Аджай

Глава 1

Страх. Страх летал в воздухе. Он танцевал в далеких вершинах сосен. Деревья качнулись раз, другой и солнце провалилось в утробу леса. Он медленно тек в траве, и она дрожала в унисон с лозой колючей проволоки. Короткие белые колья выпирали из земли, словно кости. Страх был на каждом их кончике, словно яд. Тихо лились слезы, и струился пот. Они ждали и тревога росла. Руки людей в окопах и укрытиях скользили по рукояткам и прикладам. Не смотря на прохладу приходящего вечера, ни одна живая душа не решалась оторвать глаза от границы и утереться грязным рукавом. Одни держали в руках ружья, иные – колья, вилы и щиты. Ствол пушки на холме пристально всматривался в далекие зеленые просторы. Страх плясал крошечным огоньком на конце ее фитиля. “Не сегодня” – просили мужчины. “Не мы” – нестройно повторяли женщины. Кто-то украдкой крестился и шептал молитвы. Напряженные люди все как один устремляли взоры в сторону заката. Протяжный рев разорвал тишину - к нему присоединился второй, третий, четвертый и пятый. С криками ринулась в небо стая птиц. Вопли с неба и земли смешались в единую какофонию. Десятки, сотни голосов плакали и стенали в лесных глубинах на разные лады. Жуткий хор затянул охотничью песню заунывными голосами неведомых зверей. Где-то рядом затрещали молодые деревья, и кто-то крупный с трубными звуками промчался по самому краю леса, так и не показавшись на виду. Отголоски эхо все удалялись, постепенно затихая, пока не превратились в неразборчивую игру звуков. Вновь воцарилась стылая тишина. И вдруг – вой, звуки борьбы, боль и отчаяния, рев и многоголосый хохот. Все обрывается в миг, словно ничего и не было. Капают секунды, стекаясь лужицы в минуты. Тянется молчаливое перемирие. Откуда-то сверху раздается переливистый птичий крик, чуть поодаль в тишине прозвучал другой. Заплакал ребенок, кто-то в окопе громко чихнул. Звенящими, острыми крупинками от него рассыпался в стороны смешок. Кто-то осторожно привстал, все еще сжимая дробовик, постоял в напряжении и махнул рукой. Мир ожил и зазвучал. Люди выдохнули, робко поднимаясь со своих мест. Они расслабились – день был богат, а ночь… Ночь будет благосклонна.

