АЭРИОН

Глава 1

Видимо, сама Мера решила мне напомнить, что сегодня идеальный день, чтобы я проснулась поджаренная солнцем, нагревающим моё окно. Свет пробивался сквозь щели штор и грел мою подушку пламенными полосами. Шум из коридора намекал, что дом уже просыпался, хотя мне отчаянно хотелось притвориться, что ещё нет.

Восемнадцать.

Я медленно выдохнула и перевернулась на бок, натянув одеяло до подбородка. Восемнадцать лет определённо звучали лучше, чем ощущались. В моём представлении взрослые люди точно знали, чего хотят от жизни, не боялись будущего и уж тем более не лежали утром в день собственного рождения, надеясь, что, если достаточно долго не вставать с кровати, время тоже решит никуда не двигаться. Закрыла глаза, и лучше бы этого не делала. В памяти сразу всплыло лицо матери, её улыбка, когда шесть лет назад она держала в руках письмо из храма. Оно выглядело так ясно, словно лежало передо мной: кремовый конверт, тёмная печать с изображением женщины с завязанными глазами.

Мера.

Дверь моей комнаты распахнулась.

— Тэя, ты ещё в постели?

Айла вошла в комнату, не дожидаясь ответа, и буквально побежала к окну. Я успела только отвернуться, прежде чем она распахнула шторы, впуская в комнату столько света, что мне на ум пришли только проклятия.

— Ты могла хотя бы предупредить.

— Ага. Трижды звала тебя, пока стояла за дверью, — вздохнула она.

— Ну, могла бы постучать ещё минут через десять.

— О, ну конечно! Тогда ты бы сказала, что я разбудила тебя слишком поздно.

Я убрала руку от лица и посмотрела на сестру. Она выглядела слишком бодрой для человека, который недавно встал с постели. Рыжие волосы были собраны кое-как, несколько прядей выбились у висков, а на щеке белело небольшое пятно муки.

Айла заметила мой взгляд и тут же провела ладонью по лицу.

— Что?!

— Я даже ничего не сказала.

— Но собиралась.

— Разумеется. У тебя мука на щеке.

— Мама с утра завербовала меня помогать с пирогом для тебя. И прежде чем ты начнёшь обвинять меня в ужаснейшем преступлении против собственной сестры, честно признаюсь, что съела только один кусок, — она положила руку на сердце.

— Один?

— Ну, не очень маленький, — призналась она.

У меня не получилось удержаться от улыбки. Айла была старше на три года, но вела себя так, будто было наоборот. Она подошла и протянула мне маленький свёрток, перевязанный лентой.

— С днём рождения и всё такое.

Мой взгляд метнулся сначала на браслет, затем на сестру. Айла закатила глаза, но уголки её губ дрогнули.

— Просто, блин, открой.

Лента поддалась легко, и тонкая бумага зашелестела у меня под пальцами. На ладонь мне выпал браслет.

Я замерла.

Он был прекрасен: серебряный, изящный. Возле застёжки висела подвеска в форме дракона, свернувшегося кольцом. Крошечные металлические чешуйки были вырезаны настолько тщательно, что на мгновение мне показалось, будто они настоящие, просто уменьшенные, хотя драконов так близко я раньше не видела.

— Айла... Он... он невероятен, — я даже на мгновение приоткрыла рот. — Где ты его нашла?

— На рынке. У мастера Гринса, который скупает украшения. Он сказал, что этот единственный и повторить его никто не сможет.

— Он же, должно быть, очень дорогой?

Она тут же отвела глаза.

— Айла, блин!

— Не начинай.

— Ты явно потратила кучу денег.

— Немного! Просто часть из тех, что откладывала на новые ткани.

Я молча смотрела на неё. Она вздохнула и сдалась.

— Хорошо. Большую часть. Но это неважно, — она улыбнулась. — Считай это моим вложением в твоё счастливое восемнадцатилетие.

— Боги, как же я тебя обожаю.

Каждый раз, когда над городом появлялся один из драконов, я забывала обо всём. Мне невероятно нравилось смотреть, как их огромные крылья рассекают воздух, как солнце мерцающе скользит по чешуе, как всадники держатся на спине ужасающе прекрасного зверя, будто они никогда не существовали друг без друга. Я никогда не говорила Айле, что иногда представляла себя там. На спине дракона, за горами, в Школе Парящих. Она и так знала.

— Мама сказала, чтобы ты спустилась, когда проснёшься, — произнесла Айла, направляясь к двери. — И если ты сейчас скажешь, что хочешь ещё полежать, напомню тебе, что она испекла твой любимый яблочный пирог.

Я отбросила одеяло.

— Почему ты сразу не сказала?

Айла рассмеялась.

— Потому что хотела проверить, что для тебя важнее: подарок от сестры или пирог.

— Ты и так знаешь ответ.

— К сожалению, знаю.

Она вышла, а я ещё некоторое время сидела на кровати, рассматривая браслет. И почему-то именно в этот момент мне снова вспомнилось, как всё началось. Мне было двенадцать. В пяти объединённых королевствах двенадцатилетие считалось возрастом первого выбора. Хотя слово «выбор» было немного несправедливым: выбирать предстояло не тебе.

В течение пары недель дети вместе с родителями ездили по храмам. Мы приносили подношения богам и богиням, склоняли головы перед их статуями, оставляли на алтарях всё, что могли позволить себе наши семьи. Я считаю, что мы задабривали странных жрецов, которые смотрели на нас своим пронзительным взглядом.

