всё больше времени.

– Герман у нас не пьёт, – сказал Налим, садясь за руль, – и поэтому повезёт всех нас назад. А мы там оторвёмся, обмоем победу, так сказать!

Ещё вчера, когда он только собирался к Марине, чтобы отнести её подарок, браток вышел из бухгалтерии с несколькими толстыми пачками денег, демонстративно показал их и гордо заявил:

– Все долги погашены!

Миша в ответ поднял большой палец и прикрыл глаза. Он сидел в коридоре в мягком кресле и дремал после двух тяжёлых ночей с рок-концертами, пьянками, перетаскиванием огромных колонок и бесконечным шумом в ушах. Спрятаться в свою техническую комнату он не захотел – там была неплохая звукоизоляция, а тишина сейчас была ему даже неприятна, от неё звенело в ушах и гудело в голове.

Почувствовав лёгкий пинок по ноге, открыл глаза.

– На море завтра не хочешь? – Тарас стоял над ним, так и не убрав деньги. – Я Ирку возьму. Герман ещё, куда ж без него. У тебя есть кто на примете?

Диджей замотал головой.

– Ну ладно, тогда один поедешь. Возьми музыки какой-нибудь, я новый си-ди-чейнджер поставил в машину, опробуем. Завтра в одиннадцать где тебя забрать – здесь или в общаге?

– Даже так? – усмехнулся Филатов. – Вот это сервис.

– Ты по делу говори.

– В общаге. В одиннадцать буду в «кармане» стоять на противоположной стороне.

– С музыкой, – уточнил Налим.

– Обижаешь. Есть персональные предпочтения?

– Да мне пофиг. Ирке вот рок-н-роллы всякие нравятся. И Мадонна.

– Будет и то и другое.

Один протянул руку, другой пожал – договорились.

На следующий день в одиннадцать часов Миша, взяв сумку с дисками, сел в «Делику» к Тарасу на средний ряд сидений. Герман, как всегда молчаливый, на диване позади всех придерживал рукой большой рюкзак, в котором время от времени что-то отчётливо позвякивало.

Рядом с водителем Филатов увидел Ирину. «Странно, а ведь она мне поначалу нравилась, – подумал он. – Куда всё это делось за два месяца?»

Девушка, размахивая руками, что-то возбуждённо рассказывала Тарасу про свою работу, как она танцевала у Киркорова, Шуфутинского, ещё у кого-то, про Москву и поездки. Всем в машине хотелось передразнивать её московский акцент, а она в ответ злилась, ненадолго замолкала, но потом всё равно продолжала.

Когда остановились на Второй речке купить мясо, Миша зарядил десять дисков в чейнджер. Тарас включил, поигрался кнопочками, убедился, что всё работает – и они поехали под хиты Мадонны на Шамору.

В дороге танцовщица как-то внезапно утихла, разглядывая сопки и лес. Когда в конце пути Налимов вырулил на пляж и решил промчаться по песку, она завизжала то ли от страха, то ли от восторга, отмечая пронзительными криками каждую кочку и нарастание шума мотора. Филатов же молча вцепился в свою сумку мёртвой хваткой и не выпускал её до полной остановки.

– Приехали, – Тарас припарковал микроавтобус возле большого чёрного камня. – Вот здесь и будем огонь разводить.

Миша выпрыгнул на песок. Герман достал из багажника мешок с дровами, вынес рюкзак с бутылками. Ирина быстро скинула одежду, оставшись в купальнике, и убежала к воде. Налимов посмотрел ей вслед, покачал головой:

– Как будто моря не видела никогда.

– Может, и не видела, – пожал плечами диджей.

– Да мы уже пятый раз с ней здесь. Не прямо вот здесь, но в принципе. На Тавайзу ездили. Я её даже в бухту Бойсмана отвёз, не поленился. Но там такая дорога, что «Делика» не везде могла… Герман, давай уже разжигай!

Чуть менее чем через час шашлыки были готовы. Герман своё дело знал, костёр устроил отменный, мясо приготовил с помидорами и луком такое, что за него чуть не передрались.