Таящий закат пел мириадами скрипок в луговой траве. С низких гор начал сходить волнами холодный туман. Ветер доносил далекие звуки свирели и тамтама. Их диковатая смесь обильно приправлялась словами черной и белой речи. Усталые люди возвращались с полей, стекаясь к костру на высоком холме. Их было много, очень – мужчин и женщин в просторных одеяниях. Почти у всех на плечах были инструменты для работы в поле и тяжелые вязаные тюки. Упрямились и кричали мулы, голосили дети. Гремела посуда, слышался треск хвороста, приятно пахло дымком. Звучала несмелая гитара и голоса затянули что-то слитное и тягучее на черно-белом языке. Из рюкзаков и сумок доставали лепешки, сыр, вяленное мясо, кувшины молока и браги. Появилась большая корзина местных яблок – маленьких и кисловатых на вкус. С веселыми шутками, под песню-считалку о бесхвостой лисе корзина быстро пошла по кругу и каждый смог разделить богатство урожая этого года. Смуглая девочка с черными вьющимися волосами зажмурила глаза и, прокричав свою строчку, не глядя схватила яблоко и впилась в него зубами. Раздался слитный крик, и девочка открыла глаза. В своих руках она держала прекрасный алый плод. Девочка закричала и бросила яблоко в огонь с таким видом, словно это была змея, но несколько детей постарше смеясь уже подбежали к ней и обступили плотным кольцом. Некоторое время их руки мелькали над ее головой, а голоса полнились смехом. Когда они закончили, волосы девочки были сплетены в два тугих конуса с пушистыми метелки белой полевой травы, а лицо обильно покрывала красная глина. “Лиса-без-хвоста! Лиса-без-хвоста!” – кричали молодые и взрослые, и черные и белые, хлопая в ладоши. Кнуутти стоически сносила происходящее, стараясь ничем не выдать своей обиды и расстройства. Она знала, что стоит ей только дать слабину, и взрослые еще долго не воспримут ее всерьез, оставляя в поселке, вместо того чтобы взять на поля или в лес. Ей было обидно, что красный цвет любил ее, что он всюду и всегда благоволил ей и являл знаками свое внимание и заботу. И еще обиднее было то, что это постоянно бросалось в глаза иным людям. Еще раньше, пару-тройку поколений назад, когда сгорели в пламени войн старые города и не вернулись обратно корабли, а первое цветение свело с ума 9 из 10 Аджаев, девочку, так часто прикасавшуюся к красным вещам, просто растерзала бы толпа. Слава всему благоразумному, что осталось на этой земле – эти времена минули и то, что случилось сейчас, было лишь их слабым отголоском. Что ж, она переждет эти краткие минуты насмешек, как пережидает большую волну под водой, задерживая дыхание. Она вошла в фокус, сосредоточившись на костре, замедлила дыхание и какие-то мгновения была не тут. Волна действительности прокатилась поверх нее и людское внимание, словно стрелка часов указывали на иного. Были иные шутки, иной смех и иные рисунки звезд на небе. Пахло пихтой, травой-смолянкой и мокрой шерстью. Она глубоко вздохнула и повернула голову влево. Пребывая в дымном облаке курящейся смолы и благовоний, огромный и величественный, справа от Кнуутти сидел один из Ада-Аджай. Он высунулся только по пояс, все еще находясь в тени своих могучих одеяний, и, мерно покачивая тлеющей лучиной, кажется, считал звезды. Выглядел он откровенно жутко – обтянутый кожей кудлатый скелет, бледный и иссохший, на фоне громадной бурой массы сшитой из шкур королей. На миг Кнуутти показалось, что это молодой медведь обнимает старого дрессировщика, бережно прижимая его к себе своими громадными лапами. Капюшон из головы Царь-Пумы был немного приподнят и открывал тонкогубый рот со слишком большими для человека розоватыми клыками. Клубы дыма медленным потоком изливались между ними и, падая на ровные пряди густой и кудрявой бороды, смешивались с ними. Аджай был древним, но еще сухим и крепким, с фитилями в бороде и усах, и богато изукрашенными шрамами руками и грудью. Вечная дымка смоляных палочек и фитилей окутывала его, от чего он был больше похож на оплетенного в кокон пауков выпитого заморыша. По-видимому, Ада-Аджай мыслил, и мысли его вились и танцевали в клубах дыма - нужно было только хорошенько присмотреться. Говорили, что люди поглупее пробовали ловить *дымных мотыльков* и пихать себе в рот, надеясь таким образом получить их мудрость и силу, но не получали ничего кроме жестокого кашля и звонкого подзатыльника. Очарованная и одурманенная танцами дымных волн, девочка несмело протянула руку и та свободно прошла сквозь туман, наткнувшись на холодную шероховатую плоть, больше похожую на дерево, чем на кожу. Она подняла глаза - Аджай по-прежнему был поглощен своими мыслями и не замечал