Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 1

Наполеон торопился не напрасно. Узнав, что русские оставили Дриссу, он поспешил к Витебску, продвигаясь со своими полками день и ночь, совершенно без отдыха. Шел через оставленные жителями сожженные деревни, местечки и уездные городки, шел в тучах пылающей пыли, задыхаясь в томительном июньском зное, напоминавшем египетский поход. Его даже не очень беспокоило, успеет ли Багратион соединиться с Барклаем или нет. Пусть соединяются, лишь бы не избегали решительного сражения! Отступление русских было для императора хуже собственного поражения. Он жаждал баталии!

14 июня, ровно на месяц раньше исторической даты, вечером он настиг Барклая у Витебска. Я узнал это из сводок, сопоставив со своим календарем. В реальной хронологии он должен был перейти Неман только 22 июня, а здесь, в новом витке истории, он 14 июня был уже под Витебском. Значит, «эффект бабочки» продолжал набирать обороты, отметил я про себя. Почему мне запомнилась дата перехода его через Неман? Да все очень просто: любой человек моего поколения помнит, что 22 июня Гитлер напал на нашу страну. Вот и отложилась у меня в теле Довлатова столь печальная дата.

Меж тем, войска Барклая стояли у белорусского города, название которого Наполеон путал с Висбаденом. Не успел он увидеть огни и многочисленные бивачные костры русской армии, как закричал из кареты:

— Бертье, ко мне!

Всегда смеющийся, маленький, толстый маршал, обер-егермейстер, военный министр и начальник штаба, был нужен Наполеону только затем, чтобы иметь под рукой необходимые сведения и рассылать распоряжения. Они понимали друг друга без слов. Смотрели на город, название которого так не давалось Наполеону, на реку Западную Двину и маленькую, чуть протянувшуюся на карте речонку Лучесу. Потом Наполеон ушел ужинать: он спал в сутки не более шести часов. Бертье остался отмечать на карте реки, возвышенности и дороги, чтобы к утру карта была готова. Ночь Наполеон спал тревожно, просыпаясь каждый час, чтобы спросить:

— Русские не ушли?

Когда перед светом Бертье в седьмой раз уходил от императора. Наполеон, накинув на плечи халат, проводил принца Невшательского до выхода: он хотел удостовериться лично, что русские стоят на месте. Огни в русском лагере не горели уже так ярко, как с вечера, но костров было по-прежнему много.

Чуть рассвело. Французский и русский лагеря еще спали, на аванпостах не слышалось ни шума, ни одиночных выстрелов. Над Двиной и Лучесой стлался густой туман, предвещавший такой же безоблачный, знойный день, а Наполеон был уже на ногах.

— Лошадь! — приказал он.

Лакеи и пажи кинулись из палатки. Уже все знали, раз неприятель стоит в двух шагах, то император сам поедет на рекогносцировку. Обер-шталмейстер Коленкур с вечера отдал распоряжение, чтобы все было готово. Впереди ехали два ординарца, сзади сопровождали Коленкур, Дюрок, д’Альба с картой, сложенной так, чтобы по первому требованию было удобно подать ее императору. За ними ехали мамелюк Рустан, который вез зрительную трубу и сумку с походным письменным прибором. Замыкали процессию двадцать четыре кавалериста в голубых мундирах и медвежьих шапках.

— Русское солнце, это вам не солнце Аустерлица, господа… — почему-то всех предупредил император.

У полосатых императорских палаток, окруженных караулом из двадцати гренадер с офицером и барабанщиком, весь день царило оживление. Сюда мчались с разных сторон ординарцы и курьеры с депешами, приезжали маршалы и генералы, отсюда с места в карьер скакали адъютанты императора.

Наполеон несколько раз за день выходил из палатки. Положив зрительную трубу на плечо гренадера, изнывавшего у императорской палатки на солнцепеке, он смотрел на Витебск. За городом на обширной равнине располагались русская пехота, кавалерия, артиллерия. С французских аванпостов слышались споры:

— Сам император Александр находится в городе.

— Кто доложил? Откуда знает?

— В штабе так говорят.

Вечером в каждом полку прочли воззвание Наполеона:

«Солдаты! Настал наконец желанный день. Завтра дадим сражение, которого давно ждали. Надобно покончить этот поход одним громовым ударом! Вспомните, солдаты, ваши победы при Аустерлице и Фридланде. Завтра неприятель узнает, что мы не выродились».

Армия встретила воззвание с восторгом. Егеря разложили у палатки императора громадный костер. Он сам подбрасывал в огонь ветки и смотрел, как летят в ночное небо золотые искорки. Приехавшему с аванпостов Мюрату, сказал восхищенно:

— Завтра взойдет солнце Аустерлица!

Еще раз глянул из палатки на русский лагерь и отправился спать, уверенный в полном разгроме Барклая.

***

Простившись с праздной жизнью, министрами и двором, мы покидали Петербург на рассвете, в конце мая, когда над фонарями еще держалась утренняя дымка, а Невские воды казались свинцовыми. Домочадцы во главе с Екатериной Ильиничной вышли всей гурьбой на крыльцо. Кутузов велел не устраивать проводы, запретив всяких там фельдъегерей или гвардейских эскортов. Только мы, пятеро: я, Голицын, Иван Ильич, и он сам, в дорожной коляске. Полковник Резвой замыкал скудный, по-военному, обоз, в котором находились походные вещи под присмотром хмурого Прохора. Денщик как всегда был недоволен отъездом, пытаясь сунуть хозяину таз с горячей водой.

— Стало быть, ноги ваши попарить опухшие, — бурчал он с досадой.

— Помилуй, Прошка, окстись, в такую погоду мне горячую воду совать. Этак я и до Смоленска не доберусь, мил человек.

Дорога на юг была тяжелой. Весенние дожди распустили грязь, которая липла к колесам, заедала оси. В первой станции, у Луги, мы ночевали прямо в избе ямщика. Кутузов не жаловался. Только в Пскове, распечатывая курьерскую сумку, взглянул на меня и сказал:

— Барклай просит срочно прибыть. Француз уже двинулся быстрее, чем мы думали. И не факт, что двор в Петербурге это осознает.

— Значит, вы решили действовать без формального назначения? — спросил Голицын.

— Я решил не ждать, пока они в Совете уговорят сами себя, что уже поздно, — ответил Михаил Илларионович. — Кто-то должен ехать. Если не я, то кто? Аракчеев? Или всегда козни творящий Зубов? Государь-то не милостив ко мне, вот в чем моя неутеха.

На восьмой день мы свернули к Великим Лукам, а затем южнее, в сторону Смоленска. Время сжималось. Военные сводки отставали от реальности. Люди за трактирными столами все еще обсуждали маневры в Литве и кто кого пересидит в Военной коллегии, а француз, по свежим донесениям, уже был под Витебском.

Кто-то из нас сделал вывод:

— Значит, корсиканец снова играет на упреждение…

Мы догнали войска Барклая ранним утром, на четвертый день после того, как последний курьер ушел от него к столу государя. Ивану Ильичу выделили кавалерийский корпус, полковник Резвой взял в управление полковые обозы, Михаилу Илларионовичу отвели командный шатер, а мы с Голицыным приступили к адъютантским обязанностям. Спали в общей палатке.

Когда я поднялся, солнце только поднималось над холмами, и вся долина, где стояли войска Барклая, была укутана в легкий туман. Сводки были тревожны. Вчерашний день, проведенный в штабе, дал мне понять: французы приблизились вплотную. Едва ли не на расстояние пушечного выстрела. Один из казаков, вернувшийся с передовой, утверждал, будто лично видел Наполеона в сером сюртуке, верхом, с подзорной трубой, на том самом пригорке, где теперь маячил их обсервационный пост.

— Он там, — уверенно говорил казак, — вон на той макушке. Весь день стоял, смотрел. Лошадь под ним в мыле. Уж если не сам, то двойник его точно.

В штабе Барклая царило смятение, хотя генерал держался снаружи спокойно. Он не доверял Кутузову, подозревая, что тот затеял что-то помимо прямых указаний из Петербурга. А уж ко мне относился с подчеркнутым безразличием, если не сказать почти холодно.

Да и флаг вам в руки, товарищ командующий. Мне это было только на руку.

Ускакавший вечером в разведку Голицын, прибыл ранним утром, пыльный, усталый. Шепнул, чтобы я вышел на пару слов.

— Сводки подтвердились. Французы в трех верстах. Авангарды уже цепляются с нашими. Но главная новость наш Платов. Он прислал гонца. Давыдов с ним, слыхал про такого? Вышли в обход. Ихняя цель дороги снабжения французов на линии от Вильны до Витебска.

Я сжал ему руку. Давыдов плюс Платов. Это было раньше, чем я намечал в своих дневниках. Значит, что? Значит, вся Отечественная война, как потом ее назовут потомки, начинается ранее срока. «Эффект бабочки» в действии. А не пора бы притормозить, мастер-станочник двадцатого века? Так и до глобальной ломки истории можно добраться. Сложи-ка два и два. Если события начали ускоряться на месяц вперед уже здесь, в девятнадцатом веке, то какой датой в моем двадцатом столетии, скажем, в космос полетит Гагарин? И полетит ли он первым, а не, скажем, Титов или Леонов? Это первая часть уравнения. Со второй частью еще сложнее. Закончится ли, к примеру, Великая Отечественная нашей победой? Пойдет ли Советский Союз по пути к коммунизму? Высадятся ли американцы на Луне? Состоится ли Олимпиада-80 в Москве? И так далее и прочее в этом роде…

Над этим стоило поразмыслить, а то так и до метафизики можно докатиться, взял я себе на заметку.

В тот же день в нашу палатку пришло письмо, как всегда, без подписи, зато рукой, которая была мне знакома. Люция.

«Мы передали схемы. Генрих восхищен. Он уверен, что вы идете на шаг впереди своей эпохи. Только не торопитесь открыто использовать ток свои изобретения. Пусть для всех пока это будет чудом, а не наукой. Австрийцы умеют ждать».

Под письмом лежал скруток, вроде как с пустыми листами. На ощупь плотный холст, будто из пергамента, но при нагревании появлялись схемы примитивного трансформатора, катушек, магнита, нечто похожее на ручной генератор. Все просто, но достаточно, чтобы дать слабое, зато постоянное свечение. Мне, как станочнику без навыков электрика, это было как раз кстати. Мои чертежи до сих пор шли как военные, а теперь стали научными. Молодец, милая Люция, сдержала слово.

В лагере Барклая уже ближе к вечеру произошел спор. Один из генералов требовал занять оборону и ждать удара. Другие хотели отступать к Смоленску. Я же предложил Кутузову отступить, но не назад, а вбок.

— Пусть француз думает, что мы дрогнули. Дайте ему поле. А потом, когда наступит, мы оставим для него сюрприз.

— Что за сюрприз, поручик? — осведомился кто-то из штабных с ехидцей, уловив смысл.

Я достал схему нового прожектора.

— Вот, извольте. Это называется направленный свет. Заметили? Луч, слепящий противника. И еще кое-что, — развернул я бумаги. — Вот чертеж нового лафета, легкого на подъем, удобного при сборке орудия.

Раздался громкий смех, но Кутузов кивнул слегка, одобряя мой план:

— Смоленск знает, к чему готовиться, а Петербург еще нет, но в скорости и град Петра узнает. Если понадобится, мы возьмем эти слепящие лучи на вооружение, господа. Когда француза ослепим этим устройством Довлатова, тогда и будем делать выводы. Действуй, Григорий Николаевич, — повернулся ко мне. — Иван Ильич как всегда возьмет на себя внедрение в войска, а с тебя, голубчик, вся техническая часть. Смастеришь столь дивный светоч, как у себя на столе в мастерской?

— Будет сделано, ваше высокопревосходительство.

— Вот и ладушки. А вас, господа офицеры, душевно прошу не чинить моему адъютанту препятствий. Напрасно смеетесь. Его рука уже многим солдатам спасла жизни, еще начиная от Измаила. По большей части вы здесь в штабе все молоды, и разве что побывали под Аустерлицем, а вот Григорий Николаевич со мной еще при Очакове был.

На том и решили. Препятствий не будет, чем смогут — помогут.

Меж тем в Могилеве начиналась другая интрига. Об этом узнал от знакомых курьеров Иван Ильич. Там Аракчеев с Зубовым обсуждали, как избавиться от избыточного влияния Кутузова. Якобы тот сговаривается с масонами. Или с австрийцами. Или с самим дьяволом, лишь бы ослушаться прямых указаний двора. Однако, они не знали, что на этот раз решать будет не двор, не приказ, не сановный совет. Все решит то, что зреет сейчас, в сумерках палаточного лагеря, где я сижу у светильника, питаемого крошечным колесом с медной катушкой.

Горит? Вроде горит. Слабо, но ведь это только начало. До открытий Фарадея еще сравнительно далеко, а я уже начал применять здесь, в июне 1812 года то, что позднее назовут электричеством. И мне уже все равно, когда именно Наполеон пойдет в наступление. Теперь мы успеем.

***

Спустя час Кутузов нанес визит в штабную палатку Барклая. Разговор между ними проходил в присутствии всего четырех человек. Мы с Голицыным стояли чуть поодаль, ближе к краю брезентовой стены, откуда был слышен и тон, и слова, а два его адъютанта находились у выхода.

— Господин генерал, — говорил Михаил Илларионович спокойно, почти вкрадчиво. — Вы просили подмогу. Я с божьей помощью прибыл. А теперь, вместо согласования позиций, вы молчите и смотрите на карту, как на кофейную гущу.

