Аджимушкай: армия мертвых

Пролог

«Кто всхлипывает тут?

Слеза мужская

Здесь может прозвучать

кощунством. Встать!

Страна велит нам почести

воздать

Великим мертвецам

Аджи-Мушкая.»

(Илья Сельвинский)

* * *

К восьмому мая 1942-го года наступающие немецкие части разгромили войска Крымского фронта. Сражение за Керченский полуостров было проиграно. Попытка остановить наступление вермахта на линии Ак-Монайских позиций не удалась. И командование начало эвакуацию оставшихся сил с полуострова. Но, она осложнялась тем, что враг стремительно вышел к рубежу мыс Тархан — поселок Катерлез — порт Керчь. Потому основные заградительные бои развернулись в районе поселка Аджимушкай. Войскам, закрепившимся на этом рубеже, дали приказ удерживать позиции во что бы то ни стало до особого распоряжения.

Командовал обороной начальник отдела боевой подготовки штаба Крымского фронта полковник Павел Максимович Ягунов, волевой командир с боевым опытом, который участвовал еще в гражданской, воевал против Деникина, против белоказаков и басмачей. 14-го мая он принял командование 1-м запасным полком и двумя отдельными батальонами резерва Крымского фронта. Для усиления придали несколько сотен курсантов из Ярославского авиационного училища и Воронежского училища радиоспециалистов, которые оказались на фронте ранее. Под командование Ягунова также отошли остатки 276-го стрелкового полка НКВД и 95-го погранотряда, а еще и 65-й железнодорожно-восстановительный батальон. Присоединялись и красноармейцы из разных отступающих частей. К концу дня 14-го мая Ягунов имел в своем распоряжении приблизительно четыре тысячи человек. 1-я и 2-я роты запасного полка оказались сформированными из командного состава.

По мере отступления бойцы к Аджимушкаю все подходили и подходили. К тому же, местные жители, которых никто не эвакуировал, потянулись к каменоломням в надежде спастись там от наступающих оккупантов. Таким образом, численность личного состава, находящегося под командованием полковника Ягунова выросла до тринадцати тысяч человек. Сразу стало понятно, что такое количество народа на степном клочке земли, прилегающем к катакомбам каменоломен, прокормить будет трудно.

Каменоломни для добычи ракушечника появились на этом месте в очень далекие времена. Начали добычу камня в этих краях еще древние греки. Позже вокруг возникло и поселение. Недалеко была даже усыпальница царя Митридата, знаменитый Царский курган. Название «Аджи-Мушкай» дали татары. На их языке оно означало «старый камень». В 19-м веке добычу ракушечника и известняка в каменоломнях вели в промышленных масштабах, камень добывали подземным способом. Постепенно появлялись многокилометровые подземные ходы под поселком, связывающие между собой разные штольни. Так и возник сложный лабиринт Аджимушкая, представляющий из себя систему подземелий общей площадью сто семьдесят гектаров и глубиной до тридцати метров. Местные жители хорошо знали свои катакомбы, потому и поспешили туда, чтобы спрятаться от надвигающейся опасности.

Они уже скрывались там в первое немецкое наступление и даже оборонялись совместно с отступавшими красноармейцами, когда в конце первого военного года остатки 51-й армии отошли к Керчи и к 16 ноября эвакуировались на Кубань через Керченский пролив. В тот раз пришлось отсиживаться в катакомбах не так долго, потому что успешная Керченско-Феодосийская десантная операция позволила изгнать немцев к началу января. Теперь же части вермахта снова стремительно наступали, и людям из соседних поселков вновь приходилось прятаться в те же каменоломни.

Глава 1

* * *

Полковник Ягунов хорошо представлял себе причины разгрома Крымского фронта. Командование действовало нерешительно, а организована оборона Ак-Монайского перешейка оказалась очень плохо. Вернее, к обороне почти и не готовились. Хотя у фронта и имелись целых три армии, но настоящую эшелонированную оборону никто организовать так и не потрудился. Основные силы почему-то расположили скученно и одним единственным эшелоном. А резерв оказался совершенно недостаточным.

Разгадка такого странного построения войск была очень простой. Вся группировка РККА в районе перешейка располагалась для нанесения удара с правого фланга, с выступа на севере, где до этого удалось подвинуть румынскую дивизию. Позиции артиллеристов расположили тоже для этой задачи предстоящего наступления, почему-то не подумав, что враг может в любой момент нанести контрудар. Имелись хорошие шансы упредить противника, но время для атаки командиры тоже упустили.

В марте приехал армейский комиссар первого ранга Лев Мехлис, фанатичный большевик, который сразу начал буйствовать, сняв начштаба Толбухина и заменив его своим знакомым генералом по фамилии Вечный. Тут же начались и бесконечные препирательства с командующим фронтом генералом Козловым. Мехлис, фактически, как представитель Ставки, подмял под себя всех остальных фронтовых руководителей, продавливая свое собственное мнение. А большим специалистом в военном деле Мехлис не был. Зато лез во все нюансы, ломая военные планы, разработанные штабом фронта. Слабовольный Козлов никак не мог этому воспрепятствовать.

Естественно, вся эта нездоровая суета в руководстве отразилась на боеготовности фронта. Запланированное наступление несколько раз переносилось. А приказа готовить оборонительные позиции тоже не было. Мехлис считал, что подготовка к обороне снизит наступательный дух бойцов. Потому нервозность от руководства передавалась и командирам рангом пониже, что вызывало в войсках постоянную суету, бессмысленную и непродуктивную.

Положение усугублялось тем, что с февраля по апрель предпринимались три попытки наступать, но каждая из них заканчивалась провалом. Немцы крепко держались на узком рубеже от Яйлы до побережья Сиваша, создав там эшелонированную оборону с достаточным количеством артиллерии. И численное преимущество атакующих ничего не давало, в бессмысленных атаках только зря потеряли больше тридцати тысяч бойцов. Потом пошли дожди и началась распутица. Стало не до наступлений. Но и оборону по-прежнему должным образом не укрепляли. С середины апреля ждали непонятно чего. Вот и дождались.

А Манштейн, конечно, был хитер. Обозначив ложный удар на северный выступ, он двинул основные силы южнее, нанеся главный удар в стык 51-й и 44-й армий. Опять же, казалось бы, то, что немцы пойдут вдоль дорог, лежало на поверхности. Но, генерал-лейтенант Козлов, командовавший фронтом, и тут никаких мер не принял. Зато он очень боялся представителя Ставки Мехлиса, который на месте продолжал давать «ценные указания» готовиться не к обороне, а к наступлению. Оборонцев он, видите ли, ненавидел.

Из-за того, что не выстроили даже систему запасных командных пунктов, при вражеском прорыве управление войсками сразу посыпалось. И отступление быстро приобрело хаотический характер. Под ударами немцев части Крымского фронта стремительно откатывались на восток, а отступающие войска просто спасались бегством. Для купирования прорыва противника с опозданием задействовали весь имеющийся резерв, 72-ю кавалерийскую дивизию и ремонтный батальон 44-й армии, но, этих сил оказалось недостаточно, и изменить что-либо уже не удавалось. К концу первого же дня наступления части вермахта при поддержке румын прорвали фронт 44-й армии и вклинились в глубину советской обороны на восемь километров.

К вечеру девятого мая немцы продвинулись на три десятка километров, а самой 44-й армии уже не существовало, как боевой силы. Остатки ее дивизий беспорядочно бежали на восток, бросая вооружение и технику, напоминая худшие моменты отступления РККА сорок первого года. Не лучшее положение сложилось с двумя другими армиями, 47-й и 51-й. Они беспорядочно отступали под огнем противника по берегу Азовского моря, оставляя за собой кучи трупов собственных бойцов, брошенные танки и автотранспорт. Во время немецкого наступления под бомбежкой погиб и командарм пятьдесят первой армии, генерал-лейтенант Львов.

Все происходящее походило на настоящий ад. Немецкие пушки стреляли, казалось, отовсюду, а в воздухе постоянно висели сотни самолетов с черными крестами, беспрерывно бомбардируя отступающих. Собственная авиация проиграла противостояние в воздухе над полуостровом и не торопилась на помощь. Уже десятого мая стало понятно, что фронт восстановить не удастся. Немцы, почувствовав слабину, только усиливали натиск, устроенная ими мясорубка лишь набирала обороты. Десятки тысяч бойцов погибли, а сотни танков и тысячи орудий оказались потеряны.

Отступление с позиций на перешейке, отделяющем Керченский полуостров от остального Крыма, происходило стремительно. В какой-то момент возникла паника на отдельных участках фронта, управление войсками было утрачено, и под ударами немцев части Крымского фронта быстро превращались в неуправляемые толпы бегущих людей. Первыми бежали от немцев штабы и политотделы. Эвакуацию для этих важных командиров все-таки кое-как организовали в самую первую очередь из подручных плавсредств, находящихся в порту Керчи.

Но, немцы ворвались в город, что называется, на плечах бегущих советских бойцов, и быстро захватили порт. Основная часть отступающих войск оказалась прижата восточнее города к Керченскому проливу, откуда Черноморский флот все же производил их эвакуацию. Но, защитникам Аджимушкая эвакуация, как видно, совсем не полагалась. Их просто бросили «до особого распоряжения», которое никто потом так и не дал. К утру пятнадцатого мая все части, которые прикрывали отход основных сил для эвакуации на Таманский берег, оказались в кольце окружения в районе Аджимушкая. Ягунин провел совещание командиров, на котором и приняли решение уходить в каменоломни.