ее. Кнуутти сглотнула, задержала дыхание и, зажмурившись, отважно окунула голову в дымный кокон. Отчаянно защипало в носу, она выдохнула и, открыв глаза, едва смогла сдержать крик изумления. Рука Аджая была не настоящей. Покрашенная под бледную кожу с множеством рисунков и насечек, сработанная, очевидно, еще в красные времена великими белыми мастерами, она напоминала изысканный музыкальный инструмент с множеством стяжек, ремешков и струн. Стальные вены жил и пружин, хитро перевиваясь, уходили в складки шкур. Кнуутти не видела в своей жизни ничего более странного и прекрасного. В запястье зияла длинная выемка, словно для смычка, способная, впрочем, вместить как стилет, так и тонкий дротик. Она смотрела с тихим ужасом и восхищением, боясь вздохнуть, а ловкие пальцы словно бы сами дотронулись до одной их стальных нитей. Нить была теплой, и едва заметно билась, словно настоящая жила. Девочка почти коснулась струн снова, когда прямо под ее пальцами они стали издавать низкое басовитое гудение наподобие гнезда растревоженных бронзовых муравьев. С замиранием сердца она почувствовала, что от струн начало исходить ровное тепло - они нагревались. Раздался звук резкого аккорда, струны дрогнули, и деревянное подобие руки дрогнуло, поднимаясь. Забыв обо всем на свете, Кнуутти в ужасе открыла рот, вдохнула, чтобы закричать и тут ей показалось, что сотни ос разом залетели ей в горло, глаза, нос, уши и разом выпустили свои едкие волоски. В единый момент она оглохла, онемела и ослепла от боли. Она закашлялась, упала и начала отползать, обливаясь слезами и ничего не видя. Чья-то сильная и уверенная рука поймал ее за ворот рубашки, рванул вверх, и на лицо девочке полилась холодная вода. Она пищала, фыркала и отплевывалась, отбиваясь руками, словно крохотный слепой котенок, а вода все лилась и лилась. Жжение уходило из тела, но заполняло душу – стыд жег девочку, сильнее дымной вуали. Ее опустили на землю и сунули в лицо сырую, пахнущую уксусом тряпицу. Она смазала слезы, вытерла обильную слизь из носа и рта, подняла глаза и увидела в пяти шагах от себя Аджая – непривычно четкого и очень чужого. Вуаль делала его призраком, но призраком человеческим, то же что сидело сейчас рядом было материальным, но от того еще более отталкивающим и жутким. Не так давно, когда Кнуутти еще толком не взялась за ум, и ходила в школу, у нее был учитель предмета “воспоминания” – старый, сморщенный одноухий старик Акух-ран, бывший в их городе за шамана. Рожденный рабом в еще далекие времена до цветения, будучи маленьким мальчиком, он пережил дни великого гнева в самой столице, когда на улицах гремели ружейные выстрелы, горели дома господ, а Лесные Короли и Праматери схватились с конницей и артиллерией на подходах к городу. Выживший и уцелевший, потерявший за все то время только пару пальцев и ухо, он почитался многими за мудрость, опыт, изворотливость и острую память. Именно благодаря ему, Кнуутти знала, что Аджаи крайне редко скидывали или смывали свои вуали – “покровы шелеста”, как они называли их сами. Виной тому – взвесь цветения в воздухе и постоянный, давящий страх задохнуться. Однако старик Акух-ран говорил что ныне, спустя почти век после цветения, войны и безумия, вуали стали для Аджаев чем-то большим, чем просто способом не сдохнуть. Вуали стали живыми, стали материальной частью воли Аджаев, их неотъемлемой частью. И требовалось нечто невообразимо важное, чтобы многоуважаемый Ада-Аджай скинул покровы шелеста и решился подставить свои легкие под удар свежим воздухом. Однако сейчас Аджай был рядом, без них и занимался тем, что с великой осторожностью поправлял на правой руке длинную серую перчатку. - Она… позвала ее? – спросил он низким клокочущим голосом, глядя на девочку. Кнуутти вздрогнула – слова вошли в ее сердце, словно острое-острое жало. Падали удары сердца и нечто необъяснимое, смутно похожее по ощущениям на страх растекалось по венам, бросая девочку то в жар, то в холод. Она громко сглотнула и, собравшись с силами, смогла едва заметно кивнуть. - Она когда-нибудь видела… что-то подобное? – бледная, но живая рука с длинными и узкими пальцами, плавным жестом обвела одетый в перчатку протез. Кнуутти бессознательно отметила что не видит на ней ногтей. Девочка приблизилась, осторожно и боязливо села рядом, требовательно посмотрела в лицо Старого-Седого. Свирепая морда Царь-Пумы с пустыми глазами и седой бородой приблизились к ней. Ей стало страшно – одним движением все человеческое практически полностью исчезло из образа этого существа. Немощный бледный старик казался придатком или игрушкой, управляемой жутким кадавром