Из машины звучала музыка, шумел ветер, временами сдувая целые куплеты. Миша сидел на песке, глядя на выходящую из моря Ирину. Когда она подошла поближе, он увидел у неё на плече большой синяк – несвежий, уже отцветающий. Рассмотреть повнимательнее не успел – девушка быстро завернулась в полотенце. А когда она ухватила с бумажной тарелки кусок мяса и присела к Тарасу, который медленно цедил из бутылки пиво, Филатов увидел на локтевом сгибе несколько точек от уколов.

«Синяк, наверное, на репетиции заработала», – решил он. Про уколы думать не хотелось вообще.

– Миха! – позвал его Тарас. – Я слышал, Федя приходил к тебе.

– Было такое, – он повернулся к Налимову.

– И как?

– Что – и как?

– Ну похвалил, поругал? – немного повысил голос Налим. – Я ж не знаю, зачем такие люди приходят.

– Ни то и ни другое. Объяснил мне кое-что очень важное.

– О чём?

– О том, как это всё устроено. Как диджеи работают. Как они музыку делают. Как живут.

Налимов помолчал, потом спросил:

– И чем кончилось? Я имею в виду – для тебя.

Миша посмотрел на него, потом на Ирину, вспоминая, где у неё под полотенцем синяк, но отметил почему-то слишком подозрительный блеск в её глазах и какую-то непонятную дикость во взгляде.

– Сложно это всё. Думать надо. Он, конечно, двинутый по этой теме. У него есть принципы, этапы карьеры – всё разложено по полочкам. А я просто с детства музыку любил. А в пионерском лагере увидел, что такое дискотека. И мне понравилось. А потом ещё, и ещё. И в школе, и в институте.

– Мне кажется, я поняла, – вдруг сказала девушка. – Тебе нравится не дискотека, а ты сам на этой дискотеке. Я видела, как ты танцуешь – очень круто, поверь, а я в этом кое-что понимаю. Тебе нужно внимание, нужно быть в центре, нужно удивлять всех и видеть, как тебе удивляются. Я из-за этого в варьете оказалась. В гимнастике не добилась ничего, потому что там, чтобы удивить один раз, надо полжизни положить на алтарь, как в книгах пишут. А в варьете это можно делать каждую ночь.

– Кто твоего совета спрашивал? – вдруг взвился Тарас, дав ей высказаться если не до конца, то хотя бы до паузы. – Мужчины разговаривают, а ты влезла тут со своим алтарём!

Налимов несильно толкнул её, но она упала на песок. У Миши перед глазами на секунду промелькнула Альбина с прижатыми к лицу руками. Он не видел её в тот день (да он, собственно, и не видел её больше с тех пор, как она ушла из его комнаты на работу), но представлял это именно так – окровавленная блузка, трясущиеся плечи.

– Ты чего, Тарас? – возмутилась танцовщица, отряхивая песок с рук. Она встала, полотенце сползло с плеч. Филатов снова увидел синяк на её плече. И ещё парочку маленьких на спине. – Мне уже и слово вставить нельзя?

– Заткнулась и пошла купаться, – отвернувшись от неё, приказал браток. – Москвичи хреновы. Всё они знают, по любому поводу у них мнение есть. Будешь много рассуждать – ничего не получишь сегодня.

Ирина прикусила губу и пошла в сторону моря.

«Ничего не получишь?..»

– Она не так уж и неправа, – решил заговорить Миша в надежде, что оттянет внимание Налима, хотя это и не было самым безопасным сейчас, после нескольких бутылок пива и такой агрессии к подруге. – Я то же самое про себя подумал.

– Что ты подумал? Что танцевать ты любишь больше, чем музыку крутить? – Налимов швырнул бутылку вслед девушке, но не докинул, она была уже далеко, у самой воды. – Я тебя в клуб устроил, чтобы ты диджеем стал, а ты вдруг там что-то про себя понял?

Он попытался встать, уронил свою тарелку с мясом, достал из песка один кусок, повертел в руках, попробовал сдуть, но в итоге просто кинул его следом за бутылкой.