Полковник знал, что под поселком имелось два комплекса подземных выработок, которые не сообщались между собой. В Большие каменоломни спустились десять тысяч военных и три тысячи гражданских. А в Малых должны были укрываться бойцы частей, которые все еще продолжали пробиваться к поселку. Аджимушкай для последнего рубежа сопротивления выбрали не случайно. В каменоломнях находились склады и архив штаба фронта. Из припасов в подземных хранилищах имелись тонны сахара. Было и электричество. Вместо аварийных генераторов использовались два трактора. Вот только оружия в катакомбах не оказалось. Организация обороны сильно осложнялась нехваткой тяжелого вооружения. Последние позиции на поверхности еще держались возле Царского кургана, когда основной личный состав отряда Ягунина начал перемещение в катакомбы. Остатки 44-й армии к этому моменту уже были окончательно разбиты противником.

* * *

Рядовой Петр Тороев отступал вместе со всеми бойцами своей роты. Его детство прошло в Сибири. Он умел охотиться в тайге с ранних лет и потому хорошо стрелял, в отличие от большинства красноармейцев. Он бил из своей «трехлинейки» с точностью снайпера. Хотя никаким ворошиловским стрелком никогда не числился, не был ни в пионерах, ни в комсомольцах. И даже не ходил в школу. Рос он в далеком захолустье в таежной деревеньке, где зимой снега наваливало выше окон, а летом по дороге телеги проезжали только в самые сухие недели. Добирались местные больше по реке на утлых лодчонках.

Когда война началась, то призыв не сразу дошел в такую глушь. Но, потом посланцы военных комиссаров все-таки нашли пути и туда, чтобы забрать пацанов в армию. Потому что страна истекала кровью, и многие призывники, попавшие в рабоче-крестьянскую Красную армию раньше, уже остались лежать мертвыми среди кровавых полей необъятной страны. Советский Союз и держался против наступающих немецких полчищ только разменивая свои территории и кровь собственных граждан на время, необходимое для перезапуска эвакуированных оборонных предприятий.

Та рота, в которую попал Тороев, была одной из тех, что перекидывали на отбитый десантом плацдарм зимой по льду своим ходом. Пополнения в январе приходили пешком в район Керчи через замерзшее Азовское море. Роту кинули в первый бой двадцать седьмого февраля. Сразу пошли в наступление. В этот день выяснилось, что многие бойцы совсем не умели ни стрелять, ни кидать гранаты, ни правильно вести себя на поле боя. Хотя, вроде бы, всех их в учебной части обучили одинаково. Потому сразу и погибла половина их роты под вражеским огнем. Но, Тороев храбро держался и умел выживать. Гул самолетов, взрывы бомб и снарядов, и пулеметные очереди не пугали этого парня. Он вовремя перебегал с места на место короткими перебежками, а, когда надо, прижимался к земле и, лежа на ней, спокойно стрелял во врагов. Пули его летели точно и почти всегда находили цели.

Впрочем, никто его за это не награждал, не повышал и не переводил в снайперы. Разнарядки на таких, как он не было. Следовало продвигать по службе сначала партийных, потом комсомольцев, затем беспартийных рабочих, потом крестьян. Всех остальных замечали уже потом. А подвиги тех, кто считался неблагонадежным элементом, старались не замечать вовсе, или замалчивать, как можно дольше. Конечно, Тороеву повезло, что сыном врага народа, кулака, священника или аристократа он, все же, не был. Но, в документах он числился, как сын деревенского шамана. А шаман для советской власти элемент, разумеется, чужеродный.

Правда, относились к шаманам немного получше, чем к обычным священнослужителям, все же, традиционные верования малых народов шаман представлял. А многие малые народы к войне были все еще неграмотные и неотесанные, да и проживали в глуши, что с них взять? Хотя и эти под репрессии попадали. На Алтае и на Дальнем Востоке с ними не церемонились. А вот в глухой сибирской тайге все обошлось для его деда только лишением права вступления в колхоз. Впрочем, в таком праве дед и не нуждался. Жил он на окраине деревеньки, возле самой тайги. Охотился и ходил на старинное капище, дорогу к которому знал только он. Ни с кем дед особо и не общался. Никого не трогал. Ну, и его все сторонились. Побаивались. Шаман все же. Только тогда, когда кто-нибудь заболевал, вспоминали о том, что шаман есть поблизости. Приносили дары, и на коленях просили, чтобы сжалился и помог исцелить близкого человека.

Отец Тороева в гражданскую за красных сражался, ранения получил. От ран и умер через пару лет. И это деревенские помнили. Наверное, еще потому деда и не особенно трогали власти. Отца Петр и не помнил, слишком мал был, когда родителя не стало. Только имя на память осталось, которое отец ему дал. Мама тоже недолго протянула. Так что вырастил мальчика дедушка, суровый таежный шаман. Он же и научил его многим премудростям. А к тому моменту, когда забрали Петю в армию, стал он уже и сам шаманом не хуже деда. Прошел посвящение и обвенчался с тотемным духом Великой Медведицы, матери всей огромной тайги.

Попав в армию, Тороев никому не говорил о том, что является не просто охотником из далекой таежной глубинки, а самым настоящим шаманом. А ими становились не просто так. Дед научил Петю Тороева общаться с духами предков. И уже сами духи избрали его представлять их в мире живых. Потому что духи тоже нуждались в проводнике, чтобы влиять на проявленный мир, на мир живых людей. И теперь Тороеву предстояло или принять предназначенный путь или умереть. Он уже прошел шаманскую ломку. И теперь он мог говорить с духами напрямую, видеть их и делать то, что духи просили. Взамен ему давался дар целителя и прорицателя.

Тороев чувствовал силу земли и мог смотреть сквозь годы. Время для него становилось равным пространству, где есть близь, даль и линия горизонта, чтобы заглянуть за которую нужно подняться над землей как можно выше. Когда он слышал разговоры бойцов о том, что победить немцев трудно и еще неизвестно, удастся ли победить их, Тороев говорил просто: «обязательно победим, я это знаю». Но, когда недоверчивые бойцы начинали домогаться ответа откуда он это знает, Тороев просто стоял на своем. Мол, знает и точка. Дед строго настрого запретил внуку говорить кому-нибудь в армии, что он шаман.

* * *

Глава 2

* * *

После разгрома Крымского фронта Мехлис делал вид, что ищет смерти, настолько выглядел хмурым и понурым. Сам он был в грязной одежде, небритый и отказался от охраны, а на лбу у него красовалась большая царапина. В таком отчаянном виде он вечером четырнадцатого мая переправился на Таманский берег и послал Сталину телеграмму: «Бои идут на окраинах Керчи, с севера город обходится противником. Напрягаем последние усилия, чтобы задержать противника. Части стихийно отходят. Эвакуация техники и людей будет незначительной. Мы опозорили страну и должны быть прокляты».

Как всегда, Мехлис старался свалить ответственность за допущенные безобразия на других. Бросался на людей. С пистолетом накинулся на командира Керченской военно-морской базы контр-адмирала Фролова и чуть не пристрелил его. Только вмешательство Буденного и наркома флота Кузнецова, которые срочно прилетели из Москвы, спасло Фролову жизнь. Вместе с Буденным Мехлис возвратился на керченский берег на быстроходном катере. Они прибыли туда, где в районе крепости Еникале расположился штаб 51-й армии, которая единственная из армий Крымского фронта еще сохраняла какие-то остатки боеспособности.

Буденный и Кузнецов прилетели в связи с решением Ставки о создании в Керчи укрепленного оборонительного района по типу Севастополя. Как базу для обороны планировалось использовать крепость Ак-Бурун. Но, из-за того, что ситуация быстро ухудшилась, это решение отменили, хотя крепость еще какое-то время держалась, оттягивая на себя силы немцев. Фронт развалился, войска бежали, и ни Буденный, ни Кузнецов изменить положение уже не могли. Но они, хотя бы, сумели помочь организовать переправу оставшихся войск, задействовав силы Черноморского флота, а также пытались прикрыть эвакуацию контратаками. Под вражеским огнем в кратчайшие сроки предстояло эвакуировать с полуострова тысячи людей.

После распоряжения Ставки об эвакуации, командующий Черноморским военно-морским флотом вице-адмирал Октябрьский прислал в Керченский пролив корабли, транспортные суда, катера и даже рыболовецкие баркасы из портов Туапсе и Новороссийска, а также все плавсредства, имевшиеся на Азовском море. Всего удалось собрать полторы сотни судов различной вместимости. При этом, эвакуировать тяжелую технику можно было только из главного порта Керчи, где имелись краны достаточной грузоподъемности. Но, порт быстро захватили немцы, а потому эвакуация осуществлялась с пристаней Керченской военно-морской базы и завода имени Войкова. Также эвакуационные суда отходили от Капканов, от Еникале и из Жуковки.

Эвакуацию начали четырнадцатого мая. Первыми на корабли грузили раненых, секретную документацию, реактивные минометы и тяжелую артиллерию. Войска отходили к пристаням беспорядочно, а многие командиры среднего звена об организации переправы просто не знали. С целью избежать паники, командование решило личному составу ничего не сообщать об эвакуации, а наоборот, настраивать бойцов на продолжительную оборону. Таким образом, большинство узнавало о возможности переправиться только в последний момент, что порождало панику и боязнь не успеть на суда. Потому толпы бойцов и побежали к переправам, бросая вооружение.

* * *

Командование любой ценой пыталось защитить эвакуацию, бросая в бой всех, кто еще не поддался панике, сохраняя способность сражаться. И, конечно, полковник Ягунов тоже оказался в Аджимушкае не по своей воле. Ему приказ организовать там оборону дал лично представитель Ставки маршал Семен Михайлович Буденный, который ставил полковнику и его первому запасному полку боевую задачу любой ценой задержать немецкое наступление в сторону переправы, расположенной в районе старой турецкой крепости Еникале, откуда на Таманский берег эвакуировались войска разбитого фронта.

Буденный приказал Ягунову держаться в районе каменоломен, собирая на рубеже Аджимушкая все отступающие разрозненные военные части. Правда, маршал обещал потом прислать боеприпасы и усиление. Возможно, он полагал, что командование вскоре сумеет собрать новую десантную ударную группировку, чтобы отбить назад Керченский полуостров, и этот новый десант придет на выручку войскам, защищающим Аджимушкай.

