Аэтерн

Тепло домашнего очага

Где-то в глухонькой горной деревеньке

— Мам! Я к дяде Руди в кузню, у нас большой заказ! — крикнул я вслед захлопывающейся двери.

Мои ноги уже несли меня по петляющим между холмами тропинкам нашей деревни Вечнозимья. Вот уже более трех лет я бегаю по ним в сторону кузницы дяди.

Наша деревня, в основном живет за счет добычи мяса и обработки шкур животных, с последующей их продажей деревням расположенным в низине.

Дядя Руди — один из немногих людей живущих в Вечнозимье, а также единственный кузнец в деревне, а также человек, что заменил мне отца, которого я не помню, ведь он ушел на войну, когда мне и года не была. Кузнец он единственный, ведь большая часть жителей — зверолюди, что не захотели заниматься кузнечным делом, справедливо опасаясь сжечь свою шерсть.

Сразу же вспоминается, как я чуть не спалил свой хвост, а заодно и часть кузницы, когда в двенадцать лет напросился к дядьке в подмастерья. Тогда, в первый день, я не уследил за своим хвостом, и тот угодив близко к горну, вспыхнул, подобно соломе рядом с факелом, и я визжа, начал носиться по кузнице разнося огонь, пока меня не окотили водой из ведра.

Кузница стояла на отшибе, у самого подножия Седого Утёса, чтобы звон молота не мешал спать по ночам. Ещё издали я услышал привычное динь-динь-дон — это дядя отбивал ритм молотом, наверное, выполнял очередной заказ для охотников, они обычно с утра заказывают наконечники для стрел. Подойдя ближе, я толкнул тяжёлую дверь, обитую старой медвежьей шкурой, и меня окатило волной жара.

— Явился, огнехвостый, — прогудел дядя Руди, даже не оборачиваясь. Он стоял спиной ко мне, на его руках обливающихся потом, танцевали отражения пламени, он ворочал в горне раскалённую полосу железа. — Опаздываешь.

— Так я ж по делу задержался, — соврал я, натягивая толстый кожаный фартук с длинными рукавами. На самом деле просто проспал, но сознаваться в этом дяде, который с рассвета уже на ногах, было себе дороже. — Там староста Ольгерд заходил. Сказал, что через неделю караван из низины придёт, заказ большой нужен. Подковы, гвозди, новые петли для ворот.

Дядя Руди наконец обернулся. Массивный, с плечами, шире дверного проёма, он вытер лоб тыльной стороной ладони и усмехнулся в густые усы.

— Ольгерд, значит? А сам он что ж ко мне не зашёл? Аль боится, что я его в горн суну за прошлогодний долг?

— Он сказал, что с тобой… тяжело разговаривать, — осторожно подобрал я слова.

— Ха! — Дядя хлопнул клещами по наковальне так, что искры брызнули во все стороны. — Тяжело ему, когда деньги платить надо. Ладно, бери меха.

Я подошёл к огромным мехам, ухватился за ручку и принялся качать. Воздух с глухим вздохом пошёл в горн, и пламя взметнулось выше, загудело, задышало как живое. Жар сразу стал невыносимым, мой хвост сам собой обвился вокруг пояса.

— Это что, меч? — спросил я, перекрывая звон от кузнечного молота. Дядя редко делал оружие. В Вечнозимье больше нужны были: подковы, оси для телег, заслонки для печей.

— А ты зоркий, — буркнул дядя, не прекращая работы. Он ударил ещё трижды, потом сунул полосу обратно в горн. — Заказ особый. Не для наших охотников.

— Для кого же?

— Для тех, кто внизу живёт, — дядя Руди кивнул куда-то в сторону долины, за перевалы, где даже летом не таял снег. — У тамошних деревенских старост, живность да селян режут. Говорят, какой-то оборотень объявился, ни один мужик с ним совладать не может. Вот и заказали клинок из седого железа.

Я присвистнул. Седое железо куется из руды, которую добывают только в нашей горной гряде, в старых заброшенных штольнях, на пике Седого Утёса. Говорят, что оружие из него разит нежить и любую нечисть, а ещё — что плавить его могут только те, кого не косались проклятия.

— И ты согласился? — спросил я, подаваясь вперёд.

— А почему нет? — дядя вытащил полосу, теперь она светилась ровным белым светом, и я невольно зажмурился. — Деньги хорошие. Да и скучно мне подковы, да наконечники для стрел ковать, огнехвостый. Душа просит настоящего дела.

Он поднял молот, и я в который раз поразился тому, как этот огромный человек может быть таким точным, нежным, когда железо начинает петь под его руками.

— Помогай, — бросил он. — Держи клещами.

Я кивнул и шагнул ближе к горну, чувствуя, как пламя лижет воздух, а в груди разливается знакомое, жаркое возбуждение. Каждый удар молота отдавался вибрацией в костях.

— А что за оборотень? — спросил я, перехватывая клещи поудобнее. Руки сразу обожгло даже через рукавицы, но я терпел.