– Ты так рвался в клуб, – сев обратно, пристально посмотрел на Филатова Тарас. – Ты мечтал об этом, ты в общаге на каком-то хламе каждую неделю дискотеки крутил. Неужели ты не хочешь подняться над всем этим? Стать известным, стать профессионалом, технарём, сделать себе имя?

Тот пожал плечами:

– Знаешь, что Фёдор мне рассказал? Он сам это назвал музыкальной философией работы диджея. Суть там простая. Если интересно, могу попробовать объяснить.

– Да уж рискни, – прищурился Налимов.

– Вот ты зачем в клуб ходишь? – задал вопрос Миша, давая понять, что это уже относится к теме рассказа.

– Побухать, повеселиться с братвой, с дев… С Иркой вот, – поправился внезапно он. – Ну и танцульки там всякие. Ты ж поставишь такое, чтобы нам в кайф. Потопчемся, кровь разгоним. Ты ещё скажи, что неправильно всё!

– Скажу, Тарас. Ещё как скажу. Нет, в части Ирины и друзей – всё отлично. А вот в отношении танцулек и диджея – немного не так всё. Пример простой приведу для объяснения. Представь, что ты пришел на концерт Аллегровой. Представил?

– Ну, – тот недоверчиво прищурился.

– И ты что, пойдешь к ней на сцену? Будешь просить, чтобы она спела то, что хочешь ты, а не то, что в программе запланировано?

– Нет, ну иногда же… – хотел что-то возразить Тарас, но диджей не дал ему договорить.

– Максимум, что у тебя получится – попросить что-то на бис. И всё. Потому что она певица, она музыкант, она сама решает, что и когда петь. И как бы ты ни свистел из зала, как бы ни рвался за кулисы – ничего не изменится.

– А если ей денег дать? Больших денег? Думаешь, не возьмёт?

– Да кто ж её знает, Тарас. Деньги штука такая, непредсказуемая. Людей сильно портит. Поэтому я вариант с деньгами не рассматриваю. Беру чистое искусство.

– И к чему ты клонишь? – Налим набрал полные пригоршни песка и медленно выпускал его из кулаков, словно изображая песочные часы и отведенные на ответ секунды.

– К тому, что диджей – он тоже творческая личность. Он тоже по-своему музыкант. И даже в чём-то и музыкальный инструмент. Ты же не станешь в Большом театре от скрипки требовать, чтобы она блатняк играла. И поэтому диджей должен расти так, чтобы люди не просили его песню поставить, а хотели послушать, как и что он играет сам по себе.

– Как, сука, Моцарт, что ли? – швырнул остатки песка перед собой Тарас.

Филатов вздохнул, посмотрел в сторону моря, собрался с силами и ответил:

– Почему бы и нет.

Налимов не нашёлся, что ему ответить. Миша воспользовался паузой и продолжил:

– Мне кажется, по этому параметру я переоценил свои возможности, – сказал он задумчиво. – Да, мне нравится атмосфера, мне нравится клуб, нравится, как на меня смотрят, уважают, как мне завидуют. Мне даже деньги платили, чтобы со мной потанцевать, представляешь? – он ждал реакции Тараса, но тот лишь пристально смотрел на Мишу, не произнося ни слова. – И вот пришёл человек, который на самом деле хочет стать тем, кем, как мне казалось, когда-нибудь буду я. И всё совсем не так, Тарас, совсем не так в этой жизни. Я его послушал и понял, что видел и понимал эту работу совсем иначе. И что самое страшное – я хотел вот на это непонятное променять вполне определённую профессию врача.

Он всё время надеялся услышать хоть что-то в ответ от Налимова, но тот словно воды в рот набрал, только шея побагровела, а челюсть ходила ходуном.

– В общем, спасибо тебе за участие в моей судьбе, но, наверное, концерты «Агаты Кристи» были вершиной моей карьеры.

– Ты дебил? – вдруг почти крикнул Налим. – Герман, он дебил? – спросил он у вечно молчащего друга. – Ты понимаешь, от чего ты отказываешься?