Утром 15-го мая к Аджимушкаю с северо-запада вышла группа из трех немецких танков, поддерживаемых двумя ротами пехотинцев. Но, эту атаку удалось отбить силами оставшейся артиллерии 1-го полка и личным составом 65-го отдельного железнодорожно-ремонтного батальона, который начальство послало в распоряжение полковника Ягунова для усиления обороны. Этот батальон, обычно, занимался ремонтом путей на железной дороге, а не боевыми действиями. Но, приказ есть приказ. И комбату капитану Залакину пришлось вести своих специалистов-ремонтников на врага, притом, что многие из них даже никогда не обучались стрелять, да и оружие имелось далеко не у каждого. Потому многие железнодорожники шли против танков с обыкновенными ломами. Считалось, что если изловчиться и воткнуть лом в гусеницу вражеской боевой машины, то танк остановится. В попытках подобраться к вражеским панцерам для исполнения подобного трюка, полегло в тот день немало бойцов.

Со своей стороны, против немецкой танковой атаки Ягунов бросил наиболее боеспособное подразделение, полтысячи пограничников 95-го погранотряда, имеющих гранаты и противотанковые ружья. Вместе с батальоном железнодорожников они противостояли немцам в районе поселка весь день. В оборону вливались и другие подразделения. Подошла и заняла позиции на переднем крае и отступающая рота, в которой воевал рядовой Петр Тороев.

* * *

Под ясным майским небом шел бой. В воздухе по-прежнему господствовали самолеты с черными крестами, а краснозвездных «соколов» нигде видно не было. Рвались бомбы. Стреляли орудия. Пулеметы прошивали пространство очередями. Снова показались вражеские танки. Немцы напирали. Многие бойцы паниковали, кричали, что вражеские танки везде, и вскоре всех передавят. Руководил обороной на передовой военный комиссар полка политрук Манукулов, он носился по переднему краю, как угорелый, встречал отступающие части и орал, чтобы бегущие бойцы останавливались и окапывались на позициях, грозя им всем своим пистолетом.

Несмотря на всю эту страшную кутерьму, творящуюся вокруг, когда каждую минуту кто-нибудь рядом получал пулю или осколок, время от времени постреливая по противнику и перебежками пробираясь вслед своей отходящей роте к окопам, оборудованным недалеко от каменоломен, молодой шаман Петр Тороев прислушивался к происходящему особым слухом и смотрел особым взглядом. Все указывало на то, что их рота отступала к мощному месту силы. К древней Великой Могиле. А Великие Могилы в обычных местах никогда не устраивали. Древние умели выбирать места особые.

Там, где виднелся большой рукотворный холм-курган и вокруг него, рябь пространства-времени колыхалась так, словно бы будущее самого этого места еще не сложилось. Тороев своим особым чутьем прорицателя уже понял, что идут они все прямиком в могилу. Но, видел он и другое. В этой точке что-то можно было бы и поменять, изменить течение событий.

Тороев знал, что в подобных местах силы есть возможность сделать много чего. Например, вызвать дух Великой Медведицы или даже поднять мертвых. Вот только силы у него были не те, чтобы уметь достаточно мощно влиять на проявленный мир. Для этого нужен был шаман гораздо более могучий. Хотя дух великого предка, шамана Тарунгая, шептал Петру, подсказывая, что нужно попросить помощь у того, кто придет. У самого сильного шамана их рода. Но, имени его Тороев пока не знал. Имелась лишь подсказка, что это будет потомок его самого. Только не понимал пока Тороев, как можно просить о помощи у своего потомка, если он еще даже не родился?

А бой вокруг Аджимушкая все продолжался. Помогала отбивать атаки группа бойцов артдивизиона 1-го полка, которой командовал старший лейтенант Миронов. Сводный артиллерийский дивизион представлял собой разнородные орудия, собранные в район Царского кургана из различных отступающих частей, которые просто побросали тяжелые пушки, торопясь к месту эвакуации. Были среди пушек дивизиона и учебные орудия, наспех приведенные в боеготовое состояние. Имелась даже одна «Катюша». Вот только обещанных боеприпасов от Еникале так и не подвезли. Тем не менее, позиции оборудовать бойцы Миронова успели, а также проложили телефонную линию и установили связь с командным пунктом.

В следующую атаку немцы кинули уже восемь танков при поддержке пехоты, вооруженной автоматами. К этому моменту бойцы передней оборонительной линии сумели окопаться и вели плотный огонь из винтовок. А сзади, со стороны Царского кургана, по вражеским танкам била артиллерия. От разрывов снарядов земля вставала на дыбы перед вражескими панцерами. Но, они упорно продвигались вперед, огнем своих пушек пытаясь подавить полковую артиллерию. Тогда с позиций дивизиона послышался оглушительный вой реактивных снарядов «Катюши». Страшный звук мгновенно прижал наступающую немецкую пехоту к земле. Да и советских новобранцев заставлял немедленно залечь. Потому что они еще не слышали этот смертельный воющий звук. Не был исключением и Петр Тороев. Такой звук его тоже немало испугал. Вместе с другими бойцами своей роты он упал на дно окопа и на какое-то время выпал из реальности. Время для него как-бы замедлилось. И он понял, что может управлять его ходом, растягивать или сжимать, если надо. Вот только он еще не знал, что следует делать с таким умением.

Залп реактивных снарядов достиг цели. Танковая атака противника была отбита. Несколько панцеров горели, посылая высоко в небо чадящие дымные столбы, а остальные танки отползали назад. Немцы не смогли в этот раз дойти до позиций обороняющихся советских бойцов. Оставшаяся пара сотен метров пока оказалась непреодолимой для передовых порядков вермахта.

Когда немцы отступили, на какое-то время наступила относительная тишина. Создалась пауза, немцы не наступали и почти не стреляли. Политрук Манукулов приказал продолжать окапываться. А саперы начали делать перед позициями минные заграждения. Прибывали и пополнения. Пока происходило сражение с наступающими немцами, к каменоломням подходили различные группы отступающих. Поскольку каменоломни располагались на пути к переправе, отходящие части спешили укрыться в них из-за того, что к самой переправе прорваться уже было весьма затруднительно, потому что все пространство за Аджимушкаем немцы уже взяли под огневой контроль, накрывая огнем из пушек все, что там двигалось.

* * *

Каменоломни почему-то словно бы притягивали людей к себе. Все старались укрыться в их глубинах от бомб и снарядов. Многие бойцы просто желали отдохнуть от непрерывного бегства от противника в подземном убежище, казавшимся им вполне надежным. Люди чувствовали, что на этом месте им помогут заново организоваться после паники и непрерывного отступления всех последних дней. Были среди отступающих самые разные части, даже морские пехотинцы из 83-й бригады, ранее участвовавшей в десанте.

К концу дня со стороны переправы прорвалась колонна снабжения, к каменоломням подъехали несколько машин с боеприпасами и продовольствием. Помощник командира первого полка старший лейтенант Белов под вражеским огнем сумел организовать доставку самого необходимого. Когда танковые атаки результатов не дали, немцы начали вести беспокоящий минометный обстрел советских позиций возле каменоломен. От разлетающихся осколков появилось много раненых. После наступления темноты их отправили с обозом в сторону переправы. Тяжело ранен оказался даже майор Голядкин, заместитель полковника Ягунова и командир первого полка. Его тоже уложили в телегу, а командиром полка Ягунов назначил комбата Поважного.

Полк был запасным, потому в нем находилось довольно много бойцов, фактически не годных к строевой службе. Например, имелся целый батальон выздоравливающих, которые едва вернулись из госпиталей. Имелась и целая рота девушек-связисток. И Ягунов принял решение отправить такой личный состав, мало полезный в обороне, на переправу для эвакуации. Под покровом темноты политрук Огнев начал выводить их из каменоломен. Путь в сторону Еникале еще был свободен, но в ночи взлетали осветительные ракеты и били трассерами очередей немецкие пулеметы. Раненых, выздоравливающих и девушек политруку удалось благополучно вывести к переправе. Им очень повезло. Несмотря на давку на пристанях, той же ночью плавсредства Черноморского флота перевезли их на Таманский берег.

Окруженные части, оказавшиеся под командованием полковника Ягунова, не готовились заранее к длительной обороне каменоломен. Потому снабжения им выделили совсем немного, да и никакого вооружения на такой случай запасти не предусмотрели. Оборона Аджимушкая сложилась, скорее, стихийно, под влиянием обстоятельств бегства от противника целого фронта. К шестнадцатому мая все те, кто в каменоломнях укрылся, оказались в тяжелом положении полного окружения не только огневого, но и физического, когда немцы просочились уже повсюду вокруг поселка. Но, полковник Ягунов неукоснительно следовал приказу Ставки Верховного Главнокомандования: «Попавшим в окружение врага частям и подразделениям сражаться до последней возможности».

* * *

Сам Эдик не был никаким колдуном. Но, от деда, который шаманил где-то за Уралом, ему достались настоящие колдовские предметы. То было большое кольцо, похожее на серебряное и испещренное какими-то непонятными узорами, похожими на руны, столь мелкими, что рассмотреть их можно было лишь в сильную лупу. А еще амулет из кости, похожий на свисток, подвешенный на обыкновенном шнурке. А деду эти вещи досталась от его деда. А тому тоже от деда. И так из поколения в поколение передавали шаманы друг другу странные и ни на что не похожие артефакты. Дед, когда еще был жив, рассказывал, что с помощью этих двух штуковин можно проходить сквозь стены и поднимать мертвых. Только для этого нужно иметь достаточно большую астральную силу. А ни у самого деда, ни даже у его деда такой силы не было. Потому что шаман, обладающий такой силой в их роду появлялся на свет один раз в тысячу лет. И никто не знал, когда же родится очередной мощный колдун. Потому и передавались по мужской линии волшебные предметы. В ожидании чуда.