— Говорят, здоровенный, — дядя Руди размахнулся и обрушил молот на полосу. Звон разлетелся по кузнице, заставив меня поморщиться. — Серая шерсть, глаза как угли. Ни стрела его не берёт, ни капкан. В трёх деревнях уже скотину перерезал. Теперь вот, принялся за людей.

Я сглотнул. Оборотни в наших краях не редкость, но обычно они держатся подальше от разумных, промышляют охотой в глухих лесах. А этот, выходит, осмелел.

— Может, бешеный? — предположил я.

— Может, — согласился дядя, снова отправляя заготовку в горн. Пламя жадно лизнуло металл. — А может, кто кого проклял. Не наше это дело, огнехвостый.

Он вытащил полосу, и я увидел, как седое железо засветилось изнутри, каким-то холодным, серебристым огнём, будто в кузницу заглянула луна.

— А не боишься? — вырвалось у меня. — Что заказчик сам потом этим клинком… ну, не только оборотня...

— Чего бояться? — дядя Руди хмыкнул и с силой опустил молот, выбив сноп искр, похожих на звёздный ливень. — Клинок не знает добра и зла, огнехвостый. Он просто делает то, что ему велит хозяин. Моё дело — сковать, а уж как его потом используют — это не моя забота.

— Ещё раз, — велел дядя, и я подал заготовку. Клинок уже обретал форму, узкий, хищный, с длинным долом.

Седое железо под молотом дяди пело всё громче, и этот звук забирался куда-то под рёбра, заставлял сердце биться чаще обычного. В кузнице стало совсем невыносимо жарко, но я не отступил ни на шаг.

Мы работали до самого вечера. Закат залил небо багрянцем, и последние лучи солнца проникавшие сквозь маленькое оконце кузницы, упали на готовый клинок. Дядя Руди опустил его в чан с водой, и пар взметнулся белым столбом, шипя как рассерженный кот.

— Готово, — выдохнул он и вытащил клинок наружу, и затем принялся крепить его в рукояти.

Он был прекрасен. Серебристо-серый, с едва заметной рябью на лезвии, похожее на застывшее течение горной реки. Рукоять дядя сделал из корня старого дуба, обмотал полосой сыромятной кожи. Никаких украшений. Только надпись на навершии, выбитая мелкими рунами.

Он завернул меч в промасленную тряпицу, сунул в длинный кожаный чехол и повесил на стену, у самого входа.

— Придут завтра за ним, — сказал он. — А теперь беги домой, огнехвостый. Мать поди заждалась.

Я стянул фартук, повесил его на гвоздь и уже взялся за дверную ручку, как дядя окликнул меня:

— Постой, огнехвостый.

Я замер, обернулся. Дядя Руди стоял у горна, в его руках тускло отсвечивал какой-то небольшой предмет. Он подбросил его на ладони, поймал и протянул мне.

— Держи.

Это был кинжал. Небольшой, с ладонь, из того же седого железа, что и меч. Рукоять простая, без изысков, но лезвие отполировано так, что в него можно было глядеться как в зеркало.

— Это чего? — спросил я, ошеломлённо разглядывая подарок.

— Теперь твой кинжал, — коротко бросил дядя и отвернулся к горну, и принялся ворошить угли. — Ковал в свободное от заказов время.

— Но… — я вертел кинжал в руках, чувствуя, как от него исходит едва уловимое тепло. Будто он живой. — Зачем?

— Затем, что парню твоих лет пора иметь своё оружие, — дядя Руди выпрямился, упёр руки в бока. — Ты уже не мальчишка, огнехвостый, вон, хвост до пояса отрос. Мать твоя, конечно, против будеь, но я с ней поговорю.

— Спасибо, дядя, — выдохнул я, и голос почему-то сел. Я сжал рукоять, чувствуя, как шершавая кожа ложится в ладонь, будто всю жизнь там и была. — Я… я не знаю, что сказать.

— Ничего и не говори. — Он хлопнул меня по плечу так, что я едва удержался на ногах. — Иди уже.

Я вышел из кузницы, и вечерний холод тут же ударил в разгорячённое лицо. За спиной закат уже начал прятаться за верхушками гор, а над Седом Утёсом уже выползали первые звёзды.

Домой я почти бежал, перепрыгивая через выглядывающие из под снега коряги.

Дома мать уже хлопотала у печи, и запах пирогов с мясом ударил в нос, заставив желудок радостно сжаться.

— Наконец-то, — она обернулась от очага и тут же нахмурилась. Её цепкий взгляд устремился к моей ладони. — Что у это тебя там? Ну-ка покажи!

Мать умела спрашивать так, что ослушаться было невозможно. Я нехотя положил кинжал на стол. Серебристое лезвие поймало отблески пламени из печи и сверкнув бликами.

Мать молчала долго. Потом подняла глаза, и я увидел в них то, чего никогда не замечал раньше — тягучую печаль.

— Из Седого железа, — сказала она с утверждением. — Он что, с ума сошёл? Дарить такое подростку?

— Мне пятнадцать, — напомнил я, хотя знал, что для матери эти слова ничего не значат. — И дядя сказал, что парню моих лет пора...