В богатых домах родители могли позволить себе дарить храмам дорогие ткани, украшения и редкие благовония. Моя же мать считала, что подношение должно быть искренним, поэтому заставила меня целое утро собирать цветы для одного из храмов, пока я не начала ненавидеть каждый цветок в нашем саду.

Мы побывали в семи.

Некоторые были огромными — с высокими колоннами, золотыми статуями и потолками, которые терялись где-то под сводами. Другие прятались среди городских улиц и выглядели почти скромно. У каждого были свои служители, свои обычаи и свои правила. Каждый бог мог выбрать тебя. И если это случалось, на следующее утро семья получала письмо. Иногда приходило одно, иногда несколько. А некоторым не приходило ничего.

Мою старшую сестру не выбрали. Той осенью, когда Айле исполнилось двенадцать, она обошла все храмы с матерью. Вернулась домой уставшая, молчаливая, но на следующий день писем не было. Сестра не была расстроена. Мать тогда сказала: «Значит, такова её судьба. Не всем быть избранными».

Честно говоря, Айла никогда и не хотела быть избранной. Ей было всё равно на богов и богинь. Она любила шить. С детства, когда они оставались дома одни, она втайне сидела за маминой швейной машиной и часто за это получала выволочку. Но обычно она просто наблюдала за матерью в швейной лавке. Она с таким восторгом всегда смотрела, как та работает с тканью, показывала и свои первые неудачные, и вполне сносные попытки. И когда ей не пришло ни одного письма из храма, она просто выдохнула и сообщила всем, что будет лучшей швеёй в Тирвене. Очень уж громкие слова, но в этом вся Айла.

Через несколько лет, когда мне исполнилось двенадцать, она настояла на посещении всех храмов. Всех до единого. Мама хотела, чтобы меня заметили. Чтобы я получила письмо. И ей это удалось.

Утром после последнего дня посещения храмов, когда я спустилась на кухню, она стояла у окна с письмом в руках. Кремовый конверт, тёмная печать с изображением женщины с повязкой на глазах. Мама посмотрела на меня, и её лицо озарилось такой улыбкой, какой мне прежде не удалось видеть.

— Тэя, смотри.

Она протянула мне письмо, но пальцы не отпускали его сразу, словно ей было трудно заставить себя передать мне то, что она держала в руках.

— Мера выбрала тебя.

Богиня судьбы. Из всех храмов. Из всех богов и богинь.

Мера.

— Ты понимаешь, какая это честь?

Я не понимала. Но, судя по её лицу, должна была.

В тот же день об этом узнал весь наш город, но вполне могло бы и всё королевство, так как к вечеру мама уже успела разболтать эту новость всем подряд. Для нашей семьи это было не просто признание — это изменило наше положение.

Люди стали смотреть на нас иначе. К отцу начали обращаться с большим уважением. Мама получила возможность брать заказы у семей, к которым раньше даже не пыталась обращаться. Наша фамилия стала чаще звучать в разговорах. Я видела, как сильно это её радовало, и старалась улыбаться маме каждый раз, когда она говорила об этом.

Но спустя несколько дней я впервые спросила отца о Школе Парящих. Он долго молчал. Потом сказал, что туда меня больше не возьмут. Помню, как в тот момент стояла у окна и смотрела на горы. С того дня я перестала говорить о Школе Парящих. Но никогда не переставала смотреть на драконов и читать о них книги, которые умудрялся притаскивать мне мой лучший друг Мэтт. Его родители владели книжной лавкой, и он пошёл по их стопам.

Наконец-то я решила смахнуть воспоминания и встала с постели. Надела лёгкое платье с вышитыми на нём звёздами, которые вышивались моим пальцами с огромной сложностью прошлой зимой. Поправив волосы, я взглянула на себя в зеркало. Сегодня день моего рождения, и мама наверняка ждала, что мне придёт в голову хотя бы причесаться как следует.

Зеркало снова меня не удивило: я увидела в нём то же, что видела и вчера. Себя. Непослушные волосы русыми волнами падали мне на спину, почти достигая лопаток, вечно путались и норовили закрыть глаза, стоило лишь наклонить голову. Поэтому каждые пару недель — безжалостно срезала их кинжалом. Я привыкла к себе. Нос был самым обычным, не маленьким и не большим, и мама часто повторяла, что в юности не очень-то любила свой такой же. Глаза — серо-голубые, уходящие в тёмный оттенок, когда злилась, как утверждала Айла. Ну, зеркало показывало то, что я и так знала.

Удостоив зеркало ещё минутой своего присутствия, я вышла из комнаты и, чуть не споткнувшись о половицу, всё-таки добралась по лестнице на первый этаж. Любимый запах маминого пирога ударил в нос, смешиваясь с ароматом трав, которые она сушила под потолком.

Айла сидела за столом и буравила пирог таким взглядом, будто он был единственным смыслом её существования. Мама стояла у окна и вытирала руки о фартук. Увидев меня, она одарила меня одной из улыбок, которая наблюдалась только по праздникам.

— С днём рождения, Тэя!

— Спасибо, мам.

Я плюхнулась на место напротив Айлы, как и всегда. То, что с него можно было видеть окно, в котором мне удавалось постоянно высматриватьа горы, явно давало ему баллов.