Эдик, конечно, в семейную легенду не верил, и себя к колдунам никак не относил. Да и дед его на колдуна совсем внешне не походил, хоть и происходил из рода сибирских шаманов. Но, фамилия была, вроде бы, русская, Тороев, а звали Петром. Если только глаза у него были слегка раскосыми, как у представителей коренных народов Севера. Сам-то дед попал на войну в 42-м, а потом всю жизнь, до самой пенсии, проработал обыкновенным рабочим. Рассказывал, что после того, как побывал в немецком плену, на работу его долго никуда не брали. А еще дед часто бывал в Керчи, на месте боев его части. Хотел он показать внуку Аджимушкайские каменоломни, где сражался и о которых рассказывал разные ужасы, да не довелось. Умер дед, когда Эдику только семь лет исполнилось. И надо же так было случиться, что семья их переехала в пятнадцатом году в эту самую Керчь, потому что отец был мостостроителем, и его предприятие строило большой мост через Керченский пролив.

Тут-то и начались странности. Дед стал постоянно сниться Эдику. Да не просто снился, а уговаривал в этих снах его стать шаманом. Эдику только исполнилось пятнадцать, как дед в снах начал его обучать искусству общения с духами.

* * *

Глава 3

* * *

По распоряжению маршала Буденного, Черноморский флот выделил суда для эвакуации войск с Керченского полуострова. Но, комфлота Филипп Сергеевич Октябрьский тут же пожаловался Сталину, что средства в распоряжении черноморцев имеются скудные и совершенно недостаточные для проведения масштабной эвакуации армий Крымского фронта, а потому он убеждал Верховного Главнокомандующего, чтобы эту неосуществимую, с его точки зрения, эвакуацию и вовсе запретить. И только вмешательство наркома Военно-морского флота Николая Герасимовича Кузнецова помогло, все-таки, организовать переправу для отступающих войск.

Нашлись баржи, сейнеры, баркасы, катера, и даже свободные тральщики. Но, основные силы Черноморского флота, разумеется, были брошены на помощь осажденному Севастополю, а потому для обороны Керчи ресурсов смогли выделить, действительно, совсем мало. Огневая поддержка со стороны кораблей получилась недостаточной. Лидер «Ташкент», да канонерские лодки, которые стреляли по немцам ночами, потому что опасались вражеской авиации, сильно помочь в обороне Керчи не смогли. Да и эти стрельбы велись по площадям, а не по конкретным целям.

* * *

В ночи с 15-го на 16-е мая бои продолжались. На позициях роты, в которой служил рядовой Петр Тороев, было неспокойно. Почти никто не спал, паузу в боевых действиях бойцы использовали для тщательного укрепления обороны, окапываясь. Еще днем Тороеву, как и другим, раздали саперные лопаты. К ночи они уже вырыли настоящие окопы полного профиля и даже место под блиндаж. Только блиндажное перекрытие пока не успели сделать.

Командир их роты старший лейтенант Олег Дубов раздал бойцам бутылки с зажигательной смесью. Тороеву достались две штуки. Дали в роту и несколько противотанковых ружей. В ночи все еще с запада шли отступающие бойцы, которые издали заявляли о себе криками, чтобы в них не стреляли свои. Но, многие из них, таким образом, привлекали и внимание немецких пулеметчиков, а потому гибли под вражескими очередями, так и не добравшись до советских окопов. Те, кому все же посчастливилось добраться, сразу вливались в коллектив, увеличивая личный состав подразделения. И через несколько часов рота уже начала напоминать целый сводный батальон. Только большая часть приходящих бойцов не имела оружия. Для самообороны им выдавали лопаты или те же бутылки с горючей смесью.

Немцы появились ближе к рассвету с северо-запада. То была танковая колонна. Под прикрытием брони следом за танками шли автоматчики. Артиллеристы переднего края дали пару залпов из сорокапяток. Один танк подбили, но большего сделать не успели, потому что немецкие танкисты оказались опытными и стреляли по вспышкам орудийных выстрелов довольно точно. Подавив орудия, танки ускорили ход и прорвались к окопам. Тут на минном заграждении подорвался еще один панцер. Но, оставшиеся танки начали утюжить окопы, давя бойцов гусеницами и пытаясь стрелять из пулеметов вдоль траншей.

Тогда и пошли в ход бутылки с зажигательной смесью. Тороев изловчился, проскочил по траншее под брюхом вражеской машины и удачно кинул одну из бутылок в немецкий танк сзади. Бутыль разбилась, и танк вспыхнул. Из горящего танка повыпрыгивали танкисты. Но, Тороев не растерялся. Он разбил еще одну бутылку об голову ближайшего выпрыгнувшего немца. И тот вспыхнул, весь объятый пламенем, закружившись на месте с ужасным воплем. В руках у второго танкиста был автомат. И Тороев видел, как дуло оружия наводится на него.

В тот момент Тороев впервые смог повлиять на время, удерживая его потоком собственного сознания. Внезапно немец сильно замедлился. Ему не хватило совсем чуть-чуть, чтобы довернуть автомат и убить Тороева, а Тороев хладнокровно вскинул свою трехлинейку и застрелил вражеского танкиста. Потом он уложил рядом третьего и четвертого. Тороев отпустил время, но силы оставили его, и от накатившей слабости он упал на дно окопа. Тут отовсюду послышались радостные крики. Немцы отступали, потеряв семь танков.

* * *

Полковник Ягунов в ту ночь подремал не больше часа. На нем висело руководство всей обороной Аджимушкая. В начале ночи, когда удалось отправить к переправе роту девушек-связисток и раненых, с ними ушли из каменоломен и последние штабные работники из штаба Крымского фронта вместе с ответственными сотрудниками НКВД. С этого момента войсковая группа, оставшаяся под командованием полковника, стала официально подчиняться командованию 51-й армии и именоваться в документах «сводным отрядом Ягунова».

Людей в отряде оказалось много, но полковника волновало то, что у его личного состава не имелось достаточно оружия, даже стрелкового. К тому же, сразу возникли трудности и со снабжением не только боеприпасами, а и продовольствием. То, что удалось перебросить в ночи от Еникале, составляло лишь небольшую часть потребностей. Ведь личный состав разрозненных подразделений, собранных в сводный отряд, количественно приближался к дивизии, в то время, как снабжение выделили только для полка. И не было известно, прорвется ли к ним на следующую ночь новая колонна с едой и боеприпасами.

А окрестности каменоломен продолжали наполняться людьми, превращаясь в целое военное поселение. Местные жители знали, что в этом месте еще до прихода немцев находились военные части и склады. Потому и гражданские спешили к каменоломням, чтобы спрятаться там под защитой военных, тем более, что глубина подземелий спасала от бомбежек и обстрелов. Потому гражданские массово лезли внутрь каменоломен, не спрашивая разрешения ни у кого. Дело было в том, что не все входы в эти подземелья охранялись. И некоторые местные жители знали потайные лазейки.

Были и военные, которые решили в каменоломнях спрятаться от войны. И Ягунову лично приходилось уговаривать таких военнослужащих выйти на передовую. Но, далеко не каждый хотел подчиняться. Люди оцепенели от страха и плохо соображали. Даже под страхом наказания они не собирались покидать убежище, казавшееся им безопасным. Тогда полковнику приходилось пускать в дело заградительный отряд, который организовал политрук Манукулов совместно с пограничниками.

* * *

По соседству с отрядом Ягунова действовали сводные силы полковника Куропатенко, собранные из остатков 44-й армии. Они обороняли поселок Колонка и завод имени Войкова, пытаясь переходить в контратаки. В ночь на 16-е мая им удалось рассеять пехоту противника и захватить два танка. Но, танкистов, которые могли бы использовать немецкие машины не нашлось, поэтому трофейные танки пришлось взорвать. На заводе Войкова имелся и бронепоезд с номером семьдесят четыре, который своим орудийным и пулеметным огнем уничтожил дюжину танков противника и до батальона пехоты.

Бойцы умело использовали для обороны любые постройки, жилые дома, промышленные цеха, траншеи и пещеры. Немцам приходилось преодолевать сопротивление красноармейцев с большим трудом. Враги несли значительные потери, но упорно ползли вперед. Озлобленные гитлеровцы выгоняли из домов и подвалов пригородов Керчи местных жителей, укрывавшихся там, и расстреливали их, объявляя, что борются с партизанами. Так за пару дней они перестреляли из пулеметов больше полутра тысяч мирных людей. Раненых добивали прикладами. А немецкие самолеты носились над переправами группами по два-три десятка машин и почти безнаказанно бомбили плавсредства и причалы.

Для организации переправ люди работали сутками. Использовалось все, что было способно плавать. Переправлялись не только на судах, а и на самодельных плотах, на надувных колесных камерах, даже набивали плащ-палатки соломой, держались за них в воде и так плыли. Самые отчаянные пускались вплавь совсем без ничего, лишь бы добраться до безопасного берега. Но, это далеко не всем удавалось. Некоторых уносило течением в открытое море. Причем, таких пловцов набирались целые толпы. И их безнаказанно расстреливали немецкие летчики из пулеметов.

* * *

Вечером 15-го мая военно-морская база Керчи, расположенная в крепости Ак-Бурун, все еще держалась. Хотя противник нажимал все сильнее. Оборона перед крепостью сыпалась. Связь с частями терялась. Положение складывалось очень тяжелое. Немецкие самолеты постоянно бомбили и обстреливали отступающих, а также устраивали налеты на артиллерийские позиции и переправы. В бой пошли последние резервы. Силами последних уцелевших танков попытались контратаковать при поддержке морских пехотинцев. Во встречном бою потеряли тринадцать танков, но уничтожили восемь, несколько орудий, до двух рот немецкой пехоты и до эскадрона румынской кавалерии. Но, немцы штурм крепости продолжали.