сшитым из шкур. Но Кнуутти не отстранился и мелко дрожа, искала и ждала взгляда Аджая. Ее обдала его пряным дыханием, рыло чудовища приблизилось почти вплотную и наклонилось. Пустые буркала вперились в нее, а она в них. Миг длилось противостояние, а затем неверный свет костра выхватил там, в самой глубине спокойные карие человеческие глаза. Ада-Аджай благоволил ее речи. И тогда она взахлеб, срываясь с шепота на восторженный детский крик, рассказала ему, что как-то раз, набравшись храбрости, забралась в один из старых, но еще не павших окончательно каменных домов на болотах, где на третьем этаже, в зале лежало огромное причудливое нечто – древнее, прекрасное и разбитое. Белые и черные клавиши, тонкие струны, матовый лакированный корпус похожий на панцирь короеда. Она не смогла подойти ближе, как ни старалась – промокший пол мог пасть еще глубже, увлекая ее за собой, но рядом, в пыли и копоти она нашла много иных удивительных древностей. Тонкой работы шкатулки с заводным механизмом, веерники, многострунники и механические многосуставчатые руки с держателями, похожие на лапы пауков и многое, многое другое. Она старалась отыскать и взять все. Нет, не для того чтобы обладать как сокровищем, но чтобы понимать и пытаться использовать. Порой она даже плакала от бессилия, понимая, что сокровища былых времен в лучшем случае достанутся сборщикам метала или старьевщикам и красота чужого гения угаснет навсегда. - Почему? Почему мы не делаем умной красоты и сейчас? Почему все, что связано со старыми городами, с королевскими рогами и шкурами, старыми вещами или красным цветом забыто или находится под запретом? Ведь если только подумать - как много пользы могли бы принести новые многозарядники и многострунники, заводники и паровые веерники, поющие цветы и даже танцующие фигурки! – с горечью и жаром в голосе окончила она и, запыхавшись, потянулась к фляге. Трещал, догорая костер, и люди уже расходились по своим лежанкам и шалашам. Приходило царство сна и туман, державшийся от костра подальше, внезапно словно бы почуял слабину умирающего пламени и подступил вплотную, пробуя на вкус своими языками гладкие скамьи вокруг вытоптанной поляны. У огня в полумраке сидели двое – ждущий Аджай и пьющая девочка. Шумный выдох всколыхнул ночь - она закончила, и пустая фляга со стуком упала на землю. Домашний сидр неожиданно остро ударил в голову. От девочки валил жар, казалось еще чуть-чуть и воздух вокруг нее задрожит и превратится с собственную вуаль. - Она… говорит на белом? – низкий гудящий голос Аджая казался вкрадчивым и острожным. Кнуутти резко развернулась и четко, с вызовом произнесла: - Ее белый достаточен в той мере, чтобы петь на нем черные песни на белом балу. Голова Аджая удивленно наклонилась на бок, и из глубины одежд раздался звук похожий на уханье филина. Кажется… Аджай смеялся? Но над кем? Над ней? - Да – уверенно добавила Кнуутти, и от возмущения притопнула ножкой – Она сбежала из дома, чтобы изучить мир! Шкуры одежд Аджая мелко затряслись, оставляя тело старика нетревожным. - Кнуутти из города Йорка, дождь вождя-вождей, освободителя угнетенных, Джанго Шестого… - девочка в порыве храбрости сделала шажок к Аджаю. - …Она тайно покинула свой дом, чтобы изучить наследие белого народа… - кулачки девочки сжались в знак решительности ее намерений. - …Найти их сокрытый, последний город и поступить на службу к великим мастерам прошлого! – второй шаг к Аджаю дался значительно легче. Шкуры Аджая дрожали и ходили ходуном, из их кудлатых глубин исходили шелест и свист, словно от гнезда древесных скобелей. - … После этого я дам свободу всем белым рабам-ремесленникам в черных городах! – глаза Кнуутти пылали, она сделала третий шаг. Шкуры замерли, тело откинулось назад, погружаясь и растворяясь в них. - … А еще у Кнуутти-из-Йорка есть белое имя – девочка прищурилась и вздернув вверх веснушчатый нос сказала – Джирианна де Грегори. Шкуры взметнулись и что-то огромное, молочно-белое встало, сделало шаг и подхватило Кнуутти. Аджай был чудовищен. Воистину, это был человекоподобный демон, выродок красных времен, каковому место только в цепях у кузни, как и всем белым рабам! Он держал ее высоко-высоко, на своих длинных вытянутых руках, словно готовясь с размаху бросить в костер. Седой-Старый рассматривал ее внимательно, словно маленького диковинного зверька не виденного никогда ранее. Он аккуратно поворачивал ее голову большим пальцем левой руки, распознавая и вглядываясь в только ему одному известные детали. Его пальцы мерили обхват черепа, скользили по скулам и бровям, оттягивали губы и пробовали на ощупь остроту зубов.