– Понимаю. Ты извини, Тарас, если ты думаешь, что я тебя подвёл. Я вижу в этом лишь развлечение, мишуру. Я не вижу за этим для себя никакого будущего. Музыку я и так могу слушать, сколько захочу. И танцевать под неё. Спасибо за это Фёдору. Так что доработаю до сентября – и до свидания, ночной клуб.

– Ну я ему, сука, покажу, как людей с курса сбивать! – орал Тарас. – Мы ещё с ним пообщаемся!

– Не надо, – удивляясь собственному спокойствию, попросил Филатов. – Наоборот, поблагодарить его надо. Одним плохим диджеем станет меньше и, возможно, одним врачом больше. А плохим или хорошим – там разберёмся.

– Знал бы, не позвал тебя сегодня, – Налим был зол. – Я ведь хотел для тебя совсем другого! Хотел денег тебе помочь заработать!

– Так я и заработал.

– Не таких денег, – ударил браток кулаком по песку. – Было у меня для тебя дело. Большое, прибыльное. Когда я тебя в клуб устраивал, не о таком раскладе я думал.

– Ты о чём? Если ты планировал через меня о концертах узнавать, так это бессмысленное занятие оказалось.

– При чём здесь концерты? – Тарас, прищурясь, с неприкрытой злобой посмотрел на Мишу. – Ты хоть представляешь, какое у тебя место в клубе замечательное?

– Какое место?

– За которым ты на сцене стоишь! – Налимов наклонился вперед, и диджею показалось, что тот сейчас прыгнет вперед, как волк. – К тебе люди выходят, песни заказывают, деньги дают! У всех на виду, понимаешь?

– Нет.

– Да ты вроде не тупой, – Тарас развёл руками. – Это ведь то же самое, что называется «спрячь дерево в лесу». Тебе за пультом можно много чего продавать тем, кто будет в курсе, куда идти.

– Что продавать? – не до конца понимая, о чём речь, уточнил Миша.

– Таблетки, промокашки, всякие штуки такие! – Налим вскочил и сделал несколько нервных шагов вокруг гаснущего костра. – Это же клуб, Миха! Ночной клуб, а не столовая с музыкантами. В Москве и Питере давно уже это всё в полный рост!

– И ты думаешь, что другого места нет? Продавать прямо на сцене? Серьёзно?

– Да это же гениально! – не понимая, как можно не оценить такую задумку, возмутился Тарас. – До нас так ещё никто не делал. Все где-то прячутся по углам, трясутся от страха – на тебя никто не подумает.

– Меня, между прочим, отлично с балкона видно, – вспомнил диджей взгляд Лукина.

– А ты лампочкой своей не свети куда не надо! А на балконе просто пару диванов передвинем так, чтобы никто на тебя глаза не пялил! – у Налима на всё был готов ответ. – Человек подойдёт типа песню заказать, деньги кинет, пакетик возьмёт аккуратно – и всё!

Похоже, он не очень понимал тот процесс, который пытался описать. Ему всё казалось простым, логичным, легко исполнимым. Миша смотрел на него, не зная, что сказать, и понимал, что от такого предложения надо отказываться сразу и навсегда.

– Денег бы у тебя было – море! – Налимов махнул рукой в сторону прибоя. – Ты хоть понимаешь это? Месяц – и машину со своего процента купишь.

– Заманчиво, конечно, – Филатов решил хоть как-то потянуть разговор. – Но Юра сразу узнает. Саше скажет, а у того разговор будет короткий. И вряд ли кто-то по мне некролог на радио прочитает.

– Никто не узнает, – подошёл ближе Тарас, почувствовав, что парень близок к согласию. – А если что и случится, я разрулю, ты не сомневайся. Ты готов? Я тебе прямо сегодня первую партию принесу, ты только скажи. Это ведь просто идеальная комбинация – диджей на сцене под светом прожекторов продаёт промокашки, и никто об этом не знает, кроме посвященных людей! Дам для начала совсем чуть-чуть, на пробу. Кому надо шепну, где в клубе можно дозу найти. К тебе подойдут, не сомневайся.