Военно-морскую базу защищали морские пехотинцы, которые участвовали в десантной операции на Керченский полуостров. Это были надежные и храбрые бойцы. Но части, обороняющие приморскую крепость, несли большие потери, были измотаны в боях и избиты постоянными бомбежками, а многие орудия пришли в негодность из-за постоянного вражеского обстрела.

Командир КВМБ Фролов не имел в своем распоряжении сил для того, чтобы продержаться в своей крепости достаточно долго. К тому же, этого контр-адмирала назначили и ответственным за организацию переправы через Керченский пролив. Тем не менее, Ак-Бурун оттягивал на себя значительные силы противника, не давая кинуть их против другого очага советской обороны, расположенного в поселке Аджимушкай.

Но, контр-адмирал Фролов организовал оборону своей крепости неплохо, в отличие от армейских частей, моряки не растеряли управление. В то время, когда вокруг метались толпы бегущих красноармейцев, моряки-черноморцы старались сдержать натиск врага, как могли, удерживая свои укрепления.

Крепость Ак-Бурун врагам все еще сильно мешала. Моряки использовали трофейные пушки, захваченные в крепости еще в конце декабря десантом. А хорошо защищенные подземные коммуникации, казематы и углубленные склады создавали условия для длительной обороны. Комиссар базы Мартынов тоже собирал отступающие части. К крепости отошла уцелевшая половина 72-й кавалерийской дивизии.

На закате несколько немецких танков при поддержке целого батальона пехоты пошли в атаку на крепость. Но, сходу подойти к ней врагам не удалось. Защитники отбили атаку, уничтожив три танка противника. А потом организовали свою контратаку, задействовав в ней три броневика, оставшихся в крепости. В ходе этой вылазки удалось подбить еще два вражеских панцера. Но, все ресурсы для контратак оказались израсходованы. Немцы уничтожили последние броневики защитников Ак-Буруна.

Тогда Мартынов, который остался руководить обороной вместо контр-адмирала Фролова, отбывшего в Еникале, принял решение эвакуироваться. Он приказал оставить крепость в ночь на 16-е мая. В три часа ночи Мартынов распорядился взорвать склады с боеприпасами. Осколки тысяч бомб, снарядов и мин разлетелись вокруг на километры. Под прикрытием разгоревшегося пожара Мартынову удалось эвакуировать из крепости больше полутра тысяч человек личного состава. Но, многие отступающие, укрывающиеся в районе крепости, оказались Мартыновым брошены.

* * *

К рассвету 16-го мая положение для РККА на Керченском полуострове сложилось критическое, весь город Керчь и порт уже полностью контролировались противником. Немцы установили свои орудия на господствующей высоте, на горе Митридат. А последний оплот обороны, крепость Ак-Бурун была оставлена. С этого момента отряд Ягунова остался, фактически, один на один с противником.

Обойдя Аджимушкай с севера, сорок вражеских танков при поддержке пехоты устремились в атаку в сторону переправ. Но, в глубине обороны переправы защищали еще и зенитчики. Орудия 638-го зенитного полка достойно встретили панцеры, подбив прямой наводкой дюжину машин, а огонь зенитных пулеметов уничтожил больше роты немецких пехотинцев. Атака захлебнулась. С боем противник отошел, но взял Аджимушкай в полукольцо с севера.

Линию обороны западнее каменоломен тоже удержать не удалось. Телефонная связь не работала, и полковник Ягунов послал донесение в Еникале, в штаб 51-й армии со связистом-курьером. В половину десятого Ягунов докладывал, что немцы с шестнадцатью танками овладели самим поселком Аджимушкай. Контратаки не принесли результата, потому что артиллерийскую батарею, расположенную на Царском кургане, гитлеровцы к тому моменту уже полностью разгромили, создав угрозу полного окружения. Ягунов ждал приказа на эвакуацию, но его не последовало. Связист до штаба в Еникале так и не добрался.

* * *

В ночь на 16-е мая Тороев впервые оказался внутри катакомб Аджимушкая. После танковой атаки выяснилось, что он ранен осколком в голову. Острый осколок мины впился в кость возле виска, но череп не пробил. Так и торчал наружу. Вероятно, был уже на излете. Поначалу, во время боя, Тороев даже не почувствовал ранения. Боль пришла уже позже, когда его на носилках отнесли в самую глубину тоннелей, в госпиталь. Он лежал в темноте у слегка влажной стены, ожидая, когда врачи освободятся, и очередь дойдет до его раны. Тут-то он и увидел впервые своего внука.

Возможно из-за ранения, но его шаманская способность смотреть сквозь время резко усилилась. Он явственно увидел и свою судьбу, и что большинство тех, кто оказался вместе с ним в этих каменоломнях погибнут, и лишь некоторые выживут, но пройдут через весь ужас немецкого плена. А этого Тороев допустить не хотел. Видел он и то, что влияние места силы, на котором был построен курган по соседству, распространяет влияние и на сами каменоломни, а потому и в этом месте имеется возможность изменить ход событий. Дух великого шамана Тарунгая подсказывал ему, что есть возможность создать новую ветвь событий, которая начнет расти из этого места. Только Тороев пока не знал, как это может получиться. «Он поможет. Твой внук», — сказал Тарунгай и показал ему внука, раздвинув завесу времени. В тот момент Тороев потянулся к нему и вошел в его сон.

* * *

Покойный дедушка-шаман в снах не отставал от Эдика. Причем, появлялся он во сне совсем молодым и в военной форме бойца Красной армии. И дедушка разговаривал с ним о многих вещах. Вскоре Эдику уже казалось, что он начал сходить с ума. Он считал, что такой вывод напрашивался сам собой, потому что с ним стали происходить странные вещи. Внезапно он начинал видеть вокруг себя иной мир. Ему казалось, что под ногами не земля, а какое-то болото, хотя шел по асфальту.

Время вокруг него начинало растягиваться, пространство же, словно бы, заполнилось желатином. И окружающие люди застывали в нем, как мухи в янтаре, оставаясь совершенно неподвижными, пока он сам активно перемещался. Не только люди останавливались вокруг него, но и машины. Даже самолеты зависали в небе. Все это напоминало Эдику какую-то странную компьютерную игру, но игрой не было. Потому что, когда это состояние прекращалось, то выяснялось, что он прошел половину города за несколько секунд.

Объяснял себе Эдик все эти явления тем, что духи предков, которых привел сквозь сны дед-шаман, начали обучать Эдика управлять временем и пространством. Они говорили, что он самый сильный колдун в их роду за все время. И потому должен узнать все премудрости колдовского искусства прежде, чем изменить мир. А то, что он должен обязательно изменить мир, с точки зрения духов, сомнению не подлежало. Такая уж на великого шамана возлагалась миссия: стать мироизменителем. И начать изменения следовало не с текущего момента, а с прошлого. С той точки, откуда были возможны максимальные изменения ткани реальности.

* * *

Глава 4

* * *

Боец лежал в темноте. Но, она не была полной. Где-то вдалеке горел электрический свет. Голова у Петра Тороева болела нещадно. Осколок вонзился в кость и сидел в ней крепко, пальцами вытащить его не удавалось. Из-под осколка сочилась кровь, и вата с бинтом, которую наложила ему на рану девушка-санинструктор, уже вся пропиталась кровью. Вокруг большого осколка в лоб над глазами воткнулись и несколько мелких. Эти раны тоже зудели и кровоточили. Кровь, стекая из-под бинта, заливала глаза. А вокруг было холодно и сыро, как в могиле.

Оттуда, где горел свет, доносились крики раненых. Там находилась подземная операционная. Где-то не так далеко работал двигатель. Его вибрация слегка ощущалась сквозь шершавую влажноватую стену, возле которой Тороева положили поверх шинели дожидаться своей очереди на помощь врачей. Он не знал, сколько уже так пролежал. Потому что часть времени провел в забытьи. Духи предков показывали ему собственного внука, вокруг которого переливалась разными цветами мощнейшая аура великого шамана. И Тороев пытался дотянуться до него через время. Но, пока это никак не удавалось.

Пролежал он, наверное, уже больше часа. Руки его и ноги отяжелели и онемели. Малейший поворот головы отзывался пульсирующей болью, к тому же еще голова ужасно кружилась. Рана над виском болела, а руки и ноги ощущались так, словно их набили ватой. Каждое движение давалось с трудом. В горле стоял тяжелый ком, и хотелось пить. Тороев обнаружил, что в подземном помещении вместе с ним находятся и другие раненые бойцы. В темноте их рассмотреть не удавалось, хотя их, похоже, вокруг лежало немало. Большинство выдавало лишь их дыхание. Те, кто задремал, похрапывали, а некоторые постанывали. Но, какие-то раненые и разговаривали друг с другом.

Справа, напротив Тороева, лежал, судя по голосу, довольно молодой раненый, назвавшийся в беседе младшим политруком Степаном Никоновым. Второй, который отвечал ему из угла, сказал, что он командир стрелкового взвода, лейтенант Сергей Воеводин. Никонов рассказал, что он из морской пехоты, что участвовал в десанте, а потом отступал вместе с остатками своей роты и, в конце концов, укрылся с выжившими бойцами в Аджимушкае.

— Вот, значит, как получается. Морская пехота теперь здесь вместе с нами. С одной стороны, вы моряки, а с другой — пехотинцы. Слышал я о вас, что в атаку в черных бушлатах ходите ради устрашения неприятеля, — сказал Воеводин.

— Ну, это не совсем так. Черные бушлаты демаскируют. Они хороши только в ночи. И нам это тоже понятно. Просто в них тепло, а армейские ватники не всегда выдают нам со складов, — объяснил Никонов.