— Ешь, пока не остыл, — сказала мама, двигая ко мне тарелку с пирогом.

Айле не нужно было повторять дважды, и она уже тянулась за вторым куском, но наткнулась на мамин взгляд и, как нашкодивший ребёнок, отдёрнула руку.

Ох, он просто таял во рту. Яблоки были мягкими, с кислинкой, а хрустящее тесто таяло на языке.

— Это безумно вкусно, — сказала я, не потрудившись дождаться, когда пережую кусок.

Отец сидел в кресле, читая новостное письмо.

— Восемнадцать? — он поднял голову и посмотрел на меня поверх обложки.

— Ага, — ответила я, снова откусывая пирог.

Он кивнул, а мама поднялась из-за стола и вышла в коридор. Скрипнула дверь в их с отцом комнату; затем она вернулась с большим свёртком в руках, перевязанным тонкой шёлковой лентой, и положила его на стол передо мной.

— Мы с отцом решили подарить тебе это, — сообщила мама.

Лента поддалась легко, и я обомлела.

Платье.

Белое. Длинное. Из нежного, струящегося шёлка. Серебряная вышивка покрывала его ворот, а края рукавов и подол складывались в тонкий узор, который напоминал переплетённые ветви. Оно было невероятным.

— Я хотела, чтобы оно было достойным храма Меры. Через две недели ты войдёшь туда как жрица, чтобы принять своё предназначение.

— Мам, оно очень красивое.

На самом деле красивым было не только платье. Красивым было всё, что мама представляла для моего будущего. Тихий храм. Белые одежды. Служение Мере. Почётное место среди жриц. Семья, которая могла бы мной гордиться.

В её представлении моя жизнь уже давно сложилась в идеальную картину.

— Ты будешь прекрасной жрицей, — с нескрываемым восторгом сообщила мама.

— Посмотрим.

Именно сейчас мне очень хотелось увидеть дракона. Хотя бы одного. Но небо было пустым. И всё же в этот день я впервые позволила себе подумать о том, о чём не думала шесть лет. О том, что через две недели войду в храм Меры и, возможно, уже никогда не выйду оттуда прежней.

В день своего восемнадцатилетия я получила в подарок браслет, красивое платье и напоминание о том, что через две недели моя жизнь больше не будет принадлежать мне. Последнее, конечно, никто не произносил вслух. Мама назвала это честью, Айла — ужасной несправедливостью. А я пока не решила, кто из них прав.

Глава 2

Уже восемь дней пролетело с моего восемнадцатилетия. Пару месяцев назад я даже не задумывалась о том, как быстро они сменяют друг друга. Теперь же каждый из них был на вес золота, потому что скоро мне придётся оставить всё, что люблю.

Взгляд скользнул к шкафу, где висело платье. Оно появилось там неделю назад, но я всё ещё не привыкла к тому, что красивая вещь вызывает во мне тяжесть. Шёлк ловил утренний свет, серебряная вышивка на рукавах и вороте издали походила на иней. Мама сшила его с такой любовью, что я не могла ненавидеть платье. Я ненавидела то, что оно означало.

Через шесть дней я его надену и войду в храм Меры. Через шесть дней меня больше не будет здесь. Мне нужен был воздух. Или человек, который не смотрел бы на меня как на счастливицу. Мне нужна была Айла.

Разбудить сестру было нетрудно. Вообще она могла проснуться от шороха или пения птиц за окном, но если речь шла о раннем утре, то превращалась в нечто, что отказывалось существовать.

— Айла, — я постучала.

Из-за двери послышалось недовольное рычание и едва не улыбнулась.

— Мне нужно от тебя кое-что.

Сестра стояла в ночной рубашке, рыжие волосы растрепались во все стороны, глаза щурились от света.

— Напомню, что мне ещё слишком рано идти в лавку, — в её голосе уже просыпалась язвительность.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что забрала.

Я отошла в сторону, показывая открытую дверь своей комнаты. На кровати лежали аккуратные стопки: тёплые кофты, которые я связала сама, лёгкие льняные платья, воротники с вышивкой, за которую меня когда-то хвалила мама. Мне всё это больше не нужно. В храме всё это будет пылиться на полках.

Айла вошла молча. Подошла к кровати, окинула ошарашенным взглядом мою шерстяную кофту.

— Ты вязала её всю прошлую зиму, — она подняла глаза. — Отдаёшь мне?

Я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал легко, и села на край кровати.

— Нет смысла оставлять вещи в моём шкафу — в храме они не понадобятся.

— Ненавижу, что все называют это честью, — сказала Айла.

Я сглотнула. Она сказала то, что мне не удалось произнести вслух. Я не была неблагодарной. Просто хотелось, чтобы моя жизнь принадлежала мне.

— Никто не спрашивает, хочешь ли ты этого. Жрецы сами нас выбирают, — пробормотала я.

— Заберу всё и сохраню для тебя.

— Айла…

— Если ты думаешь, что я позволю тебе уйти в храм и сделать вид, будто ничего не произошло, ты плохо меня знаешь.

Это была моя Айла. Упрямая, шумная, невыносимая. И самая родная.

— Забегу к тебе вечером, — сказала она, и я кивнула. — Тэя, не позволяй никому заставить тебя забыть, кто ты.

— Не забуду, что я твоя сестра.