— Парню твоих лет, — перебила она, и голос её дрогнул, — Стоит учиться считать и писать, для содержания собственной хозяйства и лавки, да подыскивать невесту.

— Мам, ну что ты… Дядя Руди просто хотел как лучше.

— Как лучше? — она подошла ближе, и я почувствовал знакомый запах сушёных трав. — Запомни, это не игрушка, которой можно размахивать налево и направо. — отойдя обратно, ее пальцы заскользили по лезвию кинжала, и остановились у навершия рукояти, где виделись руны. — Знаешь, что здесь написано?

Я покачал головой.

— «Помни о доме», — прочитала она. — Руди как всегда сентиментален...

Я хотел было спросить, что это значит, но мать уже отвернулась, убирая кинжал со стола в ящик.

— Потом возьмёшь, — отрезала она, не глядя на меня. — Когда я разрешу.

— Но мам! Дядя сказал...

— А я сказала — только с моего разрешения!

Она редко повышала голос. И каждый раз, когда это случалось, в её жёлтых глазах загорался такой диковатый огонь, что спорить с ней становилось страшно даже охотникам.

— Пироги с мясом и капустой, — наконец сказала она, нарушив затянувшееся молчание, ставя передо мной деревянную тарелку. — Ешь, пока горячие.

Взяв пирог в руки, и надекусив его, по моим пальца побежал горячий сок. Мать села напротив, подперев щеку ладонью, и смотрела, как я ем. Её взгляд всё ещё был тяжёлым, но в нем виделась и усталость.

— Ты на него не сердись, — сказал я с набитым ртом. — На дядю. Он правда хотел как лучше.

— Я знаю, — она вздохнула и принялась поправлять выбившуюся из косы седую прядь. Странно, у неё были светлые волосы, почти белые, а эта прядь выделялась подобно серебряной нити среди белых ниток.

После ужина я помог матери убрать со стола, потом долго сидел у печи, глядя, как пламя пожирает остатки дров.

— Ложись спать, — велела мама убиравшая скатерть. — Завтра рано вставать.

Я послушно побрёл в свою каморку, но заснул не сразу. Всё думал о мече, об оборотне, о том, почему мать так испугалась кинжала. И ещё — о рунах. «Помни о доме», странная надпись для оружия, обычно на клинки наносят имена богов или короткие молитвы, чтобы лезвие не подвело в бою, а тут напоминание. Будто дядя Руди боялся, что я однажды забуду дорогу обратно. И под эти мысли мои веки сомкнулись, отправляя сознание в царство снов.

Повседневная жизнь

Ночь в Вечнозимье выдалась морозной. Луна висела над Седым Утёсом, огромная, будто начищенное серебряное блюдо, и заливала деревню призрачным светом. Я проснулся от холода, заползшего под овчинное одеяло, и ещё долго ворочался, прислушиваясь к тому, как потрескивают брёвна сруба. Где-то далеко, на краю деревни, завыла собака — или волк, тут не разберёшь.

Утро началось с крика петуха, принадлежавшего бабке Агнешке, — голосистого, рыжего, с драным хвостом. Я натянул тулуп, сунул ноги в разношенные валенки и вышел на двор.

Мороз ущипнул за уши, заставил поджать хвост. Небо на востоке только начинало розоветь, обещая ясный день. Я разгрёб снег у крыльца, набрал охапку дров из поленницы и занёс в дом. Мать уже хлопотала у печи, гремя чугунками.

— Умывайся и завтракай, — велела она, не оборачиваясь. — Молоко на столе.

Я плеснул в лицо ледяной водой из рукомойника, окончательно прогоняя остатки сна, и сел за стол. Горячее молоко с горбушкой хлеба, да каша — что ещё нужно с утра?

— Сегодня к Руди не ходи, — сказала мать, ставя передо мной миску с кашей. — Вчера ты весь день в кузне провёл, а у тебя свои дела есть. Во-первых, сходи к старому Ульриху, отнеси ему пирогов, он совсем один, бедняга. Во-вторых, раз уж тебе так не терпится взрослым стать, поможешь мне с лавкой. Вчера Ольгерд заходил, сказал, что в этот раз караванщики соль повезут. Надо место на рынке застолбить, чтобы нас не обошли.

Спорить было бесполезно. Я быстро доел кашу, сунул за пазуху узелок с ещё тёплыми пирогами, который собрала мать, и вышел на улицу.

Деревня уже просыпалась. Из труб тянулись сизые дымки, скрипели колодезные журавли, где-то мычала скотина. Я свернул на тропинку, ведущую к дому Ульриха, и тут меня окликнули.

— Эй, Аэтерн! Огнехвостый!

Я обернулся. По тропинке ко мне бежали двое. Первым, размахивая руками, нёсся Криг — здоровенный парень из семьи охотников, с вечно растрёпанной шевелюрой и добродушной ухмылкой. За ним, степенно переставляя длинные ноги, шла Лира. Она была дочерью старосты Ольгерда, но, в отличие от отца, не чуралась простой компании. Светлая шерсть на её ушах серебрилась на солнце, а янтарные глаза смотрели насмешливо и чуть свысока.