Тороев слушал их разговор, стараясь ловить каждое слово. Он считал кадровых военных очень опытными людьми, настоящими воинами. Хотя уже понял, что тоже разные среди них попадаются. Не всегда честные и порядочные.

— Как ты считаешь, долго мы просидим в этом каменном мешке? — спросил лейтенант.

— Я знаю не больше твоего. Все что слышал, так это то, что мы тут должны были оборону держать, а потом, вроде бы, эвакуировать нас собирались. Но, не знаю, что там у них получится. Перед тем, как ранило меня, немцы крепко наседали со всех сторон. Да и сейчас вон, как лупят, — ответил политрук.

Где-то в отдалении даже сквозь толщу камня-ракушечника слышался грохот разрывов, от которых подрагивали стены, а сверху сыпалась крошка. Наверху, похоже, немцы сбрасывали со своих самолетов очередную партию авиабомб.

— Да все и так понятно. Бросят нас здесь и подохнем все, — сказал еще какой-то боец из противоположного угла. Судя по голосу, говоривший был уже немолод.

— А ты кто такой, чтобы панику разводить? — поинтересовался политрук.

— Я Павелецкий Ефим, местный житель, рабочий ополченец. Работал мастером красильного цеха на заводе. Да раздолбали уже весь наш завод. Да и дом раздолбали. Вот в каменоломни люди и попрятались.

— Так чего ты решил, Ефим, что бросят нас? — спросил лейтенант.

— А что тут непонятного? В прошлый раз бросили всех нас, и мы уже тут в каменоломнях от немцев прятались. Они в поселке расстреляли кучу народа. Да и теперь все то же самое будет. Только в прошлый раз через полтора месяца отбили Керчь обратно. А теперь сколько сидеть тут придется в подземелье, так этого никто не знает, — сказал ополченец.

— Ты прямо какой-то мрачный пророк, — сказал Воеводин.

— А что я сказал не так? Если бы хотели нас вывозить отсюда, то вывезли бы заранее на кораблях. А то спасайся сам, как можешь. Военных вывозят, да и то не всех. Вон, вас никто и не вывез, например. А уж на нас, на гражданских, и вовсе всем наплевать. Начальству все равно, сколько нас немцы тут поубивают, — проговорил Ефим.

— Да ты, дядя, антисоветской пропагандой занимаешься, — сказал политрук Никонов.

— Ничем я не занимаюсь. Ранен я в ноги осколками. Идти не могу, болит все. Сгнием мы тут в каменном мешке, попомните мои слова, — пробормотал ополченец. Потом добавил:

— А объясни мне тогда, дураку, раз ты политрук, какого лешего наша армия постоянно драпает перед немцем?

Никонов не растерялся и выдал:

— Так это стратегия такая оборонительная. Изматывание противника. Заманиваем немцев в стратегическую глубину, чтобы потом разгромить, когда они подальше зайдут. Это также, как Наполеона громили. Заманили в Москву сначала, а потом всеми силами навалились и победили.

— Слово-то больно мудреное, вся эта ваша «штратегия». Прямо какой-то хитрый план получается, — сказал Павелецкий.

— Если по-простому, так заманим врага в мышеловку, а потом прихлопнем, — объяснил политрук.

— Как бы нас тут в этой каменной мышеловке сперва не прихлопнули, — протянул Ефим.

— Ну, что за ополченцы у нас? Одни пораженцы, — пожаловался политрук лейтенанту.

— Да не пораженец я. Просто мне обидно за страну. Гонору вон сколько было перед войной. Мол, разобьем, ежели чего, любого врага на его территории. Ну, и где это все? Только и сдаем немчуре города один за другим. Вот и Крым войска оставляют. Бегут наши красноармейцы. Керчь сдали во второй раз. Тьфу ты! Позорище! Противно просто, — сказал ополченец.

— Ты это, соображай. Брось такие разговоры разговаривать. А то меры принимать придется, — предупредил Степан Никонов.

— Ага. Давай, принимай меры, политрук. У самого, вон, брюхо распорото и половина кишок вывалилась, а все туда же, меры принимать он будет, потому что правда не нравится. Ну, ну, — протянул Павелецкий и сплюнул. Потом добавил:

— Вы бы раньше меры принимали, чтобы людей вывозить из-под немчуры. А то вся моя семья теперь здесь, в мешке этом каменном. Да и все соседи тоже сюда пришли. А больше деваться нам и некуда. Лучше бы сразу людей предупредили, что с противником справиться не получится, что хитрый план, мол, заманить немцев к себе поглубже. Глядишь, и спаслось бы много народа. Уехали бы вовремя на Урал. А так только зазря умрем все.

— Не ворчи, старик, раз отступаем, значит и надо так. Не мы задумываем стратегию, а те, кто нас поумнее. Товарищ Сталин и его маршалы, — вставил свое слово лейтенант.

Но, Павелецкий не унимался:

— Так, что же получается? Если наши все время отходят, значит они слабее, а немцы — сильнее. Иначе зачем свою землю сдавать вражинам? Ведь они все уничтожают, что мы поколениями строили. И людей убивают, да в Германию молодежь нашу угоняют. Вот вы не знаете, а вот я тут уже под немцами посидел, все видел сам, да и товарищи многое пересказывали.

— Вот и набрался ты под немцами разной дури. Я бы тебя за такие разговорчики панические пристрелил, пораженец, твою мать. Жаль, что пистолет мой забрали, когда сюда несли, — пробурчал Никонов.

Их беседу прервал приход доктора и санитаров. В руках у них были электрические фонарики, при свете которых и начали осмотр. Врачом оказалась молодая светловолосая худощавая женщина. Наверное, ей не было еще и тридцати. Но, похоже, врачебный опыт у нее уже был немаленький. Она деловито осмотрела и ощупала раненых, а потом распорядилась, чтобы первым несли оперировать политрука. Его ранение в живот врачихе совсем не понравилось. Два дюжих санитара взгромоздили Никонова на носилки и понесли по коридору в ту сторону, где горел свет, оставив всех остальных раненых дожидаться следующей оказии, когда доктора прооперируют политрука и освободят операционный стол для следующего пациента. А, между тем, вскоре вместо Никонова с противоположной стороны темного коридора приволокли трех новых раненых.

На какое-то время Тороев опять отключился. Шаман Тарунгай явился ему в ритуальном одеянии маньяка, в шкуре медведя с огромной зубастой пастью, наложенной поверх головы шамана, украшенной бубенцами, лентами и перьями. Тарунгай бил в бубен, и вокруг них весь сумрачный мир колыхался в такт его ударам, а сам сумрак дрожал и гудел. Но где-то подальше горели разноцветные огни, словно звезды или свечи, зажженные далеко в темноте по парам. Хотя Тороев уже знал, что это глаза предков взирают на них из тьмы прошедших веков.

В душе у Петра творилось черт знает что, ее как бы выворачивало наизнанку. И вдруг какой-то старик появился из сумрака рядом с Тарунгаем. И мир задрожал еще сильнее. Тороев понял, что причиной этой дрожи мира стал этот старик. Какой-то сильный колдун с мощной аурой пришел по зову Тарунгая, чтобы помочь. Тороев этого шамана еще не встречал на путях духов. Кто он? Может быть, и в самом деле поможет? Только мелкие бесы, полупрозрачные, но мельтешащие перед глазами, никак не давали как следует рассмотреть старика. Стараясь отгонять бесов силами своих мыслей, Петр напряженно вглядывался в темноту.

Наконец, он увидел старика отчетливо, словно бы приблизил его ужасное лицо и мог теперь разглядеть каждую морщинку на его серой коже. Оголившиеся челюсти, седенькая бородка на остатках подбородка и лохмы волос на затылке, свисающие по краям оголившегося черепа, серый шмат сморщенной кожи, оставшейся на лбу — внешность ожившего мертвеца. Изумрудный свет горел на месте глаз в пустых глазницах. Колдун потянулся к Тороеву сухой рукой древней мумии, высохшая кожа, местами облезлая и обнажившая кости, еще хранила кое-где следы странных синих татуировок.

Тороев услышал внутренним слухом: «Здравствуй, потомок! Я Шартуран, твой предок, который ходил через века. Тарунгай вызвал меня из глубин мрака, чтобы научить тебя, как пройти сквозь время. Ты не зря оказался в этом месте. Потому что ничего просто так не бывает. И ты должен привести сюда своего внука, чтобы он создал новую ветку времени из этого места. Только он сможет сделать это. Так предопределено теми, кто выше нас, простых духов. Потому не отворачивайся от меня и дай мне свою руку». Когда мертвый коснулся его своей костлявой рукой, Тороев почувствовал боль и очнулся в холодном поту.

Он чувствовал жар и одновременно дрожь во всем теле. Его бил озноб, а голова пылала болью. Рядом находились какие-то люди, но он не видел их, потому что на голову ему наложили широкую повязку, которая мешала смотреть. Он лишь почувствовал, как сильные руки опустили его тело на жесткое ложе.

— Что со мной случилось? — выдавил из себя Тороев слова.

— Лежи, боец, тебе сделали операцию, извлекли осколки, сейчас ты в послеоперационной находишься, — послышался приятный женский голос.

— Почему мне ничего не видно? — спросил Тороев.

— Потому что повязку тебе так криво наложили, — сказала медсестра и коснулась холодными ладонями его лба, поправляя бинты.

Добрая полная женщина освободила Тороеву левый глаз, и он увидел вокруг в тусклом свете электрической лампочки серые стены из камня, покрытые разводами влаги. А сверху нависал низкий неровный каменный потолок, покрытый капельками воды. Кругом чувствовалась влажность, сырость и холод.

Еще одна женщина спросила откуда-то сзади у медсестры:

— Ну, как он?

И Петр узнал по голосу ту докторшу, которая забирала на операцию политрука. Как забирали его самого, Тороев и не помнил.

— Весь горит. Температура поднялась. Знобит его. Вон, дрожит как. Не знаю, что с ним делать, — сказала медсестра.