– Вообще-то хороший диджей всегда занят, – решился на последний аргумент Филатов. – Подбирать музыку, сводить – на это всё время надо.

– Вот именно – хороший, – язвительно ответил Тарас. – Если я правильно понял, Федя сказал, что тебе до хорошего как до Луны.

– Мне надо подумать, – обиженно выдавил из себя Миша, чувствуя, что боится этого человека и не в силах ему отказать напрямую. – Давай хотя бы до вечера.

– До вечера? Чёрт с тобой, – махнул рукой браток. – Где эта проститутка московская? Собирайся, едем! – крикнул он в сторону моря. – Все они в этом варьете за бабки что угодно сделают, наркоманки хреновы, – усмехнулся он. – Каждая вторая там о себе заявляет: «Я творческая личность!» А без дозы танцевать уже скоро не смогут, потому что у них всё творчество на игле. Лучше таблеткой закинуться, чем как она… И вообще мне виднее, не спорь со мной, пацан! Когда я в Афгане воевал, ты ещё в школе гербарии собирал! Диджей, твою мать… Герман, ты за рулём!

Вернулась Ирина. Налим толкнул её к автобусу. Она села вперёд, а сам Налимов залез на заднее сиденье и растянулся там. Места ему было мало, он пихал коленями Мишино кресло, но вскоре захрапел.

Когда они поехали, девушка обернулась и встретилась глазами с Филатовым. Он смотрел на неё, с трудом сдерживаясь, чтобы не спросить вслух: «Зачем ты с ним?», потому что прекрасно знал ответ на этот вопрос. Похоже, его взгляд был очень красноречивым, потому что она вздохнула, осторожно посмотрела на ведущего автомобиль Германа и отвернулась.

Пока «Делика» легко преодолевала Шаморский перевал, Мишу одолевали тяжёлые мысли. То, что он узнал сегодня о Тарасе и его планах, ещё больше убедило в том, что с клубом пора заканчивать.

Сначала они завезли Ирину, потому что скоро должна была начаться разминка.

– Сегодня без меня её проведите, – попросил Миша. – Я ещё после концертов не ожил.

Девушка кивнула. Им оставалось работать в «Леоне» всего одну неделю, после чего контракт заканчивался, и они уезжали в Москву. Диджей им уже был не нужен.

– Тарас, ты мне ничего не хочешь дать? – заискивающе спросила Ирина, откатив дверь автобуса, но ещё не выйдя из него. – Я знаю, что у тебя есть…

– Перетопчешься до вечера как-нибудь, – огрызнулся Налимов, очень недовольный тем, что его разбудили. – Не заслужила.

Следующим по маршруту был Миша. Герман подвёз его в тот же «карман» напротив общежития, где он садился утром.

– Помни, что вечером ответ от тебя жду, – сурово с заднего сиденья сказал Тарас. Филатов посмотрел на него, молча вышел на дорогу и быстро перебежал проспект.

За спиной кто-то резко ударил по тормозам. Он оглянулся и увидел, как дорогу «Делике» перегородил легковой автомобиль, из которого выскочила Ирина. На ходу она бросила водителю в окно пару купюр и подбежала к открытой двери микроавтобуса.

– Тарас, мне очень надо! – почти кричала она. – Ну пожалуйста!

Что ответил Налим, не было слышно, но девушка, ухватившись за сиденье, шагнула внутрь машины.

– Миша, ты забыл! – ещё громче, чтобы он услышал через дорогу, прокричала она спустя пару секунд, взяв с сиденья его сумку, из которой что-то упало и с хрустом разбилось в салоне.

Миша тысячу раз в своих мечтах и планах видел, как эту сумку протягивает ему Налимов.

Он помнил, как решил отомстить Тарасу, сидя на скале, глядя слезящимися глазами на водохранилище и поглаживая рукой стакан в сумке. Как рыл землю неподалёку от скалы осколком бутылки, найденной в пакете. Помнил, как порезал пальцы и даже не заметил этого. Как потом, засыпав пакет с гранатой грунтом и накидав сверху полусгнившей листвы, вдруг испугался и рванул бегом через кусты, царапая лицо.