— Куда это ты намылился? — Криг хлопнул меня по плечу так, что я едва не выронил узелок. — Опять к дядьке Рули? Ты скоро сам железным станешь, честное слово.

— К Ульриху, — буркнул я, поправляя поклажу. — Мать пирогов передала.

— О, это дело святое, — Криг тут же оживился. — Старик хороший, хоть и странный. Давай мы с тобой? А потом на реку пойдём, там парни из нижних дворов запруду строят, говорят, лёд уже крепкий.

Лира фыркнула, поправляя воротник своей шубки.

— Тебе бы только запруды строить, Криг. Аэтерну, может, интереснее в кузне, чем с тобой по льду скользить.

— В кузне ему и так место, — отмахнулся Криг. — Глянь, у него уже руки все в ожогах.

Я невольно спрятал ладони в карманы. И правда, от вчерашней работы осталось несколько красных пятен.

— Ладно, пойдём к Ульриху вместе, — сказал я, чтобы не спорить. — А там посмотрим.

Дом старого Ульриха стоял на самом краю деревни, почти упираясь в частокол. Когда-то он был зажиточным охотником, но годы и старая рана, полученная в стычке с медведем, сделали его почти беспомощным. Теперь за ним приглядывала вся деревня — кто еды принесёт, кто дров наколет.

Мы постучали в низкую дверь, обитую волчьей шкурой.

— Заходите, не заперто! — раздался дребезжащий голос.

Ульрих сидел у очага, закутанный в овчинный тулуп, и что-то строгал ножом из деревянной чурки.

— А, молодёжь, — он поднял на нас выцветшие, но всё ещё цепкие глаза. — С чем пожаловали?

— Мать пирогов прислала, — я положил узелок на стол. — Говорит, вам полезно горячее есть.

— Добрая у тебя мать, Аэтерн, — Ульрих отложил нож и чурку, потянулся к узелку. — Как и твой отец. Тот тоже о других пекся.

Я замер. Об отце в нашем доме говорили редко, а если и говорили, то какими-то обрывками. Ульрих же, кажется, знал его хорошо.

— Вы про моего отца что-то помните? — спросил я осторожно.

Старик пожевал губами, разламывая пирог пополам.

— Помню. Хороший был разумный, и охотник отменный. Жаль, война таких забирает. — Он вдруг уставился на меня, прищурившись. — А ты на него похож. Глазами особенно.

Криг за моей спиной нетерпеливо переминался с ноги на ногу — ему разговоры о прошлом были неинтересны. Лира же, напротив, слушала внимательно, чуть склонив голову набок.

— А куда он ушёл? На какую войну? — спросил я, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

— На ту, что на равнинах гремела, — Ульрих откусил пирог и зажмурился от удовольствия. — Хороши пироги, ох хороши. Скажи матери спасибо. А про отца… Придёт время — сам узнаешь. Не всё сразу, парень.

Он явно не хотел продолжать разговор. Я вздохнул и попрощался.

На улице Криг тут же оживился.

— Ну что, на реку?

— Тебе лишь бы бегать. Аэтерн, пойдём лучше к нам, отец вчера книгу новую привёз, с картинками. Про дальние земли, где снега никогда не бывает.

Я заколебался. С одной стороны, хотелось посмотреть на книгу — в Вечнозимье любая печатная вещь была редкостью. С другой — Криг уже тянул меня за рукав, а обижать друга не хотелось.

— Давай так, — предложил я. — Сейчас на реку, глянем на запруду, а потом к тебе, Лира. Идёт?

Она пожала плечами, но в глазах мелькнула искра любопытства.

— Идёт. Только недолго, а то замёрзну.

Река за деревней, которую все называли Змейкой за её извилистое русло, уже покрылась толстым слоем льда. У излучины, где берег понижался, собралось с десяток деревенских мальчишек и несколько младших охотников. Они деловито таскали ветки, камни и комья мёрзлой земли, сооружая нечто вроде плотины.

— Аэтерн! Криг! — заорал кто-то из них, завидев нас. — Давайте помогать!

Мы скатились с берега на лёд. Работа закипела — Криг, пыхтя, ворочал самые большие камни, я таскал ветки, а Лира стояла на берегу и давала «ценные указания», которые, впрочем, никто не слушал.

— Эй, Аэтерн, — окликнул меня один из парней, худощавый и вертлявый волчонок по имени Тарк. — Слышал, твой дядька меч из седого железа сковал? Правда, что им оборотня убить можно?

Работа на мгновение замерла. Все уставились на меня.

— Правда, — ответил я нехотя. — Только меч уже забрали. Сегодня утром должны были.

— Жаль, — протянул Тарк. — Я б глянул.

— А ты бы его и не поднял, — хмыкнул Криг, бросая очередной камень. — Руки у тебя — как прутики.

Мальчишки заржали. Тарк обиженно засопел, но связываться с Кригом не рискнул — себе дороже.

Мы провозились на реке до полудня. Когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы лёд начал опасно потрескивать под ногами, все разбежались по домам. Я, как и обещал, пошёл с Лирой к её дому.