— Потому что я не понимаю, откуда вы берете уверенность, что он ударит именно завтра, — отозвался Барклай. Голос был холоден, сдержан. — У Бонапартия стратегия сложнее, чем прямая атака в лоб. Он умеет ждать. Не исключено, что мы с вами для него лишь приманка.

— Он уже ждал довольно давно. — Кутузов протянул клочок бумаги. — Вот последняя сводка от Платова. Они засекли движение обоза с артиллерией, идущего следом за гвардией. А у нас в этой треклятой войне не выжидают с обозами, милейший Михаил Богданович.

Барклай промолчал. Потом взглянул через плечо в сторону входа:

— Вы ведь прибыли без официального назначения. Войска под моим командованием.

— Но не под вашим авторитетом, — не улыбаясь, заметил Кутузов. — Не спорьте. Если хотите сохранить армию, то душевно прошу слушать не только двор, а и фронт. Иногда бивак говорит разумнее баловней с Мойки.

Мы с Голицыным переглянулись. Барклай отвернулся. Через мгновение Михаил Илларионович уже выходил из шатра, натянув перчатки.

— Вот так и работаем, — хмыкнул Михаил Илларионович, когда мы остались втроем. — Не поймите превратно: Барклай умница, сердечный человек, только слишком все еще генерал по-немецки. А у нас, соколики, начинается война по-нашему, по-русски.

Вечером мы с Иваном Ильичом вышли из лагеря, прогуляться до ручья, что тек по низине. Дышалось там легче, чем среди костров и уставших тел.

— Ты понимаешь, что между Кутузовым и Барклаем зреет шторм? — спросил он вполголоса. — Один — отставник без формального титула, другой — верховный главнокомандующий, но без любви войск.

— Что предлагаете?

— Пока ничего. Голицын уже сообщил, что Аракчеев подкинул очередную бумагу в Канцелярию: якобы Кутузов действует самовольно. И не поверишь, оказывается меня тоже в доносе упомянули.

— Че-его?! — выпучил я глаза.

— Что-де «обер-провокатор в штатском мундире» якобы устроил технологическую секту в Петербурге. И вы, Иван Ильич, стало быть, ее механический пророк. Вот тебе и донос.

— Впечатляет. Надо было бы еще приписать, что мы планируем через фонарь освещать престол.

— Нет-нет, фонарь тут ни при чем, братец мой. Они пишут серьезнее. Упомянуто, м-мм… «использование сил, ранее неведомых физике». А на полях кто-то нацарапал: «магнетизм? оккультизм? спросить у митрополита».

— Прекрасно, — сказал я, — меня еще и анафеме предадут, не дожидаясь электричества.

Тем временем опыты продолжались. Светильник, спаянный на скорую руку из проволоки, катушки и намагниченного сердечника, давал ровный, слабый, но упрямый свет. Проходящие мимо палатки солдаты удивлялись, в лагере уже ходил слух: «Адъютант его сиятельства завел какую-то звезду».

На третью ночь произошел интересный случай. Один из знакомых офицеров, желая похвастаться перед барышней из обозного корпуса, пробрался в мою палатку, ткнул палкой в установку и получил едва заметный разряд. Прыгнул, как от змеи.

— Чудо, господа! Там дьявол сидит в ящике! — кричал он, отступая.

— Не дьявол, — успокоил его Иван Ильич. — Просто господин Довлатов немного опередил Господа Бога в части грома. Остальное у нас вопрос времени.

— А если это оружие?

— Не успеем, господин корнет. Оно пока только светит. Но вот когда ослепит француза, тогда и поговорим, — ответил я.

Утром следующего дня прибыл Платов. Прискакал на коне в запыленной бурке, вошел в шатер Кутузова без доклада, как один из его самых близких друзей.

— Француз в двух верстах. Давыдов с сотней казаков уже пошел по флангу. Если не испугаются, то завтра будет веселуха, — засмеялся он, принимая протянутый кубок с чаем.

— А ты как думаешь, Матвей Иванович? — спросил Кутузов.

— Думаю, пора их подзадорить. Не чтобы сражаться, а разозлить.

— Приманка?

— Скорее, наживка. А ты, батенька, пока свети своим светочем колдовским, — хлопнул меня по плечу после объятий. — В темноте-то проще ловить, верно?

— Если Давыдов с вами, я спокоен, — вставил я.

— Молод ты, чтобы быть спокоен, — хмыкнул Платов. — Но мозги у тебя как у нашего того Ломоносова, упокой его русскую душу. И это мне по душе.

В тот вечер мы сидели с Голицыным возле палатки, где догорал костер. Где-то вдали стрельнули пушки, напугав вечно недовольного Прохора. Пробный залп? Или случайность? Лагерь напрягся. Кто-то в темноте стал готовить порох. Я смотрел на свою лампу. Она светилась слабым, ровным светом, почти как свеча. И в этом свете было больше смысла, чем в тысячах свечей в залах двора.

— Мир изменился, Григорий Николаевич, — прислушиваясь к бормотанию Прохора, раздумчиво проговорил второй адъютант. — И уже, вероятно, обратной дороги не будет…

Ох, как же ты прав, черт возьми, подумал я про себя.

БА-ААММ! — где-то вдали шарахнуло взрывом.

Глава 2

Наполеон проснулся от какого-то шепота в переднем отделении палатки. Уже серело, близился рассвет. Император сел на постели, потирая заплывшие глаза. Спал он мало, считая себя вторым Юлием Цезарем — тот тоже вроде бы спал по пять-шесть часов.

— Рустан, кто там?

— Ваше величество, это я…

Полотняный полог палатки откинулся, и в спальню вошел, мягко звякнув золочеными шпорами, длинноногий Мюрат в гусарском доломане зеленого бархата. Малиновые брюки с золотым шитьем дополняли столь нелепый образ щеголя.

— Что такое?

— Барклай ушел… — виновато сказал Мюрат. Он до сих пор боялся своего могущественного шурина и держался с ним подобострастно.

В первую секунду Наполеон не понял — так ошеломило его это невероятное сообщение. Машинально сунув ноги в отороченные мехом сафьяновые туфли, подскочил к длинному, нарядно одетому Мюрату.

— Куда ушел? Кто ушел? Как ушел?!

— Сир, русские ушли из-под Витебска. Их лагерь пуст! .

— Не может быть! Трубу мне! — бросился к выходу. Быстрый мамелюк Рустан сунул ему в руку зрительную трубу. Наполеон, в одном белье, с растрепанными волосами, обнажавшими начинающуюся лысину, выбежал из палатки. Часовые едва успели взять ружья на караул. Лагерь только просыпался.

Он увидел дым потухших костров и больше ничего. На равнине у города, где вчера стояли люди, кони, пушки, теперь было совершенно пусто…

За палаткой шептались, суетились. Уже вся свита была в сборе — Коленкур, Дюрок, Бертье, Меневаль. Смущенный Мюрат все еще стоял, ожидая приказаний разгневанного императора.

— Это обман! — закричал тот. — Они не могли так уйти! Восемьдесят тысяч, это вам не иголка! Это же скифы! Они подстерегают нас. Идти с предосторожностями. Чего вы стоите, Иоахим? Летите!

Мюрат взмахнул огромной, украшенной каменьями шляпой, вскочил в седло и умчался. Только пыль взвилась столбом. Спустя несколько минут после отъезда неаполитанского короля к аванпостам помчался сам император — он все-таки не хотел поверить, что Барклай ушел.

Проскакал мимо палаток итальянских полков вице-короля Евгения Богарне. Остальные, Коленкур, Дюрок, Бертье и свита с конвоем едва поспевали за ним. Туман над Лучесой рассеивался. Кавалерия Мюрата переходила вброд. Наверху уже мелькали синие мундиры польских улан.

— Русские ушли, отдав без боя еще один город, ваше величество.

— Вижу, сударь. Или я, по-вашему, слепой на один глаз как их Кутузов?

— О, никак нет, сир…

— Куда направились их главные силы, по какой дороге двигается их артиллерия? Отставших и пленных у русских не было, а о шпионах, которые могли бы спокойно жить в Витебске, мы не позаботились. Запишите это в бюллетень, Дюрок.

Солнце еще не поднялось, а императору уже стало душно. Он почувствовал, как вспотел под треуголкой лоб.

— Послать в город! Найти жителей! — обернулся к Бертье.

Эскадрон польских улан на рысях пошел к Витебску, поднимая пыль. Через два часа перед Наполеоном предстали шестеро перепуганных насмерть, дрожащих, заросших до ушей бородами, евреев. Это были обыкновенные витебские жители, очевидно мелкие торговцы и ремесленники, каких Наполеон уже привык видеть в Польше, в Литве, в Белоруссии.

Испуганные и пораженные таким невиданным зрелищем, такой массой сверкающих мундиров, лентами и орденами генералов, евреи упали перед конем Евфратом на колени. Умный конь косил на них своими большими карими глазами.

— Что они говорят? — спросил Наполеон.

— Они просят о помиловании, ваше величество, — сняв шляпу, почтительно ответил польский капитан, прикомандированный к главному штабу в качестве переводчика.

— Они просят помиловать город? А где же ключи? Где ключи, черт возьми!

— Ваше величество, они говорят, что в Витебске нет городских ключей. Витебск не закрывается. В него можно просто въехать.

— Болван! — вырвалось у императора.

Он посмотрел в зрительную трубу на город. — Немедля послать по всем дорогам разъезды! — обернулся он к Бертье, стоявшему чуть позади. — На Петербург, на Смоленск!..

И, ударив Евфрата шпорами, помчался галопом вниз к Витебску, точно хотел в этот неудачный день свернуть себе шею.

***

А мы уходили из Витебска без суеты, без грохота падающих ящиков, без панического говора. Это был отход, выверенный до минут и до последнего подводного колеса. Вчера еще в домах теплились огоньки, пахло свежим хлебом, а теперь только гул пустоты, скрип ворот и редкий окрик часового. Дорога на север и восток уже была забита обозами; плотная вереница подвод тянулась, покачивая бочками с порохом, ящиками с ядрами, тюками с хлебом и крупой. На случай внезапной погони оставили в городе несколько пустых складов, пару тщательно заминированных подвалов и добрую порцию ложных бумаг в канцелярии, дабы запутать их штабистов. Мины, разумеется, были моего производства.

На реке еще темнели валы тумана, и лишь редкие отблески воды выдавали, где она петляет между лугов. На одном из холмов, прижав к боку карту, стоял Барклай, угрюмый, вглядывался в цепочку обозов, а Кутузов шепнул мне, чтоб передал артиллеристам держаться ближе к центру колонны, где дорога уходила вглубь России.

Прожектор я собрал на базе старого бронзового рефлектора от сигнального фонаря и катушки с медной обмоткой, что мы намотали вручную на деревянной оси, пропитанной смолой. Источником тока послужил примитивный генератор, крутимый вручную через редуктор от фургона, с намагниченными подковами вместо ротора. Линзу с оптической трубкой откуда-то раздобыл Голицын, тщательно отполировав ее песком и золой. Для охлаждения мы использовали кожух с водяным мешком, что-то вроде простейшего теплоотвода. Свет был слабее, чем дневной, но в темноте разрезал все, доставая до деревьев на десятки саженей вперед.

Когда раздался утренний залп, мы сначала подумали, что шандарахнула пробная артиллерия. Но звук был другим, не холостым, не учебным. Кутузов только поднял бровь, отпив из кружки.

— Это не мы, — заметил он, — и, судя по эхам, не они. Значит…?

— Давыдов, — сказал Платов, подходя с накинутой на плечи буркой. — Я же говорил: завтра будет веселуха. А он, лукавец, опередил.

На кожух барабана легли скатки бумаг, промокшие потом, с чернильными пятнами. Среди них лежала записка Давыдова:

«Цель достигнута. В обозах теперь только панику собирать. Давыдов».

Собравшиеся штабные зашептались. Барклая не было. Командующий в это время проверял движения войск. Кутузов дал отмашку Голицыну:

— Передай, пусть усиливают дозоры и отводят часть сил влево. Если Давыдов нарезает кружево на фланге, мы подстрахуем его. А ты, Григорий Николаевич, покажи-ка мне свою игрушку.

Я показал. Светильник работал. Катушка прогревалась, медь покрылась тонкой копотью. Но когда я повернул шестерню, раздался слабый треск, искра проскочила внутри сердечника.

— Так-с… — протянул Кутузов. — Грома от тебя не добьемся, соколик, но если эта штучка ослепит французскую батарею на миг, то чума им на голову.

В сумерках, ближе к вечеру, по его приказу, мы вместе с Иваном Ильичом выставили опытный прожектор на склоне холма, прикрыв для начала брезентом. Он пока не был полноценным оружием, но, направленный в нужный момент, должен был дать эффект неожиданности. На худой конец, вызвать страх. А на войне, как известно, страх тот же снаряд.

Тем временем Зубов не дремал. Его человек в сером мундире с черной тростью прибыл в наш лагерь под видом курьера. Имени никто не знал, но в записке, случайно прочитанной Голицыным, значилось: «…не дать Кутузову утвердиться в командовании. Запретить опыты. Использовать духовенство для вмешательства…»

— Вот тебе и оккультизм, — буркнул Иван Ильич, складывая бумагу. — Намек понят. Если не молния свыше, то анафема снизу.