Как пришёл сегодня ночью на Розу Ветров, искал это место, ожидая увидеть воронку и поваленное дерево. Как выкапывал пакет, размазывая по лицу пот грязными руками.

Как всю дорогу на Шамору и обратно чувствовал в сумке обложенный полотенцами и футболками стакан с гранатой – так, чтобы не перевернулся раньше времени.

Он представлял разбитое лицо Альбины в крови и слезах, видел бритую голову и разорванную щёку Марины.

Он хотел отомстить.

Но сумку взяла Ирина.

А через мгновение «афганский тюльпан» расцвёл.

Эпилог. Наши дни

Филатов ещё раз посмотрел на распечатанную томограмму. Потом положил снимок на стол, для чего пришлось подвинуть кофе, взял описание, пробежал глазами и остановился на заключении. Оно ему не понравилось.

– Ира погибла?

– К сожалению, – он отпил уже остывший напиток из маленькой чашки, звякнул блюдцем. – Но и Тарас, который был моей настоящей целью, тоже. Осколок попал в шею. Всего один, но ему хватило. А Герман, который сидел даже немного ближе, представляешь – вообще не пострадал. Когда граната взорвалась, он выстрелил в меня. Через окно, как в боевиках.

Михаил слегка приподнял волосы над левым виском и показал там большой рубец.

– Прилетело куда-то сюда. Было чувство, что поездом сбили. Или кувалдой шибанули с размаху. Повезло, что за спиной целая общага медиков была. К нам временами на «Скорых» студенты заезжали – кто за вещами, кто за едой на смену. И одна машина в тот день стояла под окнами общежития.

Он помолчал, вспоминая.

– Было две операции. Потом кома полтора месяца. У мамы чуть инфаркт не случился, но обошлось. Переживала она здорово тогда… Впрочем, неудивительно.

– Представляю. Хотя и не очень, если честно.

– Я, став отцом уже дважды, её прекрасно понимаю.

– А у меня детей нет… Поначалу не стремилась, а потом… Здесь ты как оказался? – внезапно спросила она, уходя от неприятной для неё темы.

– У меня были большие проблемы с реабилитацией. После двух операций не слушались правые рука и нога. Зеркально, как по учебнику. Мама договорилась с московскими клиниками. Продала квартиру. Меня лечили в госпитале Бурденко. Вылечили.

Он вытянул правую руку, покрутил кистью и показал большой палец.

– С ногой тоже всё в порядке. В футбол я играть не собирался, а при ходьбе вообще не замечаю разницы, хотя по тестам что-то там до конца не восстановилось.

– И вы остались в Москве? Никто не стал интересоваться этим взрывом и почему в тебя стреляли?

– Интересовались, конечно. Но, во-первых, полтора месяца комы. Потом реабилитация в Москве. Мне постоянно выписывали бумаги, временно освобождающие от следственных мероприятий по здоровью. Потом – примерно через полгода – я узнал, что в СИЗО убили Германа. Как мне объяснили – кто-то кому-то мстил. По взрыву в автобусе первой версией сначала было неосторожное обращение с оружием, а потом стали думать на убитого друга Налимова. Личная неприязнь, разборки. Может, не поделили девчонку из варьете. К тому же в автобусе нашли наркотики, ради которых Ира и догнала Налимова в тот день… В общем, вариантов было очень много. Похоже, следователей в подобных перипетиях в первую очередь интересовало, чтобы бандитов просто становилось меньше. На остальное они временами закрывали глаза.

Подошёл официант, поинтересовался, не нужно ли ещё чего.

– Нет, спасибо… Или ты закажешь? – спросил Филатов. – Уже больше часа сидим.

– У меня от твоего рассказа аппетит пропал… Хотя кофе, если можно… Не откажусь.

– Конечно, можно. Принесите, уважаемый, ещё один капучино.

Официант ушёл. Михаил прислушался к музыке, что тихо играла в кафе, постучал по столу пальцами.