Дом старосты Ольгерда стоял в центре деревни — добротный, двухэтажный, с резными наличниками и высокой крышей. Лира провела меня в горницу, где на дубовом столе лежала обещанная книга.

Это был толстый том в кожаном переплёте, с металлическими уголками. Лира раскрыла его на середине, и я ахнул.

Картинка изображала море, про которое я только слышал из рассказов купцов. Огромное, синее, до самого горизонта, и песок — жёлтый, словно злато, деревья с широкими листьями, каких в наших краях отродясь не водилось.

— Красиво, — выдохнул я, разглядывая рисунок.

— Это Южные земли, — сказала Лира, водя пальцем по странице. — Там никогда не бывает зимы. Представляешь?

Я представил. И не смог. Слишком уж чуждым казалось это место.

— А зачем твоему отцу такая книга?

— Говорит, что мир большой и надо знать, что за горами делается, — Лира пожала плечами. — Он вообще странный стал в последнее время. Много думает, мало говорит. И с Руди о чём-то шепчется по вечерам.

Я насторожился. Дядя Руди и Ольгерд? Они друг друга недолюбливали — точнее, дядя недолюбливал Ольгерда за его прижимистость и хитрость. С чего бы им шептаться?

— А ты не слышала, о чём?

— Нет, — Лира захлопнула книгу. — Отец меня выгоняет, когда серьёзные разговоры начинает. Говорит, мала ещё.

Мы помолчали. Я смотрел на закрытую книгу и думал о том, что в Вечнозимье, кажется, зреет что-то.

— Ладно, пойду я, — сказал я, поднимаясь. — Мать, наверное, заждалась.

— Приходи ещё, — Лира улыбнулась, и в её янтарных глазах мелькнуло что-то тёплое. — Вместе почитаем.

Я кивнул и вышел на улицу. День клонился к вечеру, тени от домов стали длинными, синими. Ветер принёс запах дыма и жареного мяса — деревня готовилась к ужину.

Дома мать сидела за прялкой, и веретено мелькало в её пальцах, словно живое. Кинжал так и лежал в ящике — я заметил краешек кожаных ножен, но просить не стал. Не время.

— Как Ульрих? — спросила она, не отрываясь от работы.

— Хорошо. Пироги ел, хвалил. Сказал, что я на отца похож.

Рука матери дрогнула, и нитка на мгновение порвалась. Она ловко связала концы и снова запустила веретено.

— Похож, — тихо сказала она. — Очень похож...

На этом разговор утих, и я решив не тревожить мать, отправился спать.

Оборотень и мертвец

Караван пришёл на рассвете, разбудив деревню скрипом телег и хриплыми окриками возниц. Я проснулся от этих звуков, резко сел на кровати и, путаясь в одеяле, бросился к окну. Сквозь заиндевевшее стекло было видно, как по главной, единственной улице Вечнозимья, поднимая снежную пыль, тянется цепочка саней и телег. Лошади, заиндевевшие, мохнатые, нетерпеливо перебирали ногами, из их ноздрей вырывались облака густого пара.

Мать уже была на ногах, она разогревала вчерашнюю кашу.

— Не стой столбом, Аэтерн, — бросила она через плечо, затягивая пояс на платье. — Умывайся, завтракай и бегом на рынок. Если опоздаем, все лучшие места займут, и надень тулуп поплотнее, ветер сегодня до костей пробирает.

Я мигом проглотил кашу, обжёгшись, запил горячим взваром и натянул поверх тулупа ещё и толстую шерстяную безрукавку. Мать уже стояла у порога с двумя объёмными корзинами, в одной позвякивали горшки с мазью на травах, в другой лежали аккуратно свёрнутые шкуры, которые она выделывала вечерами.

Рынок в Вечнозимье — это просто широкая, утоптанная до ледяного блеска площадка перед домом старосты Ольгерда, куда в дни, когда приходит караван, сносили всё, что можно продать или обменять. Кто-то ставил грубые дощатые прилавки, кто-то раскладывал товар прямо на санях или расстеленных на снегу рогожах.

Когда мы с матерью подошли, там уже кипела жизнь. Криг помогал своему отцу, здоровенному зверолюду с медвежьими ушами, выгружать связки копчёных окороков из дичи. Чуть поодаль бабка Агнешка разложила на рядне пучки сушёных горных трав. Тарк вертелся возле приезжих купцов, выменяв кусок леденца на связку беличьих хвостов.

— Сюда, Аэтерн, ставь здесь, — мать кивнула на свободный пятачок у самых ступеней дома старосты. Место было хорошее, видное, и защищённое от ветра.

Я поставил корзины, откинул тряпицу, прикрывавшую шкуры, мех лисы и куницы. Мать, поправив седую прядь, выбившуюся из-под платка, принялась расставлять горшочки с мазью — от ломоты в костях, от обморожений, для заживления ран. В Вечнозимье это был ходовой товар.