Глава 2

Взгляд Аджая был смазанным, почти отсутствующим. Слова что падали с его уст – неразборчивыми и полными тайного смысла:

- Характерные европеоидные черты… чуть розоватые зубы… должно быть это быстрая адаптация… остаточное изменение… череп крайне нетипичен… подстегнут обмен веществ…

Кнуутти сжалась и замерла в его руках. Она не пыталась разобрать его слов сказанных на мудреном белом. Она доигралась, ей конец. Сейчас этот ублюдок произнесет свое заклинание, разинет пасть и просто пропихнет ее в глотку целиком. А может и сложит в котомку, завернет в шкуры и отнесет в лес, на обмен Королевам или Царям. Да, Акух-ран говорил, что шкуры Аджаев никакие и не шкуры вовсе – у них есть ноздри, мышцы и когти. Да, много острых когтей, что ловят и держат зазевавшихся неосторожных зверьков. Или отдаст на игру Падали, и однажды нечто скрюченное и искалеченное в ее шкуре придет просить милостыню к околице поселка. А может даже…

- У нее в роду… была белая женщина. Пять поколении назад – безапелляционно, словно ставя диагноз, сказал он.

Робкая надежда проклюнулась в душе девочки. Белые не едят белых, кто бы что не говорил.

А через секунду, за вспышкой радости пришел стыд и отрицание.

Но нужных слов так и не нашлось.

- Она… умеет входить в фокус? – слова повергли ее в легкий шок.

Ошарашенная Джирианна-Кнуутти помедлила секунду и едва заметно кивнула в знак согласия.

- Тогда ей лучше вдохнуть поглубже… и поймать свет в моих глазах. Будет… неприятно.

Она едва успевает наполнить свои легкие, как чужой терпкий запах ударяет в ее лицо прямо из широкой пасти Аджая. Она видит все шесть его клыков, дырки между стяжками на щеках, длинный язык и алое нёбо. Запах бьет ее прямо в лицо, просачивается сквозь ноздри и ударяет в мозг.

Девочка не успевает войти в фокус полностью и остается болтаться в его руках подвешенной куклой на самой грани между сном и явью. Аджай был прав – это и правда очень неприятно.

Реальность плывет и она бьется в ее течении, в постоянных приливах и отливах памяти. Вот вспышка, Аджай прижимает ее живой рукой к себе, опускает протез в огонь, достает ее уже тлеющую, раскаленную и прижимает пятерней к бороде – фитили занимаются зловещим огнем и начинают опутывать их плотной пеленой. Фокус помогает дышать, но не дарит полной защиты. Она ныряет в небытие словно озерный тюлень в черную глубину вод.

Еще всплыв – и она видит, как Аджая затягивает шкура, разрастаясь и развертываясь со спины, превращаясь из полога плаща в подобие шубы, штанов и капюшона. Она слышит тихий стрекот какого-то механизма, его легкое гудение и свист. Она проваливается в сон и ощущает себя в своем потайном логове полном колесных, пружинных и паровых диковинок. На стене, тикая, висят гроздья изящных карманных часов, похожих на защитные амулеты. Они мерно раскачиваются и играют бликами в лунном свете.

Блеск выводит ее на поверхность.

Вновь реальность и ночь.

Аджай мерно шагает по пшеничному полю, прижимая Кнуутти к груди.

Впереди она видит свет.

Заградительная линия – колья, проволока, окопы, брустверы и блиндажи.

Факелы и костры. Силуэты людей. Несколько его шагов и они уже рядом.

Стражники опасливо смотрят снизу вверх.

Слова – тихие и напуганные голоса, слабая тень возмущения, недовольный ропот. Щелчки взводимых отбойников и шелест стали покидающей ножны.

Она не слышит, но чувствует рокот его голоса между ленивыми ударами огромного сердца.

- Их день… был богат?

- Да, Ада-Аджай – она смутно помнила обладателя этого голоса - именно он сегодня первым вставал из блиндажей.

- Их ночь… была благосклонная?

- Да, Ада-Аджай – человек цедил сквозь зубы ритуальную фразу.

- А что на счет их… заката?

Молчание было ему ответом. Аджай пророкотал:

- Плата… уйдет со мной.

И он шагнул дальше.