– С некоторых пор предпочитаю лаунж, – ухмыльнулся он. – Представляешь, есть диджеи, которым нравится встречать рассвет на афтепати.

– Это как?

– Люди привыкли к тому, что клубная музыка – она по определению ночная. Но за ночью всегда следует утро. И ты, уставший, выходишь из клуба на улицу, идёшь в какое-нибудь кафе, вот как мы с собой, и хочешь там отдохнуть, но не в полной тишине, а… Чтобы тихо, ритмично, и даже, наверное, нежно играла музыка, и под это всё ты, сидя на веранде у моря, смотрел на восходящее солнце, держал в руке бокал с мохито, о котором и забыл совсем, потому что мелодия захватила тебя…

– Красиво, наверное.

– Не знаю, со мной так никогда не было, – спустился он с небес. – Даже для такой атмосферной музыки нужны хорошие диджеи. Чтобы дарить тебе эти звуки, чтобы расслаблять, радовать, уносить за горизонт.

– Но ты хирург, Миша. Не диджей. Почему?

Филатов прикусил губу и долго молча смотрел в окно, за которым куда-то бежали люди и машины, поливаемые летним московским дождём. Потом протянул пальцы к левому уху, нажал. Раздался очень тонкий писк. Он поморщился и показал собеседнице маленький слуховой аппарат, уместившийся на кончике пальца.

– Чтобы я больше не испытывал мук выбора профессии, Герман лишил меня возможности нормально слышать. Выстрел повредил всё, что только можно было, в левом ухе. Я без этой штуковины им почти не слышу. В то время таких микродевайсов ещё в помине не было – мама нашла лишь какой-то громоздкий, которого я всё время стеснялся и носил только дома. Без слуха – стать диджеем проблематично, не находишь?

Он засмеялся, но была в этом смехе и невысказанная печаль. Михаил сам её ощутил, посмотрел на аппарат и вставил его обратно.

– Нет, я знаю, что есть глухие диджеи. И композиторы, и певцы, – продолжил он. – И что Бетховен был глухим – тоже в курсе. Но меня ранение и глухота сильно отрезвили – и спасибо, что я не забыл, о чём мне рассказал Федя Лукин. Я понял, что лучше стать человеком, который сможет поднять одного человека с постели, чем тем, кто может затащить тысячу на танцпол. Я видел, как со мной работали врачи в госпитале Бурденко – это было лучше всякой рекламы медицины. Когда следствие от меня отстало, а реабилитологи закончили курсы физиолечения, мама – опять мама, спасибо ей, господи, за всё! – отдала оставшиеся от продажи квартиры деньги, и меня восстановили на шестой курс в Сеченовку. Я сумел доучиться. Очень хотелось стать нейрохирургом, но пробелы в знаниях оказались чересчур большими – дискотеки и прогулы не прошли даром. В итоге отучился по терапии, а потом сумел в интернатуре в хирурги пролезть. Помню, как сказал Тарасу: «Одним плохим диджеем станет меньше, а одним врачом больше». Очень надеюсь, что хирургом я стал хорошим.

Филатов помолчал, потом открыл на смартфоне Youtube и показал фрагмент небольшого интервью с улыбающимся человеком лет пятидесяти, в очках, с вьющимися волосами и умеренной небритостью, которая ему очень шла. Он говорил что-то о музыке, Владивостоке и профессии диджея.

– Это тот самый Фёдор, – поставив ролик на паузу, объяснил он. – У него всё получилось. Он уехал в Москву и стал тем, о ком рассказывал мне тогда, в девяносто пятом. Сейчас он едва ли не самый известный диджей в России. И мне кажется, что он живёт той самой жизнью, какой бы я хотел видеть свою…

Он тихо вздохнул, ещё раз посмотрел в заключение томографии и спросил:

– А есть другие выписки с собой? Может, даже не самые свежие.

– Сейчас, – она полезла в пакет с рекламой медцентра, из которого достала снимки и заключение. – Вот. Это примерно полгода назад.

Михаил взял, быстро просмотрел выписной эпикриз. И об одно место споткнулся. Быстро перечитал, встряхнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Не подав вида, заставил себя читать дальше.