Айла вышла, а я замерла посреди комнаты, посмотрев на кровать и почти опустевший шкаф.

Некоторые предметы больше не будут частью жизни не потому, что они не нужны, а потому, что ими больше не позволят пользоваться.

День прошёл быстро. Я помогала маме на кухне, хотя она несколько раз говорила, что мне не нужно ничего делать. Отец рассказывал о городских делах. Никто не говорил о храме. Но когда солнце начало заходить за горы, я вышла из дома. Дорога к холму проходила мимо старых садов. Вечером здесь было особенно красиво. Золотой свет пробивался сквозь ветви яблонь, листья отливали янтарём, воздух пах спелыми фруктами и тёплой землёй. Я сорвала яблоко. Оно было гладким, с румянцем на боку. На вкус — кислое, но с лёгкой сладостью. Почему-то именно этот вкус напомнил мне детство. Когда всё казалось проще. Когда самым большим разочарованием был запрет гулять дольше. Когда будущее ещё не выбирал кто-то другой.

Холм показался, когда солнце уже почти коснулось горизонта. Это было моё место. Наше место. Мы нашли его случайно, когда нам было по тринадцать лет и мы убежали слишком далеко от города. Родители тогда отчитали нас за то, что мы пропали на весь день. Но мы возвращались сюда снова и снова. Отсюда было видно всё: город, леса, горы и небо. Особенно небо.

Мэтт уже сидел на траве у края холма. Его каштановые волосы трепал ветер, а взгляд был устремлён на горы. В оранжевом свете заходящего солнца его лицо казалось почти медным. Рубашка была расстёгнута на две пуговицы, как и всегда.

— Ты опоздала, — сказал он, услышав, как я наступила на ветку, которая с хрустом разломилась под моим ботинком.

— В итоге всё же пришла.

На его лице появилась улыбка — кривая, мальчишеская.

— Ты ужасный человек, — сказал он с усмешкой, и его глаза блеснули в закатном свете.

— Мне уже говорили.

— Айла?

Я села на траву рядом с камнем.

— Она самая.

Мэтт тихо рассмеялся. Несколько секунд мы смотрели на закат. С ним всегда было легко молчать. С большинством людей тишина означала, что нужно что-то сказать. С Мэттом — что можно просто быть.

— Мой брат тоже в храме, — вздохнул он и посмотрел под ноги.

— Ты это к чему? — я повернулась.

Мэтт сорвал травинку и начал крутить её между пальцами.

— Ну Джон же уже три года служит в храме Меры.

— И? — я нахмурилась.

— Чтобы ты знала: если будет тяжело и тебе понадобится какая-то помощь, он тебе поможет.

Я всмотрелась в его лицо. Он сжал челюсти, как отвёл взгляд в сторону.

— Ты, конечно, слишком упрямая, чтобы просить, — он улыбнулся. — Но говорю заранее.

Хотелось возразить, но не стала.

— Всегда думал, что увижу тебя там, — он посмотрел на меня и перевёл взгляд на горы, за хребтами которых скрывалась Школа Парящих — Аэрион.

— Где?

— В седле дракона.

— Я тоже так думала.

Мэтт посмотрел на меня. В его глазах было сожаление.

— Эй, не жалей меня.

— Почему нельзя жалеть того, кого выбрала богиня? — он фыркнул.

Эти слова прозвучали неожиданно. Никто никогда не говорил их так. Все говорили: «Тебе повезло», «Великая честь», «Мера увидела в тебе что-то особенное». Но никто не смотрел с сожалением. Я опустила взгляд на яблоко в руке.

— Так говорят все.

— Все иногда ошибаются.

Я рассмеялась.

— Вот, — сказал он. — Уже лучше. Ты хотя бы не выглядишь как призрак в том платье для входа в храм.

— Ещё не надевала его.

— Но смотришь на него так, будто оно тебя оскорбило.

С Мэттом всегда было легко. Он не убеждал, что я должна быть счастлива. Не говорил о везении. Не объяснял, почему должна принять судьбу. Он просто был рядом. И иногда этого было достаточно.

В один момент всё потемнело. Сначала показалось, что среди облаков появилась туча. Но пятно становилось всё больше.

Мэтт повернулся ко мне.

— Что? — с волнением спросила я.

И мы увидели дракона.

Гигантские крылья рассекали воздух с такой мощью, что даже на расстоянии чувствовалась вся его невообразимая сила. Блики от солнца скользили по чешуе, заставляя её мерцать золотом. Дракон двигался с такой грацией, будто небо принадлежало ему. Хотя так и было. Я смотрела, забыв обо всём: о храме, о платье, о письме Меры, о шести днях. На спине дракона сидел парящий. Тёмная одежда развевалась, плащ трепетал за плечами. Он выглядел так спокойно, будто полёт на существе, способном одним взмахом вызвать бурю, был обычным делом.

Внутри болезненно дрогнуло. Не боль и не страх. Тоска. Такая сильная, что сжала горло. Хотелось быть там. Не когда-нибудь. Сейчас.

Дракон сделал круг над городом, а потом скрылся за горами. Исчез так же внезапно, как появился.

— Невероятно, — с восхищением сказал Мэтт. — Если бы я был парящим…

— Мэтт? — удивилась я.

— Серьёзно. Я бы взял тебя с собой.

Сердце сжалось от его слов.