Караванщики были люди бывалые, с обветренными красными лицами и хитрыми глазами. Главный у них — коренастый мужик с рыжей бородой, которую он заплетал в две косицы, по имени Гор, я знал его, он приезжал каждый сезон.

— Ингрид, красавица наша горная! — загудел Гор, подходя к нашему прилавку и хлопая рукавицами, чтобы согреться. — Опять со своими снадобьями? У меня на твой взвар из сосновых почек очередь в Липовке, сам лекарь князя интересовался. Давай, выкладывай, что припасла.

— Найдётся и для тебя, и для лекаря, — улыбнулась мать, и её жёлтые глаза потеплели. — Соль привёз?

— Два мешка отборной, — похвастался Гор. — И ткани, как заказывала, да красители.

Пока мать торговалась с Гором, сбивая цену на соль и накидывая за свои мази, я раскладывал шкуры. Работа была привычная, руки сами помнили, как расправить мех, чтобы он выглядел гуще и богаче.

— Эй, Аэтерн!

Я поднял голову. Лира стояла на крыльце своего дома, закутанная в пушистый белый платок, и махала мне рукой. В другой руке она держала ту самую книгу о южных землях.

Я оглянулся на мать. Она была увлечена спором с Гором о том, сколько горшочков мази можно дать за отрез синей крашенины.

— Беги уж, — неожиданно сказала она, не оборачиваясь. — Только недолго, скоро покупатели пойдут.

Я взбежал на крыльцо. Лира тут же ухватила меня за рукав и потащила за угол дома, в затишек, где лежала куча чурок и дров, приготовленных для растопки.

— Смотри, — она раскрыла книгу на новой странице. Там был нарисован город. Огромный, каменный, с башнями дотягивающимися до неба, и с кучей окон.

— Это столица Королевства Эрдвиг, что в землях у моря, — шёпотом, словно сообщая величайшую тайну, сказала Лира. — Говорят, там улицы мостят камнем, и люди живут не в срубах, а в домах из кирпича, и ночью жгут масляные фонари, так что светло, как днём. — А ты хотел бы там побывать? — спросила Лира, и её янтарные глаза оказались вдруг очень близко.

Я не успел ответить. Где-то на рынке истошно, надрывно закричала женщина.

Я сорвался с места, Лира за мной. Мы вылетели из-за угла и увидели, что рыночная площадь замерла. Все лица — и деревенских, и караванщиков — были обращены в одну сторону, к воротам ведущим в деревню.

От них, шатаясь, брёл человек. Его тулуп был разодран в клочья, на плече зияла рваная рана, и кровь заливала снег. Он шёл, вытянув вперёд руку, и что-то хрипел.

Я узнал его. Это был один из молодых охотников, тех, что ушли три дня назад проверять капканы у Волчьего Клыка.

К нему уже бежали люди. Двое мужчин подхватили его под руки, и он повис на них, потеряв последние силы.

— Оборотень… — прохрипел он, и его голос, слабый, срывающийся, разнёсся в наступившей вдруг тишине так громко, будто он кричал во всё горло. — Там… у Волчьего Клыка… Оно сожрало… Аскольда…

Ольгерд, стоявший у саней Гора, побледнел. Аскольд был одним из лучших следопытов Вечнозимья.

Раненого охотника унесли в дом старосты. Толпа на рынке загудела, как растревоженный улей. Гор нервно оглаживал бороду, его люди тревожно переглядывались.

Площадь бурлила, словно котёл с кипящей смолой. Ольгерд же взобрался на опрокинутые сани и зычным голосом перекрикивал гомон толпы.

— Тихо! Всем тихо! — Он поднял руку, и его рукавица взметнулась в воздух. — Мужи, слушайте сюда. Оборотня нужно убить, пока он не дошел до деревни по запаху крови, оставленного Тихоном.

Из дома старосты вышла знахарка, вытирая окровавленные руки о передник.

— Жить будет, — бросила она Ольгерду. — Но рана глубокая. Говорит, тварь ростом в полтора раза больше медведя, стоящего на задних лапах, пасть — что капкан. Аскольда она порвала на части, он даже стрелу пустить не успел.

Рыжебородый Гор выступил вперёд, звякнув кольчугой под тулупом.

— Я и мои люди пойдут с вами. Если эта зверюга доберётся до перевала, она и нас с обозом перережет.

Ольгерд кивнул, но его взгляд уже искал кого-то в толпе. Я проследил за ним и увидел дядю Руди. Тот стоял поодаль, у кузницы, скрестив на груди могучие руки, и смотрел на площадь, за его спиной, в кожаном чехле, угадывались очертания того самого клинка.

— Руди! — крикнул Ольгерд. — Меч готов?

— Готов, — прогудел кузнец, и голос его, словно удар молота, перекрыл шум. — Только я сам его понесу. Не доверю никому.

Ольгерд хотел было возразить, но осёкся под тяжёлым взглядом дяди.

— Добро, — выдавил он. — Идёшь с нами. Выходим, как солнце минует полдень. К вечеру надо быть у Волчьего Клыка, пока тварь не ушла далеко.