Врач проговорила:

— Надя, подожди. Я вколола лекарство. Температура скоро начнет спадать. Пусть полежит. Накрой его потеплее. Случай не слишком тяжелый. Осколки вытащили. Мозг не задет. Оклемается и поднимется. Повоюет еще.

— Воды! — выдавил Тороев, преодолевая огромный ком в горле.

— Лежи, сейчас принесу, — произнесла медсестра и куда-то ушла. Вместе с ней ушла и врач.

Тороев слышал, как где-то наверху приглушенно взрывались не то снаряды, не то бомбы, передавая волны дрожи всей каменной толще. Петя заметил, что лежит ничком на каменной плите поверх шинели, а под голову ему вместо подушки подложена какая-то скатанная тряпка. Лежал он и в этом помещении не один. Другие бойцы постанывали вдоль стен, а кто-то из них даже храпел. Но, никого знакомого среди них Петр не заметил.

* * *

Во второй половине дня 16-го мая полковнику Ягунову доложили, что Немцы окружили со всех сторон поселок Аджимушкай и катакомбы. Противнику удалось занять почти все окрестные дома и даже аэродром, расположенный недалеко. В церкви поселка они устроили огневую точку и расставили станковые пулеметы по периметру каменоломен, заняв господствующие высоты.

Но, хуже всего было то, что немцам удалось установить огневой контроль над путями к колодцам. Что сразу сделало весьма затруднительным добычу воды для окруженного гарнизона. Ягунов удивлялся, что командование Крымского фронта, когда размещало в каменоломнях свой штаб, не удосужилось позаботиться об организации запасов питьевой воды столь важной для жизнедеятельности. Полковник прекрасно понимал, что жажду выдержать даже труднее, чем голод.

Рядом, южнее Аджимушкая, еще держалась из последних сил оборона завода имени Войкова, которой командовал подполковник Бурмин. Но Ягунов знал, что в крепости Ак-Бурун уже взорвали все склады боеприпасов, следовательно, помощи и оттуда ждать не приходилось. Хотя пристани в Жуковке и Еникале пока продолжали действовать.

* * *

Эдик не мог больше сопротивляться постоянным просьбам мертвого деда, который в последнее время являлся к нему во сне каждую ночь. И он все же решился посетить катакомбы. Ребят из его школы как раз записывали в поисковый отряд. Он увидел в этом знак. И тоже, конечно, записался. Ему казалось, что если он на каникулы запишется в этот отряд поисковиков, то покойный дед в снах прекратит его мучить. Эдик почему-то решил, что все странные вещи, происходящие с ним в последнее время, прекратятся сами собой, стоит только побывать на том месте, где сражался дед.

Так получилось, что как только семья оказалась в Керчи, Эдик с головой погрузился в учебу, боясь отстать после переезда по многим предметам от новых одноклассников. И время для того, чтобы посетить музей обороны Аджимушкая, пока выкроить ему никак не удавалось, хотя дед через сны настойчиво звал его именно туда. Между тем, странные вещи продолжали происходить с Эдиком. Он начал видеть ауры людей и научился читать их мысли. Только не всех. Иногда у него это получалось, а иногда, наоборот, ничего не выходило. Что только еще больше пугало его самого, потому что он считал, что шизофрения у него крепчает и развивается. Дошло до того, что он уже просто начал бояться самого себя и не знал, что со всем этим делать и кому пожаловаться. Эдик рассказал все отцу, но тот только посмеялся и сказал, что сын такой же чудак, каким был и покойный дедушка. Мама тоже ничем не помогла ему, только записала к детскому психологу. Так что надежда у Эдика оставалась одна: пойти в эти чертовы каменоломни и попытаться найти там разгадку своего состояния.

* * *

Глава 5

* * *

В ночь на 17-е мая полковник Ягунов собрал совещание комсостава. Ему доложили о том, что противник занял высоты вокруг каменоломен, активно применяет танки, а артиллерией подавляет все попытки сопротивления на поверхности, хотя непосредственно перед входами в каменоломни бойцы еще держались. Потеряв несколько танков, немцы пока не рисковали подходить слишком близко к опорным пунктам обороны.

Ягунов принял решение произвести предварительную разведку в направлении металлургического завода имени Войкова, чтобы наметить план для прорыва и соединиться с частями, обороняющимися там. У завода имелись свои катакомбы со складами и собственная пристань, которую можно было бы попробовать приспособить для эвакуации. Разведку отправили сразу, в ночи.

Бойцы выдвинулись из окопов и поползли по степи. Немцы пускали осветительные ракеты. И каждый раз, когда такая ракета взлетала, а потом долго спускалась на специальном маленьком парашюте, приходилось выжидать, прижимаясь к земле. Группу разведчиков вел старший лейтенант Егор Ярыгин. Он родился в Керчи и хорошо знал местность. То, что немцы подсвечивали все вокруг своими ракетами, позволяло неплохо ориентироваться в темноте. Трубы и полуразрушенные цеха завода Войкова хорошо виднелись в отдалении при каждом запуске немецкой ракеты.

Оттуда по противнику велась пулеметная стрельба, даже били несколько пушек. А когда осветительные ракеты не взлетали, направление указывали вспышки выстрелов. До завода Войкова разведчики добрались, но связь с командованием участка обороны сразу установить не удалось. Сначала разведчиков из Аджимушкая обороняющиеся на заводе приняли за вражеских лазутчиков. И убедить их в обратном удалось с трудом. Еще повезло, что их не перестреляли на подходе, потому что вышла разведка прямо к артиллерийским позициям. К пушкам подобрались почти вплотную. Впрочем, точно также к ним могли подобраться и немцы, потому что никакого боевого охранения возле орудий не имелось. Все три «сорокапятки» уцелевшей батареи находились вне зоны секторов обстрела пулеметов, установленных на заводе.

Возле орудий обнаружились бойцы-артиллеристы, большинство с ранениями. Их командир дал команду стрелять по вражеским диверсантам, как он назвал неожиданно появившихся в расположении батареи разведчиков Ярыгина. И только громкий русский мат и упоминание вышестоящих командиров, известных главному капитану-артиллеристу, помогли старшему лейтенанту разрядить ситуацию.

Оказалось, что командир батареи Соколов был ранен в голову, сильно контужен, а какая-либо связь с командованием у него отсутствовала уже несколько часов. Как и отсутствовала у него ориентация в боевой обстановке. Он выпускал последние снаряды в ночь по вспышкам выстрелов, не понимая, по-видимому, из-за контузии, что это стреляют пулеметы защитников каменоломен Аджимушкая, отгоняя немцев. То есть, капитан вел стрельбу по своим. Немцев же он не видел, потому что их орудия стояли на закрытых позициях за складками местности. А немецкие артиллеристы не заставили себя ждать, выдвинув на ближайшую высотку своего наблюдателя, который и засек вспышки выстрелов «сорокапяток». Открыв огонь, немцы вскоре начали накрывать батарею отнюдь не сорока пяти миллиметровыми снарядами, а чем-то потяжелее.

Один из снарядов попал в крайнюю пушку, разворотив ее станину и убив троих бойцов из орудийного расчета. А четвертому оторвало ногу. Телефон в блиндаже у командира батареи имелся, но линию связи, похоже, давно перебило осколками, а связисты не спешили исправлять повреждения. На самой батарее связистов и не осталось. Всех поубивали. Чтобы связаться с командованием контуженного капитана, разведчикам пришлось самим долго ползти вдоль провода, рассеченного снарядными осколками в нескольких местах. И их снова чуть не убили, приняв за немцев. Впрочем, и на этот раз обошлось.

На другом конце перебитой телефонной линии в подвале одного из заводских корпусов обнаружился штаб подполковника Бурмина. Этот командир обрадовался, что из каменоломен Аджимушкая к ним в расположение добралась разведка. Но Егору Ярыгину он сообщил, что от моря немцы их уже отрезали. Все заводские пристани бесполезны. Исправные плавсредства отсутствуют. Причалы противником уже заняты или взяты под огневой контроль, причем, к берегу выкатились и немецкие танки. А потому Бурмин думал вовсе не о том, чтобы пробиваться к морю, а наоборот, собирался идти на прорыв в сторону Аджимушкая, где, как докладывала ему собственная разведка, держала оборону крупная войсковая группировка.

* * *

Лекарство подействовало. Жар спал. И Петр Тороев немного пришел в себя, очнувшись из полузабытья-полудремы. Вокруг в темноте лежали такие же, как и он. Те, кого недавно прооперировали. Он снова прислушивался к разговорам.

— Когда я думаю обо всех этих бездарно проигранных нами сражениях последних дней, о тысячах убитых и о бесконечном отступлении, то никак не могу понять, а ради чего все вот это? Почему мы попали сейчас в эти пещеры? А ведь так все хорошо начиналось в январе. Все командиры нам твердили, что пойдем вот-вот в наступление и освободим Крым! — говорил один голос.

— Ты ничего не понимаешь. Это же настоящий героизм! Немцы прорвались, а мы защищались, как могли. И здесь защищаем тех, кто первыми эвакуироваться через пролив должны. Ну, разве мы не герои? Благодаря нам раненых вывозят и командный состав. А нас потом тоже вывезут. Не бросят, — говорил кто-то другой.

— Ну, понятное дело, ты себя героем считаешь, раз немецкий танк поджег, но здесь же не только герои собрались, а и обыкновенные люди. И им надо кушать, пить и дышать. Нету во многих наших бойцах ничего героического. Вот ты, Васька, комсомолец, потому все о героях рассуждаешь. А я нет. Я о простых вещах говорю, о том, что побежали наши от немцев, да к переправам рванули, а нам с тобой места не нашлось. Бросили нас погибать. Вот тебе и весь героизм. Теперь сиди здесь, среди камней, в холоде, сырости и в темноте, да защищайся, как можешь, оставшись без ноги, — сказал боец.