— Ты понимаешь, что ты ужасный планировщик? — сказала я, глядя на друга с подозрением. — Подожди... ты что, решил бросить книжную лавку семьи и… — я осеклась.

Он кивнул.

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

— Если я когда-нибудь сбегу из храма…

Мэтт не задумался ни на секунду.

— Я встречу тебя.

Он не смеялся. Говорил правду. Именно поэтому эти слова напугали меня больше всего. И на секунду показалось, что у меня действительно может быть выбор.

— Мэтт, ты придурок, — я ударила кулаком по его плечу.

— Знаю, — его губы расплылись в улыбке.

— Самый большой идиот из всех, кого знаю.

— Но всё равно твой друг.

— Ага, мне уже пора, — я поднялась, стряхнув с ботинка травинку.

— Может, увидимся завтра? — спросил он тихо.

— Зайду, почитаем в лавке.

Он усмехнулся. Но где-то внутри я знала: через шесть дней всё изменится. И никто из нас не останется прежним. Я развернулась и пошла вниз с холма, но не обернулась. Поэтому не увидела, как Мэтт ещё долго смотрел мне вслед.

Глава 3

По лицу хлестал ледяной ветер, растрёпывая мои и так непослушные волосы и заставляя глаза слезиться. Вздох удался, и в лёгкие наконец-то хлынул такой желанный воздух. Подо мной расстилались горные хребты, зелёные леса и серебристые нити рек. Вид был потрясающим: всё было таким маленьким, таким нереальным.

ТВОЮ МАТЬ, Я НА ДРАКОНЕ!

Мир внизу уменьшался с каждым взмахом крыльев. Я могла разглядеть все пять королевств: Этерию с её белыми скалами и вечными сугробами, солнечный Хейлдир, в котором дожди были редким событием, Ретрайм с его безжалостной погодой, Морсит с его портом, побережьями и уймой рыбаков, и мой дом — Лирвен, с его зелёными фруктовыми садами и ароматными яркими цветами, растущими у каждого дома.

А на меридиане Пяти королевств, в месте, где располагались Драконьи горы, среди них, пряталась Школа Парящих — Аэрион.

Огромные каменные башни врезались в облака, а может, и в сам небесный свод — у меня перехватило дыхание. Я с большим трудом, расплывчато, видела огромное поле, над которым кружили драконы со своими всадниками.

Они защищали нас от Дрегмаров, порождений страшнее кошмара. Кто-то клялся, что видел их зверей с шестью рогами, другие рассказывали о безликих, а кто-то — о длинных руках, волочившихся по земле. Но на самом деле даже старейшие письмена противоречили друг другу. Все знали лишь то, что Дрегмары не знают страха и жалости. Они приходят с наступлением темноты и оставляют после себя выжженную землю и разрушенные поселения. Древние летописи утверждали, что они существовали задолго до появления земель, ставших Пятью королевствами. Их называли проклятием пяти богов и наказанием за грехи первых людей. Но никто не знал правды. Знали лишь, что драконы были единственными существами, способными сражаться с ними на равных, а их всадники — последней преградой между Дрегмарами и миром людей.

Я чувствовала эту древнюю угрозу, которая таилась за горами, за морем, за границами известного мира. Что-то настолько старое, что люди уже перестали помнить, откуда оно пришло и из-за чего. Парящие на окраине Пяти королевств каждое утро поднимались в небо и патрулировали горизонт. Может, драконы и знали, что такое Дрегмары, но не то чтобы была возможность их спросить. Я прижалась щекой к чешуе своего дракона, чувствуя мощный ритм наших сердец. Связь была необъяснима.

А потом он исчез, и я полетела. Вниз. Ветер врезался в кожу, как осколки стекла, рвал одежду, выдирал крик из горла, превращая его в беззвучный хрип. Земля неслась навстречу. Холм, такой родной холм, полянка, на которой мы обычно сидели с Мэттом, росла перед глазами, и я видела каждую травинку, каждый камень, каждую трещину в земле. А потом ударилась о неё.

***

Сердце хотело сбежать из груди, щёки горели. Комната. Кровать. Дом. Сон. Это был всего лишь сон. А потом я вернулась в реальность, и мне захотелось снова зажмуриться и не открывать глаз. Через пару часов надену платье и пойду в храм. Оставлю свою прошлую жизнь и буду улыбаться, будто мне повезло.

Комната была какой-то чужой. Я посмотрела в окно на знакомые улицы и постаралась запомнить их именно такими, какими они выглядели сейчас: дома с каменными крышами, сады, дым над трубами, маленькую площадь вдали.

Пришлось отвернуться от окна и надеть платье, которое висело напоминанием об этом конкретном дне. Серебряная вышивка на нём складывалась в узор из переплетённых ветвей и сверкала, как и браслет. Оно было прекрасным. Мама шила его с такой заботой, будто могла спрятать в каждом стежке свою любовь и тем самым защитить меня от того, что ждало впереди.

Я посмотрела на себя в зеркало: «Ну что ж, Тэя. Ты хотела свободы, а теперь сама идёшь туда, откуда никто не возвращается». Глаза защипало, я быстро отвернулась от зеркала и вышла из комнаты.