Я стоял, вцепившись в край корзины со шкурами, и чувствовал, как внутри всё сжимается.

— Мам, — тихо позвал я.

Она уже стояла рядом, и её лицо было белее первого снега.

— Даже не думай, — отрезала она, угадав мои мысли прежде, чем я успел их озвучить. — Ты остаёшься в деревне. Как и все остальные.

— Но дядя…

— Руди взрослый, он знает, что делает. А ты будешь здесь. Поможешь мне с лавкой, будешь сидеть дома, понял? — её голос сорвался на хрип. — Я не потеряю ещё и тебя.

Спорить с ней в таком состоянии было всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. Я стиснул зубы и промолчал.

Сборы были недолгими. Около двух десятков мужчин — охотники Вечнозимья, крепкие зверолюды с луками и копьями, да пятеро караванщиков Гора с мечами и арбалетами — выстроились у ворот. Дядя Руди вышел последним. Он был в своём прожжённом кожаном фартуке, накинутом поверх стеганки, и с мечом из седого железа в руке, клинок, вынутый из ножен, тускло светился в сером дневном свете, будто впитал в себя лунное сияние.

Он нашёл меня взглядом в толпе провожающих, подошёл и положил тяжёлую руку на плечо.

— Огнехвостый, — тихо сказал он, наклонившись к моему уху. — Кинжал, что я тебе дал, держи при себе. И слушай мать. Она мудрее нас обоих.

— Дядя, я…

— Молчи. Я вернусь. И ты меня ещё донимать будешь расспросами о кузнечном деле.

Он выпрямился, хлопнул меня по плечу так, что я пошатнулся, и зашагал к воротам. Отряд двинулся вверх по тропе, к Волчьему Клыку, и вскоре их фигуры растворились в белёсой дымке, висящей над предгорьями.

Рынок свернули в рекордные сроки, товары попрятали по домам. Ворота, ведущие в Вечнозимье, заложили тяжёлым брусом, чего не делали уже много лет.

Мать, вернувшись домой, первым делом достала из ящика мой кинжал и молча положила его на стол передо мной.

— Носи при себе, — сказала она. — И помоги мне запереть ставни.

До вечера время тянулось, как густой мед, я сидел у печи, вертел в руках кинжал, смотрел на руны «Помни о доме» и думал о дяде, шагающем по душу оборотня. Криг забежал ненадолго, сказал, что его мать велела сидеть дома, но он сбежал «проверить частокол». Лира не показывалась — Ольгерд, уходя, строго-настрого запретил ей высовывать нос на улицу.

Стемнело рано. Зимний день в горах короток, словно вздох. Я уже начал клевать носом, когда в дверь забарабанили — громко, требовательно.

— Аэтерн! — это был голос Ульриха, но какой-то незнакомый, звонкий, почти молодой. — Выходи, парень. Беда.

Мать вскочила, схватила кочергу. Я рванул дверь.

На пороге стоял Ульрих, но не тот сгорбленный старик, которого я знал. Он распрямился, в руках держал старый, но ухоженный охотничий лук, а на поясе висел колчан со стрелами.

— Что случилось? — выдохнул я.

— У частокола, — бросил он. — Труп Аскольда, пришел на своих двоих.

Я не понял. Как — пришёл? Аскольд мёртв, его растерзал оборотень у Волчьего Клыка. Но Ульрих уже развернулся и быстрым шагом направился к северной окраине деревни, я было последовал за ним, но...

— Аэтерн, стой! — крикнула мать.

Я обернулся, сжал её ледяные пальцы.

— Я быстро. Там Ульрих, там другие. Всё будет хорошо.

И побежал за стариком. У частокола, в неровном свете факелов, уже собралась небольшая группа. Криг, сжимающий охотничье копьё своего отца, выглядел бледным, но решительным. Рядом стояли двое караванщиков, оставленных Гором охранять обоз, крепкие мужики с короткими мечами. И охотница Фирх, высокая, жилистая женщина из рода рысей, с луком за спиной и двумя длинными ножами на поясе. Она была единственной женщиной-охотником в Вечнозимье и в отряд Ольгерда не пошла только потому, что подвернула ногу за день до этого. Сейчас она стояла, чуть припадая на левую, но держалась твёрдо.

И за частоколом, в темноте, что-то двигалось.

Я подошёл ближе, вгляделся в щель между брёвнами, и меня едва не вывернуло наизнанку.

Там, в освещенный лунным светом, стоял Аскольд, вернее, то, что от него осталось. Половина лица была содрана, обнажая череп, правая рука висела на одних сухожилиях, а в распоротом животе, в чёрном провале, что-то мерзко шевелилось — то ли внутренности, то ли черви, не разобрать. Он стоял, и смотрел на частокол мёртвыми, остекленевшими глазами, в которых, тем не менее, горел какой-то потусторонний, голодный огонёк.

— Мертвяк, — хрипло выдохнул один из караванщиков. — Духи предков, спасите и сохраните… Это ж упырь!

— Он не пройдёт, — тихо, но веско сказала Фирх, доставая лук. — Частокол крепкий, а эти твари силы не имеют, чтобы такие брёвна сломать, вот только это если он один...