— Да, Мишка, ничего ты в мудрой политике партии и товарища Сталина не понимаешь. Мы тут прикрытие организовали для отступающих. Собой пожертвовали. Разве не понятно? А то, что тебе в бою руку отстрелили, а мне ногу взрывом мины оторвало, так это обыкновенная случайность. Если бы ты комсомольцем был, то и рассуждал бы по-другому, — проговорил тот, которого назвали Васькой.

— Точно, Василий, я простой человек. Не берут меня в комсомол. Ты же знаешь, что я сын священника. Кто же меня возьмет в комсомол? Вот потому я и рассуждаю по-простому. Без всей этой вот политики твоей, — сказал Мишка.

— Да ты, темнота, до сих пор и в бога веришь, наверное? — спросил Васька.

— Ну, да. Верую. Отец мой верил и дед. И деды дедов тоже верили. Отчего же не верить и мне? Я вот все время у бога прощения прошу за всех нас. За то, что дураки мы такие неуклюжие, немцев прогнать никак не можем, — сказал Мишка.

— Это ты сам дурак. А бога своего в церкви иди проси. А тут нечего. Здесь военная позиция, атеистическая, хоть и в госпитале мы сейчас лежим, — проговорил Васька.

— Бога из любого места можно просить. Он везде услышит, — сказал Мишка.

В этот момент Тороев почувствовал зов духов и снова отключился. Пространство вокруг подернулось рябью и заколыхалось. Голоса раненых красноармейцев отдалились и пропали. Иной сумрачный мир обступал его со всех сторон. Сквозь завесу времени Тороев отчетливо увидел своего внука и впервые позвал по имени, которое подсказал ему Шартуран.

Мальчика звали Эдиком. Он был всего лишь нескладным подростком пятнадцати лет. Впрочем, к этому возрасту дед уже научил самого Петра общению с духами предков. Эдика же никто не учил. Но, был этот Эдик сам по себе очень сильным шаманом. Духи предков говорили, что иногда так бывает, что и учить особо не нужно, а только включить те способности, которые заложены в человеке при его воплощении в проявленном мире. С Эдиком, похоже, все было именно так. С такой мощной аурой парень мог изменить весь мир. Если бы захотел. Вот только не хотел он, совершенно пока не понимая своих способностей. И потому Тороев пытался до него докричаться сквозь сны, как Шартуран научил. Но, пока это плохо получалось. Что-то внук слышал, даже понимал, что это собственный дед зовет его. Только понять то, что от него требуется, паренек не мог.

— Странно. Нарушения какие-то церебральные после ранения. Иначе чего же он сознание теряет? Температура упала.

— Да просто сотрясение мозга сильнее оказалось, чем сначала подумали.

Голоса врачей снова вернули Тороева к действительности. Опять горела лампочка и очень хотелось пить. Вокруг лежали прооперированные раненые. Кто-то без ног, кто-то без рук. Петр неожиданно привстал и сел. Чувствовал он себя нормально. Раны на лбу уже не болели. Шаман Тарунгай исцелил его во сне.

— Я здоров, просто спал, — сказал он и попросил воды.

Ему дали немножко попить из солдатской металлической кружки. Потом отвели на перевязку, раз сам уже мог ходить. Врачи осмотрели его лоб и удивились: раны действительно зажили. Его обследовали. Потом отвели покормить. Возле походной кухни, стоящей в подземном зале, выдали суп из конины, кусочек хлеба и чай с сахаром. Поев, Петр встал и пошел. Врачи, не переставая удивляться столь быстрому выздоровлению, осмотрели бойца и выписали его из госпиталя. Долго тут никого не держали. Вместо каждого раненого снаружи приносили двоих. Вот только его рота оказалась расформированной по причине больших потерь. Потому решили Тороева пока определить во взвод, охраняющий центральный вход.

* * *

Разведчики Егора Ярыгина вернулись на рассвете. Доклад старшего лейтенанта не особенно обрадовал полковника Ягунова. Получалось, что группа, обороняющаяся на заводе имени Войкова, не была настолько боеспособной, чтобы изменить ситуацию и помочь организовать собственную переправу, с помощью которой можно было бы переправлять хотя бы раненых на Тамань. Эта надежда таяла. Но, Ягунов, все же, собирался произвести разведку боем в том направлении. Он дал задание своему штабу готовить операцию с привлечением довольно крупных сил.

Очень серьезные проблемы создавало то, что немцы к утру 17-го мая уже окончательно закрепились вокруг катакомб и начали пробовать прорвать оборону в секторах входов. Они попытались проникнуть в катакомбы в центральном секторе, но, пока добиться успехов не смогли. Атаку удалось отразить. Еще два танка противника бойцы подожгли. А плотный пулеметный огонь отогнал вражескую пехоту. Но, дело осложнялось тем, что артиллерии почти не осталось, если не считать пары «сорокапяток» с очень незначительным боезапасом. Немцы же, наоборот, пользовались своим подавляющим преимуществом в артиллерии, почти непрерывно обстреливая позиции защитников подземелий.

На командном пункте под многометровой толщей камня пока было тихо. Ягунов сидел за столом на стуле и смотрел на карту при тусклом свете мигающей лампочки, подключенной к аварийному электрогенератору, в роли которого выступал обыкновенный трактор. Вокруг полковника стояли штабные командиры. Вместе они разрабатывали планы контрударов. Рядом с КП размещались необходимые службы, имелось даже машинописное бюро, где несколько девушек печатали документы и даже выпускали боевой листок. По соседству размещался узел связи. Там осталось имущество эвакуированных связисток: катушки с проводами, телефонные аппараты, проволока, несколько неисправных радиостанций, радиолампы и коммутаторы.

Во все стороны от КП расходились под землей в разные стороны широкие подземные коридоры и узкие ходы сообщения. Имелось множество помещений-отсеков, где размещались повозки, кухни, продовольственные припасы и промтоварные склады военторга, расположилась даже конюшня с десятком лошадей, которые стояли в кромешной темноте и временами дико ржали от ужаса. С продуктами положение оказалось непростым, их было негусто: всего пара мешков перловой крупы, полцентнера сухарей, немного муки и всего лишь пара бочек с водой. Караулы несли службу возле всех этих ценностей круглосуточно. Полковник понимал, что этого хватит лишь на несколько дней. Правда, еще имелся кое-какой неприкосновенный запас и большой склад сахара.

С организацией лечения раненых проблему решили сразу. Армейский госпиталь, который накануне успешно вывезли к переправе в Еникале, оставил после себя кое-какое имущество. Поставили несколько кроватей для самых тяжелых. Для остальных сделали лежанки из каменных блоков. Медперсонал, к счастью, имелся. Из отступающих сформировали врачебный коллектив с настоящими хирургами, имеющими боевой опыт. Вот только медикаментов у них осталось совсем немного.

— Новая танковая атака на центральный вход! Просят подкрепления! — внезапно доложил полковнику вбежавший из темноты посыльный. Связь оставалась курьерской. Нормальную проводную еще не провели.

* * *

Тороев получил винтовку и патроны, после чего заступил в караул в окопчик, расположенный у самого входа. Наверху было обычное весеннее утро. Жужжали шмели в траве под ясным синим небом. После темноты и холодной сырости катакомбного госпиталя, Петр с удовольствием вдыхал теплый воздух до тех пор, пока не начался обстрел. С ближайших холмов стреляли пушки и минометы. Разрывы следовали один за другим. Вскоре все бойцы поняли, что враги предприняли артподготовку перед атакой.

— Там танки движутся. Немцы снова атаковать собрались, — сказал сержант Баранов, подавая командиру взвода лейтенанту Панасенко бинокль.

— Шесть штук. Еще и пехоты больше роты. Срочно посыльного на КП. Пусть немедленно пришлют подкрепление, — сказал командир. И тут же закричал команды:

— К бою! Приготовить противотанковые средства!

Посыльный, один из рядовых, уже скрылся в темном проеме.

Тороеву дали две гранаты. Он занял позицию для стрельбы из винтовки.

Рядом двое бойцов готовились стрелять из противотанкового ружья.

— Подпустить ближе, огонь только по моей команде! — закричал лейтенант.

Они не одни заняли позиции перед входом. Справа и слева от них расположились еще по взводу бойцов. Из огневых точек, пробитых в камне, по врагам били пулеметы. Вот только противотанковыми средствами оснастили мало кого. Гранаты и бутылки с зажигательной смесью составляли основу вооружения истребителей танков. Да пара противотанковых ружей. И это все, что было на всех в центральном секторе. А вражеские танки приближались неумолимо. Гул их моторов далеко разносился по степи, прилегающей к каменоломням. Очередная немецкая атака начинала новый боевой день. За танками шла пехота вермахта.

* * *

Когда Эдик заинтересовался катакомбами, в которых воевал его покойный дед, он просмотрел всю информацию о них, которую только смог найти в интернете. Он прочитал о всех тех ужасах, которые пережили там бойцы Красной армии, оказавшиеся в окружении, и мирные люди, укрывшиеся от немцев вместе с военными в надежде, что их защитят. Тогда Эдик начал что-то понимать. Вернее, он еще не понимал сути, но уже проникся ощущением того, что дело очень важное. Он отчетливо почувствовал, что не просто так дед зовет его с того света и учит в снах разным шаманским премудростям. Дело выглядело очень серьезным, хотя бы потому, что в этих каменоломнях во время войны погибло множество людей. Конечно, Эдик не исключал, что все это проявления шизофрении и паранойи, но он просто уже не мог дождаться, когда же окажется внутри катакомб. Конечно, он бы мог уже много раз сходить туда самостоятельно, но что-то останавливало его всякий раз, потому что он чувствовал, что должен оказаться там именно в назначенное время, не раньше и не позже, а точно к сроку. И этот срок неумолимо приближался.

* * *