Дом был пустым и тихим — даже эхо шагов казалось лишним. Никто не встретил меня на кухне — свежего хлеба не было, мама не стояла у печи. Они не могли быть здесь, потому что знали правила. На самом деле тут всё очевидно: если бы они были дома, я бы вряд ли смогла уйти. На кухонном столе лежала записка, и я узнала почерк Айлы:

«Всегда буду ждать тебя дома. Если передумаешь — беги. Я пойму. Правда. Люблю тебя. Спасибо за вполне приличные кофты, кстати».

Я перечитала её дважды, и губы сами собой дрогнули в улыбке. Конечно, даже сегодня Айла не смогла обойтись без издёвки. Сложив записку, я убрала её в ботинок, чувствуя, как внутри стало немного теплее. Совсем немного, но мне хватило, чтобы заставить себя выйти из дома.

Мэтт уже ждал у калитки, держа под уздцы двух лошадей — свою гнедую и серую для меня. Сегодня на нём не было привычной беспечной улыбки, и выглядел он так, будто всю ночь думал о том, как заставить меня не уезжать, и так и не придумал ни одного удачного способа.

— Ты точно не передумала? — рассматривая меня, спросил он.

— А у меня есть выбор?

Он вздохнул и помог мне забраться в седло, а затем вскочил на свою лошадь. Мы выехали за городские ворота молча, и я не оборачивалась, потому что знала: если увижу свой дом, свою улицу, город, который покидала, то могу не выдержать.

Дорога к храму вела через границу в королевство Хейлдир. Храм Меры находился именно там, потому что, согласно древним летописям, богиня впервые явила себя людям на солнечных землях Хейлдира. Сегодня избранные в жрецы и жрицы новички ехали туда — кто-то в каретах, кто-то верхом, а самые бедные — пешком. Мэтт же выбрал для нас лошадей.

Путь казался длиннее, чем я помнила, хотя мы ехали уже несколько часов. Знакомые пейзажи менялись: зелень Лирвена уступала место более сухой земле, трава становилась жёстче, воздух — теплее, а почва приобретала красноватый оттенок. Когда мы пересекли границу, я обернулась и смотрела на Лирвен до тех пор, пока знакомые очертания не исчезли за поворотом, а потом заставила себя отвернуться.

Хейлдир встретил нас ярким солнцем и сухим ветром. Мы проезжали мимо маленьких деревушек и полей. Иногда нас провожали взглядами, и мы слышали обрывки разговоров: «в храм», «наверное, избранная», «Мера». Я почувствовала, как внутри закипает злость. Будущая жрица, которую избрали. Как красиво сказано о той, кого никто не спросил.

Когда солнце поднялось высоко, мы остановились у небольшого ручья. Лошади пили воду, а мы сидели на пожелтевшей от отсутствия дождей траве. Мэтт сорвал травинку и начал жевать её; поморщившись, сплюнул и посмотрел куда-то вдаль.

— Не помню, когда ты последний раз так долго молчал, — нервно усмехнулась я.

— А что мне говорить? Придумать что-то умное? Сказать, что всё будет хорошо? Я хреново вру, Тэя, ты знаешь.

— Скажи что-то другое.

— И как же мне соврать?

— Ну, например: «О нет, Тэя, ты не должна этого делать».

Он повернулся ко мне, закатил глаза и убрал прилипшую мушку с моих волос.

— Я же прекрасно знаю тебя: тебе это противно. Но, конечно же, мы всё равно сейчас едем туда, потому что у тебя в башке засело: «Я должна, это моя судьба, Мера выбрала меня». А я смотрю на тебя и думаю: какого хрена ты идёшь в место, которое ненавидишь, только потому, что какой-то жрец решил, что ты нужна именно в этом странном храме?

— Мэтт…

— Нет, — он явно разозлился. — Ох, Тэя, ты правда думаешь, что я буду стоять и смотреть, как ты уходишь в эту благородную клетку, и молчать? Не буду. Я уже молчал шесть лет. Я смотрел, как ты с каждой неделей становишься всё тише и исчезаешь, пока от тебя не осталась только оболочка. А теперь ты собираешься просто сдаться?

— Эй, я не сдаюсь, — вскрикнула я, но голос предательски дрогнул.

— Ценю твой ответ, но ты сдаёшься, — он встал, сжимая кулаки, и, клянусь, я видела гнев богов в его глазах. — Ты сдаёшься, потому что боишься. И я не говорю, что у тебя нет причин бояться. Но ты — самая упрямая и невыносимая девушка, которую я знаю. И если ты сейчас не выкинешь что-то безумное, я разочаруюсь в тебе навсегда.

Я смотрела на него, раскрыв рот.

— Ты правда это сказал?

— Да, — он остановился и посмотрел на меня в упор. — Не говорю, что это будет легко и что у нас есть план. Но я говорю, что если ты решишь бежать — я буду рядом. Потому что я не хочу провести остаток жизни, думая о том, что мог что-то сделать, но не сделал.

У меня появился ком в горле.

— Ты придурок.

— Ну началось, — он медленно улыбнулся. — Но я твой придурок. И я говорю тебе: у нас есть время. Мы можем развернуться. Мы можем уехать. К чёрту всё это.

Я встала, подошла к нему и положила руки ему на грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце под ладонями.

— А если они найдут нас? Найдут мою семью?

— Тогда будем бежать дальше, — он накрыл мои руки своими. — Я не обещаю, что будет легко. Но обещаю, что не оставлю тебя. Никогда.

Я посмотрела в его карие глаза, которые смотрели на меня так, будто была самым важным человеком в его жизни, и в этот момент я почти поверила, что у нас есть шанс.