Она не договорила. Мертвец за частоколом вдруг разинул пасть — ту самую, что была наполовину оторвана — и издал звук, какой-то булькающий, захлёбывающийся хрип, от которого кровь стыла в жилах.

— Он зовёт, — вдруг сказал Ульрих, и его голос прозвучал на удивление спокойно. — Зовёт того, кто его создал. Оборотня или кого похуже. Если тварь услышит и придёт сюда, пока мужики в горах…

— Что делать? — спросил Криг, и я с удивлением услышал в его голосе не страх, а азарт.

— Упокоить, — коротко ответила Фирх. — Огонь или седое железо. Других способов нет.

— У меня седое железо, — сказал я, вытаскивая кинжал. Лезвие в лунном свете замерцало холодным серебром.

Фирх перевела взгляд на клинок, потом на меня. Её кошачьи зрачки сузились.

— Парень, ты хоть раз мертвяка упокаивал?

— Нет, но я помогал ковать меч из этого железа, и дядя Руди говорил — оно разит нечисть.

— Хорошо, — она кивнула. — Тогда слушай меня внимательно. Упырь туп и медлителен, но если вцепится — не отдерёшь, его надо бить в голову или в сердце, разрубить связь между телом и той дрянью, что им движет. Криг, ты с копьём, будешь держать его на расстоянии, если попрёт, опрокинь его. Мы с Ульрихом попытаемся пригвоздить его к земле стрелами, а ты, — она посмотрела на меня, — добьёшь кинжалом, понял?

Мы вышли за частокол через малые ворота, которые обычно использовали для выгона скота. Ульрих предусмотрительно захватил с собой моток верёвки и теперь накинул петлю на створку, чтобы можно было быстро захлопнуть её, если что-то пойдёт не так.

Мертвец стоял шагах в тридцати, у кромки леса. Увидев нас, он издал новый булькающий хрип и, шатаясь, двинулся навстречу. Ноги его, обутые в разорванные сапоги, волочились по снегу, оставляя кровавый след.

Фирх натянула тетиву и выпустила стрелу, та с мягким свистом ушла в темноту и вонзилась мертвяку в плечо, но он даже не покачнулся.

— В голову, — сквозь зубы процедила она и выпустила вторую стрелу.

На этот раз наконечник вошёл точно в глазницу. Голова Аскольда дёрнулась, но тело продолжало идти.

Ульрих выстрелил следом. Его стрела попала в колено, и мертвец, запнувшись, рухнул на четвереньки. Но тут же, с неожиданной прытью, начал подниматься.

— Да что ж ты будешь делать! — выругался один из караванщиков, высоко поднимая факел.

— Криг, держи! — крикнула Фирх.

Криг рванул вперёд, выставив копьё. Мертвец, уже вскочивший на ноги, налетел грудью на остриё. Наконечник вошёл в тело с мерзким чавкающим звуком, но тварь, казалось, не заметила этого. Она рванулась вперёд, насаживаясь на древко всё глубже, и протянула к Кригу уцелевшую руку с почерневшими, скрюченными пальцами.

— Аэтерн, сейчас! — рявкнул Ульрих.

Ноги сами понесли меня вперёд, в обход, чтобы зайти мертвяку со спины. В голове билась только одна мысль: «В голову или в сердце. В голову или в сердце». Вложив в удар всю свою злость и страх, я вонзил кинжал в основание черепа Аскольда.

Седое железо вспыхнуло ослепительным белым светом. Мертвец издал истошный, леденящий душу вой — на этот раз полный боли и ужаса, и начал рассыпаться. Через несколько мгновений на снегу осталась лишь горстка серого праха, в которой тускло блестел мой кинжал.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на это. Пар от моего дыхания смешивался с поднимающимся от праха дымком.

Криг опустил копьё и выдохнул:

— Ну ни хрена ж себе…

Фирх подошла, хромая, наклонилась и подняла мой кинжал. Лезвие было чистым, ни следа крови или грязи, только всё ещё исходило от него едва заметное тепло.

— Держи, парень, — она протянула его мне рукоятью вперёд. — Ты справился.

Ульрих, кряхтя, подошёл к праху, потыкал его носком сапога.

— Вот и славно, — сказал он, и в его голосе мне почудилась странная, горькая усмешка. — Аскольд всегда говорил, что хочет умереть в бою. Похоже, судьба дала ему такую возможность. Дважды.

Он поднял голову и посмотрел в сторону гор, туда, где за тёмными пиками прятался Волчий Клык.

— Но если мертвяк пришёл сюда, значит, та тварь, что его породила, ещё жива. И она где-то рядом. Охотники могли её и не найти.

Мы вернулись за частокол. Ворота заложили брусом, выставили двойной дозор. Фирх, несмотря на хромоту, осталась на стене с луком. Караванщики, мрачные и молчаливые, пошли проверять обоз. Криг, всё ещё бледный, но уже улыбающийся, хлопнул меня по плечу.

— А ты, оказывается, не только хвост умеешь подпаливать, — сказал он.