Глава 3

Она пришла с первыми холодами. Не зная, откуда и зачем, она просто заполнила предназначенную для нее пустоту. До нее здесь были лишь течения – сотни, тысячи, миллионы. Она осознала себя в самом их центре, в обжигающем, бьющемся сплетении и лабиринте потоков. Она ощутила, как меняет их, как теснит и раздвигает, как роняет в них осколки своих первых мыслей и те, кружась, стремглав уносятся их дальше. Она чувствовала свою хрупкость, чувствовала, как тает и растворяется в этом ревущем и гудящем потоке. Чувствовала, как ее разносит по крупинкам повсюду, чувствовала, как распыляется, пытаясь заполнить собой пустоту. Это породило в ней страх, острое желание собраться, сместиться в защитную позу. И тогда, в судорогах она сжала течения и сотворила над собою боль. Боль прошла повсюду - в каждое течение и каждую мысль. Накрыла всеобъемлющей вспышкой острого яркого света. На целые удары сердца не осталось ничего кроме нее. Но боль дошла до предела и схлынула, словно талые воды. Острота ощущений уходила, сменяясь легкой ломотой и приятным полумраком сознания. Через боль она впервые познала свое тело – его законы, границы и очертания. Мышцы, кости, связки и сухожилия – звенья в цепочках которые она может приводить в действие. Цепочки действий комбинировались и увязывались во что-то сложное, невероятное, многообещающее. Все было нужно для чего-то. Боль стала картой, по которой она осознала тело как вместилище мысли. Она почувствовала глубины внутри себя. Она улавливала смещения и сросты, мышцами нащупывала стяжки и переходы, ее суставы двигались по калибровкам и растяжениям. Она словно бы ходила по краю чего-то иного, но каждый раз сделав что-то из подобного, умела и сделать шаг назад. Это были моменты, когда она пробовала свои глубины…

Вновь эти сны и хороводы диких образов… Откуда они и зачем приходят в ее разум? Неужели это все и вправду только шкуры? Неужели у каждого кто хоть раз возлежал на них, или делал одежду из шкур этих могучих существ тоже посещали подобные образы? Но что это? Волшебство или просто навеянный дурман? Не из-за этого ли и запретили убийство звериных Царей и Королей?

Мысли текли словно вода поверх дивных видений. Кнуутти-из-Йорка спала и видела чужую жизнь. Наверное, одноухий старик Акух-ран, шаман и знахарь, растолковал бы ей эти видения. И в его устах они звучали бы как плохие и нечистые красные сны. Но она не отдала и не доверила бы их никому – ни матери, ни отцу, ни тем более Акух-рану. Они принадлежали ей, эти неотъемлемые, сокровенные, первые интимные воспоминания. В ее крохотной короткой жизни еще не было ничего более сильного чем это. Те ощущения, понимания и переживания что она получила, лежа когда-то на королевских шкурах в старом замке были сильнее ее первого поцелуя, ее первого раза, сладкой истомы от ароматного кальяна и сильного вина. Они были… невоспоримы. Ее молодой гибкий разум вышел из одного сна и фокусом преобразил свои воспоминания в другой.

Она нашла их пару лет назад – два огромных, прекрасных, лоснящихся красотой меховых полотна. Они лежали в спальне старого родового замка, на кровати, размером с пару хороших крестьянских хижин. Резная кость Горного Ходока, рога молодого трубача, красное дерево, шелка и бархат – все померкло, тлело, и было подернуто пылью, но они – жили и ждали ее. Никто из взрослых не смог бы попасть туда – лестница прогнила от ливней и павшие сверху камни пробили в ней зияющие дыры. Но ловкие пальцы, цепкий ум и маленький вес сотворили, казалось бы, невозможное и покои леди Сойер, отворили перед ней свои кованные двери. Зал утех и страсти, место, в потолках которого гуляли томные вздохи и стенания, сосредоточие разгульной роскоши и разврата. Она помнила, как впервые попала внутрь. Скрипнула на петлях дверь, и она ввалилась внутрь, грязная, исцарапанная и уставшая. Осень, но снаружи еще жарко и солнечно Из проломленной крыши полукругом падает густой, почти медовый свет. Они блестят в его лучах – Олений и Волчий Короли, левая и правая сторона грандиозного ложа – восхитительные, притягательные, огромные. Живые. Она завороженно приближается к ним и ей кажется, что это просто два громадных уснувших зверя – коричневый с подпалинами олень и палево-серый волк с темными полосками. Падает на крытый коврами пол веревка с крюком и тяжелый рюкзак, старые ношенные сапоги с железными подковами сами сползают с натруженных ног. Ее крошечные руки робко касаются прекрасной теплой шерсти, скользят по ней, струящейся между пальцами. Она улыбается, удивляясь ее красоте и пряному аромату. Рука уходит все дальше и дальше, гладя дивные переливы густого меха. Звери зовут ее, и вот она уже опирается одним коленом на ложе. Ее левая рука скользит по спине оленя, правая гладит брюхо волка. Они разные. Чуждые друг другу, словно горячая вода и холодный песок, но одинаково манящие и обжигающие. И вот она уже словно зачарованная входит как в воду, ложится на живот, извиваясь и нежась переворачивается, движется на границе тел, смывая с тела грязь, усталость и одежду. Ее волосы вытекают из-под косынки и гладкими тяжелыми волнами разносятся по плечам и спине. Каждое движение – плавное скольжение, волшебное ощущение, что она плывет. Она плывет к их гордым профилям обращенным друг на друга, и веки ее тяжелеют, тяжелеют, тяжелеют. Кнуутти не может дотянуться до них и ей кажется, что она тонет – дивные и чуждые образы, словно волны захлестывают ее разум.