Мы ещё немного отдохнули и забрались на лошадей.

Обогнув несколько песчаных холмов, мы наконец увидели храм Меры. Он стоял на возвышенности, окружённый садом, и это было странно — в таком жарком месте, под этим вечно палящим солнцем, деревья оставались зелёными. Сам храм был белым, холодным, чужим — как выбитый зуб, который кто-то воткнул в небо. В детстве он казался мне почти красивым. Теперь я видела только мрамор, колонны, и всё это кричало мне о чём-то странном. Хотелось свалить куда угодно. И чем ближе мы подъезжали, тем больше я ненавидела это место. И себя — за то, что не могла просто развернуться.

Мы остановились у ступеней, ведущих в этот ад. Я спешилась и передала поводья Мэтту.

— Приехали, — сказал он и вздохнул.

Я кивнула, потому что говорить не могла. Мэтт шагнул ко мне:

— Ты не обязана этого делать. Мы можем развернуться. Сейчас. Прямо здесь. Я отвезу тебя домой. Тэя, давай сбежим, к чёрту всё это.

На последних словах его голос сорвался. Я посмотрела на его руки, сжимавшие поводья так сильно, что побелели костяшки, и покачала головой:

— Если я не войду, они найдут меня. Если сбегу, пострадает моя семья, ты и все, кто мне дорог. Мера не прощает отказа.

Мэтт выругался сквозь зубы, и в его глазах я впервые увидела настоящий страх.

— Мы всё равно увидимся, — сказал он. — Неважно, сколько времени пройдёт.

Я посмотрела на него, шагнула ближе, взяла его лицо в ладони и поцеловала в щёку. Он замер, а я задержалась всего на секунду, улыбнулась и прошептала на прощание:

— Береги себя, Мэтт.

Глава 4

Спасительный оазис.

Именно эта мысль влетела мне в голову, когда я вошла в храм Меры, спасаясь от невыносимой жары Хейлдира. Да, здесь было идеально прохладно.

Потолок был очень высок. Казалось, что строители решили: богине нужен целый небосвод в её доме. Шагнув, я едва удержалась от того, чтобы не распластаться на полу, который был ужасно скользким и напомнил мне нашу с Айлой поездку в Этерию к тётушке Мелиссе. Да уж, попытки дойти или даже доползти до её дома были тем ещё зрелищем.

Я отогнала воспоминание с лёгкой улыбкой.

Света в этом большом зале было много: я заметила малые оконца, фонари на стенах и столы с целой кучей больших белых свечей. Слабый ветерок, веявший от входной двери, донёс до меня аромат храма: сладковатый, но с кислинкой, похожий на запах цитрусов и яблок, которые я так люблю, и чего-то пьянящего, что мне не удалось распознать. За рядом колонн начиналось святилище, а впереди виднелся алтарь, за ним же — что-то, что не получалось рассмотреть. Пришлось идти вперёд. Я совсем не была готова к тому, что здесь окажется так тихо, и, признаюсь, это пугало сильнее, чем всё, что уже успела себе навоображать.

В главном зале собралось человек пятьдесят будущих жриц и жрецов — послушников из приходских семей, все в белом, как того требовал обряд. Многие пялились по сторонам с таким видом, будто случайно зашли не в ту дверь, как и я, ну а другие держались так, словно Мера лично одарила их бессмертием.

Странно, но нас, совершенно чужих друг другу людей, объединяло одно: все мы притащились сюда в одиночку. Всех нас выбрали в двенадцать. Все ждали этот день шесть лет.

Я совершенно не знала, куда себя деть. В ботинке колола записка Айлы, и мне, пусть и на немного, но стало уютно на душе.

— Первый раз в храме? — слева прозвучал мужской голос.

Я обернулась и увидела парня в белой тунике. Он был выше меня и почёсывал свои и без того взлохмаченные кудрявые чёрные волосы с таким скучающим видом, что мне пришла мысль, «а не уговорить ли и его сбежать», но решила не бредить пред незнакомцем.

— Ага, первый и, надеюсь, единственный, — вырвалось у меня прежде, чем я успела включить голову и подумать, стоило ли вообще говорить такое вслух.

— Ха, насчёт «единственного» поспорил бы. Я Дэрин, кстати.

— Тэя,

— Ну, Тэя, рад тебя видеть в этих священных стенах, или, в нашем случае, мраморных стенах без выхода.

— Ты, как я вижу, оптимист? — съязвила я.

— Точно нет, — усмехнулся он. — Да и с чего бы мне радоваться? Жрецы выбрали меня шесть лет назад, и я ждал этот день как приговора. И вот стою тут в белом, среди таких же потерянных, как мы с тобой.

— И много нас таких? — спросила я.

— Избранных? Или тех, кто не хочет здесь быть?

— Ну... всех.

Дэрин засмеялся.

И не успела я открыть рот, как между нами влезла невысокая светловолосая девушка. Она буквально дрожала от предвкушения и с восхищением смотрела на алтарь и на нас.

— Я так счастлива тут быть, — выдохнула она, обращаясь непонятно к кому. — Столько этого ждала. Меня зовут Лия.

Дэрин посмотрел на меня поверх её головы с выражением лица, на котором буквально было написано: «Она из этих».

— Я Дэрин. А это Тэя, — он кивнул в мою сторону.