К вечеру разведка донесла: французы обнаружили наш арьергард с обозами, и их кавалерия начала преследовать с фланга. Уйти незаметно Барклаю с Кутузовым не удалось. Слышались переговоры солдат:

— Давыдов, говорят, устроил засаду в перелеске. Перебил конвой, и выкрал два ящика карт. А там и письма.

— Ага. Ври больше, сопляк. Среди бумаг вроде как расписание движения Барклая.

— Так что ж теперича? Будет погоня за нами?

— Не мы здесь повинны, малец. Про нас генералы непотребны думати…

…Ночь выдалась сухая, с напряженной тишиной, какой бывают только перед боем. Листва не шевелилась, даже кони стояли тихо. Запах гари, пороха и распаханной земли висел в воздухе. Я подошел к генераторной телеге, прислушиваясь к стуку сердечника. Катушка гудела, как пчела в кувшине. Иван Ильич держал руку на рычаге, готовый в любой миг включить прожектор. Мы ждали команды. С холма, с укреплений, слышался шепот артиллеристов, кто-то крестился, кто-то прижимал щеку к лафету.

Кутузов подошел, неся в руке кусок хлеба.

— Когда вспыхнет, пускай они увидят не просто свет, а что сам Архангел Михаил глядит из этой лампы.

— Не слишком ли пафосно, Михайло Ларионыч? — улыбнулся Резвой, помогая Ивану Ильичу направить прожектор.

— А ты предложи что-то лучше, мил-братец, коль у тебя есть.

Команда по редутам прозвучала почти шепотом: — Заряжай.

Послышалось плавное движение, зашевелились батареи. Французы еще не подозревали, они стояли в низине, рассредоточившись между деревней и мелким овражком. Давыдов заранее отвлек их рейдом на правом фланге, но сейчас они готовились к броску.

Огонь первыми открыли они.

БА-ААММ!!! — глухой залп разорвал ночь. Вспышки рвались в темноте, освещая деревья, лица, землю, словно с неба сошло знамение. Один снаряд пролетел так низко, что пронесся у нас над головами с воем пьяного черта. Несколько солдат прижались к земле.

— Свят-свят-свят…

Кутузов отошел за навес шалаша. Иван Ильич не тронулся с места, процедив сквозь зубы: — Ждать. Ждать, мать их так.

И когда до нас донесся скрип телег французской артиллерии, когда они начали подтягивать основную батарею, кивнул:

— Пора.

Я кивнул Резвому. Рычаг двинулся вниз, медь заискрилась, и в следующее мгновение ночной мрак разорвался.

ХЛОП! — раздался хлопок, будто лопнул мыльный пузырь. Прожектор ударил в темноту белым, нечеловечески чистым лучом. Как лезвие, прорезал дым, пыль и мрак, осветил скопление французов на склоне. Мы целились не в людей, а в глаза батарей. В саму суть их построения. Они ослепли мгновенно.

Гул поднялся невообразимый. Там закричали, испуганно, в панике. Лошади взбесились. Французские артиллеристы бросились кто куда, один упал в канаву. Началась сумятица. В этот момент наши батареи открыли огонь.

Раздался залп, такой точный и мерный, будто оркестр заиграл увертюру. Я видел, как одна из французских пушек взлетела в воздух, расколовшись, как яичная скорлупа. Вторая просто исчезла в клубе земли и дыма.

— Еще пятнадцать секунд! — закричал я Резвому. — Не перегревайте!

Катушка уже пылала, запахло паленой изоляцией. Иван Ильич схватился за кожаную рукавицу, чтобы охладить обмотку. Один из солдат подбежал с ведром воды, но я остановил:

— Нельзя! А то как шандарахнет током…

— Каким таким то…

Объяснять было некогда. Французы начали отступать. Причем, не по приказу, а в полной панике. Кто-то пытался выстрелить навскидку, кто-то прикрывался ладонями, но их наведение не работало. Свет бил прямо в глаза. Противник в потрясении стал отступать перед таким неведомым светом. Итог боя не заставил себя ждать. К утру французская батарея была брошена. Мы захватили ее почти без боя.

Я стоял над одной из пушек, глядя на расколовшееся колесо. На дне повозки, лежала бумага. Это была карта. На французском, с пометками. Картинка смещалась: они действительно шли к Москве. Но… не тем путем, что мы ожидали.

— Они меняют маршрут, — пробормотал я. — Или уже знали, что и мы отступаем не тем путем?

Кутузов подошел, отвязавшись от настырного Прохора с тазом в руках. Потер подбородок.

— Теперь они будут злее, Гришенька. Мы с божьей помощью и твоим мастерством показали, что у нас есть что-то, чего нет у них. А Бонапартий такого не терпит.

Посмотрел на прожектор. Тот уже остывал, дымясь.

— Сделай еще два. Голубчик. Нет, лучше три. Один в резерв, нам пригодится. А заодно… — он повернулся к Платову, — Матвей Иванович, мил-друг, разошли людей Давыдова на поиск тех, кто бежал в тыл. Не хочется сюрпризов.

Я хотел сказать что-то, но в этот момент с окраины донесся крик. Солдаты наткнулись на какие-то непонятные вещи. Подбежал Голицын. — Нашли мешок. Печати французского штаба. И один странный предмет… Круглый. С гравировкой. Вот, — показал в руке.

Я взглянул. Это была медаль, покрытая копотью. На ней был отчеканен орел, и цифры: 1813.

Иван Ильич посмотрел на меня долгим взглядом.

— Опять?

Пришлось только кивнуть.

***

Следующей ночью мы снова ослепили французов. Воздух стоял горячий и неподвижный, ни одна ветка не шелохнулась в лесу за высоткой, что прикрывала наш правый фланг. Где-то, за валом, храпели кони. Где-то дальше, ближе к западу, слышался шорох. Я стоял на холме, за спиной хлопотал сержант Сизов, а позади высился ящик с генератором. Крутить его велено было по моему сигналу. Перед нами, вжавшись в телегу, ждал своей работы прожектор. Стеклянная линза отражала свет звезды. Михаил Илларионович на этот раз наблюдал недалеко из палатки. Барклай, прослышав о неведомом чуде, сидел рядом в кресле, окруженный свитой. Иван Ильич давал последние указания расчетным батареям. Платов отбыл к Давыдову на подмогу, Голицын помогал мне, а полковник Резвой следил за всем ходом работ.

— Готовность, — прошептал я.

Сизов кивнул. В его руках уже лежала деревянная рукоять, подсоединенная к маховику. От генератора шел слабый запах смолы и паленой меди. Вчера мы его немного перегрели, но в целом мое детище работало исправно.

Первый выстрел, как и накануне, донесся с той стороны, где у нас была застава. Еще один. И еще. Я поднял руку.

— Вперед!

Сизов заскрипел рукоятью, вращая вал. Генератор зажужжал, правда, медленно. Прожектор вспыхнул. Свет вырвался вперед, как и вчера, ударил в лес, прорезал ветви, ткнулся в черные силуэты, и те замерли.

— Пли! — скомандовал я.

Грянули залпы.

Те, что были ближе к свету, попадали, как марионетки с перерезанными нитями. Остальные бросились врассыпную. Кто влево, кто прямо в наш свет, ослепленные, как мотыльки. Мы стреляли еще. Свет продолжал вырезать лучом ночь. Где-то сбоку закричал раненый, по-немецки. Где-то впереди всхрапнула лошадь. Пахло гарью, порохом, запахом горелого мяса.

Потом все стихло.

Я опустил руку. Прожектор дрожал от напряжения, линза покрылась туманом, а Сизов все еще вращал динамо-машину, не смея остановиться.

— Хватит, — сказал я.

Свет потух. Темнота вернулась. Французский авангард разбежался. Не знаю, был ли там Мюрат, но Наполеону уж точно будет снова доложено, что русские второй раз применили дьявольский свет.

На рассвете мы осматривали тела. Их было не более сотни. Остальные в панике рассеялись по лесу. Один был жив, лежал у корней, с простреленной ногой, ругался на ломаном русском, звал какого-то Шарля.

У нас погибло трое. Один от сабли, другие подорвались на французских фугасах. Один из солдат перекрестился:

— А ведь будто само небо горело, матерь божья…

День еще толком не начался, а у нас в стане уже кипело, шли разговоры. Одни крестились, думая, что видели «луну, упавшую с небес», другие повторяли вполголоса:

— Световой жук… будто бы живой…, а потом бах! — и тьма навеки.

Я молчал. Мне-то, признаться, не до поэтики было: линзу придется шлифовать заново, обод треснул, катушка оплавилась. Сизов ворчал, что руки до локтя отбил, но глаза светились гордостью. А ну-ка! Когда еще доведется простому сержанту покрутить рукоятку дьявольского светоча?

К полудню примчался Давыдов, в одном мундире, из которого половину пуговиц унесло ветром. Лошадь едва не садилась на круп от усталости. Не спешиваясь, вскинул руку:

— Где этот сатанинский свет?

Наконец-то я мог с ним познакомиться. Выступил вперед. Он спрыгнул, подошел, потрогал кожух прибора, присев у генератора, провел пальцем по ручке.

— Так, значит, ты и есть наш второй батюшка Ломоносов? Ну-с…, а как ты это провернул?

И засмеялся. Я начал было объяснять: катушка, движение, переменное напряжение, линза, и все такое прочее… Он слушал, лукаво щуря глаза.

— А если таких штуковин будет пять? Десять?

— Тогда у нас будет ночью светло как днем. Но… нужны материалы, хорошие стекла, медь, шестерни, мастера.

Он выпрямился, поправил шпагу.

— Добуду. Все добуду. Клянусь своей умершей бабушкой. К утру хошь три штуки? Получишь пять. Намедни хошь пять штук? Получишь десять. Только… — он понизил голос, — …ты уж не передай это в штаб. А то меня потом, понимаешь, под арест могут. Барклай, это тебе, братец, не Михайло Ларионыч.

Так и познакомились. Обнялись, пожали накрепко руки. Отныне Денис Васильевич станет не только нашим близким другом среди Ивана Ильича, Резвого и Платова, но и самым верным сподвижником Михаила Илларионовича. Как говорилось в моем собственном времени — нашего полку прибыло.

— Вот это дело, я понимаю! — вскочил в седло Денис Васильевич. — Теперь дадим Бонапарту под его толстый зад, холера его забери!

И помчался к своей кавалерии. А я остался, сжимая в кармане золотой кругляшок с надписью «1813».

Глава 3

Когда смущенный Мюрат доложил императору, что кавалерийские разъезды наткнулись на какой-то огонь русских, бьющий в глаза, ослепляя солдат, Наполеон не поверил:

— Невозможно смотреть?

— Нет, ваше величество.

— Никто никогда такого не видел?

— Нет, ваше величество.

— Не захватили ни одного отставшего солдата?

— Нет, ваше величество.

— Что ж это за демонский светоч такой? И как поступили разъезды?

— Бежали в панике, сир. После колдовского луча грянули русские пушки, и наших солдат в этом светоче разорвало на части. Говорят, было видно светлее, чем днем.

— Черт возьми! Да это какая-то армия привидений! Кто у них командует арьергардом?

— Генерал Пален.

— Молодец! За такой блестящий отход я дал бы ему орден Почетного Легиона.

Наполеону невольно вспомнилось то, что сегодня сказал Коленкур: «Мы, как корабль без компаса, застряли среди безбрежного океана».

Это верно. Вокруг ни пленных, ни перебежчиков, ни шпионов, ни населения: крестьяне уходят в леса. А тут еще этот непонятный демонский луч.

— Как ты говоришь, любезный Мюрат? Как этот свет бьет в глаза?

— Как тысячи свечей, сир. Ослепляет, заставляет прижиматься к земле, бежать в панике.

— Хм… — Наполеон в раздражении бросил треуголку на стол, где широкой скатертью лежала карта, подошел к пологу, отделявшему кабинет от помещения дежурных адъютантов:

— Вице-короля и принца Невшательского мне!

Он продолжал ходить по палатке, не обращая внимания на Мюрата, который стоял, переминаясь с ноги на ногу. Бертье прибежал тотчас же, вице-король приехал через несколько минут.

Вице-король неаполитанский Евгений Богарне, талантливый полководец, советовал остановиться, дать отдохнуть войскам, подтянуть обозы. Он передал императору такую же байку, что солдаты боятся какого-то колдовского луча русских, от которого слепнут глаза.

Наполеон видел сам, что армия терпит в трудном походе большие лишения, что надо очень много лошадей и из-за этого приходится бросать зарядные ящики и обозные фуры, но смотрел на все сквозь пальцы, ведь война есть война. А теперь появился какой-то новый непонятный луч, заставляющий солдат едва ли не визжать от страха.

Обвел взглядом генералов.

— Решено: воздвигнем здесь наши орлы! В тысяча восемьсот тринадцатом году нас увидят в Москве, а в тысяча восемьсот четырнадцатом году в Петербурге. Война с Россией будет трехлетней войной! Я уже приказал казначеям чеканить монеты с датой тысяча восемьсот тринадцатого года.

Вынув шпагу из ножен, бросил ее на карту. Все расходились довольные: в императоре говорили разум, логика, говорил гений.