Она пришла с первыми холодами, и мир ее был мал. В нем хватало места только еще с дюжине таких как она. Скованные воедино они висели на шее у Матери, словно бусины в диком ожерелье великана. Их прикрывали щиты из дерева и чего-то холодного – возможно металла. Она знала о том, что у матери где-то под брюхом была сумка, но та была заполнена до отказа – у Матери был и другой, более молодой всход, но в нем еще не было никого, кто мог бы прийти. Холод снаружи убьет их в одну ночь. Они были слабее ее и остальных, но наверняка смогут выйти наружу значительно раньше, согретые теплом Матери и ее горячим молоком. Мать будет петь им, как многим и многим поколениям до. Однажды она откроет свои покровы шелеста и будет поливать их, крошечных несмышленышей, великолепным северным сиянием. А они соберутся на ее могучей спине, спрячутся в вихрах ее гривы, и, робко высовываясь наружу, осторожно будут танцевать в такт ярким призрачным всполохам. Затем мать закроет покровы шелеста и уйдет из снегов прочь. Это будет и это случится. Но пока все они спали в рокоте ее сердца – и того что на груди, и того что было внизу.

Ее тело опутывал тонкий лоснящийся кокон похожий на дамский чулок, плотно прижимавший ее к боку Аджая. Кокон появился сам, сплетенный из струй дыма Аджая выпущенных им внутрь и намертво крепился к шерсти его одежд. Чуть ниже и чуть выше, слева и справа от груди Аджая таким же образом на обратной стороне его одежд крепилось еще около дюжины живых существ. Плетеное мышиное гнездо с тремя полевками, маленькая желтая пичуга, длинная матово-черная змея и многие, многие другие. Инструменты Аджая. Каждое сердце билось в своем ритме, каждый ум жил и дышал во сне.

Глава 4

Он шел по полю и пел в ночь.

Его низкий гудящий голос напоминал о завываниях ветра в древних ущельях и самых высоких кронах реликтовых сосен.

Аджаи думал и мысли его путались в сплетениях шкур и струнах протезов.

Он миновал земляной вал и колючую проволоку. Его выверенные шаги легко падали между мин-ловушек и ям с кольями.

Аджай был доволен и радость клубами дыма ниспадала через дыры в щеках, где когда-то торчали его клыки.

Ему было нужно это молодое создание, этот гибкий, прекрасный ум, эта маленькая, жадная до знаний бестия.

Он пел ей сны, поил ее ими, словно Прамать кормит свой любимый Всход кровяным молоком. Девочка должна знать и учиться, ее мозг должен жаждать и стремиться. В нем должна гореть та самая пустота, что требует узнать нового, все больше и больше с каждым днем и годом. Она должна быть неутолима. Ведь именно такая и нужна для…

Он скрипнул протезом и покачиваясь остановился. Ветер заскользил ему в лицо, преданно зализался, закружился вокруг, словно гончий пес, стремящийся рассказать о ждущей впереди дичи.

Пес принес весточку. Тревожную и злую.

Аджай свел свои костистые брови, и выгибая спину шумно вдохнул.

Клубы дыма, до этого радостно плясавшие вокруг, словно мотыльки, спрятались в его бороду, белая грудь раздалась в ширь, натягивая на себя безмерные меха шкур, плечи ссутулились, руки потянулись к земле и словно бы кости втянулись в безвольно висящие меховые лапы-рукава.

Запрокинутая на затылок голова-маска зверя с хрустом наделась на голову великана.