— Волнуетесь? — она куснула губу. — Я жутко волнуюсь. Мама говорит, это нормально, все волнуются перед первым обрядом, но меня прям колотит всю. Это же Мера! Сама Мера!

Она схватила меня за руку.

— Волнуюсь, — согласилась я. — Тоже.

Лия засияла так, будто я сообщила ей что-то невероятно важное.

Гонг ударил, и гул голосов оборвался почти мгновенно.

На выступе стоял высокий худой жрец: седые длинные волосы, бело-золотая туника, серебряная полоса под правым глазом, которая из-за глубоких морщин и обвисших щек медленно стремилась сбежать с его лица. Я вздрогнула, когда его голос разнёсся эхом.

— Дети пяти королевств. Сегодня вы здесь не по своей воле, но по воле высших сил. Боги и богини ткут нити ваших судеб с самого рождения. Мера видит эти нити яснее всех, её выбор — не случайность и не ошибка.

Жрец продолжил:

— Фавир — бог войны. Нисса — богиня урожая.

У нас в Лирвене её чтят больше всех, потому что от неё зависят наши сады.

— Тейра — морская богиня. Сольд — бог солнца и огня. И Мера, что плетёт нити судьбы каждого и иногда, крайне редко, сплетает чью-то нить со своей.

Ага, пять богов. И почти одна судьба для всех, кого призвали в их храмы.

— Быть выбранными — значит оставить прежнюю жизнь и служить богу, который вас выбрал!

Да уж, красиво сказано.

Речь закончилась, и начался обряд. Старшие жрицы выстроили нас в три шеренги. Я готовилась увидеть чашу с дымом, так как прочла кучу книг у Мэтта в лавке, чтобы примерно представлять, как это должно выглядеть. Но вместо этого нас подвели к обычной каменной колонне, вокруг которой была обмотана нить. Серебристая, тонкая, как осенняя паутина. Она как змея обвивала камень раз сто и уходила куда-то в его основание.

— Протяни руку, — сказала одна из жриц, когда дошла моя очередь.

Выражение на лице у неё было такое, будто она произносит эту фразу с самого рождения. Я протянула руку. Она обернула нить вокруг моего запястья, рядом с браслетом, — и нить вдруг засветилась. Тепло, тускло, как будто кто-то щёлкнул выключателем где-то внутри камня.

Ладно, это было неожиданно.

— Мера видит твою нить, — пробормотала жрица и протянула мне не очень привлекательную глиняную чашу кремового цвета с бурой жидкостью.

Я приготовилась к какой-нибудь горькой дряни, но на удивление жидкость оказалась... сладкой. Приторно, до жути сладкой, будто эту жижу перепутали с вкусным десертом.

Нить на запястье неожиданно затянула руку. Не больно, но так резко, как леска на крючке. Я испугалась, вздрогнула и попыталась снять её, но жрица держала мою руку крепко.

— Не дёргайся, — прошептала она. — Осталось совсем немного.

Нить замерцала, яркий свет пробежал вверх по колонне, и где-то в голове раздался тихий звон. Противный — будто лопнула струна. Наконец-то всё погасло, и жрица размотала нить с моей руки так безразлично, будто сворачивала пряжу в клубок.

Вот и всё, и что это значит? Это метка? Что за бред.

Обряд продолжался ещё долгое время. Вокруг я видела лишь чаши, слышала, как кто-то называл друг другу свои имена. Старший жрец касался лба каждого новенького жреца пальцем с серебряной жидкостью по очереди, в том числе и меня. Я пыталась, но никак не получалось сосредоточиться на происходящем, в итоге всё запомнилось какими-то кусками, а ощущалось очень нереальным. Голоса были как из пещеры, а свет — слишком сияюще-ярким.

Голова безумно кружилась, а запястье, там, где ранее его обвивала нить, неприятно покалывало. Захотелось списать это непонятное состояние на усталость и дорогу.

Дэрин подхватил мой взгляд и подошёл.

— Ты в порядке? — спросил он, смотря, как я пытаюсь сфокусировать на нём взгляд.

Я кивнула.

— Ну, Тэя, тогда увидимся на ужине, — сказал он с такой тёплой и яркой улыбкой, что мне показалось, что мы с ним дружим последние лет сто, а не просто знакомы пару часов.

Служительницы отвели нас в жилое крыло — длинный коридор с одинаковыми дверями. В комнате были узкая кровать, окно, маленький стол и шкаф. И всё. Никаких излишеств.

Я села на край кровати, так как голова всё ещё кружилась, и попыталась присмотреться к саду за окном — он был прекрасен в вечернем свете, но зелень казалась какой-то жутко яркой.

И тут меня накрыла мысль, от которой вокруг похолодело сильнее, чем от чего угодно за весь этот день.

Здесь... неплохо.

Стоп.

Я замерла. Что за хрень? Это точно была не моя мысль.

Закрыв глаза, пришлось попытаться ухватиться хоть за что-то настоящее. Вспомнить лицо Айлы или маму у швейной машинки, моего... Мэтта. Но не получалось: всё расплывалось, и оставалась только пустота и чувство, что кто-то держал воспоминания под замком и не давал мне к ним пробиться.

«Это просто усталость», — сказала я себе. Ну или соврала, если быть точной.

Моё тело буквально рухнуло на кровать. Я не разделась, не поела, а просто хотела провалиться в небытие.