***

А у нас день выдался тихий, хоть и зловеще глухой. Лес, что обступал дорогу, казался настороженным. С тех пор как мы оставили Витебск, путь наш лежал все глубже к сердцу страны. Барклай шел размеренно, берег людей и лошадей, но каждая верста давалась с привкусом отступления. Почти каждый вечер я получал через Голицына короткие донесения от людей Платова о поджоге французских складов под Полоцком, о разорванных мостах на притоках Западной Двины. Это было наше тихое наступление в тылу врага, и я понимал, что именно такие удары, а не одно лишь прямое сражение, способны надломить дух французов. Плюс, конечно, мои разработки. Прожектор оказался настолько эффективным в смятении мюратовских разъездов, что о нем, по слухам, узнал сам Бонапарт.

Тем временем в сундуках, притороченных к телегам, покоились иные оружия, куда хитрее и коварнее «колдовского светоча». Несколько свитков с тщательно прорисованными чертежами ложных артиллерийских станков, с измененными углами, искаженными расчетами отдачи лежали вповалку с другими приборами. На первый взгляд все выглядело безупречно, и лишь тот, кто решится построить нечто подобное, поймет, что ядро из такой пушки полетит не туда, куда целился. Эти бумаги ждали часа, когда их передадут через Люцию французским инженерам. А я пока думал о другом. Прошлая ночь, когда наш прожектор вторично разорвал темноту над Двиной, показала мне его истинную силу. Если удастся собрать еще пять-шесть таких и снабдить их усиленными отражателями, мы сможем ослеплять не только пехоту, но и артиллерию в момент прицеливания. Голицын уже подбирал умельцев из обозных, кто сумеет точить зеркала и паять латунные кольца.

Все это время Барклай держал курс на Смоленск, словно стремясь прикрыть его грудью. Войска отходили, оставляя за собою пустые деревни, пастбища, дворы и колодцы. Шли вглубь, на восток, прикрываясь дымом от подожженных складов и устроенных по приказу заслонов. В обозах тряслись люди, пушки, сундуки с чертежами, что ни в коем разе не могли достаться французам. Кутузов, нахохлившись в своем дорожном возке, молчал, словно в уме примерял карту к новым маневрам. Рядом с ним находился Голицын, унося куда-то вперед бумаги и донесения, а я, прислушиваясь к гулу и перестуку, шел рядом с батареей, где лежал мой прожектор.

Платов прислал курьера.

«Действую в тылу французов, — писал он, — поджигаем обозы, перехватываем гонцов. Но силы противника возрастают. Берегитесь удара с севера. Шпион донес о выдвижении польских частей».

Я передал письмо Кутузову.

— Вот и еще один узел на нашей веревке, — прочитав, выдохнул он тоскливо. — Не развяжем, так придется рубить с божьей помощью.

На совете было решено: Давыдов, только что прибывший к нам с отрядом, отправляется в глубокий рейд, а мы держим линию на Смоленск, но с крюком, уходя от прямого столкновения. Мне же поручили подготовить новые позиции для прожектора, на этот раз так, чтобы он мог бить светом вдоль реки, ослепляя переправляющегося врага.

Стоянки становились короче. Едва мы с Прохором успевали распрячь лошадей, как уже звали в обоз:

— Пожалуйте, барин, их мастеровые требуют чертежей.

И ведь идут, не ропщут: кузнецы, плотники, даже старые пушкари — все хотят, чтобы светоч наш, как они теперь величают прожектор, ослеплял француза даже днем. Линзы шлифуются на скорую руку, отражатели берутся из отполированной до блеска меди. Поговаривали, что в штабе Наполеона бродит слух о некоем русском инженере, что сжег их умы светом. И будто за мою голову уже обещаны награды, какие не всякий генерал мог получить.

Барклай еще держал знамя главнокомандующего, но отводил армию на запад, к Литве, прикрывая фланг. Кутузов же, на правах «усиленной руки», получил отдельный корпус и свободу действовать так, как подсказывает опыт, а не бумажные указания. Но чем дальше мы уходили, тем отчетливее я понимал, что этот негласный разлад между двумя военачальниками не просто маневр, а игра в высших кругах. Аракчеев и Зубов тянули в разные стороны, словно хотели разорвать не только командование, но и саму нашу армию.

Мы отступали и отступали.

С вечера 28 июня стояла такая тишина, что казалось, в лесах и оврагах притаился кто-то большой, непонятный для солдат, дожидаясь, когда они уснут. Мгла спустилась на лагерь, и костры, разожженные вдоль обозов, горели вяло. Лес дышал сыростью, трава под ногами липла к сапогам, а воздух был густ, как варенье. Я тоскливо вспоминал, как такое варенье закатывала в банки моя милая женушка, еще там, в том мире, который я так нелепо покинул.

Эх…

Впрочем, это из области философии. Тут назревало другое…

За несколько дней до этого мы с мастеровыми успели собрать все пять прожекторов. Деревянные корпуса, были обтянуты тонким листом латуни, с вогнутыми отражателями, и отполированы до ослепительного блеска. Лампы внутри кормились не чудесами, как полагали солдаты, а моим нехитрым «катушечным» изобретением, что-то типа вращаемого вручную генератора. Грубый собранный трансформатор питал нити накала, раскаляя их добела. Свет, хоть и желтоватый, но пробивал тьму на сотни шагов. Это выглядело уже помощнее первого прототипа.

К прожекторам я пристроил свое новое детище в виде орудия малого калибра, но с тройным зарядом и раздельным воспламенением. Задумано было так: первый выстрел — свет прожектора бьет в глаза, враг ослеплен; второй выстрел — картечь веером; третий…, а третий уже повторное ослепление и добивающий залп. БА-ААХ! — и враг корчится в панике.

— Господин инженер, — Голицын присел у моей тележки с генератором, — мюратовские разъезды, по слухам, в двух верстах. Ловят наши обозы, подбираются ближе.

— Тем более, князь, — отвечаю, — сегодня ночью они снова получат урок физики. Все им неймется. Уже ведь сталкивались с колдовским светочем, как они называют наши лучи. Пусть опять попугаются.

Артиллерийские расчеты выдвинулись в сторону заболоченной низины, что тянулась у старой дороги. Там, по донесению казаков Платова, кружили французские конные разъезды. С Кутузовым условились, как только прожекторы включат, то вся наша застава открывает огонь, а казаки с флангов бьют в тыл.

В полночь над болотом повис густой пар, будто сама природа решила помочь. Я дал знак мастеровым. Генератор заурчал, колеса скрипнули, и первый прожектор разорвал ночь ослепительным лучом. Он резанул по туману, и там, в серой взвеси, вдруг блеснули конские глаза, сбруя, медные кивера. Французы не ожидали.

— Каналья… — послышались испуганные крики.

— Второй луч! Быстро! — крикнул я.

Еще два прожектора вспыхнули. Лошади в панике всхрапнули, воины прикрыли лица руками.

— Огонь «зубрами»!

БА-ААХ! — грохот залпа разнесся, картечь хлестнула по воде и камышу. Крики, ржание, визг металла о металл. Казаки Платова, как черные тени, ударили с боков. Французский строй треснул, попятился, и уже через несколько минут отступление мюратовых разъездов превратилось в бегство. Стычка прекратилась, так и не начавшись.

Кутузов подъехал после того, как мы собрали прожекторы и укрыли генератор в телеге. Лицо его было задумчиво-довольным.

— Скажу тебе, Григорий Николаевич, — проговорил он негромко, — не зря я терпел твои выдумки. Сегодня мы бились не числом, а умением твоим и божьей помощью. Душевно прошу, мил-соколик, только не направляй свой чудо-свет мне в зрячий глаз. Не хочу, понимаешь ли, голубчик, ослепнуть вконец.

И засмеялся. Внутри у меня кипело радостное утомление: мы смогли, мы их развернули!

Но радость продлилась недолго…

Уже под Смоленском, к Кутузову прибыл гонец из Петербурга. Лаконичный приказ, скрепленный подписью, четко резанул по нашим планам:

«Генерал-от-инфантерии Кутузов с корпусом отзывается к столице для принятия командования обороною Санкт-Петербурга…»

Я сразу увидел, как Кутузов сжал губы. Он понимал, чьих рук это дело. За строками приказа торчали длинные пальцы Аракчеева и его тихого сообщника Зубова.

— Что ж, Иван Ильич, — обратился он к другу, — выходит, снова будем оборонять каменные стены, а не поля. Уж который раз, помилуй бог, меня возвертают обратно.

— Вы ведь уже были при обороне столицы, ваше сиятельство, — подсластил пилюлю Голицын.

— Был да сплыл, мил-братец. Опять корпус оставлять Багратиону, а самому возводить камни на Неве-матушке. Повинны в этом все те же министры, поведать о которых нет особой охоты.

— Не вовремя вам сейчас армию покидать, — вставил Резвой.

— Вот и я так разумею. Непотребно мне оставлять солдат. Да что уж супротив государевых олухов сделаешь?

— Чума им на голову… — перекрестился Прохор, подавая хозяину кувшин с квасом.

Отъезд был без пышности, зато с холодком. Барклай, сухо кивнув Кутузову, обронил несколько дежурных слов о «необходимости общего согласия ради спасения Отечества», но в глазах его, при всей выученной невозмутимости, мерцало то же, что и у многих в ту пору: обида, перемешанная с недоверием. Кутузов, впрочем, отвечал с тем своим мягким величием, что разоружало куда опасней противников, и закончил коротким пожеланием «держать удар, ибо время ныне испытывает сердца».

Я, Иван Ильич, денщик Прохор, Голицын и полковник Резвой — двинулись вслед за главнокомандующим, обогнув обозы и спешно сколоченные редуты. Позади, далеко на юго-западе, Платов с Давыдовым уже сходились в своих партизанских хитростях при армии Багратиона, которому судьба отвела теперь роль не столько прикрывающего фланга, сколько живого тарана против французских передовых. В эти дни он стоял на линии между Могилевом и Оршей, стараясь закрыть дорогу к Смоленску, хотя Наполеон еще только подтягивал основные силы.

Выехали. Путь лежал через глухие волостные дороги, где собаки бросались на лошадей, как на давних врагов. Вечерами останавливались то в задымленных постоялых дворах, то в барских усадьбах, чьи хозяева, разменяв страх на гостеприимство, встречали нас хлебом с солью. Кутузов в дороге был молчалив, обдумывая предстоящие планы. Голицын же, пользуясь тем, что генерал не задает лишних вопросов, тихо рассказывал мне о том, какие слухи ходят в столице: мол, Аракчеев с Зубовым не дремлют, плетут сети, а в кулуарах все громче говорят, что «Петербург должен готовиться сам».

На третий день, когда перешли через Ловать и миновали Новгород, стало ясно, что приближаемся к сердцу России. Дорога уже была оживленнее, встречались курьеры, обозы с пушками, чиновники в колясках, дамы в шляпках, спешащие в свои имения, «пока французы не дошли».

Наконец, утром 1 июля, серое небо разорвалось на полосы солнечного света, и шпили столицы блеснули в дымке залива. Петербург встречал нас не приветствием, а тяжелым, вязким ожиданием — город знал, что мы возвращаемся не с победой, а по принуждению. И уже у самого Арсенала нас настиг вестовой от военного министра: «По распоряжению Его Императорского Величества генерал-фельдмаршалу Кутузову надлежит принять меры к обороне северной столицы».

Вот те раз! — отметил я про себя, — а хозяин-то мой уже и фельдмаршал! Скачок витка истории не миновал и этот момент, ведь по реальной хронологии такой высокий титул он должен был получить только после Бородинского сражения. А сейчас у нас на дворе лишь начало июля. Выходит, Кутузова наградили заочно, пока мы все были под Витебском, сталкиваясь мелкими стычками с Наполеоном. Я понял, что козни Аракчеева и Зубова удались, хоть государь и присвоил столь почетное звание. Мы снова в Петербурге, оставив Барклая и всю линию фронта позади. А впереди столица, где война пока шла лишь на бумаге.

— Такие дела, братец Довлатов, — вздыхал Иван Ильич, глядя, как Михаил Илларионович равнодушно принял титул фельдмаршала. Ни почестей, ни фанфар, ни торжественных приемов никаких не было, ведь, по сути, это известие застало нас в дороге, считай, на подъезде к столице. Домочадцы во главе с Екатериной Ильиничной, дети и прислуга с некоторыми верными офицерами — вот и вся радостная встреча, что нас ожидала.

А уже в первые дни июля стало ясно, что тот широкий, почти неторопливый марш-маневр французов, о котором мы еще неделю назад говорили с осторожным облегчением, вдруг превратился в неудержимую скачку. С утра до вечера в штаб приносили все новые донесения, и каждое хуже другого. Наполеон, оторвавшись от Барклая и Багратиона, проскочил Смоленск почти без боя. Того упорного сопротивления, на которое мы рассчитывали, не вышло. Отдельные стычки, артиллерийские залпы на подступах — и вот уже французские передовые части миновали город, спеша напрямик к старой московской дороге. В кулуарах штаба шепотом говорили:

— Он рвется к Бородино, господа!

— А как же Багратион? А Барклай?

— Отстали, увы.

— Напрасно Кутузова отозвали оттуда. Там он был более нужен, нежели здесь.

— Вы правы, корнет…

Бородино. Это слово, еще не обросшее пороховым дымом и кровью, уже звучало, как предвестие.

Платов с Давыдовым, действуя в тылу врага, посылали донесения, в которых сквозило удивление. Обозы французов почти не задерживались на ночлег, войска шли налегке, в безумном стремлении достичь места решающего сражения, оставляя после себя лишь скошенные хлеба и следы костров. А иногда даже и того не было, будто армия, как привидение, скользила по земле, не касаясь ее. Петербург, хоть и был далек от линии фронта, жил так, словно под гул далекой канонады. На улицах шепотом переговаривались о возможной эвакуации архивов, в лавках торговки поспешно пересчитывали выручку, и даже извозчики как-то невольно понижали голос. В Зимнем дворце заседания шли по нескольку раз в день. Люди, выходившие оттуда, говорили негромко и торопились по коридорам, словно и стены могли подслушать.

Михаил Илларионович, едва прибывший в столицу, не позволил себе ни отдыха, ни домашних минут. Утром он принимал доклады и перечитывал донесения, днем осматривал склады и укрепления, вечером работал с картами, раскладывая их на тяжелом дубовом столе. Он и так знал все, что могли сказать линии и штрихи на этих листах, но каждый вечер снова и снова вычерчивал на полях аккуратные пометки. Лицо его при этом было каменным, лишь иногда он чуть шевелил губами, будто спорил сам с собой, да бросал на меня взгляд единственно зрячего глаза. Для меня эти дни стали чередой поручений, встреч на лестницах, разговоров в узких коридорах и долгих часов над чертежами. Казалось, в самом воздухе витал запах сургуча и нагретого масла свечей. Я все еще помнил про наши прожекторы и понимал, что они могут понадобиться скорее, чем мы рассчитывали. Фигурально выражаясь, календарь бежал впереди на полтора месяца относительно реальной истории. И то, что должно было произойти по хронологии в конце августа, свершалось уже сейчас, в начале июля. «Эффект бабочки» по-прежнему был в действии. А чего далеко ходить? — спросил я сам себя мысленно. — Вот тебе пример, дружище Довлатов:

Однажды вечером, возвращаясь из Адмиралтейства, я услышал, как два офицера у решетки Летнего сада негромко переговаривались:

— Говорят, уже к концу недели француз может быть у Бородина…

— Если так, то, храни ее бог, Москва не успеет.

Глава 4

Второй день к петербургским заставам прибывали кареты, коляски, тарантасы, дрожки, брички, в которых ехало в столицу уездное дворянство. Караульные на заставе сначала думали, что это псковские помещики бегут от неприятеля, но все были без жен и детей, без дворни и пожитков. Оказывается, это съезжались на чрезвычайное собрание по поводу организации народного ополчения.

Утром в доме Ильи Андреевича Безбородко на Фонтанке открылось собрание. Кутузов слыхал, что многие дворяне хотят, чтобы он возглавил Петербургское ополчение. Да и сидеть опять без дела в то время, как Наполеон стремительным броском рвется к Москве, было тяжело. После передачи петербургских дел князю Мещерскому, он хотел тотчас выехать туда, во вторую столицу.

— Лучше не езди, Мишенька, пусть решают без тебя всякие там аракчеевы, — советовала Екатерина Ильинична.

— Конечно, поеду, милая Катенька, я ведь не какой-нибудь отставной козы барабанщик. Я ведь еще числюсь на государевой службе! — шутил Михаил Илларионович.

По его просьбе полковник Резвой и капитан Кайсаров отправились первым заходом к Москве. Оба присутствовали на заседаниях и перед отбытием рассказали, что происходило в доме Безбородко.

— Когда приступили к выбору начальника Санкт-Петербургского ополчения, то со всех сторон залы послышались голоса: «Кутузова, Кутузова!» — с долей иронии поделился Резвой. — Пусть они застанут вас за картой в кабинете.

— Так только на гравюрах изображают полководцев, мил мой соколик. Еще пушки по бокам… — усмехнулся Кутузов. — Я просто буду собираться в дорогу вскорости за вами. Грише поручим мои сборы, а Иван Ильич с божьей помощью отпишется государю. Авось даст позволение ехать к Москве. Бонапартий-то идет на нее, родимую матушку.

Через день в Петербурге узнали: московское дворянство тоже избрало Кутузова начальником ополчения.

— Ну, вот, Павел Андреевич, — прощался с Резвым фельдмаршал. — Вишь, мил-друг, как все обернулось? Ты поезжай с Кайсаровым, а я завтреча же оглашу свое отбытие вслед за тобой. Потому как Москва хочет, то не можно ей отказывать. А тут с божьей помощью и сам князь Мещерский справиться.

4 июля в Петербург вернулся император Александр. Вечером полицейские офицеры ходили по домам, приказывали вывесить флаги и устроить иллюминацию. Петербуржцы недоумевали:

— Что случилось?

— Неужто победа? — голосила молочница.

— Дура. Государь-батюшка прибыл из армии.

— А-а-а… — вырывалось разочарованно.

Город расцветился огнями, но от этого ни у кого на душе не сделалось светлее. Положение Петербурга оставалось очень ненадежным. Пруссаки из корпуса маршала Макдональда заняли Митаву, маршал Удино шел из Полоцка на Псков. Все части французов преодолели стремительным броском то расстояние, на которое потребовалось бы пара недель. Я записал этот факт в своем дневнике. Скачок за скачком, альтернативный виток истории продолжал ломать хронологию.

Императорская фамилия предполагала выехать в Казань, когда французы дойдут до Нарвы. Вдовствующая императрица Мария Федоровна очень боялась оставаться в столице: она не любила Наполеона и знала, что ему это известно.

С прибытием Александра на улицах стало меньше красивых карет и колясок, зато много было телег, кибиток, повозок. Иван Ильич сказал, что некоторые московские семьи переехали в Петербург.

И в эти особенно тревожные дни пришла неожиданная и радостная весть. Ее принес как всегда наш юный неунывающий второй адъютант, князь Голицын:

— Ваше сиятельство, генерал Витгенштейн разбил у Клястиц войска маршала Удино и некоторые его части отошли к Полоцку.

— Вот те на! — оторопел хозяин. — Знаменитые генералы отступают, а неизвестный бьет французского маршала! Барклай, Багратион, Беннигсен ничего не могут поделать, а этот, помилуй бог, Витгенштейн побил. Спас Петрополь!

— И тоже не русский, — заметил Иван Ильич, — фамилия-то как произносится: Витгенштейн.

— Не всякая блоха плоха. Не всякий немец враг, мил мой голубчик. А сколько у него войск-то было?

— Двадцать пять тысяч, — у Голицына на все находился ответ. — А Удино бросил супротив тридцать.

— И проиграл. Молодец, этот немец, помилуй бог, молодец!

Петербург повеселел.

В честь победы Витгенштейна 5 июля над Невой прогремел пушечный салют.

А 6-го пришла самая радостная весть: наконец 1-я и 2-я армии соединились в Смоленске.

«Насилу вырвался из ада. Дураки меня выпустили», — писал Багратион Михаилу Илларионовичу.

— Как хотите, батеньки, а соединение наших армий есть первое поражение Бонапартия. Он не смог разбить их по частям.

Но все-таки основные силы шли напролом к Москве по калужской дороге. Французы за пять дней оставили позади себя столько верст, что и за две недели не смогли бы пройти, если бы не рвение Наполеона. А я мысленно добавил себе: и если бы не скачок альтернативной ветки истории.

Горничная Маринка, пользуясь своим особым положением барыниной наперсницы, рассказывала все, что слышала на улице, в лавчонке, в Летнем саду, на набережных:

— Все-все говорят! Разве, говорят, Кутузову питерскими мужланами командовать? Ему лейб-гвардией! Ему всей кавалерией и фантерией и антилерией, всей армией! Чего он здеся, бедненькой, сидит? А давеча у Нового арсенала мужики судили, аки лучше Михайлы Ларивоныча полководца нет! Он во как побил турка! Разрази меня Параскева Пятница! Да вот и гагаринская Нюшка слыхала. Судачат, хошь у Кутузова и один глаз, да видит он дальнее, чем все твоя немчура.

Как по мне, то и тут, так сказать, задним паровозом, в эти дни перед отъездом в Москву, Михаила Илларионовича наконец возвели царским указом в княжеское достоинство с титулом «светлости».

— Твои дела идут в гору, Мишенька, — говорила теперь ему Екатерина Ильинична.

Царь назначил его командовать Нарвским корпусом, всеми сухопутными и морскими силами в Петербурге, Кронштадте и Финляндии.

— Вот видишь, Катенька, чем я не Чичагов? Уже и флотом командую, право слово, — смеялся Кутузов. Потом сразу серьезно. — Однако же, надо и в Московию собираться. Гришенька, голубчик!

— Я здесь.

— Посетим завтра собрание и с божьей волей простимся, оставив князю Мещерскому все дела питербуржские. Направим свои стопы вслед за Резвым.

На том и решили.

***

На следующее утро Петербург будто стал тише. Даже звон колоколов, казалось, звучал глуше, а на Неве, несмотря на ясный день, стоял тяжелый, неподвижный воздух. Я шел в штаб по мостовой, колеса редких экипажей медленно шуршали по песку, наспех засыпанному после ночного дождя. У ворот встретил Голицын, по-военному хмурый, с заломленной назад шляпой.

— Скорей бы в Москву… — сказал он негромко и замолчал.

В приемной пахло мокрыми шинелями. Несколько офицеров стояли, не говоря ни слова, и только по их лицам можно было понять, что в бумагах, принесенных курьером, нет ничего хорошего.

Вошел Кутузов. Легкая хромота, тяжелый взгляд, и рука, чуть дрожащая, когда он брал пакет с сургучной печатью, сразу говорили о дорожном настроении. Разорвал конверт прямо на ходу, прочел пару строк и вдруг остановился, словно кто-то невидимый преградил ему дорогу.

— Уже у Вязьмы, — сказал он, и в комнате стало так тихо, что я слышал, как трещит свеча в канделябре. — Идут не останавливаясь.

Офицеры зашептались, бросая взгляды на огромную карту, висевшую на стене. Рядом с указкой в руке стоял штабной писарь, передвигая ею флажки разных цветов. Я поймал себя на том, что сжал в кулаке кругляшок с датой «1813», который держал в кармане. В голове сразу выстроилась цепочка: Вязьма… Можайск… и дальше — та самая точка, которую шепотом называли на лестницах: Бородино.

Кутузов медленно перевел взгляд на меня, предпочитая при штабистах называть на «вы»:

— Григорий Николаевич… займитесь прожекторами, голубчик. И другими своими придумками, потому как не можно нам допустить корсиканца к Москве.

Бросил взгляд на князя Мещерского.

— А вы, князюшка, поднимайте петербургское ополчение.

— Всенепременно, ваше высокопревосходительство.

— Будем думать, как теперь спасать не только град Петровский, а и Московию тоже. Всем за оружие, господа!

Эти слова прозвучали не как приказ, а как признание, что время вот-вот выйдет из-под контроля. Он прошелся по залу. Я видел, как застыли в ожидаемых позах генералы. Здесь не было ни Александра, ни Зубова, ни Аракчеева, опасаться было некого. Михаил Илларионович постоял пару секунд и подвел итог совещанию:

— Все военные дела петербуржские оставляю на вас, господа. Князь Мещерский пусть руководит с божьей помощью. И ежели Бонапартий направил свои сапоги по калужской дороге, то мне надобно быть там. Иду на соединение с князем Багратионом, а там, с дозволения государя, и с Барклаем повидаемся. Прощайте, да хранит вас бог, соколики.

***

Дорога на юг была без остановок. Курьеры сменяли друг друга, мы спали в седле или прямо на полу ямских изб, пока в соседней комнате Кутузов переговаривался с местными начальниками. Ополчение из Воронежа и Нижнего Новгорода должно было идти кратчайшими путями к Можайску, минуя фронтовые дороги, а пять моих прожекторов и артиллерийский обоз следовал под охраной конного полка, без задержек.

Встретились под Гжатском. Полдень был душный, но в воздухе висел сухой запах пороха, очевидно, вчера здесь уже стреляли. Барклай, подтянутый и молчаливый, держал повод коня, будто боялся, что тот сейчас понесет. Багратион, наоборот, горячий, глаза сверкают, руки вечно в движении.

— Господа, — сказал Кутузов, едва слезая с лошади, — отныне мы не три армии, а одна. И командует ею один полководец. Он же с божьей волей и начальник.

Барклай прищурился, будто хотел что-то возразить, но промолчал. Багратион усмехнулся, поправил перевязь на груди.

— По данным разведки, Бонапартий оставил калужскую дорогу с ее магазинными складами и позиция будет у Бородина, — продолжил Кутузов. — Мы займем ее до французов, а укрепим так, что черт ногу сломит. Ополчение встанет на флангах, регулярные полки в центре. И еще… — он повернулся ко мне: — Григорий Николаевич, эти… как их там… прожектора твои диковинные будут ли в готовности к ночи сражения?

— Будут, ваша светлость!

— Вот и ладненько у нас тут свершилось. Вот и чудно. Французов этих, что блох на барбоске, но мы их должны одолеть. Так я разумею, господа? — повернулся к офицером младшего звена.

— Всенепременно, ваша светлость! — гаркнули те вразнобой.

Ветер донес откуда-то далекий пушечный гул. Никто уже не называл это «маршем Наполеона». Все понимали, что теперь он идет прямо к нам.

***

Мы прибыли к Бородино еще до того, как французские авангарды показались на горизонте. Местность встретила нас пологими холмами, рощицами по краям поля и тихой рекой в низине. Я сразу отметил, что есть удобные рубежи для скрытой батарейной линии, и можно устроить фланговый перекрестный огонь. Подумать только, рассмеялся я горько в душе — из меня уже начинает вырастать настоящий военный стратег, черт возьми! А ведь когда-то был обыкновенным мастером-станочником одного из ведущих заводов страны — еще там, в своем времени. Парадокс, да и только. Я уже владею в теле Довлатова не только чертежами артиллерийских конструкций, а и ориентируюсь на местности как заядлый полководец девятнадцатого века. Во я даю, мать его в душу…

Меж тем Кутузов проехал вдоль будущей позиции, указывая саперам, где рыть рвы, а мне — где расположить новейшие орудия. Лафеты нового образца, что мы собрали еще весной, позволяли развернуть пушку на сорок пять градусов всего за несколько секунд. Офицеры, привыкшие к тяжелым, неповоротливым станинам, смотрели на это как на колдовской фокус.

Иван Ильич велел артиллеристам установить три орудия с ускоренным зарядным механизмом в центре, прикрыв их земляными валами и рогатками. Секрет был прост: заранее подготовленные картузные заряды и особая подача ядра с кормы лафета, давали оглушительный залп. Мы пробовали это еще в учебных стрельбах — темп выстрелов удваивался. На флангах ставили батареи помельче, но с новым приемом навесного огня, когда ядра летели по крутой дуге, падая на головы, а не катясь по земле, как обычно. Это требовало опыта, но и поражало противника, привыкшего к прямой стрельбе.

В одном месте, ближе к командному пункту, Голицын велел канонирам поставить два наших прожектора, просто так, на всякий случай, для ночных тревог. Никто из офицеров уже не удивлялся им. Все успели повидать их в деле и знали, что толк в них есть, но разговор шел об орудиях, которые могли бить и быстро, и также далеко.

К вечеру лагерь ожил, как пчелиный рой. Саперы и ополченцы тянули бревна, клали плетни, таскали корзины с землей. Кутузов держал в руках мою схему, водил по ней пальцем:

— Если это сработает, то у нас, мил-братец, будет не просто бой, а с божьей волей виктория.

Мне стало приятно.

Ночь опустилась быстро. Лагерь, усталый после дня работы, не затих. В воздухе стоял ровный гул голосов, стук молотков, редкий скрип колес. Странно, но мне поверили, что Наполеон ударит именно здесь, в разъездах этих лугов и полей. Сначала прислушался Иван Ильич, потом Резвой, потом сам Михаил Илларионович, убеди затем и остальных полководцев, что его адъютант Довлатов уже не раз предсказывал место удара противника. Спасал многим жизни. Откуда брал столь чудные пророчества? А бес его знает, отвечал хозяин. Говорит, что «сорока на хвосте принесла». И смеялся, давая понять штабу, что сам-то не особенно верит в такие знамения.

— Однако же факт налицо, господа, и сей факт надобно нам признать, — подводил итог моим так сказать «вещим снам».

Тем временем я обошел центральные позиции. Где-то за линией окопов саперы вбивали последние колья для заграждений, на дальних флангах проверяли подвоз боеприпасов. Над кострами вился дым, смешиваясь с запахом свежей земли. Артиллеристы укрывали пушки брезентом, чтоб роса не взяла металл, и спорили вполголоса о том, сколько залпов успеют дать за первую атаку. На лицах читалась усталость, но и азарт был, как у охотников перед облавой. Возле командного пункта Резвой стоял, заложив руки за спину, наблюдая, как мастеровые закрепляют прожектора на поворотных станинах. Заметил меня, улыбнулся краешком губ:

— Все же зря вы думаете, что это «на всякий случай». Я видел, что делалось с мюратовским авангардом в ту ночь у Барклая. Французы потом еще целый час не решались подойти.

— У нас будет не ночь, а день, Павел Андреевич, — сказал я. — Только пусть они попробуют сунуться.

Полковник хмыкнул в шутку, кивнул, и снова уставился в долину, где за полями темнел лес.

К утру Михаил Илларионович намеревался объехать все участки линии. Я знал, что он захочет проверить не только пушки и рвы, но и то, как стоят ополченцы, как держатся командиры рот, кто спит на посту, а кто бодрствует. Для него война была не только маневром на карте, но и проверкой человеческой стойкости, еще с первых боев под Очаковым, где я имел честь видеть его в первый раз. Нет, не я, разумеется, сам, а тот, кто сейчас находился в теле Довлатова. Попаданец, едрит его в душу…

В донесениях, что пришли ночью, говорилось, что французские колонны двигаются без задержек. Еще день-два, и передовые части окажутся у Можайска. Мы были здесь первыми, и это давало нам преимущество.

Я вернулся к палатке, где на столе лежала схема, заляпанная пятнами воска. Рядом виднелся короткий список доработок для батарей в виде зарядников, новых лафетов, систем навесного огня. Все это выглядело сухими чертежами, но в бою должно было стать тем, что сломает привычный порядок сражения, как я надеялся. Не зря ведь колесо истории уже изменило свой ход. Не зря ведь Кутузов уже фельдмаршал, в то время, как Бородино еще не случилось.

Я задул свечу, но долго еще слышал в ночи ровный звон лопат и тихие команды. Где-то вдалеке, за линией леса, ухнул филин. Скоро мы впервые встретим Наполеона на земле, выбранной нами, а не им.

ВШУ-УУХ… — просвистело что-то над ухом.

Глава 5

У меня произошел очередной «сбой программы». Провал памяти. Перезагрузка. Такое уже бывало, когда сознание теряло контроль над телом Довлатова. Даты смещались по календарю моего времени, и организм адъютанта иногда выдавал порцию адреналина, сбивая и дыхание и состояние памяти. Ничего вроде бы страшного, но окажись я в этот момент на поле боя под свист ядер, и мой «ступор» мог быть последним: БАЦ! — и снесло бы полголовы, пока мозги приходили в себя.

А пока мы готовились встретить француза уже на Бородинском поле, в кулуарах Министерства происходило следующее…

В большом кабинете графа Салтыкова, выходившем окнами на Неву, собрались члены комитета. Сегодня здесь решалась судьба русской армии, судьба России. Июльский вечер был теплым и тихим, но окна в кабинете оставались закрытыми, потому как хозяин, семидесятишестилетний граф Салтыков, боялся простуды. Сидел с кислой миной на худом, лисьем лице. Ни люстр, ни свечей не зажигали, хозяин был скуп в этом плане. За столом сидел мрачный, надменный Аракчеев, справа по руку сухощавый, спокойный Лопухин, и слева добродушный красавец Кочубей, как всегда с улыбкой на лице. Остальные министры располагались полукругом за соседним столом.

Комитет выслушал рапорты командующих армиями с разными письмами к государю и Аракчееву: Багратиона, Барклая, Ермолова и других. Письма из армии говорили все о том же: о необходимости единого командования. Их читал монотонным, дьячковским голосом Аракчеев. После этого обсудили, каким требованиям должен отвечать избранник, и решили, что он обязан иметь «известные опыты в военном искусстве, отличные таланты, доверие общее и старшинство».

— Ну что ж, господа, а теперь прошу называть кандидатов, — сказал председатель комитета Салтыков.

Аракчеев тяжело думал, насупив брови. Не любил он такие заседания. Лопухин, сложив пополам лист бумаги, обмахивался им, как веером, и думал только о том, что не худо бы открыть окно. Кочубей загадочно улыбался, легонько постукивая пальцами по столу.

— Ну кого же? Петра Ивановича Багратиона? — спросил Салтыков.

— Да, да, Багратиона! — встрепенулся Аракчеев.

— А не лучше ли Беннигсена? — осторожно предложил кто-то за соседним столом.

— Он же не русский.

— Ах да! Я и забыл!

— Гудовича, — предложил Лопухин.

— Да ведь Гудович мне ровесник. Он стар, — ответил Салтыков. — А как все-таки насчет Багратиона?

— Багратион слишком горяч! — возразили за соседним столом.

— А кого же вы предлагаете?

— Тормасова.

— Молод еще. И опытом и доверием, — отрезал Аракчеев.

Все затихли, думали.

— А если Палена? — прервал молчание Лопухин.

— Так ведь, что он, что Барклай, оба — лифляндцы. Эх, Каменский зря умер! — вздохнул Салтыков.

— Михайлу Ларионовича Кутузова, — раздался неуверенный голос.

— Кутузова? — чуть ли не с ужасом переспросил удивленный Аракчеев. Он хорошо помнил, что император не жалует Кутузова.

— Да, Кутузова!

— О Михайле Ларионовиче мы все позабыли, — улыбнулся Кочубей. — Что ж, Кутузов, это хорошо! Он человек достойный!

— Да, да, вполне достойный! — поддержал Лопухин.

— Его императорское величество не будет доволен, — буркнул Аракчеев, кашляя в кулак.

— Погодите, Алексей Андреевич, однако же государь утвердил Михайлу Ларионовича начальником ополчения! — вспомнил Лопухин.

— То ополчение, а то вся армия! — развел руками Аракчеев.

— Недавно пожаловал титул князя.

— И назначил членом государственного совета, — прибавил Салтыков. — К тому же, фельдмаршал с государевой волей.

— Кутузову много лет, он старый, — уже не так твердо, но все еще пытался возражать Аракчеев.

— Нет, ему годов еще не много. Погодите-ка… — задумался Салтыков.

— Михайло Ларионович родился в сорок пятом, следовательно, ему шестьдесят шесть, — подсказал Кочубей.

— Да, человек в самом соку, — подтвердил Салтыков. — Шестьдесят шесть для главнокомандующего, это пустяки! — Сорокачетырехлетний Кочубей улыбнулся. — Вот кто будет наверняка недоволен нашим выбором, так это Наполеон. Он не может простить Кутузову его победы над турками у Рущука.

— Ну, значит, так и решили, господа? Избираем главнокомандующим всеми нашими армиями фельдмаршала Михайлу Ларионовича Кутузова? — спросил Салтыков, обводя всех глазами.

— Избираем! Избираем! — поддержали все.

— Кутузова знают в народе! Солдаты за него горой, называя батюшкой. Обе столицы выбрали его командующим ополчением, — прибавил Лопухин, глядя на Аракчеева.

— А вы как, Алексей Андреевич? — обратился Салтыков к Аракчееву.

— Ну что ж, выберем Кутузова, — нехотя уступил Аракчеев. Стиснул кулаки, упер глаза в стол. Не мог не вспомнить, при каких обстоятельствах у них были встречи. Ну, недолюбливал он фельдмаршала, чего уж тут не понять.

— А вы знаете, что он самолично уехал к Москве без дозволения государя?

— Знаем, прощались. Взял на себя дух отправиться наперерез Бонапартию, пока мы тут заседаем.

— И где он сейчас тоже знаете?

— Курьер доложил, что выставляет редуты на огромаднейшем поле, — показал на карте писарь указкой. — Вот тута.

— Бородинское поле?

— Так точно, ваша светлость.

Аракчеев подумал, махнул рукой.

— Вот же старик неуемный. Без дозволения, да еще и армию принял. Ладно. Посмотрим, что он нам принесет.

Все облегченно вздохнули. Русские вооруженные силы наконец-то получили единого командующего.

***

Я очнулся. Вот, едрит его в пень, как все конфузно-то вышло. Перезагрузка и провал памяти вроде прошли для всех незаметно. Как стоял у телеги, так и остался стоять. Может, минута какая, может, пара минут. Хорошо, что Голицын был далеко, а у костра сидели солдаты, давно привыкшие к моим рейдам. Покачнулся, произвел инвентаризацию собственных ощущений, причем, неприятных, надо сказать. Вроде ничего не изменилось. Колесо истории продолжало вращаться в новом витке эволюции. Пошел-ка я посплю, решил сам себе.

Уснул. А когда проснулся, с утра над полем стлался тягучий туман, пряча за белой пеленой дальние перелески и деревни. К утру прибавилось новых палаток: казаки Платова уже ставили коней на привязь, артиллеристы вытаскивали тяжелые лафеты, саперы вбивали колья в свежевырытую землю.

Михаил Илларионович, укрытый халатом, стоял у карты, расстеленной прямо на лафете орудия. Единственный глаз внимательно двигался от линии к линии. Голицын стоял с указкой. Иван Ильич, умывшись, уже ускакал к редутам, а полковник Резвой писал донесение в Петербург. Прохор кипятил воду в тазу, бурча что-то под нос насчет Наполеона:

— Жентельмен с него, аки с меня курица…

Вдруг, прорезав утреннюю гулкость, показался курьер. Осадил лошадь в пене, лицо в пятнах грязи. Подскочил к фельдмаршалу, спешился и, еще не отдышавшись, передал пакет.

— Из Петербурга… — пробормотал за моей спиной Голицын.

Кутузов разорвал сургуч, пробежал строчки, и едва заметно улыбнулся. — Ну что ж, господа, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — Теперь все по праву. Император утвердил, а Аракчеев поставил подпись. Отныне командую армией я.

Офицеры возликовали. Раздалась буря аплодисментов. По редутам мгновенно пронеслась новость из уст в уста:

— Батюшка хфельмаршал-то теперича наш того, как его…

— Главнокомандующий, дурында! Слово-то хоть выговаривай…

Словно кто-то выдернул из нас усталость: разговоры оживились, молоты били по кольям быстрее, лопаты вонзались глубже. Даже капитан Кайсаров, вечно строгий, отпустил пару шуток в адрес саперов. Но были и те, кто молча переглядывался, пряча зависть со скрытой злобой. В их взгляде читалась осторожность. Не все в верхах желали Кутузову победы, а он, казалось, не замечая, возгласил перед строем:

— Господа офицеры и братцы-соколики! Пора делать из этого поля крепость.

Пехота с удвоенной силой бросилась рыть редуты, артиллеристы по моим указаниям стали выдвигать орудия к ключевым высотам, а я принялся за схему обороны с учетом будущего применения прожекторов.

Вечером того же дня, когда прибыл Давыдов, мы с ним и Голицыным отправились к батарее Раевского, чтобы осмотреть грунт. Давыдов, разглядывая холм, задумчиво сказал:

— Если их кавалерия пройдет с левого фланга, все это нам выйдет боком.

— Не пройдет, — ответил я, глядя на карту. — Но на всякий случай, там будет сюрприз.

В мыслях я знал из истории своего века, что времени до первого столкновения остается мало, тем более календарь сместил даты событий вперед. И хотя Михаил Илларионович говорил, что сражение состоится через несколько дней, мне казалось, что Наполеон уже дышит в спину.

К вечеру в лагере запахло свежевырытой землей. Тысячи солдатских и крестьянских рук вырывали редуты, прокладывали ходы сообщения, обшивали брустверы дерном. На возвышениях, словно коршуны, вились артиллеристы, проверяя прицелы и углы обстрела. Я отдал распоряжение о скрытой установке двух опытных, проверенных уже, прожекторов. Пока они представляли собой грубые ящики на треногах с отражателями из полированного латуни, но в нужный момент они ослепят не хуже того моего первого прототипа, что заставил бежать в панике мюратовский авангард. Еще три мощных отражателя я разместил по флангам, чтобы иметь перекрестный луч, когда потемнеет и французы решатся на первую вылазку. Голицын, взяв список орудий, ходил по батареям, проверяя фитили, порох, уговаривая командиров, чтобы не экономили на мешках с песком. Давыдов же, неутомимый, уже планировал ночной выезд с казаками, надеясь разведать левый фланг, где, по донесениям, французская конница пробует переправу.

В разгар работы прибыл гонец от Барклая с правого фланга. Письмо было сухое, официальное, но между строк читалось раздражение: мол, не торопитесь, займитесь укреплениями, мы сами знаем, когда вступать в бой. Кутузов, прочитав, хмыкнул:

— Они думают, соколики, я буду сидеть и ждать. А я буду готов к утру с божьей волей, если француз завтра решит ударить.

Тем временем в лагерь проникли иные вести, будто в Петербурге Аракчеев и Зубов толкуют, что старик Кутузов не удержит Москву и проиграет сражение. Я знал, что эти слова долетят и до французов. А это значило, что нам надо сделать так, чтобы первый же день битвы стал для Наполеона холодным душем. Чтобы он почувствовал мощь Кутузова, а не прежнюю слабость Барклая. В рядах солдат и так роптали тайком от офицеров:

— Наш Кутуз-батюшка не таков, как этот Барклай, холера ему в глотку. Михайло Ларивоныч даст отпором, а Барклай упрячется за спину.

— Истину глаголешь, сын мой, — крестил знамением полковой дьячок, весь пропитый вином.

— А пошто говорят, будто бы хранцуз бежит от колдовского луча, отче?

— Сей луч, выдуманный нашим инженером, есть небесный огонь, сошедший от архангела Гавриила. Вот хранцуз и бежит без оглядки.

— Выходит, отче, и не небесный он, ентот огонь, раз его адъютант нашего хфельмаршала напридумал?

— Глуп ты есче, сын мой. Пойду-ка вина отведаю, интереса у меня нет с тобой о небесах глаголить…

Поп ушел, а солдатик юный вслед прошептал:

— Знатчит-ца, Барклай не заодно ли с хранцузом?

Такие обрывки бесед я слышал, когда проходил вдоль позиций. В темноте мерцали костры, слышалось ровное дыхание спящих солдат, в воздухе висело напряжение накануне предстоящих боев. Иные солдаты не спали, чистили амуницию, курили, варили кулеш. Я проверил свои установки, заметив, как медь отражателей блестит при свете луны.

Давыдов, вернувшись под утро, сообщил:

— На левом фланге все верно. Они там трогают почву, ищут, где пройти. Я велел казакам подбросить им ложный след.

Кутузов выслушал, сполоснул лицо, вытерся полотенцем, что успел сунуть Прохор. Подошел к карте, склонился. Проведя пальцем по линиям, решил:

— Пусть идут туда, где мы их встретим, Денис Васильевич. Помилуй бог, наш корсиканец идет прямехонько к нам в лоб.

Чуть позднее в штабе собрался узкий круг — я, Голицын, Давыдов, несколько старших офицеров артиллерии и инженерных войск. Иван Ильич намечал на карте расположения войск. Полковник Резвой с капитаном Кайсаровым объезжали войска, следили за приготовлениями, подгоняли походные кухни. Платов с казаками носился по рейдам. Карта лежала на широком столе, прикрытая камнем, чтобы не сдуло сквозняком.

— Вот, — Иван Ильич указал на холм, где Раевский уже начал укрепление, — здесь будет центр. — Левый фланг, — добавил Кутузов, — ваши казаки, голубчик Давыдов, прикроют подступы к переправе. Поручик Довлатов, ваши орудия и… — он задержал взгляд, — ваши особые устройства, на случай ночного боя, поставить здесь. Пусть их не видит ни француз, ни любопытный сосед. И что там наш соколик Дохтуров?

— Примеряется к позициям, ваша светлость, — отчеканил по-военному Голицын.

— Славный командир. Я ему, мил-человеку, говорю намедни: «Укрепляй свой корпус новыми орудиями Довлатова». Согласился, шельмец. Сразу учуял, чем дело для Бонапартия пахнет.

В самый разгар обсуждения в палатку заглянул молодой солдат, держащий в руках небольшой тубус с сургучной печатью. Отыскав меня взглядом, сунул, прошептав: — Для вас, господин поручик… из Петербурга.

Печать была узнаваемой. Давно от Люции не было весточки. Внутри лежал аккуратно сложенный лист с чертежом и короткой фразой: «Передайте им это, как правду. Остальное по условному знаку».

Я понял: французам пойдет как подделка, а значит, наша игра с Люцией в двойную разведку продолжается.

Когда вышли из штаба, туман начал рассеиваться, открывая широкое, еще тихое поле. Из Петербурга, вместе с обозом припасов, прибыло несколько офицеров, кто служил при Барклае. Лица холодные, приветствия сдержанные. В их глазах читался немой вопрос: удержит ли Кутузов поле? Один, длиннолицый, с бледными усами, бросил вполголоса соседу: — Стар он для того, что ему поручили. Я сделал вид, что не слышал, но запомнил.

К разгару утра редуты у батареи Раевского поднялись почти в человеческий рост. Артиллеристы, привалившись к лафетам, коротко переговаривались, перетаскивая ядра. Голицын, обрызганный глиной до сапог, сверял списки пороха, покрикивая на канониров: — Не жалеть мешков! Хотите, чтоб француз вас в лоб расшиб?

Мои люди уже работали над установкой прожекторов. Внешне они выглядели как две повозки, крытые брезентом. Внутри скрылись грубые каркасы с отражателями из полированной меди, с узким прорезом, через который пойдет луч. Механизм приводился в действие рукояткой и шестернями; испытания в первых боях с Мюратом показали, что вспышка света на несколько мгновений слепит врага, а ночью и вовсе сбивает с толку.

Давыдов с казаками к полудню вернулся с переправы на левом фланге. Грязь на его сапогах высохла, глаза блестели с дороги: — Наши там нашли французскую разведку. Пощекотали им нервы, дали понять, что фланг пуст, — он ухмыльнулся, — пусть поверят.

А я встретил молодого, но уже с выправкой, связного. Он должен был доставить Люции чертеж французам. Лист я сложил так, чтобы он выглядел как ветхий, потрепанный дорогой документ. — И помни, — сказал я ему, — если попадешься, жги, даже зубами рви, но не оставь целым.

Он кивнул и скрылся в роще, а у меня под ложечкой неприятно заныло. Черт вас всех возьми с вашим девятнадцатым веком! Опасную игру я затеял, товарищ Довлатов.

Ночью третий раз испытали прожекторы. Небо было безлунным, и когда медь поймала отблеск пламени, тонкий луч прорезал тьму, ударив в дальнюю опушку. Давыдов, стоявший рядом, отшатнулся, моргнув: — Дьявольщина… если б я был французом, я б подумал, что в меня ударила молния. Иван Ильич ничего не сказал, только хмыкнул и велел убрать устройство, будто боялся, что и звезды могут донести об этом Наполеону, ведь слухи о лазутчиках множились. Голицын заметил незнакомого офицера, что, стоя у батареи, чертил на клочке бумаги какие-то знаки. Когда подошли, тот поспешил удалиться.

— Догнать? — бросился было Голицын.

— Не надо, — остановил я. — Понаблюдаем, к кому он нас приведет. Если крупная рыба, тогда доложим Ивану Ильичу.

Ближе к полуночи с запада донесся едва слышный гул, будто по полю катили пустую бочку. Я прислушался. Барабаны. Где-то дальше, почти на грани слуха, протянулся французский сигнал трубы.

— Завтра он попробует нас на зуб, — тихо сказал молодой князь, не отрывая взгляда от черной линии горизонта.

Глава 6

Конь курьера был в мыле по колени, глаза, налитые кровью, смотрели безумно, видно, гнали без отдыха. Сам всадник едва держался в седле, но, завидев палатку Кутузова, вытянулся, будто еще на сотню верст хватит.

— От Платова… — прохрипел он, спрыгивая, и подал мне сверток, запечатанный сургучом.

Я передал хозяину. Тот развернул лист и, чуть отодвинув руку от зрячего глаза, прочел вслух, не сдержав улыбки:

«Ваша Светлость!

Французы топчутся, как девка перед венцом, то ли идти, то ли нет. Мы, не дожидаясь их решимости, приласкали обоз с провиантом. Теперь пусть едят, чай, траву с дороги. Кавалерия их, однако, шныряет по оврагам, будто ищет, где у нас спина тонка. Чую, что под вечер попробуют зайти к вам боком, да не с теми конями приехали. Если понадобится, я пришлю им казачьей правды в нужный час.

Ваш верный, Платов».

— Это он мягко сказал, ваша светлость, — заметил курьер, утирая пот. — На деле, обоз у французов сгорел до последней бочки. И еще он велел передать вам: «Скажите старому лису Барклаю, чтоб хвостом вертел не за спиной, а по правилам».

Кутузов хмыкнул, убрал письмо за пазуху и велел немедленно доставить Давыдову приказ о вылазке на левый фланг.

К вечеру, уже при сумерках, к редутам на Семеновских флешах подошла французская разведка, состоявшая из нескольких десятков всадников с желтыми кистями на шапках. Шли не спеша, будто на прогулке, но когда наши пикеты двинулись им навстречу, те развернулись и дали пару выстрелов. Пули ушли в землю, но сам вызов был ясен.

— Пора им глазки-то протереть, — сказал я Голицыну и велел канонирам подкатить одну из повозок с прожектором ближе к линии.

Когда луч вырвался из щели, ударив прямо в лица передовых всадников, лошади стали на дыбы, один француз вылетел из седла, другой ухватился за гриву. Шум, крики, и через минуту их не было видно за оврагом.

Давыдов, наблюдавший с холма, сплюнул и усмехнулся:

— Чтоб мне так светило в день свадьбы! А по делу скажу вам, господа, штука эта нам пригодится.

Спустя час пришло второе донесение от Платова, уже через гонца-казака:

«Француз подтягивает пушки к центру, но на флангах у них рябь, будто чего-то ждут. Что прикажете делать?»

Кутузов велел укрепить батарею Раевского и добавить два орудия к Семеновским флешам.

Сумерки сгустились, и на горизонте, в дымке, начали проступать темные квадраты. Это шли первые полки Наполеона. Их барабаны били нестройно, но так громко, что казалось, пробьют все перепонки. Поле дышало перед бурей.

В этот час прибыл Багратион со своими частями. Конь, скакун рыжеватой масти, встал на дыбы у краю поля, и сам генерал, в мундире с серебряными эполетами, спрыгнул на землю с видом человека, который привык быть в гуще событий. Его резвость и пыл контрастировали с усталой степенью Барклая, который уже находился здесь, молчаливый и сосредоточенный, словно сам считал каждую драгоценную секунду до боя.

— Кутузов главный, — коротко бросил Багратион, кивая на сидящего за столом в шатре Михаила Илларионовича. — Порядок здесь держать будет он.

Кутузов кивнул, улыбаясь с легкой насмешкой:

— Старость есть дело привычное, мил-мой Петр Иванович, а опыт незаменимый. Главно нам, чтобы все пушки тянули в одну сторону.

Штабной шатер наполнился легкими улыбками офицеров, но напряжение не спало. Фельдмаршал собрал всех старших полководцев для предбоевого совета. Прибыл Дохтуров, Раевский, Барклай, вот-вот ожидали Давыдова с рейда. Платов разносил француза в тылу. Беннигсен, Ермолов и Воронцов отсутствовали, были в войсках. На столе лежала карта с обозначениями батарей, редутов и передвижений французских войск. Я с Голицыным стоял в числе других адъютантов, прибывших со своими хозяевами.

— Донесения Платова подтверждаются, господа военачальники. Главный удар придется по центру, — доложил полковник Резвой.

— Давыдов, мил-братец, твои казаки готовы сдержать попытки обхода с фланга? — для уточнения спросил мой хозяин.

— Готовы и ждут приказа, ваша светлость, — ответил Давыдов с твердостью.

— Поручик Довлатов, м-мм… прожекторы ваши будут первым козырем. Удержать их в тайне необходимо любой ценой.

— Так точно.

— Вторым козырем в сей комбинации надобно выставить ваши новые придумки с орудиями. Сможете? Иван Ильич распорядится.

— Сможем, ваша светлость.

— Вот и ладушки, соколик мой.

Я вытянулся по швам в присутствии высоких чинов, ощущая груз ответственности. Эти мои механизмы могли стать той разницей с реальным миром, которая спасет жизнь многим солдатам.

— Дальше слово за вами, любезный Михаил Богданович, — поклонился он Барклаю. — Мы здесь в одной общей упряжке супротив императора, потому как, полагаю, делить ревность нам непотребно.

Барклай сухо поклонился в ответ, скрывая любезность за неумелой маской зависти. Не мог простить, что власть перешла другому, хотя Кутузов этого никак не показывал.

Совет длился еще с полчаса, потом решили перенести его на следующий вечер, внутрь избы ближайшей деревни. Когда расходились по своим частям, Давыдов предложил пройтись по позициям, чтобы лично проверить готовность артиллерии. Мы встретили солдат, усталых, но с огнем в глазах, и коротко поговорили о доме, о войне, о том, что невыразимо тревожит каждого русского. Тем временем по лагерю бродили слухи о «непобедимом Наполеоне», но старшие офицеры глушили эти разговоры строгими взглядами и призывами к дисциплине.

— Бонапартий-то повернул в такой аллюр, што дух вон выходит.

— Цыц, малый, — осаждал капрал, завидев какого-нибудь капитана.

Но когда тот проходил, юный необстрелянный боец снова затягивал, ища поддержки у бывалых солдат:

— Пошто нас на такое вот поле выстроили, а, дядя? Ты ужо ходил войной турка, так што нам теперича?

— Стрелять, малец. И слухать приказы Кутуза-батюшки.

— Оно-то конечно, как же без нашего Кутуза. А вот подмоги мне, отчего Барклай и тот немец, как его…

— Беннигсен. Пора б ужо знать своих генералов, сынок…

И дальше в том духе. Дослушивать мы не стали, пройдя еще по редутам. Давыдов, извинившись, исчез среди казаков, а Голицын и я уже обсуждали, как Москва может стать следующей мишенью. Мы понимали, что борьба будет не только за поле Бородина, но и за будущее России. Проверяя прожекторы в темноте, я чувствовал холод меди на ладони и видел, как легкий луч пронизывает мрак.

Перед первым светом, когда над горизонтом лишь зарождался бледный просвет, на поле под Бородином уже стояли наготове лучшие головы и руки русской армии. На правом фланге, среди густых лесов и крутых оврагов, Ермолов, насколько я помнил из источников своего времени, человек суровой прямоты и железной воли. Он строил заслон. Взгляд, острый, решительный, не оставлял места сомнениям. Каждый солдат знал, что этот фланг удержится любой ценой. Позади него, словно тихий страж, стоял Дохтуров, спокойный, но несгибаемый в бою. Его умение сохранять хладнокровие и внимание к деталям вдохновляло войска. На левом крыле Барклай-де-Толли, вечно собранный и рассудительный, вел наблюдение за передвижениями неприятеля. Его изворотливый ум был готов немедленно отразить любую попытку обхода. Рядом с ним Багратион, душа фронта, пылкий и бесстрашный, готовый сражаться в первых рядах, не щадя себя ради общего дела. Центр обороны с тяжелой артиллерией держали Воронцов и Раевский, два старых товарища, чей опыт измерялся десятилетиями войн и побед. Их батареи грозно урчали, готовясь выстрелить залпом, способным пробить самые крепкие ряды врага. Между ними стоял Беннигсен, полководец с тонким чутьем петербургской политики, всегда готовый перебросить силы туда, куда укажет царская воля.

Перед рассветом, на другом фланге, где стояли еще два моих «светоча», именно в этот миг прожекторы и там засияли, озарив поле ярким, резким светом, который ослепил французские ряды. Враг растерялся, сбился с ритма, а это всего лишь была первая капля моего замысла. Главная же сила лежала в новых орудиях, над которыми я работал последними ночами. Усиленные стволы с усовершенствованной системой подачи пороха позволяли стрелять быстрее и точнее. Новые затворы, укрепленные легированным металлом, сокращали время перезарядки и уменьшали вероятность заклинивания. Вот, где пригодились навыки мастера-станочника моего двадцатого века, которые я выуживал из памяти. Эти орудия не просто стреляли, а гнали огненный смерч, способный разрывать строй неприятеля и ломать его дух. Пока свет прожекторов отвлекал внимание французов, мои орудия уже наносили удары, меняя ход битвы, приближая викторию.

Что касается авангарда французов, то в этой роли выступал маршал Ней, человек с нервами и, как говаривали в Париже, «скоростью ноги, опережающей мысли». Его войска шныряли взад и вперед, нарушая наши редуты. Ней умел быть лихим охотником, но и умел быстро убегать, если дело казалось ему невыгодным.

Мы, в свою очередь, готовились не столько к большой битве, сколько к первой пробе сил, почти как разминка перед марафоном. Я-то знал из истории, что само сражение еще не должно было наступить, так как календарь в этом измерении обгонял сам себя. «Эффект бабочки» продолжал действовать, об этом говорили хотя бы мои провалы в памяти с перезагрузкой мозга. А Ермолов с Дохтуровым на правом фланге готовы были выстрелить из пушек так, что у французов снесло бы не только шляпы, но и настроения.

С первыми лучами солнца зазвучали первые выстрелы. Поле дышало как перед бурей, и Кутузов, выходя к линии обороны, произнес:

— Ну что, господа-соколики… сегодня и проверим, кто на Руси лишний.

Фраза его прозвучала так буднично, что даже Голицын хмыкнул, словно услышал приглашение на охоту, а не в бой.

Маршал Ней, видимо, решил, что утренний воздух лучше всего прогревается пороховым дымом, и подогнал свой авангард вплотную, как будто хотел взять нас нахрапом. Но тут же получил в ответ залп, который не просто осадил его пыл, а будто бы пригласил пушечным дымом: «Добро пожаловать в Россию, дорогие гости!»

Прожекторы, на сей раз включенные ненадолго из-за восходящего солнца, блеснули не так ярко, но передовые цепи Нея, заслоняя глаза, принялись жмуриться и материться на всех доступных им языках. Один упрямец даже попытался на ощупь развернуть свое орудие, однако в итоге пальнул куда-то в рощу, вспугнув ворон, но никак не наших солдат.

Я ждал момента, испытать в деле свежую батарею с новыми затворами. Первая пристрелка прошла тихо, почти академично, с дымом, ударом, откатом лафета, а потом снова готовая к залпу. Французы, кажется, не поняли, что произошло, пока третий снаряд не раскроил им строевую линию, отчего возникла нешуточная паника.

Голицын, я, Иван Ильич, Кайсаров и полковник Резвой, мы все стояли в группе офицеров на склоне, наблюдая за перемещением первых частей.

БА-ААММ! — грянуло вторым раскатом. Десятки снарядов умчались по глиссаде в стан неприятеля.

— Вот это мне по душе, — одобрительно кашлянул от дыма Давыдов, возникший ниоткуда, бросив взгляд на орудия. — Без лишней болтовни, сразу в дело.

Слева послышался смешок Багратиона, которому явно нравилось смотреть, как чужая атака превращается в толкотню. Кутузов же молчал, у него был вид человека, который еще с вечера знал, чем закончится эта утренняя проба сил. Французский авангард, попав под перекрестный огонь, заерзал на месте. Ней пытался их подтолкнуть вперед, махал шпагой, но толку от этого было мало. Наши новые пушки били быстро, прицельно, а каждое попадание резало вражеский строй, оставляя в нем дыры.

Дохтуров, сдержанный как всегда, бросил в сторону Ермолова:

— Не переусердствуйте, Алексей Петрович. Нам их еще гнать, а не хоронить.

— Я их и гоню, — мрачно ухмыльнулся тот, давая команду зарядить картечью.

Ускакавший Багратион, на левом фланге уже пробовал контратаку, словно хотел проверить, выдержит ли француз нашу «разминку». Его отряды двигались без лишней спешки, но уверенно, под прикрытием легких батарей.

Прожекторы по моему указанию погасили, ведь не к чему тратить заряд, когда уже само солнце встало на нашу сторону. Теперь вся работа была за орудиями и мушкетами. Наблюдая за пристрелкой новых гаубиц, я записывал в блокнот, сколько времени уходит на перезарядку, как ведет себя ствол при перегреве, и что стоит поменять в лафете. Все это было важно, ведь я понимал из истории, что сегодня мы только чиркнули спичкой, а настоящий пожар разгорится позднее.

Наполеон в этот час находился не на передовой, а в своем походном шатре, разложив карты и выслушивая доклады. Какой-то пленный офицер, в первую же стычку попавший к нам в руки, поведал, что император провел ночь за планированием основного удара и теперь намерен был «привести русских в движение», чтобы вытянуть их из удобных позиций. Маршал Ней, вернувшийся от передовых позиций, отчитывался быстро, но с заметной злостью: якобы «колдовской луч» и скорострельная артиллерия подрезали ему крылья. Мюрат, все такой же ослепительно разряженный, ворвался в шатер, заявив, что русские одержимы дьяволом. Даву стоял особняком, молчал, наблюдал, как два других маршала спорят о том, «сколько это продлится» и «когда можно будет ударить всерьез». И будто бы Наполеон сделал пометки на карте, сказав: «Если они хотят тратить силы на игрушки, тем лучше для нас. Но их игрушки мы раздавим».

Все это нам рассказал пленный полковник, присутствовавший тогда при разговоре в шатре. Теперь мы имели в своем арсенале первого французского офицера высшего звена, не считая генералов и маршалов. Не густо, конечно, но и это вроде как вдохновляло, тем более, если учесть, что та сторона еще никого из наших рядов не пленила.

Тем временем до меня дошел гонец с письмом от Люции. Бумага пахла чем-то сладким, едва уловимым, словно она писала, сидя в комнате с засахаренными фиалками.

«Мой друг, сегодня утром мне удалось передать первые листы чертежей. Надеюсь, ты понимаешь, какие именно, и что в них лишнего. Австрийцы пока не задают лишних вопросов, но в их взглядах читается недоверие. Они хотят знать, зачем тебе понадобилось обозначать на планах лишние контуры и столь странные подписи. Ты ведь не обидишься, если я добавлю к этим листам свой комментарий, будто ошибки допущены из-за спешки?»

Дальше шел тонкий намек, то ли предупреждение, то ли игра. Она писала о каком-то «госте из Дрездена», который настаивал на личной встрече. И заканчивала фразой, от которой у меня невольно похолодели пальцы:

«Не забывай, что у любого света есть тень. И светочи твои тоже ее отбрасывают».

Вот черт! Я долго смотрел на эту строчку, словно пытаясь расслышать в ней скрытый голос. Люция никогда не писала просто так: каждое слово у нее было либо иглой, либо ключом. «Гость из Дрездена»… слишком уж аккуратная формулировка, чтобы это был всего лишь какой-то курьер.

Аккуратно свернув письмо, спрятал во внутренний карман мундира. На поле тем временем перестрелка сходила на нет. Французы, видимо, решили, что утренняя разминка для них закончена. Лес перед правым флангом окутался сизым дымом, и лишь изредка сквозь него проглядывали блеск штыков с конскими силуэтами.

— Получили, что хотели, — буркнул Ермолов, вернувшись к штабному шатру, разглядывая поле через бинокль моей разработки. Теперь у каждого командующего был такой же прибор, и им уже перестали удивляться, зная, что адъютант фельдмаршала обладает какими-то странными способностями. Мне, вроде бы, это и льстило, и в то же время тревожило. Разведка австрийцев вкупе с французами, похоже, не дремала, раз за Довлатова была назначена награда.

Кутузов подошел, слегка опираясь на трость.

— Что там? — спросил, кивая на письмо.

— Весточка от нашей венской знакомой, Михайло Ларионыч, — ответил я тихо. — Передача чертежей идет, но есть интересующиеся разведки.

— Значит, пора подмешать туда еще больше пыли в глаза, соколик мой. Только подмешать так, чтоб, если и догадаются, то уже слишком поздно было.

Я мысленно перебирал, что еще можно вложить в эти «черновые листы». Возможно, несколько схем, которые на бумаге выглядят как гениальное новшество, а на деле взорвут ствол от первого выстрела. Хорошо. Учту. Оставлю до завтра.

Пока же в их лагере слышался гул, французы перестраивались. Слухи принесли, что сам Мюрат выехал к передовым, «проверить состояние кавалерии». Зная его, я мог представить, что он едет в золотых эполетах, с перьями, как на парад, будто собирается не в бой, а на бал.

Весь день до самого вечера письмо Люции жгло карман. «Свет отбрасывает тень»… В ее устах это могло значить, что за моими разработками кто-то уже идет по следу. И если этот кто-то не австрийцы, то, возможно, гораздо опаснее.

Я поднял глаза на дымное поле и вдруг заметил вдалеке неподвижную фигуру всадника, который, казалось, смотрел прямо на меня сквозь весь этот чад.

Вот едрит… Выходит, гость из Дрездена уже здесь?