Вдох Аджая закончился, он замер, раздувшись в размерах и изменившись в чертах.

Любопытная луна выглянула из-за облаков, и попавшая в его холодный свет одинокая белесая бабочка, выбралась из-под шкур и уселась на переносице.

Громадная горбатая и косматая страховидла с черными буркалами глаз застыла на том месте, где некогда высился великан.

Повсюду серебрился туман. Густой словно молоко, он плескался в открытом поле, лишь иногда вырывая из своих промозглых глубин стебли трав, колья и свитые в упругую спираль железные хребты увитой шипами проволоки. Горбами неведомых тварей вставали холмы отброшенного грунта. Изглоданными костями исполинов чернели остовы недостроенных бытовок.

Вдали кричала птица, ветер гнал высоко в небе рваные клочья туч. Позади мелькали огоньки городка, едва-едва высилась косая стена наклоненных к лесу кольев. Идиллия ночи дышала спокойствием и благостью.

Он не верил.

Беспокойно водя головой из стороны в сторону Аджай, великан-оборотень беспокойно переминался с лапы на лапу, выпуская из складок шкуры белесых ночных мотыльков, шумно принюхивался и низко-низко окунался в туман.

Движение прошло прямо перед ним, неслышно и незаметно, прячась в тени облака. Движение прошло позади, в отдалении, у руин и между холмами. Словно темные силуэты рыб в мутной воде – лишь ощущение движения в глубине тумана.

Сердце старого Аджая сдало и предательски ускорило бег. Пот мгновенно прошиб белую восковую кожу, редкие седые волосы встали дыбом. Спящая в коконе снов и одеяле видений Кнуутти чутко отозвалась на его тревогу и завозилась, пытаясь изменить позу и устроиться поудобней.

Ее волосы зацепились за неизвестный механизм, застряли, запутались – боль обожгла, отрезвила ее, отрезая от царства снов и сладких видений. Движения стали судорожными, резкими – без поддержки Аджая, без его дыма и мерного рокота она стала вываливаться и биться. Она дернулась, пискнула и проснулась.

Оно всплыло перед ними, соткалось из тумана и повернуло голову. Аджай низко-низко зарычал и его голос перешел в одну единственную фразу на черном:

- Моолллчиии…

Он покрепче сдавил ее, не давая возможности даже пискнуть, перекрывая кислород и прижимая к груди. Все его звери, все его инструменты забегали и задергались, затрепетали и зашипели, под тяжелой широкой лапой. Лохматое страховидло скрючилось еще сильнее, пытаясь утонуть, вжаться в землю.

Огромная голова зверя на гибкой длинной шее приблизилась к ним еще ближе, пристально вглядываясь в непонятный объект. Туман еще не покинул его тело, вился и плясал на нем словно грива, стекая и оставляя мокрые дорожки на лоснящейся шерсти.

И тогда Аджай отступил назад, резко наклонил голову и громадный горб на его спине треснув, легко раскрылся, выпуская наружу целый сонм белых ночных мотыльков. С легким шелестом они ударили воздух сотнями крошечных крыльев, выстрелили вверх белым гейзером, тут же осели и вмиг скрыли страховидло под своей копошащейся массой.

Голова на длинной шее удивленно отпрянула, издала легкий курлыкающий звук, словно спрашивая, но тут раздался хлопок, шипение и в небо со стены взлетела одна, а затем и другая алая звезда, оставляя за собой горящий шлейф.

Поле осветилось жутким кровавым огнем, белое море тумана отхлынуло, обнажая напряженные спины, длинные хвосты и мощные торсы. Немое, голодное молчание. Алые звездочки гаснут и крыло тучи закрывает бельмо луны.

Аджай был уже у кромки леса, перемахивая через первый, самый глубокий ров, когда позади, от стены поселения послышался несмелый окрик, в небо взвилась еще одна алая звезда и бахнул одинокий пистолетный гром.

Он изо всех сил несся к черной стене деревьев, не щадя ни мышц, ни тонких суставных механизмов протеза, прижимая свое сокровище к груди, сбивая дыхание и оставляя тонкий шлейф из мотыльков и страха, а позади уже звучали дикие хорала ужаса, и в звоне клинков и громе ружейных выстрелов зарождались первые аккорды симфонии нисходящего хаоса.

Старик бежал.

Воистину, ночь была благосклонна.