– Я так понял, тебя бесконечно откладывают там, где ты наблюдаешься. В принципе, я даже понимаю, почему, – он постучал пальцем по листам, закончив их просматривать. – Здесь, конечно, будут сложности, но ты приходи завтра, я отведу тебя к нашим специалистам. Это не Бурденко, но точно не ниже классом…

Он замолчал, потому что слова застревали в горле, но Филатов сумел совладать с волнением и продолжил:

– Мне даже показалось, что эскалатор остановился, когда я тебя увидел. Вздрогнул, будто молнией ударило… Знаешь, возможно, я стал не диджеем, а врачом именно для того, чтобы спустя двадцать пять лет встретить тебя и хоть чем-то помочь. Оправдаться за то, что случилось тогда. За свою трусость. И сказать: «Аля, я его убил».

На этих словах голос его дрогнул, слово «убил» прозвучало хрипло и неразборчиво. Михаил откашлялся и хотел повторить, но не смог. Альбина вдруг сказала:

– Не только его. Поэтому оправдаться уже вряд ли получится.

На это ему нечего было возразить. Ира погибла так же, как в своё время пострадала Альбина – хоть и рядом с Налимовым, но из-за Михаила. Не уберёг одну, подставил другую. Он помолчал, а потом спросил:

– Помнишь, как ты узнавала – пришли твои девчонки домой с занятий или нет? Ты вставала на подоконник на нашем девятом этаже, хваталась за раму и выглядывала из окна вниз и немного вбок, чтобы увидеть свет на шестом этаже. Это сейчас у всех есть смартфоны, можно позвонить или написать. А тогда – только такие цирковые номера. И что странно – я совсем не боялся, когда ты это делала. Не понимаю сейчас, почему. Был уверен в тебе настолько, что позволял так поступать. А когда это… Это всё с тобой произошло… Мне приснился сон. Незадолго до начала работы в клубе. Такой реальный сон, до жути просто. Ты хочешь посмотреть из окна, встаешь на подоконник, нога соскальзывает, но ты успеваешь оглянуться, посмотреть на меня. Я беззвучно кричу и пытаюсь сделать хотя бы пару шагов в сторону окна, но не могу. А ты – просто падаешь… После ранения я стал видеть этот сон очень часто – по несколько раз в год. Мне даже кажется, что я смотрел его бесконечное число раз, пока был в коме.

Филатов замолчал и посмотрел на неё глазами, полными боли и неискупленной вины.

– Может, теперь, когда ты всё знаешь, этого сна больше не будет?

Он тихо вздохнул, протянул руку и положил свою ладонь поверх её.

– Телефон мой ты записала. Жду завтра на проходной в полдевятого. Захвати всё, что у тебя есть. Снимки, анализы, заключения, назначения. Полис не забудь. Уверен, что всё решим.

Он встал, обошёл стол и, наклонившись, поцеловал её в щёку. Альбина прикрыла глаза, и Михаил обнял её за плечи. В ответ она зябко вздрогнула.

– Давай, до завтра, – убрав руки, через пару секунд произнёс он. – Счёт я оплатил, не волнуйся.

Он вышел на улицу, оглянулся через стекло на Алю. Официант принёс ей кофе. Она задумчиво отодвинула от себя чашку и закрыла лицо ладонями. Плечи её продолжали вздрагивать. Филатов не смог больше смотреть и отвернулся.

«Анамнез жизни.

Травмы и операции: 1995 год – закрытый перелом спинки носа, закрытая травма живота, двухмоментный разрыв селезёнки, спленэктомия, синдром массивных гемотрансфузий. В раннем послеоперационном периоде прервалась беременность».

В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось «ЖЕНА».

– Да, дорогая… Немного задержался, а тут ещё этот дождь… Нет, Марин, я не забыл. Куплю, конечно.

Убрав телефон, он раскрыл зонтик и побежал к метро.

Выходные данные

© Иван Панкратов, 2025

© Екатерина Протопопова, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0056-9474-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero