Адъютант Кутузова. Том 2

Глава 1

Данное произведение не является точной реконструкцией исторических событий, нравов и быта. Вам будет легче (а может даже интереснее) считать, что все персонажи в книге вымышлены, а любые совпадения случайны.

Основной текст - Виктор Жуков. Идея, оформление, поддержка - Анджей Б.

Император Александр Павлович все еще избегал глядеть Кутузову в лицо. Отводил взгляд, словно опасался. Чего именно, думал я, наблюдая издалека на приемах, когда стоял в кругу других офицеров. Укора боялся? Презрения? Или просто не хотел видеть в этом слепом, прожженном опытом глазе отголосок того, чего сам так старательно избегал: собственной вины? Михаил Илларионович чувствовал: молодой император сторонился его не просто из-за различий во взглядах. За холодной вежливостью Александра таилось недоверие, как если бы отставной генерал был свидетелем чудака, убравшего с дороги собственного отца. А так оно, по сути, и было. Слухи слухами, но молчаливое согласие наследника в заговоре против отца было очевидным. Каждый из нас молчал, хотя в душе знал правду. Тем более я, опираясь на исторические факты, засевшие у меня в голове еще со школьной скамьи. Александр виноват в убийстве отца — и точка!

— Император не любит меня, — произнес однажды вечером мой хозяин, массируя уставшие ноги. — Я — калиф на час. Он мстителен. Не может простить мне ни солдатских стрижек, ни круглых шляп, ни устранение буклей в войсках. А главное — того, что я все еще жив и рядом.

— Ты преувеличиваешь, Миша, — улыбнулась за столом Екатерина Ильинична. — Он воспитанный, милый человек. Просто молод, да и вокруг него теперь одни немцы и либералы.

— Он византиец, Катенька, — возразил Кутузов. — Предал отца, теперь потихоньку предает бабку. Дело за малым: однажды и меня на порог не пустят. Надо бы самому успеть уехать в Горошки. До указа.

Весной 1802 года он почувствовал, как земля под ногами начала гулять. В городе — грабежи, стычки, уличная шпана. Карета с ямщиком сшибла англичанина на Исаакиевской — и стоило только упомянуть об этом Александру, как тот покраснел, прищурился и даже не притворился, будто ему все равно. Ямщик был заточен в тюрьму.

— Ах, если бы это был наш, купец какой-нибудь, — проворчал Михаил Илларионович вечером дома. — А тут — англичанин. Все, что «цивилизованное», нынче неприкосновенно.

— Может, и правда стало неспокойно, Миша? Позавчера, у Михайловского, барина ограбили средь бела дня…

— Потому что некому смотреть. Будочников мало. А почему мало? Да потому что никто не хочет стоять на ветру да с пьяницами возиться. Девять рублей в месяц платят — на них разве что собак кормить. Я не говорю, что при Павле было спокойнее — нет. Тот по-своему сумасбродил, а этот по-своему. Вот, при Екатерине-матушке все обстояло иначе: и люди жили, и народу хватало на хлеб.

— Ты забываешь о Пугачеве, — намекнула Екатерина Ильинична. — Если бы народу хватало, стал бы он поднимать бунт на половину России?

— Ах, оставь, милая Катенька! — отмахнулся Кутузов. — При каждом правителе всегда найдется завистник, желающий его трона. Вот, Гриша не даст мне соврать, — кивнул вилкой в мою сторону, вытираясь салфеткой. — Еще при Потемкине у Очакова, в моем окружении завелся такой же завистник. Как его величали, Гриша?

— Майор Говорухин, ваше превосходительство.

— Оставь официальный тон для приемов, голубчик. Мы дома, и нас никто не услышит. Разве что Прохор от неудовольствия кому-нибудь донесет, — пожурил пальцем хмурому денщику. — Так вот, этот Говорухин тоже делал нам с Гришей всякие козни. И чем все закончилось?

— Чем, Мишенька?

— А ты у моего адъютанта спроси. Он с ним на дуэли стрелялся.

— О, господи! А я и не знала, Григорий Николаевич…

— Ничего! — засмеялся Кутузов. — Наш Гриша его уложил выстрелом так, что того пришлось отправлять за Урал. Был с ним еще подпоручик какой-то. Фамилию запамятовал.

— Дубинин, — подсказал я.

— Вот-вот, Дубинин. Так его, матушка, с перерезанным горлом нашли. Давно уже было. Мне как-то Иван Ильич об этом рассказал. Гриша все утаивал от меня, не желая отвлекать от дел, но слухи до меня доходили.

Екатерина Ильинична всплеснула руками. Поднимаясь из-за стола, Кутузов закончил:

— Я к чему все это, голубчики мои? К тому, что и на «пугачевых» всяких бывает проруха. А вот государь наш нынешний — этот будет таким хитрецом, что вся Европа на себе испытает. Попомните мои слова.

Он поцеловал дочерей, обнял жену. Вышел к себе в кабинет. Я за ним.

А вскоре грянул настоящий скандал — бежал крепостной парикмахер графини Салтыковой. Тот самый слуга, которого та держала в клетке у себя в спальне, как породистого попугая. Делал ей прически и молчал. Теперь сбежал, а с ним выплеснулся позор. И Александр — детская привязанность к Салтыковым в нем взыграла — вдруг заговорил жестко. Без улыбки.

— Позор! — бросил он Кутузову в лицо. — Не можете найти одного беглого дворового?

В этот момент Михаил Илларионович понял: его песенка спета. И чтобы не дожидаться формального пинка, на следующий день притворился больным.

Через четыре дня пришел указ Сената: «По приключившейся болезни — на год от всех должностей освобождается, для поправления здоровья».

— Увольнение без увольнения. Забвение под вежливой маской, Гриша, — с горечью поделился он. — А дома ни порядка, ни денег. Пять дочерей. Катенька живет широко, привычно к поклонникам и свету. За домом тянется хвост долгов и заложенных украшений. Самое разумное — ехать в Горошки. Начать с себя.

Приказал Прохору готовить вещи.

— Пока один поеду, — сказал жене. — Поправлюсь, подышу, а потом вас заберу. Вот, сначала с поручиком разведаем обстановку.

Еще в прошлом году мне было присвоено повышение в звании. Теперь я поручик. Давно ждал. Молчал. Не тревожил, не хныкал.

Дорога из Петербурга в губернию заняла почти две недели. Михаил Илларионович отмалчивался в карете, а я — на козлах, рядом с ямщиком. Под конец пути нас застал снег с дождем, и все, что я чувствовал, — это влажную шинель, дрожащую правую ногу и глухое беспокойство: какой же она окажется — эта усадьба, последнее прибежище Кутузова?

Горошки встретили нас пустыми улицами, косыми заборами, старым мостом через речку с названием Случь, обледенелыми ступенями и затхлым воздухом родового дома, давно не видевшего хозяев. Дворовые сбежались, запыхавшись, полные восторга. Управляющий, Павел Григорьевич Сажин, лет под пятьдесят, в сером сюртуке и с замусоленной книгой расходов под мышкой, склонялся в бесконечных поклонах:

— Изволите, барин, извинить, что все не совсем… в порядке. Не ждали-с, не чаяли. Хоть бы известили, чтоли-ца…

Кутузов, кряхтя, поднялся по крыльцу, придерживая повязку на глазу. Слегка пошатывало от усталости: я заметил, как он плохо перенес дорогу. Только в прихожей, сняв перчатки, шутливо бросил:

— Вот и добрались, господин поручик. Теперь спасай вот наше хозяйство.

Что ж… Спасать — так спасать.

На другой день я обошел территорию, знакомую еще в детстве, когда мои родители прислуживали отцу Кутузова. Точнее, не мне знакома, и не мои родители, а все того же поручика Довлатова. Тело-то было его: я присутствовал в нем лишь в качестве разума. Попаданец из грядущих веков — так бы меня охарактеризовали писатели-фантасты моего времени.

А посмотреть было на что. Усадьба — громко сказано. Старый господский дом с проваленной кровлей, баня с трухлявым полом, пасека без пчел, псарня без собак. Коровы — и те, считай, последние. Пруд заилился. Мельница на плотине стояла: колесо обросло мхом, шестерни в ржавчине. Колодец с водокачкой совсем прохудились. Из десяти сохранившихся крестьянских дворов четыре пустовали, по другим слали извозчиков:

— Заселять будем барина.

— Хозяин вернулся.

Бабки у заборов крестились с умилением. Многие подносили караваи, соль, мед, молоко. Чарку водки протянули и мне, в качестве доброго возвращения.

В амбаре я нашел кузницу. Настоящую, с мехами, наковальней и обугленным горном. Железо, старые лемеха, бракованные подковы. Сразу повеяло ностальгией. Сердце мастера-станочника екнуло.

— Ну что, родная, — пробормотал я. — Посмотрим, на что ты способна.

***

Михаил Илларионович сидел в углу кабинета и смотрел, как я, не спрашивая разрешения, вношу в дом чертежный стол, перевожу какую-то стойку из конюшни в мастерскую, приказываю слугам расчистить двор для будущего сарая. Он ничего не говорил. Смеялся, пряча улыбку. Вечером, за самоваром, шутливо произнес:

— Ты, голубчик, словно заведенный. Помилуй бог, завод тут собираешься строить? Не устанешь?

— Нет, ваше сиятельство, — ответил я просто. — Усталость приходит, когда не знаешь, зачем заняться. А здесь, под крышей и вашим присмотром, я смогу воплотить кое-какие свои идеи. Давно ношу их в себе. Помните, первый бинокль, что я смастерил с помощью очаковских умельцев? Один подарили Суворову, второй у вас сохранился? Вот с тех пор и ношу в своих мыслях: грянет война с французом, и я смогу предложить вам кое-что стоящее. Для вооружения, разумеется.

А сам спохватился, едва не проговорившись о вторжении Наполеона в Россию. Но впереди еще был Аустерлиц, поэтому я пока только принялся создавать для себя техническую базу. Призвал местных мастеров на все руки. Начали с сараев и амбаров, превращая постепенно их в мастерские. Хозяин усмехался от удовольствия. У нас с ним был негласный уговор: я не задавал лишних вопросов о службе, а он не расспрашивал, откуда у меня такие навыки, которые не могут быть у простого поручика.

— Хорошо, — говорил он по вечерам. — Делай. Только гляди, не устраивай тут второй Петергоф.

— А почему бы и нет? — ответил я и ушел в мастерскую, где наспех начертил свой первый проект: домкрат для пушечных лафетов — простой, винтовой, но с рычагом. Пусть будет хоть что-то полезное.

Кутузов понемногу оживал. Вставал раньше, объезжал владения на старом коне, сам осматривал сгоревшую мельницу, распекал управляющего за халатность и приказывал собирать недоимки. С местными дворянами пока не встречался — ждал, когда узнают, что он здесь.

Однажды за ужином вдруг спросил:

— А знаешь ли, голубчик, что Каменский недавно объявил набор ополчения?

— В Курляндии?

— Везде, где только можно, — буркнул он. — У французов очередной чих от простуды, и вся Европа бросается в лихорадку. Александр… — он замолчал, налив себе чаю, — Александр, как бы это сказать… играет в Наполеона, не умея быть Петром.

Я понял: в нем снова просыпался военный. Мысли его были на границах, на юге и на западе, в Вене, в Берлине.

Так и началась наша жизнь в Горошках. Я с молотком, чертежами и манерами провинциального изобретателя. Он — с письмами, отчетами и все более туманным взглядом, устремленным куда-то туда, за границы имения. Туда, где с каждой неделей все громче гремела Европа.

Несколько разработок своего времени мне удалось собрать с помощью местных умельцев. Вестовые повезли чертежи в Петергоф, в мастерские. Там их превратят в прототипы и отправят на заводы в Тулу, Казань, Ярославль. Все вроде бы успевал, пока однажды утром к крыльцу не подкатила тройка с важной депешей. Курьер прибыл из Пскова. Под шинелью красовалась кокарда нового образца. Я сразу понял: все меняется. И для Кутузова, и для меня.

— Довлатов, пакуй вещи. Нас снова призывают! — радостно крикнул хозяин. — Куда?

— В Петербург. На службу! — бросил он, сразу помолодев от задора. — Прохор, собирай гостинцы для моих домочадцев. Да медку в телегу положи, не забудь. Катерина Ильинишна раздаст дочерям.

Письмо с гербовой печатью лежало на письменном столе, расправленное тяжелым пресс-папье.

— Тебя, между прочим, тоже упоминают, Гришенька.

— Меня?

— Вот, написано: «Поручик Григорий Довлатов, с подачей к награде за исправное поведение, изобретательность и храбрость, проявленные в особых обстоятельствах при следовании дипломатических поручений». Удивительно, как они это там во дворце вспомнили? Это значит, голубчик, что ты вошел в чьи-то списки. А в чьи списки, пока не знаю.

Сборы начались немедленно. Усадьбу передали управляющему. Прохор хмуро отчитал его за безделье. Схему домкрата я успел переправить в Петергоф. В мастерской остались чертежи на колесный тельфер и ручной пресс. А еще там лежала толстая тетрадь, исписанная моим неровным почерком. Я назвал ее «Простые вещи для сложного времени». Может, пригодится. Кому-то. Потом. Копию прихватил с собой.

На прощание, Кутузов зрячим глазом оглядел Горошки с крыльца. Стоял март, метели иссякли, грязь расползалась по лужам. Все это, вся наша легкая жизнь в имении батюшки Кутузова оставалась позади.

— Эх, если б я был на двадцать лет моложе… — пробормотал он.

И как ни в чем не бывало, добавил:

— Ну-с, поручик, трогай!

***

По дороге в Петербург я не переставал думать, кто и зачем вспомнил обо мне. Кто настоял на этом вызове? Аракчеев? Или чей-то незримый протеже, кому приглянулись мои странности?

Меж тем ямщики сменяли друг друга. Привалы сменяли друг друга на почтовых станциях. В харчевнях новости:

— Французы опять у своих границ…

— В Италии неспокойно…

— Немецкие курфюрсты мечутся!

— Быть великой битве!

Все кружилось, как вода в кипящем котле. Петербург встретил нас серым небом. Волновалась Нева. Возле Летнего сада мы распрягли лошадей. Дальше пошли пешком. Люди в мундирах нового образца, вензеля Александра, гвардейцы в новых военных покроях — все изменилось, пока мы отсутствовали.

— Нас ждут во дворце? — спросил я.

— Нет, — отмахнулся Кутузов. — Пока — к Аракчееву. Он нынче вместо всей армии.

У подъезда Министерства военных дел нас уже ожидали.

***

— Михаил Илларионович, — вытянулся адъютант в новом покрое мундира. — Граф приглашает вас в кабинет. — Поклонился. — А вы, поручик, — повернулся ко мне, — подождите здесь. Приказан особый разговор, только наедине.

Кутузов бросил на меня быстрый взгляд — почти успокаивающий. — Сиди спокойно, Гриша. Поговорим позже. — Исчез за двустворчатыми дверями, а я остался на лестнице. Ледяной сквозняк тянул из-под ворот, пахло бумагой, старым сукном и мылом. С улицы доносились звонки упряжек, лай дворцовых собак. Тяжелый воздух Петербурга был непривычен после Горошков.

Миновал почти час. Я ходил по коридору, пока, наконец, не появился слуга:

— Господин поручик, вас зовет его превосходительство Кутузов.

В кабинете стоял табачный дым. Аракчеев — костлявый, сутулый, с недовольной складкой между бровей, поднял голову.

— Это и есть ваш механик?

— Не механик. Адъютант, — уточнил Кутузов. — Но склонен к инженерии.

— Все равно, — отмахнулся тот. — Пусть покажет, что может.

Я положил на стол из дорожного саквояжа небольшой прибор: усовершенствованный нивелир, позволявший безошибочно выверять высоту на местности. Простая штука, но с точным винтом, который мы сделали с кузнецом еще в Горошках.

— Примерно так можно размечать дорогу или план редута, — объяснил я. — Даже в сумерках.

Аракчеев смотрел долго. Вертел в руках. Хмыкал.

— Надо же… А шельмец-то ваш какой, этот поручик. И наших оружейных мастеров из Тулы может заткнуть за пояс.

Глянул на Кутузова подозрительным взглядом.

— Примите. Пусть пока остается при вас. А дальше — посмотрим.

Встал, махнул рукой — разговор был окончен. Вышли молча. Лишь когда мы свернули за угол, Кутузов процедил:

— Это — проверка. Запомни его лицо. Он теперь все видит. Даже то, чего мы не знаем. Берегись доброжелателей, Гриша.

Следующим утром пришло новое известие: к нам пожаловал посыльный с приглашением от императора.

— Только на прием. Без беседы, — сказал Кутузов. — Нас представят и пока отпустят. Это знак.

Дворец, блестевший золотом и лакированными паркетами, напоминал машину с новой смазкой. Прежние лица исчезли, вместо них по анфиладам бродили молодые, чужие, с голодными глазами придворные. Александр был спокоен, одет по моде в простом мундире, говорил тихо. Сказал нам всего несколько слов.

— Рад видеть вас, князь Голенищев-Кутузов. О вас — хорошие отзывы. И о вашем адъютанте тоже.

Он кивнул в мою сторону, и это был предел дозволенного. Сердце мое не дошло до пяток, провалившись где-то в области живота. Внутри, казалось, заработал мощный холодильник. Император обратил внимание на какого-то адъютанта? В парадной зале толпились десятка три генералов различных мастей. Еще пара десятков высших сановников ожидали приема. А государь изволил желание упомянуть поручика? Завистливые взгляды тут же пронзили меня насквозь. Прав был Михаил Илларионович — от мнимых доброжелателей теперь не будет отбоя. Говорухин с Дубининым отныне могли показаться мне лишь цветочками. Ягодки будут впереди.

Вечером Кутузов сказал за столом:

— Он умен. Но слишком молод. И очень одинок. А это значит, опасен. Слишком много надежд, слишком мало доверия.

Я молчал, разглядывая огонь в камине. В голове крутились и Александр, и Аракчеев, и покойный Павел, и тот, кто в шутку называл меня «наш часовщик».

Наутро пришло распоряжение: Кутузову — готовить ревизию западных гарнизонов, мне — командировка в Псков, где я должен был представить улучшенную систему крепежа для передвижных орудий.

Подпись под курьерской депешей была:

Аракчеев.

Глава 2

А вот и первая странность, случившаяся со мной, как я потом обнаружил. Пробел памяти. Будто что-то стерло целые эпизоды моей жизни в теле Довлатова. Какие-то битвы промелькнули и тотчас же рассеялись. События, даты, само существование меня на фоне жизни Кутузова — все как бы сдвинулось вперед, как сдвигается геологический пласт какой-либо эпохи. Только тут вроде бы подсознание пролетело мимо, не останавливаясь на деталях. В моем времени такой феномен назвали бы «Сбой программы». Перезагрузка. Я сразу очутился в 1805 году, как показал календарь. Казалось бы, в Псков и обратно я съездил за неделю. Управился быстро, и в дороге, не заворачивая в столицу, нагнал экипаж хозяина. Но это уже был другой отрезок времени. Парадокс пространства, как сказал бы всем известный старик Эйнштейн.

И как окажется позднее, таких сдвигов и сбоев в памяти у меня будет еще предостаточно…

…Пока же Кутузов остановился на почтовой станции. Встретил меня радушно, сразу усадив за стол. С утра у меня не было ни крошки во рту, поэтому накинулся на угощение, попутно рассказывая детали:

— Чертежи отдал, Михайло Ларионыч. Вашими указаниями мне предоставили мастерские, а местные умельцы сразу взялись за работу. Скоро поступят первые конструкции, а там и производство наладится. А что у вас?

— Ты кушай-кушай, голубчик. Рад тебя видеть. Казалось бы, неделя прошла, а не хватало мне тебя, друг любезный. Иван Ильич нагонит нас позже. Платов в войсках. Полковник Резвой где-то во дворце ошивается, а Коновницын с моими бумагами засел в кабинете. Вот, только Прохор и остался со своей хмурой физиономией. Гол как сокол я, Гриша. Одна отрада в тебе.

Я хитро прищурился:

— А не вы ли исподтишка и послали меня в Псков, чтобы я отвез чертежи?

Он немного подумал, потом рассмеялся:

— Признаюсь, право слово. Имел такое желание. Но лишь ради того, чтобы твои изобретения достигли армии.

Переночевав, мы отправились дальше. Три пары кавалергардов скакали по бокам коляски. Мы внутри, Прохор на запятках. Следом по наезженной колее тащилась повозка с прислугой и скарбом. Замыкал процессию взвод лихих казаков — вот и весь наш эскорт. Мой хозяин был учеником Суворова, поэтому не любил излишеств.

В первых числах сентября приехали во Львов, чем-то напоминавший Вильну, где я уже бывал с Кутузовым: те же узкие улочки, те же костелы, те же лапсердаки евреев и самодовольные лица чванливой польской шляхты. За Львовом чувствовалась близость русской армии. Хозяин принял под свое начальство штаб офицеров. Теперь нас прибавилось. Из простой дорожной процессии мы на ходу превратились в полноценную войсковую единицу. Экипаж обгоняли медленно тянувшиеся больничные фуры и австрийские маркитанты с провиантом. Наконец 9 сентября догнали хвост шестой колонны Подольской армии.

Солдаты, увидев командующего, заговорили:

— Глянь-кось: Ларивоныч!

— Кутуз приехал, Кутуз!

— Он опять поведет нас на турку?

— На какого турку! Не знаешь, с кем воевать будемо?

— Не знаю, дядя. А с кем?

— У нашего царя-то поди размолвка вышла с цесарем…

— Что у тебя, глаза повылезли? Аль не видишь, как цесарцы круг нас увиваются? Какая тут размолвка?

— Француз задирает Расею, вот кто. Некой Бонапартий у них выискался. Долбит всех без разбору — и немца, и цесарцев. Вот и послали за нами…

— Кутуз-батюшка даст им пороху понюхать. Вот поглядишь, молокосос у меня.

До Тешена русская армия шла по условленному маршруту не спеша. Мы следовали в арьергарде колонны. Прохор сменил кучера и правил коляской самолично. Никаких ковров или столовых сервизов, никаких оркестров и пышных шатров: все по-походному, скромно, без изыска. Командующий был прост, как в свое время Салтыков, Румянцев, Суворов, которых он почитал. Солдаты гордились Кутузовым.

Австрийцы просили поторопиться: их сильно встревожило сообщение о том, что Наполеон из лагеря при Булони необычайно быстро двинулся к Рейну.

Для того чтобы ускорить марш русской армии, австрийцы аккуратно выставляли необходимое количество подвод. Русскую пехоту везли на перекладных утроенными переходами до шестидесяти верст в день. На каждый фургон садилось по двадцать человек с полной выкладкой. С других двенадцати человек в этот же фургон складывали ранцы и шинели, а сами солдаты шли пешком. Через десять верст менялись: шедшие садились на подводы, а ехавшие шли налегке с одним ружьем и патронными сумками. Все это я заносил в походный дневник.

Привалов не делали. Ночевали обычно в селениях. Каждый хозяин ожидал гостей у калитки. Пропустив во двор столько солдат, сколько ему было назначено на постой, хозяин закрывал калитку на запор. Тут солдат ждал сытный ужин, винная порция и мягкая, чистая постель. По дороге было много фруктов, особенно винограда. Как ни быстро продвигалась армия, но австрийцам и это казалось медленным. Вена просила Кутузова, чтобы он давал отдых армии не на третий, а на пятый день. Кутузов не согласился.

— Вот еще! — гневался он. — Буду я своего солдата изнурять. А коли битва нагрянет? Солдат уставший пойдет воевать в охотку? Нет. Не пойдет. Разве что из-под палки. А палки мы устранили, господа.

Несмотря на то, что пехоту подвозили, поспешность движения все-таки давала себя знать: солдаты сильно уставали в переходах. А от ходьбы по каменистым шоссейным дорогам быстро рвалась обувь. Двойной фураж, который австрийцы отпускали для артиллерийских лошадей, не мог прибавить им силы, чтобы переносить утроенные марши. Михаил Илларионович все это видел, все учитывал, а я вносил необходимые записи.

В погожий осенний день 24 сентября мы въехали в союзную столицу.

Армия не шла вслед за нами, мы явился в Вену неожиданно. Нас никто не встречал. Однако уже через несколько минут прохожие быстро распознали одноглазого Кутузова и бежали за каретой, оглашая улицы криками:

— Виват, Кутузов!

— Виктория!

Когда мы доехали до русского посольства, у дома уже образовалась шумно приветствовавшая толпа. Венцы вопили от восторга. Кидали венки, осыпали подарками. Одна молодая шалунья бросилась мне на плечи, обвив руками. Всюду слышался смех, ликование. Русский посол в Вене Разумовский предоставил в распоряжение Михаила Илларионовича целый этаж посольского дома. Кутузов с удовольствием оставил надоевшую за бесконечный, утомительный марш карету. Наконец он мог, как следует привести себя в порядок и выспаться на хорошей постели.

— Гришенька, братец, нагрей-ка мне таз с водой. Ноги попарю, а то опухли с дороги.

Прохор было сунулся с чайником, но был отослан:

— Я Довлатова просил, а не тебя, шельмец. Надоел ты мне, батюшка, преизрядно своим брюзжанием. Милая Катерина Ильинишна, и та меня так не доводила.

Рассмеялся. Прохор, бурча под нос недовольства, ретировался. Но долго отдыхать не пришлось. На следующий день Кутузов поехал с Разумовским представляться императору Францу Первому, который жил в своем загородном охотничьем замке. Цесарь любезно принял русского командующего. Благодарил за быстрый марш, расспрашивал, в чем нуждаются русские войска, сказал, что поможет во всем, и тут же подарил шестьдесят тысяч серебряных гульденов русским офицерам на дорожные расходы. Пригласил нас к обеду. За столом рассыпался в похвалах своему союзнику. Вытирая рот салфеткой, заметил:

— Приятно иметь дело с императором Александром — он ничего не делает наполовину!

«Да, для Австрии, но не для России», — подумал я, глядя с другого конца стола на лицо хозяина. Михаил Илларионович, прищурив зрячий глаз, думал, очевидно, о том же.

26 сентября мы встретились с вице-канцлером графом Кобенцелем, которого я помнил из учебников своего времени еще со школьной скамьи. Кобенцль много лет прослужил послом при русском дворе. Был завзятым театралом — вечно участвовал в каких-либо домашних спектаклях Петербургской знати. Несмотря на свой почтенный возраст и внешность ухаживал за красавицей женой князя Долгорукова. Помнится мне, был грандиозный скандал, но сейчас не об этом.

Кутузова, прежде всего, беспокоила разобщенность русско-австрийской армии, а в Вене царила уверенность в благополучном исходе кампании. Как ни уговаривал его Кобенцль остаться еще на денек в столице, чтобы побывать в театре, Михаил Илларионович не согласился. На следующий день, 27 сентября, он выехал из Вены в Браунау, сборное место его Подольской армии. Я сопровождал хозяина в коляске. Эрцгерцог Фердинанд, не дождавшись Кутузова, двинулся к Ульму. По плану гофкригсрата австрийская и русская армии должны были преспокойно там соединиться. Фердинанд наивно предполагал, что Наполеон, стоявший в Булони, будет невозмутимо смотреть на это. Когда же выяснилось, что Наполеон быстро двинулся к Рейну, австрийцы всполошились. Их план, прекрасный на бумаге, начинал трещать. Они потребовали, чтобы кутузовская армия продвигалась быстрее, чем могла.

И вот теперь Наполеон стоял в двух шагах от эрцгерцога, а Подольская армия Кутузова еще тянулась к Браунау.

Легкомысленный просчет Фердинанда был налицо.

***

Военный лагерь в Браунау встретил нас запахом дымящихся кашеваров, топотом коней и шумом перекличек. Ветер шевелил штандарты. В полуденном свете поблескивали шпоры штабных. Михаил Илларионович сошел с подножки, не торопясь, как человек, который знает: все и так будет по его слову.

— Где господин Багговут? — спросил он у первого офицера.

— У батальона саперов, Ваше сиятельство, — вытянулся тот. — Ждет вас с утра.

— Хорошо, пусть подойдет. А пока ко мне Фролова с вестовым. Не позже получаса.

Меня он оставил при себе, перебирая донесения. Бумаги с пометками князя Голицына, с австрийскими штемпелями, с секретными маршрутами. Одно из них я подсунул ему сам:

— Это из штаба эрцгерцога. Они все еще уверены, что Наполеон на прежних позициях.

Кутузов молча выдохнул, и я услышал, как зубы у него стиснулись.

— Бездарность, помилуй бог! — пробурчал он. — Им бы в карты играть, а не армией командовать. А ну-ка, голубчик, отметь на карте, где сегодня стояла шестая дивизия. Сопоставим с французскими колоннами.

Я расчертил указанные позиции. Михаил Илларионович кивнул:

— Видишь? Француз не дурак. Он бьет по швам, где слабее. Фердинанд слишком далеко. Он застрянет в Ульме. Если не отзовут — попадет в капкан.

Встал, прошелся по шатру. Добавил себе под нос:

— А мне нужна не победа, а время. Чтобы собрать всех, кто раскидан по равнине. Чтобы этот самозванец, этот Бонапартий, выдохся прежде, чем прорвется к столице.

Теперь Кутузов начал свою личную игру. Остальные еще только пытались постичь карту, а он уже двигал фигуры по доске. На следующее утро к нам прибыл гонец из штаба австрийцев — худощавый капитан в белоснежных перчатках, с подчеркнуто вежливыми манерами. Долго извинялся, прежде чем протянуть письмо с сургучом.

— Его императорское высочество эрцгерцог Фердинанд приказывает ускорить марш. Французы движутся стремительно, и необходимо немедленно соединиться под Ульмом.

Кутузов даже не взял бумагу.

— А если я скажу: мы не поспеем? Что скажет ваш Фердинанд?

Капитан австрийцев опешил.

— Но приказ…

— Приказ — для младших. Я не младший, мой милый, — Кутузов говорил мягко, но лицо у него было каменное. — Передайте: Подольская армия будет идти в своем темпе. Быстрее нельзя. Утомленный солдат, все равно что мертвый солдат.

Я видел, как у посланца дрогнул подбородок. Поклонился и вышел, не дождавшись разрешения.

Тем вечером я записывал в дневник все, что слышал и наблюдал. Лагерь дышал напряжением. То тут, то там вспыхивали перепалки между нашими и австрийцами: те требовали подчинения, а эти не признавали никакой власти, кроме собственного командования. Кутузов послал гонца к Александру с изложением всей обстановки, приложив к письму собственную карту. В письме были и мягкие обтекаемые фразы, и ясный намек: австрийцы ведут к катастрофе.

— Если царь меня не поддержит, мы все окажемся пешками на чужом поле. А я больше не пешка, Григорий.

Устало прикрыл глаз.

— Устроим им Ульм, если захотят. Но сами не попадемся.

Прохор, как всегда, подоспел с чаем, но выражение лица денщика было тревожное:

— Весть из австрийского лагеря, ваше сиятельство. Там… ну, говорят, что маршал Мак к утру будет окружен. Француз, мол, всех переиграл.

Кутузов не удивился. Он лишь кивнул:

— Вот и началось.

Весть о том, что Мак окружен, пришла под вечер. Перепуганный австрийский штабной примчался на взмыленной лошади, сунул в руки нашему дежурному бумагу с гербовой печатью. Не попрощавшись, сорвался в обратный путь. Кутузов прочел. Я успел подсмотреть, прежде чем он смял бумагу, бросив в очаг. Пламя взвилось мгновенно. На его фоне лицо Михаила Илларионовича казалось вырубленным из бронзы.

— Все, Григорий. Сработал точно, как я думал. Француз замкнул кольцо. Мак застрял. А Ульм оказался ловушкой.

Я стоял, держа карту, на которой несколько раз обводил последние позиции Мюрата.

— Что прикажете? — спросил я.

— Обход. Через Инн и дальше на северо-восток. Нам надо уйти, пока не сомкнули второе кольцо.

Подошел к груде карт, вытащил одну с австрийскими пометками и с досадой швырнул обратно.

— Эти идиоты сами себя сдали. А теперь будут умолять нас спасти, как всегда.

Пауза затянулась.

— Гриша, голубчик, запомни одно: хороший полководец не тот, кто идет на бой, а тот, кто умеет его избежать. Так говорил Александр Васильевич-батюшка.

На следующее утро колонны нашей армии двинулись на восток. Укрыться от Наполеона означало спасти сотни тысяч жизней. Но каждый час промедления грозил тем, что путь к спасению закроется. Кутузов велел идти малыми переходами, держаться в стороне от дорог, не разжигать костров. Он не доверял ни Мюрату, ни Бертье, ни самому эрцгерцогу.

По вечерам я записывал все, что происходило. И чем дальше мы шли, тем яснее становилось: армия спасается вопреки союзникам.

Ночью, когда лагерь притих, Кутузов подозвал меня к себе. Был в одних сапогах и шинели, надетой на рубашку.

— Поговорим, братец мой.

Миновав посты, прошли за шатры, к темнеющей роще. Ветер гнал дым от угасших костров, и звезды казались ближе, чем когда-либо. Млечный путь раскинул свои рукава по всему небу.

— Ты меня не подводил, — начал он, — ни в Очакове, ни в Измаиле, ни в Константинополе. Я вполне могу на тебя положиться, верно?.

— Стараюсь, ваше сиятельство.

— Не надо этих «ваших сиятельств». Я старый солдат, ты — молодой. И вот что скажу…

Он замолчал, глядя куда-то в темноту, словно видел там идущую по снегу колонну.

— Когда начнется настоящий бой, не кидайся в герои. Это ты можешь оставить офицерам на балах. А ты думай. Будь рядом, как прежде. Сохрани голову, остальное придет. Нам сейчас такие, как ты, нужнее пороха.

— Я понял, Михайло Ларионыч.

— Вот так-то лучше, дорогой мой. Тогда иди спать. Завтра будет тяжелый день.

…И он наступил, этот день.

Мюрат с севера обошел нам путь, захватив ключевой мост у Линца. Французские драгуны кружили на флангах, словно стервятники. Кутузов отдал приказ к ночному маршу: оставить обозы, идти только с боевыми частями, оружие при себе, костров не разводить. Наша армия двигалась к Вене. Но события обернулись стремительным обманом: французские корпуса под командованием Наполеона молниеносно пересекли Рейн, обошли австрийскую армию генерала Мака с тыла и оказались между ней и нами. В течение первых дней октября французы уже форсировали Дунай у Донаувёрта, затем при Эльчингене разгромили австрийцев, оставив Мака в Ульме почти без надежды на спасение. В самом сражении мы не участвовали, поэтому записал его себе в дневник по памяти, с чужих слов. Битва под Хаслах-Юнгенингеном 11 октября показала — даже численное превосходство австрийцев было ничем против точных малых французских отрядов, которые замедляли отступление союзников. А 14 октября маршал Ней бросил удар войска на мост у Эльчингена, окончательно пресекая австрийский отход — это стало предвестием капитуляции.

Мы с Кутузовым тоже были втянуты в это смерчевое движение. Когда французы почти окружили город, австрийцы были вынуждены сложить оружие — почти 60 000 солдат сдались практически без боя. Русские войска, находясь все еще далеко, оказались вне игры. А сам Кутузов выступил как благоразумный стратег: понял, что сражение с Наполеоном сейчас бесперспективно, и начал отступление, чтобы соединиться с Багратионом в Моравии. Здесь я впервые столкнулся с фамилией этого легендарного полководца, который станет сподвижником и другом моего хозяина наравне с полковником Резвым, Платовым и Иваном Ильичем. Славное имя Багратиона я помнил еще со школьной скамьи. Кто ж не знал о нем в моем времени?

Но наш эпизод — это не просто марш и сдача. Находясь в штабе при штабе Кутузова, я предложил экспериментальную разработку — домкрат-шага для артиллерийских орудий, упрощающий их установку без толпы солдат. На стыке боев при Вертингене и перехода нашей армии реконструкция позволила быстро перегруппировать два орудия для разминки редута. Французы атаковали неожиданно — стрельба, крик, земля задрожала — и моя система сработала: два орудия к утру уже стояли у редута, где должна была быть баррикада, сдерживая натиск кавалерии. Это спасло десятки жизней: артиллеристы успели занять позиции, в то время как австрийцы уже дрогнули — французская атака отскочила, солдаты задержали продвижение.

— А как вы, господин прапорщик, нам помогли! — расхвалил мое новшество капитан артиллерийского расчета. — Допрежь мы никогда не слыхали о таком. Рассказать канонирам, что это ваша идея?

— Никоим образом! — отклонил я решительно. А у самого похолодело в груди. Если узнают в штабах, что это мои разработки — не вылезать мне тогда из тульских оружейных мастерских. Чего доброго, указом Аракчеева меня могли сразу перевести в тыл, оторвать от Кутузова. Если мой хозяин был теперь всесилен в войсках, то Аракчеев набирал силу при дворе императора. Любое его повеление тотчас исполнялось. — Я ведь простой адъютант, господин капитан, — осадил я рвение артиллериста. — Пришла в голову идея, срисовал ее на бумаге. А военные конструкторы воплотили в жизнь. Делов-то…

— И откуда у вас такие идеи, — завистливо хмыкнул тот.

— Во сне приснилось, — пришлось соврать. — Я когда-то в молодости заведовал у барина кузницей, читал кое-какие труды по орудиям. Да в Турции, будучи помощником его превосходительства посла, кое-что намотал на ус. Вот и пригодилось.

Капитан, пожав руку, отправился в свой расчет. Уже вечером, когда все улеглось, Кутузов подошел ко мне:

— Григорий, ты сегодня выручил нас своей идеей. Вовремя ее внедрили в войска. Артиллерия могла туда встать только через час — а бой уже шел.

— Рад помочь, Михайло Ларионыч — ответил я.

— Молодец ты. Головой думаешь не как адъютант, а как настоящий командир.

И это прозвучало как самая ценная похвала.

Глава 3

Дальнейшие дни стали примером бесславного, но дисциплинированного отступления. Мы стояли далеко от Ульма, но не были окружены: благодаря моей установке несколько батарей успели даже сменить позиции и позже поддерживали тыловые колонны. Русские соединились с Багратионом под Шенграбеном, где юный царь Александр, ошеломленный и подавленный поражением союзников, наконец повернулся лицом к полю боя.

Цепь действий была ясна: отмахиваясь от фланговых атак французов, реорганизуя колонны, мой механизм помог сэкономить силы на маневры. Кутузов, наблюдая, как французы преследуют нас, позволил армии уйти в Моравию — и только там занять позиции у Бухана, оставив врага без решительной битвы.

Я впервые применил свою разработку в бою — и это стало тем переломным моментом, когда мой голос техники проник в XVIII век. Кутузов сжал меня за плечо. Рассмеялся:

— Ты не просто орудия движешь. Ты движешь события, Гриша. Уж и не чаю, когда разработаешь что-то новенькое.

В ненастный, сырой и злой день к дому, где квартировал Михаил Илларионович, подкатила разбитая карета, облепленная грязью, будто побывав в Преисподней. Я стоял у окна и видел, как ординарцы бросились к дверце. Изнутри вылез человек с перевязанной головой, с лицом уставшим, припухшим, запыленным. Шел, прихрамывая, как побитая собака.

— Это кто еще? — спросил я.

Рядом стоял полковник Резвой, мрачно ответив:

— Карл Мак фон Лейберих.

Мак! Сама неудача в мундире!

Кутузов вышел ему навстречу без всякого удивления. Только губы стали тоньше.

— Полковник, — сказал он Резвому, — пригласите Мерфельда. Сейчас будет совещание.

На минуту задержался в прихожей, глядя на меня. Ничего не сказал, только щелкнул крышкой табакерки.

— Что? Все-таки Ульм? — спросил я.

Он кивнул.

Позже, когда штабные уже знали все по цепочке шепотов и слухов, по обрывкам реплик, сказанных на лестнице, по взглядам, которыми обменивались командиры полков, я услышал подтверждение из первых уст.

— Вся армия эрцгерцога, — сказал вестовой с мрачным видом, — семьдесят тысяч, с артиллерией, с обозами, сдалась французам. Наполеон их обошел и зажал, как в мешке.

— И Мак сбежал? — спросил кто-то.

— Сбежал, — кивнул полковник Резвой. — А потом еще и ударился в ямку где-то под Пассау. Потому и голова у него перевязана. Не сражением, а телегой. Заметили, господа, какой грязный вышел? Просто бежал без оглядки.

— Ну и полководец…

— У нас в Суздале говорят: «Сел маком», — усмехнулся кто-то за спиной.

— А у нас на псковщине в батальоне таких сразу в дезертиров записывали. Все, как и допрежь, господа: всегда найдется лазейка для труса.

Позднее Кутузов пригласил Мака к обеду. Я не присутствовал. Со штабными офицерами занимался перегруппировкой батарей, но слухи с обеда разлетелись быстрее холеры. Макк, рассказывали, уверял, будто Наполеон уже должен был спешить в Париж, потому что в столице вспыхнуло восстание. И потому он, Мак, отказался пробиваться через генерала Нея в Богемию. Верил лазутчику, а тот, выходит, работал на французов.

— Лисья работа, — сказал Михаил Илларионович на следующий день, когда мы с ним разбирали письма с докладами. — Отпустил Мака на честное слово. Всех офицеров тоже. И даже слух пустил, будто женатых солдат хотел домой разослать. Гуманист, черт бы его взял. Право слово, гуманист…

Он вертел в руках табакерку, но почти не нюхал. В углу комнаты стоял барабан с картой на щепе: мы рисовали движение французов под Мюнхеном. Я видел, что он выжидает.

11 октября командующий отдал распоряжения остановить все колонны, идущие к Браунау, где находился наш штаб. Приказал ломать мосты через Инн. Артиллерию и раненых отправить вперед. Парки и обозы на север. Местных предупреждали, но кратко: «русские уходят».

16-го вечера он велел собрать ординарцев, вестовых, адъютантов. Я стоял в числе других офицеров, занося в блокнот его речь.

— Француз двинулся на Инн, — сказал он, — и не для того, чтобы потанцевать. Цесарцы сунулись вброд, и, помилуй бог, захлебнулись! Наш долг, прикрыть тех, кто еще жив. Передайте это. Завтра, как грянет пушка одиночным выстрелом, пойдем с божьей помощью.

Не сказал: вперед или назад. Никто не знал. Солдаты смотрели на него с уважением, но и с тревогой. Часы тянулись медленно, как декабрьские сумерки. Утром 17-го, едва рассвело, ударила сигнальная пушка. Люди, высыпавшие на улицы Браунау, ждали марша. Потом стало стало ясно: идем назад.

— Ба! Кажись, по старой дороге? — глухо сказал кто-то у обоза.

— Без проводников.

— А зачем они? — ответил драгун. — Мы уже знаем, куда ведет эта дорога.

***

Между тем, выехав грандиозной процессией из Петербурга и проведя в дороге полтора месяца, Александр нагнал гвардию, подъезжая к Витебску. Проехал верхом только до Гатчины, а потом пересел в коляску. Время от времени садился на коня, пропуская мимо себя полки. Придирчиво, зорко смотрел, как идут солдаты, держат ли равнение и дистанцию, не разбрелись ли по тракту, как стадо. С удовольствием отмечал про себя, что гвардия марширует как полагается: солдаты старательно держат ногу, офицеры все на своих местах. Они словно маршировали на Царицыном лугу, а не шли по выбитому белорусскому тракту. Пожалуй, даже отец Павел не придрался бы ни к чему. Александр не замечал измученных солдатских лиц и санитарных повозок, которые были битком набиты измученными в походе людьми. Он смотрел на бравую гвардию, уже представляя свои победные лавры и всеобщее восхищение женщин, к которым Александр был неравнодушен с пятнадцати лет. Он остался верен себе: сам ехал в Пулавы, собираясь поднять поляков против Пруссии, а Долгорукову поручил сговариваться с королем Фридрихом-Вильгельмом о союзе против Наполеона.

15 октября 1805 года, расточая направо и налево свои «ангельские» улыбки, император торжественно, при пушечной пальбе, въехал в Берлин. Мы с Кутузовым в это время проводили маневр отступления, поэтому все эти события я узнал позднее, из уст офицеров. Пока наши войска отходили, государь вел свою политику за кулисами Европы. На всем пути его следования ко дворцу стояли с ружьями на караул прусские войска. Толпы берлинцев восторженно приветствовали русского императора, который и по происхождению, и по духу был ближе Пруссии, чем России. Он ехал в Берлин с одной целью — окончательно привлечь на свою сторону нерешительного и тупого короля Фридриха-Вильгельма Третьего. При королевском дворе у Александра был верный пособник и друг — прусская королева Луиза, по справедливости считавшаяся первой европейской красавицей. Флирт с королевой помогал намерениям Александра.

И вот теперь, три года спустя, Луизе и Александру предстояло встретиться вновь. Луиза ждала свидания с волнением и радостью, а он с опаской и неохотой. Тугодум Фридрих-Вильгельм, по настоянию жены, подписал 22 октября с Александром конвенцию. Пруссия присоединялась к антинаполеоновской коалиции. В это же время Наполеон нанес страшный удар, заставив капитулировать австрийскую армию Мака. Александру пришлось торопиться к своим войскам в Моравии.

***

У нас же, в пути, в распутице и сырости, в колоннах ходили странные слухи. Кто-то видел среди обозников высокого мужчину в шинели без знаков различия. Тот якобы шел, внимательно прислушивался к разговорам. Говорили, будто он появился еще в Браунау, накануне отступления, и чуть ли не час стоял под проливным дождем у окна, из которого Кутузов наблюдал за убывающими эскадронами. Некоторые утверждали, что он появлялся и возле канцелярии штаба, будто искал кого-то, но всякий раз, заметив внимание, сразу исчезал.

— Григорий Николаевич, — сказал мне серьезно Кутузов, когда я, нехотя, обронил об этом наблюдении. — В каждую кампанию судьба подсылает новых друзей… и новых крыс. Запомни его лицо. Оно нам еще встретится.

Голос Михаила Илларионовича был беззлобным. Он щурился в утренний туман, в котором растворялись последние обозы. Мы знали: дорога ведет прочь от фронта, но не прочь от битвы. Она лишь делает ее неизбежной. Так обходит смерть флангом, чтобы ударить в спину.

— Может, это лазутчик Аракчеева, — бросил он мне напоследок. — Бог знает, голубчик. А может, и самого Александра.

Мои механизмы — блоки, вороты лафетов, станины и прочие нововведения — теперь обживались в батальонной рутине. Солдаты сами искали командиров, спрашивали: как нам сократить марш? Можно ли передвинуть повозку? Я видел: еще немного, и даже офицеры начнут воспринимать мою технику не как диковинку, а как необходимость.

И все же в этот день, когда ударила сигнальная пушка, а колонна свернула с дороги к реке, мне показалось, что среди придорожной толпы мелькнула та самая фигура — в том же темном плаще, с высоко поднятым воротником. Он смотрел не на Кутузова, не на арьергард… он смотрел прямо мне в спину. В тот момент я ощутил нехорошую, липкую уверенность: он знал, кто я. Не просто очередной штабной, не просто адъютант. Он видел во мне нечто большее, а это уже пугало. Я шагнул к обочине, стараясь не привлекать внимания, но фигура исчезла. Как будто растворилась в сером воздухе, как привидение в тумане.

— Эй! — пытался крикнуть вдогонку. — Господин офицер! Какого черта вы следите за мной?

Но того уже и след простыл. Прав был хозяин. Неужели аракчеевский сыщик? Или самого императора?

Я не стал говорить об этом ни Кутузову, ни Резвому. Появившийся утром из разъездов Иван Ильич, не заходя к генералу, сразу принял во внимание мою весть.

— Понял тебя, Гриша. Не хватало нам здесь новых Говорухина с Дубининым. Запомнил его лицо?

— Запомнил походку — чуть прихрамывает, и тонкие, почти женские руки, сжимающие рукава шинели. Он был офицером, Иван Ильич. Но не дезертиром. Так выглядят наблюдатели.

— Полагаешь, кто-то из свиты Аракчеева?

— А может, и самого государя. Вынюхивает что-то. Подслушивает под окном Михаила Илларионовича. Вы правы: точно так, как когда-то подслушивал под палаткой Говорухин.

— Тогда, под Очаковым?

— И под Измаилом.

— Что ж, братец мой. Будем держать ухо востро. Нашему генералу пока не говори.

— Уже сказал.

— Хм-м… А вот это, друг мой, напрасно. Скоро прибудет император, и Кутузова негоже отвлекать по пустякам.

— А если это не пустяк?

— Потому и будем с тобой начеку. Я велю своему адъютанту тоже присматриваться к подозрительным людям. Офицер, говоришь? Только без знаков различия? Хорошо. Посмотрим, что можно будет сделать.

И ушел на доклад к генералу.

Весь день мы пробивались сквозь тяжелую, рваную местность. По обе стороны дороги колебались осенние леса, уже почти голые. Где-то позади, на брошенной переправе, срывались мосты, заряженные минами. Это был первый случай, когда моя инициатива по установке подрывных гильз с часовым механизмом была применена на практике. Кутузов, взглянув на схему, одобрительно хмыкнул:

— Поиграем с Наполеоном в гляделки. Пусть угадает, когда полетит следующий мост.

Это была еще необъявленная война на упреждение. Мы выигрывали время, а Наполеон пространство.

В лагере, уже вечером, под мокрым брезентом, я чинил ослабевшую скобу на передвижной платформе. И вдруг снова чей-то взгляд. Обернулся — никого. Только темень и дым костров. А утром тревожные вести. Арьергард под Шенграбеном столкнулся с французами. Мы успели, но едва не потеряли четверть всех полков. Французы напирали как волна: яростно, не из мести, а как нечто необратимое. Кутузов смотрит на карту, слушает донесения, долго молчит, а потом кивает:

— Уходим дальше. Готовьте все к маршу. А тебя, Григорий, попрошу остаться: есть одно поручение.

Забавно. В памяти сразу всплыло, как в фильме «Семнадцать мгновений весны» Мюллер останавливает такими словами советского агента: «Штирлиц! А вас я попрошу остаться…»

— Вот что, поручик мой милый, — щурил здоровый глаз командующий. — В следующий раз, как что-то придумаешь из своего технического арсенала, прежде всего мне на одобрение. А то до меня доходят слухи, что таких соглядатаев, какого ты уже видел, появилось у нас преизрядно. Кто, откуда в моих войсках — один господь батюшка знает. И негоже, чтобы твои способности были замечены лазутчиками. Помилуй бог, пусть хоть самого Аракчеева. Заберут тебя у меня, что тогда делать прикажешь? — похлопал шутливо по плечу.

Всю ночь лил дождь, и под утро, когда мы поднимались на телегах от ручья к покосившейся мельнице, дорогу заволокло мутным туманом. Слышались только скрип осей, сдавленное ворчание обозных и равномерный плеск воды по брезентам. Люди шли в молочном облаке, как будто вполголоса обсуждали собственное исчезновение. Позади, в овраге, кое-где еще гремели выстрелы — арьергард отрывался от французов. Поднявшись на бугор, я вышел вперед, осмотреть переправу. Стоя под холстом мокрого плаща, вдруг увидел его — четко, на противоположной стороне низины. Он стоял между двумя телегами, притворяясь, что помогает канонирам с упряжью. Удалось мельком разглядеть, что лицо под серой фуражкой обыкновенное, но слишком сухое, слишком чистое. Глаза не смотрят ни на кого из рядом стоящих.

— Только на нас смотрит, — раздался сзади голос. — На тех, кто стоит с картой. — Возникший ниоткуда Иван Ильич подмигнул. — За ним уже наблюдает мой адъютант. А ты пореже попадайся этому типу на глаза. Будь рядом с начальником, — кивнул в сторону Кутузова.

Тот как раз отдавал распоряжения на переправу. И тут я заметил: незнакомец держит в руке не поводья, а что-то вроде офицерского планшета моего времени. Выхватил его из-под полы, сделал быстрый набросок чего-то, и тут же сунул внутрь.

Иван Ильич шагнул в его сторону, но тот быстро исчез. Не убегая, не отступая в деревья, а именно исчезая, как вода в траве. Мгновение — и его нет. Даже следов не осталось.

Иван Ильич спустился к артиллеристам. Те отдали честь:

— Чего желаете, ваше превосходительство?

— Голубчики, кто был у вас сейчас, в сером? Помогал упряжь распутывать?

— В сером?.. — один из них сморщился. — Да никого вроде не было. Мы вдвоем с Пашкой тут, третий сзади пошел…

Иван Ильич ничего не ответил, всматриваясь в следы. Отступил назад, примеряясь к шагу незнакомца. Там его отпечатки терялись в осенней пожелтевшей траве.

Позже, уже в ставке, я все же рассказал Кутузову. Он слушал с табакеркой в руке.

— У нас слишком много людей при штабе, Гриша. И слишком мало друзей. Если начнем высматривать шпионов, на карты не хватит времени. Но ты продолжай наблюдать. Возможно, это для нас полезней, чем кажется.

— Думаете, он от французов?

— Нет, — хмыкнул Михаил Илларионович. — У французов нет времени на такие тонкости. Это либо кто-то из венских, либо наш. Что, право слово, даже неприятнее. Свои следят за своими. Помилуй бог, чувствую здесь замысел Аракчеева.

В ту же ночь я не спал. Писал в свой блокнот схемы — ловушки, запальные кольца, новые подвижные мины. Но все чаще останавливался, поднимая голову. Казалось, кто-то читает через плечо. И следят отнюдь не за Кутузовым, а следят лично за мной.

Переночевав, мы выехали со ставкой ранним утром, под охраной казачьего дозора. Дорога, хоть и протоптанная в обоих направлениях, оказалась вязкой — обозы тянулись медленно, офицеры ехали верхом, а мы с полковником Резвым то и дело сходили с седла, чтобы размять ноги или переброситься словом с передовыми разъездами.

— Что-то я тебе скажу, Григорий, — Резвой оглянулся через плечо и понизил голос. — Ты вчера про соглядатая говорил с Иваном Ильичем. Он мне вечером передал. А я сегодня двух видел. Разных. Один при обозе, второй возле хлебной роты. Не здешние. Чистые, аккуратные, как будто из господской прислуги. А глаза подозрительные. Не мигают.

— Мне тоже попадались уже двое, — нахмурился я. — Что думаете?

— У обоих за спиной одинаковые вещмешки. Старого покроя. Видал я такие в Петербурге. При дворе. А один, я точно помню, прежде был писарем в арсенале. Да он и письма не читал, только писал пером, как ему велено. А теперь, глядишь, при наших войсках ошиваются.

Мы прошли несколько сажень, разминая ноги.

— Вы правы, Дмитрий Петрович. Они не от Мака. И не от французов. Тут что-то другое, — ответил я. — Мне кажется, они не столько нас слушают, сколько оценивают. Наблюдают. Насколько мы… надежны.

— Насколько мы независимы, — поправил меня полковник. — А это, брат, сейчас куда опаснее.

В этот момент, будто в подтверждение наших слов, из леска у дороги вышли трое всадников, якобы из дозорных. Один из них, самый молодой, держался слишком прямо. У него был не казачий седельный мундир, а аккуратный, темно-синий, почти гражданский сюртук с едва заметным галуном. Молча поклонился, прищурился, как бы всматриваясь в наш обоз, и сдержанно, вежливо тронул поводья. Повернул, и его двое спутников, такие же молчаливые, последовали за ним, исчезая за поворотом.

— Что, и эти оттуда? — спросил я.

— Да уж не из крестьян, — хмыкнул Дмитрий Петрович. — Знаешь, кто их так учит держаться? Те, кому не положено иметь лицо. Аракчеевцы.

В тот же вечер я записал в свой походный блокнот:

«Слежка системна. Они внутри. Похоже, что из свиты Аракчеева. А может, и самого государя. Повторяется то же, что я видел в Очакове, Измаиле, а потом в Константинополе. Но теперь мы не в чужом дворе. За нами смотрит не враг. За нами смотрит хозяин».

Глава 4

По всей видимости, где-то произошла утечка информации. В кругах офицеров просочился слух, что я обладаю какими-то неведомыми знаниями и склонностью к чертежам. По своей значимости должность адъютанта Кутузова — фигура достаточно заметная, и я уже начал подозревать, что скоро стану объектом охоты не только для людей Аракчеева, а может, и французских шпионов. На данный момент у Михаила Илларионовича появился уже третий адъютант из штабных офицеров, положенный ему по штату командующего. А я вдруг вспомнил свой «сбой программы» во время перезагрузки мозга, когда после провала памяти вдруг обнаружил новых помощников. Видимо их прикрепили к хозяину в тот промежуток, когда моя память дала сбой, и тело Довлатова продолжало жить своей жизнью, пока сознание попаданца грядущих веков «перезагружалось» на новый виток истории. Так или иначе, я стал более внимательно следить за окружающим персоналом. Кто из них тайный шпион? Кто-то из свиты Аракчеева? Кто уже подозревает, что адъютант Довлатов не из мира сего?

— Помни, Гриша, — наставлял меня Иван Ильич, не предполагая, разумеется, что имеет дело с разумом двадцатого века, — отныне кто-то уже знает о твоих способностях. Слухи, они, братец, такие — стоит одному капитану артиллерии похвастаться, что адъютант Кутузова предложил его батарее какую-то новую систему огня, как другие командиры захотят тоже иметь твои чертежи. А там по цепочке все дойдет до солдат. От них дальше и дальше. Пока слухи не достигнут ушей соглядатаев. Тех, кого мы видели.

Эти наставления я тоже учел.

Между тем назревали и другие события. После того, как австрийская армия Мака сдалась Наполеону, положение Кутузова стало тяжелым: у Наполеона было двести тысяч человек, а у нас лишь пятьдесят. Волынская армия Буксгевдена находилась в двадцати переходах, а австрийские войска стояли в Северной Италии, и у Вены оставались лишь мелкие отряды союзников. Несоответствие сил было налицо.

Мой хозяин решил продолжать отступление, уничтожив мосты на реке Инн. Он чувствовал, что австрийцы воюют нехотя. Кутузов переправился через Дунай раньше французов, разбив их у Кремса. Но после того как австрийцы сдали без боя мост у Вены, а с ним и самую столицу, Мюрат настиг нас. Захватив обманным путем венский мост, Мюрат наивно думал, что обманет и Кутузова, но попался в ловушку сам — предложил русским заключить перемирие. Мюрат хотел дождаться подхода своих главных сил, чтобы обрушиться на Кутузова.

Михаил Илларионович, как опытный стратег, охотно согласился на перемирие: это давало ему возможность оторваться от французов. Он оставил заслон в шесть тысяч человек под командой Багратиона, а сам скорыми маршами пошел к Ольмюцу. Я впервые мельком увидел в бою легендарного героя будущей Бородинской битвы, и сразу проникся к нему отличным расположением духа. Мы с отрядом рубились в штыковую на правом фланге, а сам Багратион со своей конницей налетал на французов с разных сторон. Битва была короткой, но мощной. Французы на время отступили от своего первоначального плана.

— Ты и есть тот самый Довлатов, что водрузил флаг над Очаковым? — после баталии подскакал ко мне Багратион. — Наслышан, братец, наслышан. И Платов рассказывал о тебе и Иван Ильич, и даже Ростопчин в столице. Будем знакомы? — протянул мускулистую руку.

Так в пылу схватки состоялось знакомство, которое потом перерастет в настоящую дружбу. Если быть кратким, то теперь у меня был новый защитник, приятель, сослуживец и друг. После Платова и Ивана Ильича, он стал третьим, самым близким мне человеком в этом чужом для меня времени, не считая Кутузова.

А Наполеон, узнав о перемирии Мюрата, обозлился до крайности: его шурин попался в свои собственные сети. Бонапарт велел немедленно начать военные действия. Французы погнались за нашей армией. Багратион и тут с честью выдержал неравный бой против тридцати тысяч французов, не дав окончательно уничтожить свой корпус, чего боялся Кутузов.

У Ольмюца сошлись обе русские армии — Подольская Кутузова и Волынская Буксгевдена. У союзников оказалось всего восемьдесят шесть тысяч человек, из них пятнадцать тысяч австрийцев. Теперь соотношение сил воюющих резко изменилось. Кроме того, в Северной Италии стояли две армии под командой австрийских эрцгерцогов.

План Кутузова был естествен и несложен: оттянуть Наполеона за Карпаты — там и разбить.

В Ольмюце стояли уже холодные, хрусткие утра. Штаб, расположенный в каменном доме у самой площади, работал без отдыха: курьеры, писари, поручения. Кутузов не сидел, а ходил, смотрел, говорил резко, все чаще вполголоса. Австрийцы испарились: вместо них остались лишь обещания. Мы были одни. Передовые донесения говорили о французской активности между Вишау и Шенграбеном. Надо было разведывать дороги — и делать это быстро.

В один из таких дней мы с Резвым вызвались сопровождать отряд гусар, идущий к небольшому селу на юго-западе. Мне хотелось проверить одну вещь: еще в дороге из Браунау я изготовил чертежи нескольких «сигнальных скворечников» — маленьких деревянных трубок с закрепленным внутри чернильным мешком, вставляющихся в двери или за ставни. Если кто-либо проходил или открывал створку — мешочек лопался и окрашивал доски густо-синей жидкостью, видимой при свете лампы. Эту нехитрую разработку, неизвестную еще в девятнадцатом веке, одобрил Иван Ильич. Поручил изготовить прототипы в походных мастерских. Нам нужно было знать: стоит ли село пустым или в нем уже кто-то есть.

— Если не вспыхнет — идем дальше. Если будет пятно — назад. Все просто, — сказал я Резвому, когда мы тихо пробрались к первой избе и вставили ловушку под скобу.

Отошли, затаились. Стали ждать. Минут через двадцать откуда-то сбоку донесся свист. Кто-то открывал заднюю калитку дома.

Скрип. Треск. А потом — пятно. Я успел разглядеть его на серой доске: неровный круг, как синяя слеза.

— Там уже гости, Дмитрий Петрович, — сказал я спокойно. — А раз открывают изнутри — значит, прячутся. Не местные.

Резвой кивнул. Мы вернулись к отряду. Когда через два часа вошли уже с артиллерией и подкреплением — село оказалось занято французской легкой пехотой. Это было засадой. Причем не случайной. Западня была устроена точно под нашу манеру захода.

— Нас ждали, — мрачно сказал Резвой. — Ждали именно нас. Кто-то передал им маршрут.

А вечером, вернувшись в Ольмюц, я поймал на себе взгляд одного из новых писарей штаба. Он не смотрел на меня как на офицера. Казалось, он изучал. Ловил движения, жесты, слова. Вел наблюдение.

Я прошептал Резвому:

— Их не трое. Их больше. И все — от него.

— От Аракчеева?

— Или от самого императора. А может, и то, и другое.

Я мог бы рассказать ему, рассказать Ивану Ильичу, Платову, Багратиону и самому Кутузову, скажем, о Гитлере. Мог бы рассказать о ракетах, о полетах в космос. О Сталине, Черчилле, Муссолини. О своем времени и новейшем оружии. Но как передать им, что в теле адъютанта Довлатова обитает попаданец грядущих веков? Как передать им, не боясь угодить в психбольницу, если таковые уже имелись в их девятнадцатом веке? По сути, образование, данное любому из них, возможно, и позволило бы понять все хитросплетения перемещений во времени. Но как объяснить все это доступным языком людям прошедшей эпохи, если я и сам не понимал, каким бесом, к чертям собачьим, меня сюда занесло?

В связи с этим приходилось молчать. Возможно, позднее мне выпадет момент, и я во всем признаюсь Кутузову. Потом. После Аустерлица. Где-то ближе к Бородину.

А пока…

***

А пока в комнате штаба потрескивали дрова, чадил подсвечник. Кутузов стоял у камина, сцепив руки за спиной. Он не любил длинных вступлений и не терпел самодовольства на лицах штабистов. Сегодня таких лиц не было. Австрийцы почти не присутствовали, оставив трех или четырех офицеров невысокого ранга.

— От Ульма до Шенграбена вы дошли быстро, милый мой Петр Иванович, — сказал он, глядя на Багратиона. — Войска устали, голубчик?

— Нет, ваше сиятельство. Мы готовы стоять.

— Вы будете отходить, князь. Мы пока не деремся. Мы уходим.

— Уходим? — переспросил один из штабных австрийцев, бледный, как тень. — Но ведь…

— Молчать! — впервые резко оборвал Кутузов. — Вейротер, где план, который вы мне прислали?

Австриец поднял глаза.

— Вы его читали, генерал?

— Я его сжег. Нет, не так. Не я сжег, а мой адъютант, — кивнул в мою сторону.

Вейротер вспыхнул:

— Это нарушение протокола!

— А вы нарушили рассудок, — отрезал Кутузов. — Двадцать колонн, разбросанных по деревням, с идеей «охвата» французов, которые нас уже охватили! Право слово, вы, может, и с Богом — но точно без ума.

Тишина. Хруст веток в камине.

— Будем отступать, — повторил Михаил Илларионович, — так, чтобы сохранить армию. А когда наступит время — мы ударим. Но по-своему. А не по вашему расписанию.

Багратион кивнул. Иван Ильич что-то пометил пером на бумаге. Я смотрел на Вейротера: в его глазах не было гнева Напротив, читался только страх.

После совещания Кутузов подозвал меня жестом и, не говоря ни слова, вышел на улицу. Накинув шинель, я вышел за ним. Прошли по скрипучим доскам двора, обогнули флигель, остановились у низкой изгороди. Снег уже начал падать, стелясь под ногами.

— Гриша, как ты думаешь, зачем они нас сюда тащат?

— Союзники хотят показать силу, — начал я, но он перебил:

— Сила не в маршах. Сила в уме. А ума у них нет. Только страх перед Бонапартом.

Я молчал. Он продолжил:

— Помни: мы здесь одни. Союзники продадут нас при первом удобном случае.

Повернулся, прищурился.

— Этот твой… механизм, что ты установил на батареях. Он спас жизни многих солдат. Но не спасет от дурости этих людей.

— Мы успеем отступить? — спросил я.

— Мы да. Если нас не предадут раньше.

Сделал шаг, потом остановился.

— За нами следят, Довлатов. Я вижу это. Ты чувствуешь?

— Чувствую. И не одного.

— Это Аракчеев. Или Александр. Или оба. Я не знаю. Теперь ты со мной не как адъютант. А как человек, которому я могу доверить будущее.

Он ушел, пожав руку. А я остался стоять под падающим снегом. Выходило, что теперь и он чувствовал слежку. Но кто мог за нами следить? Из чьего лагеря?

Этого ни он, ни я, ни наши близкие друзья пока не знали.

***

Государь прибыл на темно-гнедом жеребце, в синем мундире, покрытом дорожной пылью, с глазами, полными благородного пыла и неумелого страха. Александр Павлович. Император. Мальчик с царским венцом. Михаил Илларионович не вышел встречать. Велел Багратиону и мне «сделать вид, что это обычный смотр». На самом деле, каждый в лагере понимал: теперь судьба армии зависела от настроения двадцатичетырехлетнего монарха с его пестрым штабом, в котором блистали только эполетами, а не умом.

Александр соскочил с седла, осмотрелся, пошел прямо к нам. Лицо было бледным. Мы склонились в почтенном поклоне.

— Где французы? — спросил он.

— В шести верстах отсюда, ваше величество, — сказал Кутузов, появившись, как из тумана. — Но они уже ближе, чем мы думаем.

Александр смутился.

— Я хочу видеть бой.

— Вы его увидите, — коротко ответил Кутузов.

Свита императора пожаловала в селение, расположившись в самых богатых домах. Следующим утром бы туман, сырость, осеннее марево. Французы рвутся с двух флангов. Слева лес, справа болото. Мы с Иваном Ильичем стоим у батареи, слушаем, как поднимается грохот. Уже гул первых залпов.

— Багратионовские полки вступили в бой, — замечает Иван Ильич. Откуда-то сзади появляется штабной адъютант Коновницын, мой сослуживец, рангом повыше.

— Его светлость велел передать, что Багратион будет атаковать. Вам, Иван Ильич, надобно собрать резерв.

— Будет сделано, — коротко ответил друг командующего.

— Противник начинает обход, — сказал я, поднимая подзорную трубу. — Но слишком резко. Они торопятся.

— Тем лучше, — отозвался Иван Ильич, махнув рукой офицеру. — Пусть идут. Мы их встретим.

Моя установка — нечто между тележной платформой и системой рычагов — позволила нам буквально за три минуты изменить направление огня сразу всех пушек. Позиция, которую французы считали глухой, ожила свинцовым громом. В сторону неприятеля взмыли десятки огненных вихрей. Их военные расположения вздрогнули. В авангарде началась сумятица. Один из эскадронов повернул, другой встал под огнем.

— Сработало! — выкрикнул полковник Резвой, перепрыгивая через бруствер. — Господин поручик, они не ожидали!

Теперь я чувствовал: это был первый бой, в котором я не просто выжил — я вмешался. Мои нововведения действительно начали приносить пользу, спасая от смерти наших солдат.

Тем временем, пока мы с Иваном Ильичем собирали резерв, а Кутузов производил рекогносцировку, Александр стоял на пригорке, окруженный свитой. Глаза его метались от полка к полку. Он дрожал. Это была не слава, не триумф — это был ад для него.

— Император не выдержит, — пробормотал Иван Ильич, бросая взгляд на пригорок, где толпилась разношерстная свита. — Он хочет быть Цезарем, но боится крови. Глупо.

— Ваше сиятельство, фланг отходит, — сказал я. — Разрешите перебросить огонь?

— Разрешаю. И поставь человека, чтобы наблюдать за ним. За императором. Никто пока в государстве не хочет, чтобы он погиб по своей глупости.

В тот день мы продержались. Французы отошли, потеряв темп. А вечером, в сумерках, когда я уже сидел у батареи, проверяя систему рычагов, ко мне подошел хозяин. Присел рядом. Спустя минуту сказал, потрепав по плечу:

— Ты спас не только батарею. Ты спас нас. Молодец, Григорий Николаевич, гвардии поручик!

Я кивнул. Слова застряли в горле. Помолчали немного. И вдруг я заметил тень человека. Вдали, за кустами. Он стоял неподвижно, устремив взгляд в нашу сторону.

— Это он? — перехватил мой взгляд Кутузов. — Кто-то из тех, кто за нами наблюдают?

Сидящий рядом полковник Резвой, кивнул. Его лицо стало жестким:

— Он не один. Я видел их троих. По лагерю ходят, молчат, слушают. Офицеры с чужими глазами. Все — из штаба Аракчеева. Или еще хуже.

Кутузов не повернул головы.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Пусть слушают. А мы не будем показывать вида. Когда уедет император, я попрошу Багратиона. Пусть возьмет их на заметку. Уж Петр Иванович сможет усмирить таких лазутчиков. По нашему, по-христиански. Вскорости нам предстоят другие заботы. А тебе, Гриша, как я уже говорил, надобно, голубчик, по мере срывать свои таланты. Враг прознает о твоих склонностях к чертежам, так, помилуй бог, и лишусь я такого помощника! А не враг, так Аракчеев тебя от меня заберет. Вот тогда и будешь чертить механизмы в его тайной канцелярии. Понятно, голубчик?

Поднялся. Одарил меня добрым взглядом единственно здорового глаза.

— А сейчас всем спать. Завтра предстоит такой же трудный день.

Силуэта в деревьях этим вечером я больше не видел.

Надолго ли?

***

Наполеон предугадывал замыслы врагов. Пленные в один голос говорили о том, что союзники собираются наступать. Он приказал Даву и Бернадоту отходить, притворяясь слабыми и нерешительными, а арьергарду не вступать в бой с русским авангардом. Послал генерала Савари с письмом к Александру: поздравлял императора с благополучным прибытием к армии. Савари должен был высмотреть положение союзных войск и познакомиться с настроением в русской главной квартире.

Из разговоров с Александром французский генерал убедился в слепой самоуверенности русского императора и его окружения. С другой стороны, Савари удалось вселить в Александра убеждение в том, что Наполеон не готов к сражению. Как я узнал позднее, наш император ликовал. Он уже видел лавры победы и себя в качестве Александра Македонского.

15 ноября союзники начали наступать. Они шли как на парад. Несмотря на грязь, на изорванную обувь, Александр приказал полкам идти в ногу. Колонны ступали шаг в шаг, месили сапогами и лаптями грязь, перемалывая снег в жидкую кашу. На следующий день у Вишау произошло небольшое сражение: пятьдесят шесть эскадронов союзников прогнали восемь французских полков. Александр I впервые участвовал в деле. Правда, он ни в кого не стрелял и никого не колол, а только ехал за наступавшими колоннами, но все-таки услыхал свист пуль. Командовал:

— Правый фланг в наступление! Догонять!

Когда стычка окончилась, он шагом объехал поле сражения, рассматривая в лорнет трупы убитых, словно был в театральной ложе дворца. Самоуверенные военные глупцы из императорской свиты возомнили о себе еще больше, непомерно раздув незначительный успех у Вишау.Нам в штабе стало известно, что Наполеон еще раз послал Савари к Александру. Он предлагал перемирие и просил свидания с императором. Хитрый расчет Наполеона оказался верным: Александр с каждым днем все больше заносился — он не пожелал видеться с Наполеоном, а послал вместо себя князя Долгорукова. Как мне стало известно, князя во французскую главную квартиру не пустили — Наполеон был не так прост, как Александр. Посланца русского императора продержали на линии передовых постов, куда, любопытства ради, приехал сам Наполеон. Он говорил с Долгоруковым на большой дороге. Спросил:

— Чего хочет ваш государь? За что воюет? России надо следовать иной политике и думать о собственных интересах!

Самонадеянный Долгоруков держал себя с Наполеоном напыщенно, вызывающе и ни разу не назвал его «ваше величество». Наполеон с презрением смотрел на этого чванливого фанфарона. Когда Долгоруков уехал, французский император с возмущением рассказывал своим маршалам, что посланник русского императора держал себя с ним так, словно он был «боярином, которого собираются сослать в Сибирь». Все это нам потом рассказал один из перебежчиков. От него Кутузов, а следом и я, узнали о встрече двух сторон. Из-за желания показать свое пренебрежение «корсиканцу» Долгоруков не увидал во французском лагере ничего, кроме «робости и уныния» — так он доложил государю.

— Наш успех несомненен. Стоит только идти вперед, и Бонапартий отступит, так же как от Вишау, — захлебываясь от удовольствия, рассказывал Долгоруков улыбающемуся Александру.

Штаб офицеров, наоборот, уговаривали Александра не давать боя.

— Если мы отступим, Бонапарт примет нас за трусов! — горячо возражал Долгоруков.

— Лучше умереть, чем прослыть трусом, — согласился с ним император. И на все доводы отвечал: — Это дело генералов, а не гражданских сановников!

Предусмотрительный, опытный и осторожный Михаил Илларионович просил отделить австрийские войска от русских. Заявлял:

— Австрийцы подавлены неудачным началом действий, ваше величество. Помилуй бог, их войска только внесут неуверенность в русские ряды. Не угодно ли отходить к Карпатам?

— Вы говорите вздор! — нагло бросил в лицо вспыльчивый и глупый князь Константин Павлович.

Сам Александр не пожелал даже ответить Кутузову. Он твердо решил наступать, поручив австрийскому полковнику Вейротеру составить диспозицию к бою.

Оба императора — Александр и Франц, еще менее понимавший в военном деле, чем Александр, — утвердили диспозицию, которая массой названий селений, озер и рек больше напоминала перечень, чем план будущего сражения. Молодые советники императора Александра ликовали — их мнение восторжествовало.

Судьба Наполеона, казалось, была предрешена.

Глава 5

Но это только казалось…

В эту ночь Александру не спалось: все хотелось поскорее насладиться победой. И он, и его главный советчик Долгоруков боялись одного: как бы Наполеон не удрал, пользуясь темнотой зимней ночи. С вечера Долгоруков сам объезжал посты, велев наблюдать за французами, а если они начнут отступать, то следить, по какой дороге пойдут, чтобы нагнать неприятеля.

Второй ярый сторонник наступления — генерал Аракчеев, прибывший из столицы — начал нервничать. Чем ближе становилась роковая минута боя, тем он чувствовал себя неспокойнее. Александр желал предоставить своему любимцу возможность разделить с ним славу победы, хотел поручить ему одну из колонн, но слабый духом Аракчеев отказался.

— Не выношу вида крови, ваше величество.

Очевидно, забыл, как в Гатчине и Петергофе прогонял сквозь строй солдат, в злости сам вырывая у них усы. Та кровь не производила на Аракчеева никакого впечатления. Об этом знали все, в том числе и я в образе Довлатова.

Александр проснулся до света. Все окутывал густой туман. Выбритый, одетый в парадный мундир, он казался себе безмерно красивым, уже осененным лавровым венком победителя. В сопровождении нарядной, напыщенной свиты государь поехал к Кутузову. Его злил этот упрямый командующий. Император подъехал с пышной свитой к пригорку. Но генерала там не было.

— И чего он там спит? — раздраженно обернулся к свите Александр, не желая считаться с тем, что Кутузову не двадцать восемь лет, а шестьдесят. Он не знал, что командующий только два часа тому назад лег спать.

— Разбудить! Или я не отец всей России?

Михаил Илларионович тотчас же явился по приказу императора. Тот захотел проехать с командующим вдоль расположения русских войск. Мне было видно, как они подъехали к ближайшей бригаде генерала Берга. Тот со своим штабом грелся у костра.

— Твои ружья заряжены? — спросил император.

— Никак нет, ваше величество.

— Зарядить! Солдаты накормлены?

— Нет провианта, ваше величество.

— Накормить! Раненых много?

— Две сотни, ваше величество.

— Перевязать! Орудия чищены?

— Устанавливаем, ваше величество.

— Почистить!

Он внутренне любовался собой: смотрите, вот какой полководец!

А старый Кутузов, сутулясь, сидел на коне и смотрел как-то не очень уверенно, не очень весело.

— Ну, как полагаете, Михаил Илларионович, дело пойдет хорошо? — бодро спросил император.

— Кто может сомневаться в победе под предводительством вашего величества, — ответил Михаил Илларионович.

Я прекрасно понимал состояние духа своего хозяина. Он ответил, как старый дипломат, привычной придворной льстивой фразой, в которой не заключалось ничего, кроме иронии.

Александр не переносил, когда кто-нибудь угадывал его слабость. В нем уживался хитрый и двуличный человек. Поэтому на всякий случай поспешил обеспечить себе отговорку:

— Нет, нет, командуете вы. Я здесь простой зритель!

Театрально замахал обеими руками, будто отказываясь, и поспешил дальше. Кутузову оставалось только вежливо поклониться.

— Хорошенькое дело, — тихо поделился он с Иваном Ильичем. — Я должен командовать боем, которого, видит бог, не хотел предпринимать.

И последовал за императором. А я заранее знал: хотя государь затеял это сражение против желания Кутузова, но, в случае неудачи, свалит, как всегда, всю вину на него.

***

На следующее утро император не появился. Его свита молчала, будто их хозяин провалился сквозь землю. По лагерю пошел слух: Александр Павлович уехал на ближайшую мызу. Отдохнуть, так сказать, прийти в себя, в свои мысли.

— Мальчишка, — буркнул Кутузов. — А нас оставил с французами. Ладно. Пусть отдыхает. Он нам не помощник.

На северо-восточном рубеже началась перегруппировка. Багратион отдал приказ готовить укрепления в районе деревни Посориц. Оттуда, по данным разведки, могла начаться следующая атака. Я лично следил за установкой двух моих механизмов: один позволял мгновенно перенаправить батарею, другой мог втрое ускорить разворот лафета в узком овраге.

— Что ты снова изобрел? — подошел полковник Резвой, бросив на конструкцию скептический взгляд.

— Упростил поворотную ось. Без нее мы не смогли бы прикрыть фланг, если ударят от Вишау.

— Стало быть, ты и мыслишь, и чертишь, и под пули лезешь. Начнешь еще приказы за Кутузова подписывать?

Я только рассмеялся. Полковник шутливо толкнул меня в бок. И в тот момент мы увидели снова того незнакомца. Он стоял на краю леса, будто сливаясь с деревьями. Все тот же человек — в сером сюртуке, без знаков различия, с холодным лицом и внимательными глазами. Я не мог понять, почему он казался таким… неуместным. Будто попал сюда не из армии, а с портрета другой эпохи. Ни жестов, ни разговоров, один только взгляд обо всем говорил. Пронзительный, словно записывающий все мои изобретения.

— Видишь его? — спросил Резвой, незаметно указав подбородком.

— Вижу. Вчера видел еще двоих. Один говорил с денщиком Аракчеева, другой с полковником из свиты императора.

— А сам Аракчеев?

— В лагере не показывался. Но слышал, что он как всегда с императором.

— А этот? — махнул рукой в сторону незнакомца Резвой.

— А этот шпионит.

Я сжал губы. Раньше мне думалось, что шпионы — это маскарад и игра. Но теперь вдруг чувствовал тоску по своему бывшему телу. И тут же всплыло, как там, в моем времени, дочурка всегда просила: «Папочка, а давай поиграем в догонялки. Ты будешь шпионом, а я буду от тебя убегать…»

Вот и мне вдруг отчаянно захотелось: а не послать ли все к бесовой матери? Взять, и провалиться сознанием куда-нибудь к черту на кулички. Сделать себе провал памяти. Сбой программы. Перезагрузку.

К сожалению, по заказу такой феномен не работал. Очевидно, он возник у меня по какому-то своему плану, когда я в первый раз провалился в памяти. Сколько не пытался объяснить себе причину, ничего не выходило. Вздохнув, я глянул в сторону незнакомца. Как и в прошлые разы, он исчез незаметно.

К утру следующего дня по батареям прошел слух: Александр возвращается. Едва к полудню у штаба собрались офицеры, как появился сам император.

— Все тот же юный, — заметил сквозь зубы Иван Ильич. — Только теперь с болезненным румянцем и потухшим взглядом.

— А кто рядом с ним? — шепотом спросил я.

— Рядом? Ну, тот, что справа мрачный, это Новосильцев. А кривит губы, это Волконский.

Государь прошел мимо строя, окинул нас взглядом и вдруг замер напротив меня.

— Это вы — поручик Довлатов?

Я вытянулся, похолодев до пяток.

— Так точно, ваше величество.

— Говорят, вы спасли артиллерию?

Я прикусил язык. Ну, вот, черт возьми. Перед всем штабом офицеров. Теперь каждая собака будет знать, что я обладаю склонностями к диковинным изобретениям. За меня ответил Кутузов:

— Этот молодой человек изобрел конструкцию, которая позволила нашим батареям отойти и открыть огонь с новой позиции. Без потерь. Багратион подтвердит.

Александр смотрел на меня, как на букашку. Только разумную. Будто решал у себя в уме задачу, а я был лишь насекомым в его глазах.

— Вы инженер?

— Нет, ваше величество. Солдат.

Он кивнул, ничего не сказав. Лишь пошел дальше осматривать строй. А я заметил, как серый человек из леса — тот самый, из леса — на мгновение наклонился к Новосильцеву и что-то прошептал. А тот утвердительно хмыкнул.

Перехватив мой взгляд, Иван Ильич тихо сказал на ухо:

— Запомни его лицо, Гриша. Он не просто шпион. Он может быть твоим приговором.

***

Штаб снова переехал. На этот раз в Бухлау. Деревушка, затерянная среди холмов и болот, с каменной кирхой и пустыми избами, уходила дворами в холмы. Жители спрятались еще до начала сражений — и в этом пустом, вытоптанном поле, Кутузов решил отдохнуть. Принесли барабан. Устроившись в походном кресле, хозяин вытянул на него уставшие ноги. Прохор, тут как тут, хлопотал с тазиком нагретой воды. Лодыжки командующего опухали после натруженных дней. Мы с Иваном Ильичем развернули карту, облокотившись на перевернутую бочку. Вдали гремели запоздалые залпы — это австрийцы пытались сдержать французов у Раусница.

— Оттуда пойдут? — спросил он.

— Или от Брюнна, — кивнул рядом стоящий штабной адъютант Коновницын. — Хотя… я не удивлюсь, если ударят в лоб, как под Ульмом.

Мимо прошел ротмистр с перевязанной щекой. Потом артиллерийский капитан, тот самый, кому я помог своим механизмом. Подмигнул мне, склонившись учтиво. За ним… А за ним — он.

Снова он. В узкой шинели без знаков различия. Мне стало жутко. Ведь ни один патруль его не останавливает. Ни один офицер не проверяет его документов. Завидев соглядатая из числа аракчеевцев, каждый штабной офицер старался спрятать глаза, уступая дорогу. Так, беспрепятственно, они и ходили по лагерю. Мы насчитали троих, а сколько таких еще было? Каждый из шпионов, вероятно, следил за кем-то из своих личных объектов, к которым были негласно приставлены. Кто-то за Багратионом, кто-то за Долгоруковым, а вот этот за мной. Не за Кутузовым, а лично за мной — это я уже понял, когда император прилюдно похвалил мои разработки. И что из этого следует? — спросил я себя. — А то, братец Довлатов, что тебя скоро захватят аракчеевцы. Поместят в темный подвал, и будешь там чертить свои изобретения, питаясь хлебом с водой в окружении крыс.

Словно кукловод, то показывающийся в массе, то исчезающий в дымке, незаметный, но постоянный, мой личный шпион не приближался ко мне. Я чувствовал его присутствие как ветер, проходящий сквозь щели.

— Сегодня он смотрел на карту, — шепнул Иван Ильич. — Стоял за твоим плечом, как только ты отошел.

— Думаете, Аракчеев замешан?

— А ты думай глубже. Возможно, Александр.

— Зачем?

— Чтобы понимать, на что ты способен. И на что решится Кутузов. Возможно, вы оба не на своих местах.

О, как он был прав! Я хотел подтвердить, но как объяснить человеку девятнадцатого века, что я нахожусь не на своем месте лишь потому, что мой разум в теле Довлатова прибыл из будущего. Как разъяснить, как втолковать, что я дитя совершенно иного века, и что мои достижения здесь у них, всего лишь изобретения грядущих столетий?

Мысли оборвались сами собой, потому что в этот момент раздались шаги. Не шаги, а чеканная поступь сапог. Медленно, с характерными щелчками о гравий.

— Поручик Довлатов? — раздалось за спиной.

Обернулся. Передо мной стоял майор с документом в руке.

— Подпишите. Отныне вы прикомандированы к Главной квартире командующего армией. По личному распоряжению Его Императорского Величества.

— Меня? — переспросил я.

— Вас.

И ушел, не дав объяснений.

Я стоял с листом в руках, ощущая, как холод сочится под шинель. Позднее Кутузов выслушал это.

— Вот и началось, — вздохнул он.

— Что началось, Михайло Ларионыч?

— Ты стал собственностью. Императорской. Теперь не мне решать, куда ты пойдешь, что изобретешь и кого спасешь. Тебя берут на поводок.

— Вы считаете…

— Я считаю, что за нами — не один шпион. Они сеткой опутали нас. Кто-то уже докладывает Аракчееву, кто-то будет принимать решения у самого императора. Две власти сразу. Интересно, какая из них пересилит другую? Государева, или его фаворита?

Он отхлебнул настойку, поставил стакан и добавил почти шепотом:

— Ты оказался слишком мудрым в своих изобретениях, Гриша. А Александр не любит, когда кто-то действует без его ведома. Даже на благо нашей отчизны.

Ночью нас подняли по тревоге. Французы начали разведку боем. Перестрелка у деревни переросла в бой. Тут я тоже увидел, как быстро действует мой механизм. Батарея, которую мы едва успели поднять из грязи, нанесла удар точно по головным редутам французов. Несколько минут рубки на саблях, и линия прорвалась. Русские солдаты подгоняли штыками пленных. Сквозь клубы артиллерийского дыма виднелись группы раненых, сдающихся без боя. Мы победили. Локально. Но чувство было отнюдь не победное. Во всяком случае, для меня.

К утру ко мне подошел Новосильцев. Он держал папку с бумагами. Я даже не успел отдать честь, как он сам заговорил:

— Поручик Довлатов. Вы умеете чертить?

— Да.

— Умеете считать баллистику, вести таблицы, объяснять свои идеи?

— Умею.

— Тогда ожидайте. Вас скоро пригласят. Там и расскажете.

Ушел, не простившись. А на пригорке снова стоял серый человек.

На этот раз — с другой стороны лагеря.

***

Дорога вновь разбухла под дождем. Сапоги утопали в грязи, обозы буксовали, лошади храпели от натуги. Боев не было, но напряжение не спадало. Мы шли, а француз будто поджидал, не показывался. Затих, не спешил, сидел с расставленными ловушками с достоинством охотника. В штабе стояла мрачная тишина. Кутузов в этот день не принимал никого. Опухла правая нога, болела зарубцевавшаяся рана, и даже Багратиона выслушал сквозь зубы, велев тому:

— Действуй по здравому смыслу, а не по бумаге, Петр Иванович. Александр вблизи держится отрешенно, будто считает себя Македонским. А ты, голубчик, ссылайся на меня, ежели что. Вскорости мы тоже ударим Бонапартию в тыл. Но прежде, иди, братец, отдохни. А то лица на тебе нет, одни бакенбарды торчат.

Оба улыбнулись. Я вышел из штаба с картами подмышкой, и вновь, уже в третий раз за два дня, заметил того человека в шинели. Он стоял у обломанной изгороди, из раскрытого ворота виднелся плохо пригнанный мундир штабс-капитана. Не ел, не курил, не говорил ни с кем. Просто смотрел. Смотрел на меня.

Я пошел по другим делам, он оказался у кухни. Вечером у конюшен. Утром за церковью в деревне, куда я зашел на несколько минут. Ни слова, ни жеста, только глаза стреляли из-под фуражки. Я ничего не сказал Ивану Ильичу, но чувствовал, как внутри поднимается тот самый холодок, что не раз спасал меня еще в том, моем собственном времени. Рассудок вторил каждый день: «За мной следят. Целенаправленно. И не как за офицером, а как за инструментом».

Почему именно сейчас? Почему за мной, а не за кем-то еще? Да все очень просто. Я снова вернулся к своим ночным мыслям. Все эти месяцы я предлагал простейшие вещи в виде тележного тормоза, домкрата, подъемной штанги для батарей или дощатого каркаса для быстрой сборки понтонов. Все это вместе взятое слишком просто, чтобы быть гениальным. А тут, на тебе, вот вам, пожалуйста — сразу лафеты для пушек, калибр, баллистика, схемы утяжеленной артиллерии. Как говорят в моем времени: «и тут Остапа понесло…»

Засветился, едрена феня! Не выдержала душа поэта, а точнее, мастера-станочника. Забыл, в каком веке нахожусь, среди какого двора, где на каждом углу шпионы. Плюс на «всю ивановскую» перед рядами офицеров меня похвалил император. Вот и пожинай теперь лавры, идиот! — обругал сам себя.

Аракчеев. Это имя шевелилось у меня в голове, как заноза.

Он не мог не знать. Он не мог не понять. И, может быть, уже не раз слышал от кого-то, говорившего шепотом:

— У Кутузова при штабе ходит один адъютант. С головой-то он будто откуда-то с заморских берегов. Уж больно хитер и разумен, ваше сиятельство…

А я представлял себя за толстыми стенами крепости. С чернильным набором, пыльными книгами, на расчерченном полу, где мне приказано будет чертить винтовки, пушки, машины. Аракчеевский человек приедет за мной, и у него будут на то полномочия. Государь, хоть и юн, но на поводке своего фаворита. Михаил Илларионович, хоть и велик, но не всесилен. Здесь еще не Бородино, когда он сможет меня защитить. Здесь под боком государь, а люди Аракчеева вершат судьбы многих.

В тот вечер я не ел. Не мог побороть отчаяние. Утром я подошел к Ивану Ильичу.

— Неужели, меня оторвут от командующего? А он ведь и оспорить ничего не сможет. Вот черт! Я сам виноват, что на всеобщее обозрение начал внедрять свои изобретения. Что делать, Иван Ильич? Эх, был бы тут рядом Матвей Иванович Платов, он помог бы советом.

— Наш бравый атаман казаков сейчас далеко, Гриша. Основал донское казачество в Новочеркасске. Почитай, генерал-лейтенант уже. А мы здесь. Нам и решать. Думай, кто еще в нашей армии хотел бы утащить изобретателя от Кутузова? Тебя вроде бы вызывали к кому-то?

— Вот и не знаю, к кому именно, Иван Ильич. К Аракчееву? К государю? Кому еще я понадоблюсь? Не Долгорукову же…

Мы рассмеялись. Точнее, смеялся он, а я лишь выдавливал улыбку. Утром мне предстоял визит к всесильному и таинственному хозяину. Вот только к кому из двух?

Глава 6

Всю ночь одолевали мысли, не давая спать. Урывками удавалось провалиться в неспокойные грезы, и тогда мне снилась дочурка с женой. Как это бывает в сумбурных сновидениях, граничащих с бредом, в мозгу смешалось все — и завод и детство и станки и отдых курорта, где меня накрыло волной. А когда просыпался, сознание включало хоровод мыслей: я ведь здесь способен изменить целые куски прошлого! Да-да, метался я в бреду, ведь находясь в теле Довлатова и обладая знаниями двадцатого века, я бы мог полк или роту. Подтолкнуть какое-либо открытие. Сохранить утраченные рукописи. Победить эпидемию, да мало ли что еще, если судить глобально по меркам истории! И неважно, что все события с датами уже случились, что они застыли в веках, как застывает капля воды на морозе. Я мог изменить хотя бы фрагменты!

С такими мыслями я проснулся под утро. Голова шла кругом. Озабоченный Прохор был уже на ногах. Недовольно бурча, склонился, брызгая в лицо холодной водой:

— Метался в бреду ты, барин. Эх, молодежь. Эть ты смотри, так и лихорадка может свалить. Весь горячий ты, Гриша.

Спорить было некогда. Кое-как оделся. Хозяин еще спал, но Прохор уже пошел будить. Солнце едва поднималось с рассветом. Отогнав ночной бред, я выскочил на воздух. Лагерь проснулся. Диспозиция на сегодня была такова: несмотря на то, что четвертая колонна состояла из четырех русских обстрелянных пехотных полков Милорадовича, а австрийские батальоны были составлены из рекрутов, Александр вверил колонны не опытному суворовскому ученику генералу Милорадовичу, а австрийскому Коловрату. Я уже успел мельком с ним повидаться, находясь возле хозяина. Граф Коловрат, конечно, давно выполнил бы предначертания диспозиции — ушел бы с Праценских высот, — но при четвертой колонне находился сам командующий союзными войсками генерал Кутузов. И эта задержка в движении стала результатом его происков. Как ни старался Кутузов под маской полного повиновения императору скрыть свое недовольство, но тот видел: Кутузов не согласен с прекрасной диспозицией Вейротера.

Александр расценивал это как зависть Кутузова.

Терпеть дальше стало невмоготу. Александр подъехал к Кутузову и принудил его очистить Праценские высоты.

Мне было видно с моего места у дверей штаба, как на этот раз не удержался Михаил Илларионович, позволив себе возразить императору. Никто не заметил, как порозовели щеки у Александра от сдерживаемого гнева. Заметил, видимо, только я.

В свите государя открыто возмущались поведением Кутузова, не желавшего оставлять высоты:

— До чего упрямый старик!

— Заважничался.

— Допрежь исполнял всю государеву волю, а тут уперся.

— Выжил из ума!

И тут грянуло взрывом. Если на небесах обитают боги, им заложило уши. Французы скрытно подошли и оказались в двух шагах от союзников по эту сторону прудов. Наполеон не стал дожидаться, когда его обойдут с фланга, а сам перешел в наступление. Плотные массы французской пехоты ударили по центру союзников. Австрийцы смешались, дрогнули, спасаясь бегством. Каждая воинская часть вынуждена была защищаться самостоятельно, а каждый солдат — думать лишь о своем спасении. В суматохе жаркого штыкового боя все смешалось. Сабли сверкали направо налево. В гущу месива врывались новые роты, но их рубили в клочки. Ярость обуяла и нас и французов. Я стрелял из многозарядного пистолета своего образца. Такого оружия еще ни у кого не было: мне удалось изготовить лишь один прототип.

— Получай, французская харя! — орал я в пылу схватки. Хозяин ускакал на коне в расположение второй колонны, и я остался бок о бок с гусарами Ивана Ильича. Тот рубил саблей справа от меня. Его поддерживали гренадеры, а полковник Резвой на коне заколол шпагой французского офицера.

— Непотребно вам, барин, рубиться с плеча, — кричали мне солдаты, сами идя в штыковую атаку.

— Гриша! — вздыбил рядом коня Иван Ильич. — Седлай и скачи во весь дух к командующему! Он где-то на левом фланге, рядом с австрийцами.

— Что передать?

— Пусть присылает Дохтурову подкрепление. Не выдержим натиска, братец. Скачи!

Адъютант Ивана Ильича кинул поводья своего скакуна. Взлетев на седло, я помчался к Кутузову. Кругом громыхало, свистело, гудело. Стоны раненых и крики «ура» смешались в одном сплошном хороводе. Как оказалось позднее, Александр очень скоро растерял всех: меланхоличного императора Франца, свою блестящую свиту, состоявшую из генералов и министров, и свою непреклонную уверенность в победе. Воинственный пыл государя сразу исчез. Он уже не воображал себя Македонским, а торопился назад к Аустерлицу, как самый обыкновенный беглец. Мимо него, что-то крича, промчался без шляпы, с растрепанными буклями и бледным лицом Вейротер. В эти минуты Александр охотнее увидел бы не австрийского генерал-квартирмейстера, а грузного, неспешного, хотя и нелюбимого им Кутузова. Но и тот затерялся в жестоком побоище.

Наши солдаты, заведенные в ловушку, дрались стойко. Александр, увлекаемый бегущими толпами австрийцев, ехал к Аустерлицу. Он был ошеломлен случившимся. Он видел, что ни победы, ни славы уже нет у него. Императорская коляска, теплые вещи, кухня — все исчезло. Приходилось ехать верхом. Беглецы распространяли слухи, не узнавая своего повелителя:

— Все как и допрежь, Петруха. Теперича нам только бег. Государь-то убит.

— А Кутузов, дядя? Убит ли?

— И Кутуз наш убит.

— Ох, матушка-богородица! Куды ж нам податься?

— А ты, Васька, изрядно струхнул?

— Как не струхнуть, дядя? Хранцуз наседает, а Кутуза-батюшки нет.

Никто из солдат не поминал государя. По цепочке передавалась лишь жалость о своем командире.

— Глупцы! — услышал перекличку солдат Резвой. — Жив наш Кутузов. Рубится на другом фланге!

Постепенно паника улеглась. От роты к роте, от батальона к батальону, по устам передали:

— Жив Кутузов!

— Негоже сумятицу наводить, братцы. Командир-то наш, почитай, вскорости к нам и прибудет. А вы все: «убит-убит…»

— Так ты же, дядя, и кричал самый первый…

— Цыц, молокосос! Мушкет бери и топай дальше!

К вечеру, измученный переживаниями и желудком, император кое-как дотащился до деревни. Та была забита обозами, фурами, ранеными и бежавшими с поля боя. Александр решил ехать дальше: гул орудий затихал, но он боялся все-таки, попасть в плен. Накрапывал дождь, дорога превратилась в грязное месиво. Он смог остановиться, где ему с трудом нашли крестьянскую избу. Забрызганный грязью, бледный, сидел за крестьянским столом у огарка свечи, держась за живот. Тут же, в доме пастора, остановился император Франц, и пошел к обер-гофмаршалу Ламберти попросить у него для Александра вина, чтобы тот мог согреться. Но австрийский обер-гофмаршал отказал наотрез, сославшись на то, что у них самих вина очень мало. Тем самым союзники показали свое настоящее лицо.

Все это я узнал позднее, уже через третьи руки. А пока я вновь был рядом со своим господином. После боя мы остановились со штабом в деревне напротив.

***

Ольмюц встретил нас хмурым небом, рыхлой грязью улиц и запахом жареного сала. В узких домах с темными ставнями квартировали австрийцы, уставшие, бледные, с наглыми глазами. Мы же, русские, вошли в город, как будто шли в собор: с выправкой, с желанием победить.

В лагере все гудело. Прибыли Михельсон, Буксгевден, Вейротер, австрийские штабные. Александр не скрывал ликования:

— Теперь настал час наступления, гос-спода! Час отмщения Бонапарту!

Он все чаще вызывал к себе Вейротера, а все реже Кутузова. Я, как и прежде, оставался при Михаиле Илларионовиче, видя, как его лицо день ото дня становилось все жестче.

— Они не отдохнули, — бросил он однажды утром, стоя у окна, — они не чувствуют запаха пороха, они думают, что полководство — это протокол. На самом деле, все эти выскочки заблуждаются. Право слово, Иван Ильич, голубчик, ты-то ведь знаешь, о чем я толкую, — поделился он с другом.

Иван Ильич не протестовал, не спорил, просто ждал. И наблюдал. А я записывал все, что мог, иногда внося предложения:

— Вот сюда можно переместить батарею, — тыкал в карту сражения, — а здесь сократить радиус обозного хода. Можно также ввести дополнительную ось на подводах. Как вам, Михайло Ларионыч?

— Забавно, Гриша, забавно. Одобряю. Вызови-ка, братец, курьера, пускай отвезет твои чертежи в мастерские. Ось на подводах, говоришь? Хм-м… Полезная штука. Уж и не чаю, когда увидим все это в деле.

Казалось бы, мелочи, но в глазах старого полководца они что-то да значили.

В конце ноября Вейротер окончательно настоял на наступлении. План был прост. Ударить обходной атакой по правому флангу Наполеона, который, по слухам, был ослаблен. Александр загорелся бесполезной идеей. Кутузов молчал.

— Почему вы не делитесь с государем своим мнением, Михаил Илларионович? — спросил полковник Резвой после очередного совещания, когда все разошлись.

Он взглянул на верного сослуживца еще по Очакову. Опустил веки, вздохнул:

— Потому что спор с самоуверенным молодым человеком перед лицом смерти — это просто другой путь к смерти, милый мой друг. А там где молодость, там и глупость. Государь все равно бы не послушал меня. У него в советчиках сплошные австрияки.

На следующий день, когда Александр призвал к себе офицеров, распределяя направления атак, Кутузов не вмешивался. Но в тот же вечер позвал меня к себе:

— Гриша, завтра получим известие. Такое, после которого уже нельзя будет ничего поправить. А пока подготовь свою пушечную платформу. Я чувствую, скоро она пригодится.

И действительно — 29 ноября, вечером, к ставке прибыл курьер. Французы отступали, или, во всяком случае, делали вид. Бонапарт будто открывал фланг. Александр был в восторге.

— Послезавтра, — сказал он всем, — я поведу армию в бой. Будет славная победа!

Поздно ночью я вышел во двор штаба. Было тихо. Только дым из труб поднимался вертикально без ветра. С того дня я больше не видел таинственного человека в шинели. Ни его, ни других подручных Аракчеева. А в воздухе уже стоял запах решающей битвы. Поля у деревни Аустерлиц, говорили австрийцы, были удобны. Русские батальоны стягивались. И ночь с двадцать девятого на тридцатое ноября была самой тихой накануне самого громкого сражения.

***

Эта тихая ночь застала нас в низинах у Позоржица. Туман, поднявшийся с болот, скрыл костры и обозы, как саван. Земля под ногами подмерзла, но не леденела от холода, а будто вбирала в себя шаги тысяч людей, запоминая их. Полки с батальонами скрытно прибывали, вытекая тихим маршем из соседних рощей, оврагов, полей. Люди спали прямо на оружии. Некоторые писали письма. Другие молились. Иван Ильич сидел рядом, накрывшись буркой, изредка поглядывая на меня.

— Спишь?

— Какой тут спать, Иван Ильич? Считаю расстояние между батареями. Если чуть сдвинуть правую платформу к югу, то сектор обзора будет шире. А я еще приладил кольцевую шкалу для угломера — это поможет быстрее наводить орудия. Думаете, Кутузов разрешит?

— Думаю, разрешит. А вот Вейротер вряд ли. Он бы и тебя приладил к угломеру.

Оба тихо рассмеялись, чтобы не будить солдат. Вдруг, сквозь влажную тишину, донесся стук копыт. Сначала редкий, потом все плотнее. Прислушались. Из тумана выехал казак. Спешился, подбежал ко мне.

— Вы Довлатов?

— Я.

— От командования: срочно в штаб. И не один, а с чертежом установки.

Казак ускакал, а я стал подниматься, обескураженный новым приказом.

— Погоди, — поднялся следом Иван Ильич. — Провожу тебя до палатки.

В шатре пахло горелым жиром и свежей краской на картах. Александр стоял у раскатанных схем, словно дирижер перед оркестром. Вейротер, с красным лицом и дрожащими пальцами, водил по начерченным стрелкам:

— Здесь, государь, здесь они прорвутся! Но мы их ударим с фланга. А колонны вот отсюда, и вот тут… — тыкал указкой австриец.

Кутузов сидел чуть поодаль, прикрыв глаза. Я узнал этот его затаенный взгляд: хозяин мой не дремал. Он думал.

— А вот и наш изобретатель-поручик, — сказал Александр, — вот и наш тайный конструктор. Довлатов, у вас есть чертеж нового орудия?

— Есть, ваше величество. Мобильная платформа с ускоренной наводкой. Дает преимущество на холмистом рельефе.

— Сколько таких?

— Пока четыре успели смастерить. Спасибо Михаилу Илларионовичу — сразу велел расположить в батареях. Они прикрывают основной фланг.

Александр кивнул.

— Отправим его к генералу Багратиону. Там будет жарко. Пусть передаст генералу обоз с новыми пушками. Потом вернется назад. Кутузов, вы согласны?

Постаревший полководец открыл глаза. Он не спорил. Только посмотрел на меня, как смотрят на сына перед дорогой. Я вернулся к батарее в полной тьме. Иван Ильич ждал моего рассказа.

— Значит, Багратион? — пробормотал он, когда я закончил. — Не Дохтуров? Ну… там как раз горячо будет. Долго жить не придется.

Протянул мне запечатанный сургучом свиток: кусок бумаги, обернутый в промасленную ткань.

— Это что?

— Портретист полковой написал. Ты рядом с орудием, а Кутузов на заднем плане. Подаришь нашему батюшке-командующему, если выживем.

Я выехал из лагеря затемно, едва небо посерело, а костры у обоза догорали медленным пламенем. При мне был документ, подписанный Аракчеевым и скрепленный его личной печатью. Такой себе передаточный акт на телеги, сопровождаемые несколькими унтер-офицерами. Название даже было придумано в их канцелярии:

«Особый обоз, содержащий материалы вспомогательного военного назначения».

Так было написано — достаточно туманно, чтобы не возбуждать лишних вопросов, но достаточно весомо, чтобы не задержали. На самом же деле в телегах были ящики с деталями, образцами упрощенных тумбовых лафетов, запасными приспособлениями к обозным орудиям, укороченными креплениями для перемещения батарей по косогору, и еще несколько опытных устройств, в том числе расчетная планка для угла прицела, закрепляемая на дужке штыка. Все это было выужено мною из памяти своего времени, когда я был на заводе мастером-станочником. И все это, конечно, не могло сыграть большой роли в грядущем сражении, но…

Но при удачном применении спасло бы десятки, а может, и сотни жизней. К чему я, собственно, и стремился. Не остановлю ход исторической битвы, не изменю хронологию событий, но хотя бы спасу сотни солдат для их ждущих семей. Такова была цель.

Меня сопровождал старший сержант Прохоров, смышленый парень, служивший ранее в инженерной роте. Он присматривал за упряжкой и был предупрежден, что в случае нашего пленения — документы сжечь, а устройства сломать. За нами на двух телегах ехали пять унтер-офицеров сопровождения. Дорога к Багратиону была неровной, вела вдоль пологих холмов, затем уходила вниз, к низине, где стоял его корпус, готовый сорваться с места. Я проехал мимо тянущихся колонн кавалерии, где один из ротмистров буркнул, узнав меня: — Опять этот адъютант… Снова с ящиками?

Я сделал вид, что не услышал.

У палатки Багратиона было шумно. Офицеры спорили, переговаривались, один даже кричал на кого-то по-немецки. Сам князь стоял с картой в руках, окруженный адъютантами и связными. Когда я подошел, он оторвался от карты и прищурился, узнав меня.

— А, Гриша… — голос его был утомленным. — Это те самые устройства? Михаил Илларионович говорил.

Отдав честь, я протянул ему список — краткое описание того, что находилось в обозе. Он быстро пробежал глазами, хмыкнул. Обвел задорным взглядом помощников:

— Знаешь, Григорий Николаевич, если хотя бы одна из этих штуковин поможет мне удержать фланг, я тебя у себя в ставке пропишу. Навечно! — и расхохотался своим низким басом.

— Удержим, ваше сиятельство, — отчеканил я по-военному. — А если не удержим, хоть живыми останемся.

Он помрачнел, вернув список, кивнул:

— Ладно. Разгружайте. Пусть капитан Юрков проверит и распределит по батарейным расчетам. А тебе обратно к Кутузову. Скоро начнется.

На обратном пути мне чудилось, будто слышу чьи-то шаги. Если это не аракчеевские лазутчики, то кто? Неужели французы?

Глава 7

В тот же вечер меня вызвали в австрийский дом, где остановился генерал от инфантерии Аракчеев. Комната была просторна, но обставлена скудно. Под ногами скрипел паркет, в камине потрескивали поленья. Алексей Андреевич сидел в полутени, спиной к свету.

— Поручик Довлатов, говорят, вы кое-что понимаете в механике?

Я молчал.

— Умеете делать железо послушным? Это редкое качество. Но скажите мне, к чему тратить его на старика с одним глазом, у которого душа в прошлом веке?

— Я при Кутузове. По воле командования, — ответил я ровно. — И сам не жалуюсь.

— Жаловаться вы будете, когда он заведет вас под топор, — отрезал Аракчеев. — Вы ведь не просто адъютант, это и мне ясно. Откуда у вас эти штуки, что вы вставляете в пушки, в телеги, в обозы? Кто вас учил?

Я медлил, но все же ответил:

— Жизнь подсказывает, ваше сиятельство.

— Врете! Но пусть. В любом случае вы нужны императору, а не Михаилу Илларионовичу. Подумайте: под моим присмотром вы чертили бы в тишине. Без боя, без крови. Только вы и ваше дело. Разве не об этом мечтает настоящий мастер?

— А вы хотели бы меня заточить в темницу?

Он резко вскочил.

— У меня есть приказ: наблюдать. Но я могу получить другой. Скажем, о переводе. Это дело времени и воли государя. Впрочем… посмотрим.

Через два дня, в ставку под Бруном, нас с Кутузовым неожиданно вызвали ко двору. Александр был суров, в черном мундире, с туго застегнутым воротом.

— Я знаю, с вами говорил Аракчеев, — побеседовав с командующим с глазу на глаз, обратился он ко мне.— И пока я император, ни он, ни его люди не будут вмешиваться в дела Кутузова. Вы остаетесь при нем. Надеюсь, вы понимаете, насколько важно, чтобы ваши знания служили армии, а не чьим-то личным амбициям?

Я поклонился.

— Понимаю, государь.

— Хорошо. Следите за тем, чтобы ваши устройства не попали в чужие руки. А остальное на совести вашего командира. Он знает цену вам. Правда, Михаил Илларионович? — повернулся к моему господину. Тот поклонился учтиво. Моя судьба была решена один ноль в мою пользу.

А когда мы вернулись в штаб, тот человек в шинели исчез. С ним провалились к чертям собачьим еще трое, что бродили по лагерю под видом фурьерских чинов. Иван Ильич только расхохотался, когда я бросил взгляд на него. Хотя оба знали, что это еще не конец.

Это была передышка.

***

Проснулся в непривычной тишине. Костры, еще догорающие у палаток, курились сизым дымом, а над равниной лежал густой утренний туман. Он тянулся длинными косыми полосами по оврагам и впадинам, стелился по склонам и вяз в ложбинах. Изредка где-то вдалеке раздавались одинокие пушечные выстрелы — не то сигналы, не то разведка — но общий покой казался, словно затишьем перед неизбежным.

Кутузов спал немного. Было слышно, как он ворочался ночью и дважды вставал, чтобы что-то сказать вестовым. Прохор ворчал на хозяина из сеней, боясь показаться с тазом в руках. Теперь же, на рассвете, хозяин сидел, укутавшись в шинель, молчаливый, глядя в один и тот же клочок земли у костра. Ординарец подал табакерку — ту самую, потемневшую от времени, с мелкими вмятинами на крышке. Михаил Илларионович открыл, понюхал табак, но не нюхнул — только задумчиво закрыл и положил обратно на колени.

Я чувствовал почти физически, что он предугадывал поражение. Мог бы, наверное, еще раз попытаться уговорить Александра. Мог бы, но не стал. Слишком поздно. Армия стояла готовая и, по мнению государя, со слишком красивой позицией, чтобы отказаться. Союзников, казалось, ослепила возможность решающего удара.

Я вышел наружу. Солдаты стояли в строю, молчаливо, уставившись в белое марево перед собой. Некоторые крестились, кто-то курил, кто-то поправлял заскорузлые ремни, проверял ружье, перетягивал шинель. Голосов и смеха почти не было. Только дыхание множества грудей и поскрипывание дерева в телегах. Из-за кустов показались всадники. Александр, молодой, красивый, с непроницаемым лицом, а за ним целая свита. Буксгевден, Вейротер, Головин, Уваров, гусары, драгунские командиры. Император не сказал ни слова, только кивнул Кутузову. И тот ответил едва заметным кивком головы, будто знал уже: не он теперь распоряжается этим сражением.

Полковник Резвой, подскакав, прошептал мне: — План утвержден. Вейротер прочел при Александре. Авангард под Лихтенштейном отвлекает, наши должны обойти слева и ударить по центру французов, когда они начнут отступать.

Я лишь пожал плечами. Изменить ход событий в хронологии истории я не мог. Потому что все это было уже закреплено в веках.

Кто-то окликнул меня: — Господин адъютант, командир просит вас в лагерь штаба!

Я поспешил к Кутузову. Михаил Илларионович, увидев меня, сказал негромко: — Пора. Надобно бы сказать Багратиону, чтобы был начеку. Все, что можно было спасти, теперь спасет только он.

Промокнул платком раненый глаз. Поправил повязку. На груди звякнули ордена.

— Скажи, Гриша… ты когда-нибудь знал, что именно начинается с утра? Нет? Не знаешь, голубчик? Вот, и я не знаю. Но знаю другое. Сегодня француз будет мять наши бока до последнего издыхания. Бонапарту нужен бой. Он слишком долго стоял. А значит, устал ждать.

Перевел взгляд на меня. Было в нем и уважение, и тревога.

— Я все еще не знаю, кто ты на самом деле, Гришенька. Сколько служишь со мной, а вот, поди ж ты, никак не могу уразуметь. Не по бумагам, не по происхождению. — Он поднес палец к виску. — Вот тут ты иной. Не как все.

Я хотел ответить, но он не дал.

— Не говори. Ты уже сделал достаточно. Я знаю, что ты скрываешь. Не тайну, нет — слишком благородно для тайны. Знание, вот что ты таишь от меня. Понимание. Машины твои чудные какие-то. Идеи. — Он усмехнулся. — Даже Аракчеев рвался тебя перетянуть, пока государь не охладил его пыла. Глупец. Он думает, что ты его сокровище. А ты, братец, мой. Даже не мой, а всей русской армии.

И добавил, будто в сторону: — Хорошо бы, чтобы хоть ты остался жив.

Я хотел было сказать, что в этой битве мы все, к счастью, выживем, но к лагерю уже подъехал гонец с запиской от Александра.

Начиналось…

Вдалеке бил одинокий барабан. Где-то по левому флангу ударили сигнальные пушки. Над белым туманом замерцало холодное утреннее солнце — бледное, ослепительное. И я понял, что это уже все. Шаг в пропасть. Весь этот день, это уже не события. Это история.

***

Кутузов молча вскрыл записку, пробежал глазами. Вздохнул:

— Приказано наступать по плану Вейротера. Начнут с левого фланга, как и предлагалось. Честь авангарда у Багратиона.

Протянул мне листок.

— Передай Петру Ивановичу, пусть держится. Как сможет. Отступать только по прямому приказу. Пусть отвоюет себе место на поле, если смогут другие проиграть. Тут мы неповинны.

Я взял записку. У палаток уже разворачивали карту, офицеры шептались, спорили, кто куда должен двинуться. Далеко за линией деревьев слышались первые залпы, пока еще одиночные, пробные, иные уже гулкие, затяжные. Французы отвечали.

Сел на коня. Спешил к Багратиону, чья колонна двигалась по направлению к Тельницу. Морозный воздух обжигал лицо. Дороги раскисли от подтаявшего инея, но артиллерия тянулась, скрипя, а солдаты все шли и шли молча, будто знали: впереди их ждет мясорубка.

По истории, как мне помнилось отрывками из школьной программы, еще там — в моем времени — так оно, собственно, и было. Иначе как мясорубкой это нельзя было назвать. Историки потом во всем обвиняли союзников с их бездарными планами. Но мне, здесь, в этом промежутке времени, все казалось иначе. Почему? Да все просто: кроме австрийцев была еще бездарность Александра с его молодой самоуверенностью. В этом плане Суворову было когда-то удобнее воевать — на него не довлело начальство. А Михаил Илларионович был между молотом и наковальней. Сразу два императора висели у него на шее. С одной стороны Франц, безвольный и меланхоличный; с другой наш государь — самодур. А в лоб смотрит третий, тот что с французским флагом.

Когда я нашел Петра Ивановича Багратиона, он был на месте, хмурый, сосредоточенный. Принял записку, кивнул, добавив сухо:

— Будем стоять. Скажи Кутузову — все сделаем, как он просил.

Я уже хотел повернуть коня обратно, когда краем глаза заметил фургон с накрытыми телегами. Мои. Те самые. В одной из них — разобранная осадная катапульта нового образца, в другой — чертежи для дивизионных повозок облегченного типа. Рядом — двое рядовых, сержанты, и младший инженер, что сопровождал меня из Вены. Все доставлено.

Багратион, перехватив мой взгляд, негромко спросил:

— Это они? Твои штучки?

— Да, ваше сиятельство.

— Ладно. Если удастся удержаться, поставим. Если нет — жечь к черту, чтобы Бонапарт не забрал. Понял?

— Так точно.

Ударил по стременам и повернул обратно к штабу. Но уже через минуту движение на фронте приняло иной, зловещий ритм. Взрывы стали глуше, чаще, перекрывая даже крики. Ржание коней сменилось на грохот отдаленной канонады. Пули свистели над дорогой. Где-то впереди заревели барабаны. Французы начали наступление по центру. По нашим позициям.

БА-ААМ! БА-ААММ! — сдетонировали где-то снаряды.

И тут, будто тень проскользнула у обочины дороги. Фигура в шинели, стоявшая среди кустов. Лица не разобрать, но я узнал походку. Один из тех, что следили за мной в Краузене. Он исчез после приказа Александра. А теперь что? Вернулся?

Нет. Я гнал эту мысль. Александр отдал распоряжение. Аракчеев подчинился. Следили ли за мной снова?

Или это был другой?

Пришлось ускорить шаг. Надо было сказать Михаилу Илларионовичу — нет, даже не говорить, а просто быть рядом. Не хватало еще, чтобы в самый разгар боя кто-то тянул свои цепкие пальцы туда, где решается судьба армии.

Пока добирался до ставки под пушечный гул, незнакомец исчез. Утешала лишь мысль, что это был француз, а не из числа аракчеевцев. Как говорили в моем времени: из двух зол надо выбирать меньшее. Над палатками Кутузова стояли офицеры в шинелях, прикрывая карты от снега. Ветер нес запах пороха и прелого сена. У костра сидел Михаил Илларионович, прислонившись к седлу. Глаза полузакрыты. Он слышал, как я подъезжаю, но не повернулся.

— Ну что, как Багратион?

— Стоит, как и просили. Мои телеги тоже на месте, — я присел рядом. — Он сказал: если удержимся — поставим, если нет — сожжем.

Кутузов кивнул, поправил воротник. Долго молчал. Наконец, тихо сказал:

— Сегодня мы проиграем, Григорий.

Я не понял сразу.

— Проиграем?

— Угу… — понюхал табак. — Не сердцем, так разумом. Этот Вейротер глуп, а император еще тот юнец. Француз нас перехитрил. Он не дал нам выбрать поле. Втянул нас в свое. Вниз, к себе, туда, где туман и лед. Я вижу это, а ничего поделать не могу. Но видит бог, Гриша, я неповинен.

Сзади подбежал адъютант, взволнованно зашептал:

— Центр начал движение. Французы пошли с Праценских высот!

Командующий при двух императорах медленно поднялся. Снял перчатку. Повертел задумчиво между пальцами пуговицу мундира.

— Пора, Григорий. Иди туда, где слышишь грохот. Делай, что умеешь. Но помни: если все рухнет — главное сохрани ясность мысли.

Он шагнул прочь. Я остался один на миг — среди стрекота барабанов, ржания лошадей, гула пушек. Именно в этот момент, когда Кутузов удалился, я вновь заметил среди еловых теней незнакомца. Но теперь он не шевелился. Стоял, будто врос в снег. Шинель, высокий ворот, шляпа низко надвинута. Не наш. И уж точно не аракчеевский.

Это был кто-то новый. Не приближался, но и не уходил. Просто смотрел на меня.

Да что ж такое, едрит вас всех в душу?

— Эй! Любезный! Потрудитесь объяснить причину, по которой вы меня преследуете? Что вам надо? — Я сделал шаг вперед, но он уже исчез за склоном холма.

Французы, как пить дать. Кто-то в их ставке тоже решил, что я опасен.

***

Мое место было не в тылу. В теле Довлатова я понимал, что бой примет его в самую гущу. Кутузов дал ему волю, а это означало, что нужно было быть там, где начинается самое жаркое. Направив коня вдоль колонны, пересек промерзшую долину, где уже вились дымки от первых залпов. Голубой ручей, коварный овражек с темной водой, отсекал центр от флангов. Через него перекинулся деревянный мост, дрожащий от канонады.

— Картечь! — крикнул кто-то сбоку. — Вашбродие, ложитесь!

Несколько солдат кинулись к мосту. Я пригнулся к загривку коня. Пуля свистнула поверх головы. Оглянулся, увидев, как десяток наших артиллеристов уже лежали в грязи между лафетами. Но батареи, размещенные выше по склону, все еще били. Навел бинокль собственного изобретения. Среди орудий, ближе к обрыву, я узнал одно из тех, что снабдил Багратиона в обозе.

Подбежал офицер, молодой и испуганный, держась за обожженную руку.

— Орудие сломалось! — выкрикнул он. — Не наводится!

Спрыгнув с коня, подполз под снарядами к лафету. Быстро осмотрел узел.

— Ось повреждена, крепление разбито, господин поручик, — пояснил канонир, весь в дыму. И уставился непонимающим взглядом: мол, кругом вздымается земля от разрывов, а тут бегает адъютант его превосходительства с сумкой инструментов.

А она была у меня как раз за спиной. Пальцы дрожали, но все навыки станочника я знал наизусть.

— Пять минут! — крикнул я.

— У нас нет пяти!

— Будут!

Сжав ключ, заменил вал, затянул сцепление. Новый узел, сконструированный мной еще в Горошках, позволял смену орудийной оси без полного разбора. Система шлицевого захвата работала идеально. Навык моего времени сработал в теле Довлатова. Чудеса, да и только!

Орудие качнулось и выпрямилось. Наводчик перехватил ручку.

— Заряжай!

Первый выстрел пробил французскую линию: БА-ААХ!

Второй осадил батарею с противоположного берега. Я обернулся: офицер, тот, что еще минуту назад держался за обожженную руку, смотрел на меня с каким-то благоговением.

— Кто вы?..

— Никто, — отозвался я. — Адъютант. Работяга.

Вскочил в седло. Конь понес вперед, к мосту, где отступала рота пехотинцев. Они сдерживали атаку мужественно, но теряли позиции. Я подскакал к капитану, крикнув сквозь дым:

— Здесь будет точка прорыва! Нужно укрепить правый фланг. У вас есть хоть что-то?

— Только то, что в телеге. Пять мин и три фальконета.

— Хватит.

Сделали заслон, поставили фальконеты так, чтобы их не было видно сразу. Я поджег фитиль, и первый же снаряд сорвал наступление. Французы откатились. Правда, на миг.

После залпа трех пушек пришлось протереть глаза. Гарь с копотью мешали видеть состояние боя.

Когда вернулся к Кутузову, вечер уже опускался на долину. В низинах застыл дым, как туман над прудами. Легкий иней покрывал обозы, убитых не успевали убирать, но никто не сетовал, поскольку это было лишь началом. Михаил Илларионович стоял у карты, разложенной прямо на санях. Он посмотрел на меня, как смотрят на человека, вернувшегося с того света.

— Живой, голубчик! Значит, прав был я, а не судьба.

— Нас спасла топография, — ответил я. — И немного… инженерной дерзости.

Он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. Где-то в глубине его взгляда читалось: это всего лишь отсрочка. Француз давил. Александр был не готов. А мы, как щепка между жерновами, могли лишь исполнять желания всесильных, но бездарных правителей.

Подошел Буксгевден. Быстро обменялись короткими фразами. Я поймал их смысл. Из штаба левого крыла поступили известия о подозрительной активности. Кто-то проникал в расположение штабов, будто бы под видом австрийцев. Сперва думали, местные, ищущие еду. Но кое-что не сходилось.

— Это не крестьяне, — сказал я. — Они знали, куда идти. Знали, когда. А один из таких… следит за мной.

Буксгевден нахмурился, ничего не поняв. Кутузов посмотрел долгим взглядом зрячего глаза.

— Иван Ильич, — обратился он. — Пусть к нему приставят охрану из числа казаков Дохтурова. Тихо. Без пыли. Мы не отдадим Довлатова французам, даже если он им более ценен, чем вся батарея. Помилуй бог! Уже и враг прознал о тебе, голубчик наш, инженер. Так скоро и Бонапартий узнает, что в русских рядах тайком создает свои изобретения какой-то адъютант Кутузова. Вот будет потеха, господа! Охрану моему помощнику!

Иван Ильич кивнул.

— Уже сделано. Два человека. Один будет из моих гренадеров.

Я вздохнул. Это было неприятно. Я не любил охрану. Но понимал, что теперь это необходимо. Если Аракчеев утратил возможность следить, то у французов возник соблазн воплотить ее в жизнь. А что? Если неприятель уже прознал о моих способностях, относящихся не к их времени, запросто могут взять где-нибудь в плен. Расставить ловушки, напасть из засады. Много ли надо в пылу боя? Потому и мелькает все время этот шпион. Приказом государя Аракчеев отстал, зато появился новый лазутчик. И кто из них хуже — черт его знает.

А когда вернулся под парусиновый полог в землянке рядом со штабным обозом, то почувствовал, как снаружи кто-то дежурит. Поскрипывал снег, иногда кашляли. Собаки не лаяли, только пламя горело где-то вдалеке, а рядом шепот одного из казаков:

— Не знаешь, Петро, кто он таков? Говорят, охфицер секретный, а сам с железом возится…

— Может, сам черт, — ответил второй, тоже шепотом. — Но наш черт. Не хранцузский, это уж точно.

Глава 8

К вечеру накануне боя весь лагерь гудел. Кто-то точил штык, кто-то допивал вино, кто-то писал матери, словно чувствовал, что письмо все равно не дойдет. Австрийцы ходили по биваку с надменными лицами, как будто уже вырезали на медалях: «За победу при Аустерлице». Я шел вдоль телег и слушал, как снег хрустит под ногами. Один из моих охранников, солдат с лицом булыжника, спросил:

— Спать будете в палатке, господин адъютант?

— Не знаю, — сказал я. — Возможно, вообще не буду.

В темноте, у обозов, я вдруг почувствовал взгляд. Нет — не просто взгляд, а выученную привычку смотреть, не выдавая себя. Где-то среди черных силуэтов, в массе живых теней, стоял тот, кто знал, где я сейчас нахожусь.

— Хранцуз, — прошептал второй охранник. — Думаю, их разведка уже внутри нас, вашбродие.

Я кивнул. Француз, а может и австриец, переметнувшийся к Бонапарту. А может, кто-то, кто умеет переодеваться и менять лагеря, как перчатки. Но он смотрел не на Кутузова, не на Долгорукова. Только на меня.

Вернулся к костру. Кутузов сидел, кутаясь в шинель, глядя в пламя. Словно бы молчал с ним, как с равным.

— Завтра они начнут на рассвете, — сказал он. — План у них написан, как по нотам.

— Но музыка может быть фальшивой, ваше сиятельство, — ответил я.

Он кивнул. Не усмехнулся, не одобрил, просто кивнул, глядя в огонь. В эту ночь никто не спал. Даже Бог, если он обитает на облаке. Туман был густой, как молоко, и не собирался рассеиваться. Утро второго декабря встретило нас не фанфарами, а удушливой белизной, как будто сама природа отказывалась быть свидетелем того, что грядет.

— Штаб у Ольмюца уже не отвечает, а вестовые перехватываются французами, — передал гонец, запыхавшийся, в обледенелой шапке. — Дохтуров просит подтверждения: начинать ли наступление на правом фланге?

Кутузов не ответил. Мне было видно со стороны, как он стоял, опершись обеими руками на трость. Глаз его смотрел в туман, будто пытался разглядеть сквозь него не позиции французов, а последствия всего сражения. Я стоял поодаль, рядом со своими телегами, с охраной. Уже не было соглядатаев Аракчеева, исчезнув по мановению указа государя. Но сегодня я чувствовал другое присутствие. Французы. Они были где-то рядом. Возможно, среди крестьян. Возможно, в форме раненого австрийца. Чего стоит лазутчику, владея русским языком, перевоплотиться в нашего солдата? Я чувствовал, как кто-то с интересом следит за моей походной повозкой, в которой лежали последние эскизы нового передвижного лафета.

— У тебя было ощущение, — спросил Иван Ильич тихо, на ухо, — что сегодня победа невозможна?

Он говорил как человек, у которого слишком много сражений за спиной, и каждое оставило занозу в душе.

— Нет, Иван Ильич, — пришлось соврать мне. — Просто есть ощущение, что мы не те, кто вершит судьбы тысяч солдат. Благодаря двум самонадеянным императорам, сегодня поляжет много людей.

Слева затрещал фальшивый сигнал трубы. То ли по ошибке, то ли от страха. Австрийские офицеры метались на конях, перегруппировывая дивизии, словно кто-то уже начал наступление. Движения происходили без приказа, без связи, без смысла. Мы стояли, ожидая французского удара, а на деле подставляли сами себя. Колонны с южного фланга уже начали выдвигаться и, как мне показалось, слишком рано. Слишком быстро. Буксгевден в горячке решил действовать.

Кутузов молчал.

— Где государь? — спросил я.

— У Пробсниц, с австрийцами, — ответил кто-то. — Он с Вейротером.

Вейротер. Проклятый картограф!

Подбежал юнкер с докладом:

— Французы на Праценских высотах не обнаружены, ваше благородие. Они ушли вниз, в долину.

А я мысленно отметил про себя: они не ушли. Просто их не видно. Они ждут, когда мы раскроемся, как раковина, чтобы ударить в самое мясо.

Михаил Илларионович, наконец, поднял глаза на горизонт. Руки подрагивали, то ли от холода, то ли от того чувства, которое давно уже съедало моего хозяина: всё идёт не так. Я видел — он знал это, он чувствовал нутром, как опытный полководец.

— Передайте князю Багратиону, чтобы не выдвигался без подтверждения, — сказал он негромко. — И к чертям Вейротера с его картами. Я не вижу фронта. Я вижу только туман.

Я двинулся к посыльному, но не сделал и трех шагов, как перед нами вырос силуэт — стройный, высокий, в обмундировании гвардейца. Снял шапку, поклонился.

— Его величество прибыл на позиции, — объявил он торжественно.

Кутузов не ответил. Лишь подтянул трость поближе и встал прямее. Голос у сразу стал другим — тяжелым, как мокрый камень:

— Ну что ж, помилуй бог. Теперь нас точно загонят в бой.

Вскоре мы увидели Александра. Он был возбужден, лицо пылало, даже слегка улыбался, словно не чувствовал той мрачной тяжести, что нависла над долиной. Рядом с ним держался Вейротер, размахивая руками, словно дирижировал невидимым оркестром.

— Мы начинаем наступление! — почти крикнул император. — Французы отступают с Праценских высот! Это наш шанс!

Кутузов что-то пробурчал, но больше не спорил. Я видел, как он покорился. Нет, не в бою, а просто сдался царской воле, приказу, неумолимой логике имперской молодости, в которой не было ни капли мудрости.

Колонны тронулись. Медленно, неуверенно, цепляя сапогами мокрую траву, вспарывая туман штыками. Наш левый фланг уже исчезал за холмами, растягиваясь как змея. Когда первые пушки были выдвинуты вперед, и в их лафетах уже колотилась вибрация грохота, который еще не начался, я снова почувствовал чей-то взгляд. Обернулся. Человек в серой шинели, будто бы артиллерист, стоял метрах в тридцати, ничем не выделяясь от остальных.

— Черт вас раздери! — крикнул я. — Кто вы такой?

Охрана, приставленная ко мне по приказу Ивана Ильича, уже окружила фургон. Один из егерей что-то шепнул старшему. Те молча двинулись к незнакомцу, но он повернулся и быстро ушел в сторону обозов. Там и затерялся в колоннах наступления.

— Это уже не Аракчеев, — сказал Иван Ильич, подойдя ко мне. — Те люди исчезли. Это другие.

Я кивнул.

— Французы. Они уже знают, кто я.

— Нам надо спешить. Держи разработки при себе. Сегодня могут погибнуть не только солдаты.

По земле стелился туман, белый, вязкий, как молоко. Лип к щекам, затягивал глаза, застревал между пальцами на холодных винтовках. Мы шли, хотя не знали, куда. Шли, потому что таков был приказ государя, а приказы, как принято в армии, не обсуждаются.

Первый залп ударил внезапно: БА-ААММ! — не со стороны, где его ждали, а сбоку, почти с тыла. Французы не ушли с Праценских высот. Напротив, они нас там ждали. Кто-то из младших офицеров крикнул, обозначая направление, и сразу началась давка. Тыловые части, поверившие в «победный марш», стали сбиваться в кучу, затрудняя проход батарей. Мои телеги, загруженные новыми зарядными станками и пробными лафетами, оказались в центре мутного вихря. Смятение перерастало в панику.

— Хранцуз на высотах, дядя! — кричал какой-то юный солдат более зрелому сослуживцу.

— Брысь, малец! Куды под ноги лезешь?

— Так сие велел батюшка Кутуз. Мы не лезем тут, дядя, а наступаем!

Я вскочил на облучок и закричал, как когда-то кричал на заводе в аварийный момент:

— Все вправо! Пушки по оси! Не стоять!

Рядом разорвался картечный снаряд. Слыша визг, я видел, как падают люди. Двое из наших сложились пополам как книжки, а один француз, выбежавший вперед с багнетом, ткнулся лицом в месиво грязи. Но движение продолжалось. Канониры, словно почуяв знакомую систему, начали действовать по отлаженному методу: тележки влево, пушки в линию. Ко мне подскочил новый ординарец Кутузова, в лице которого читался испуг:

— Князь Багратион просит поддержки! Сокольницкий ручей, правый фланг!

Не дожидаясь приказа, я оставил охрану и двинулся верхом. Мой кирасир, молодой казак из Черниговской губернии, придерживал поводья и что-то пел сквозь зуб, не то от страха, не то от решимости.

У Сокольниц было хуже, чем я ожидал. Французы не просто наступали. Они наваливались, как волна. Рота за ротой, полк за полком. Их пехота действовала слаженно, будто один организм, смыкая шеренги после каждой потери.

БА-ААХХ! БА-ААХХ! — рвались снаряды, скашивая цепь за цепью. На их месте сразу образовывались новые колонны.

Когда я добрался, Багратион стоял как памятник, на фоне артиллерийского грохота, в плаще, с саблей в руке. Увидел меня, улыбнулся:

— А вот и тот, кто фургоны железом наполнил! Пригодятся, милейший! Вон там, за оврагом артиллерия сдохла. Сделай что-нибудь, будь мил, Григорий!

Не думая, я снял со спутника-казака ранец, извлек чертеж, который возил в планшете. Там был новый «расцепной лафет», позволяющий быстро сменить ось орудия. Его можно было собрать из двух обозных телег. Показал канонирам, как это делается. Через десять минут первая пушка ударила по французам. И удар был слышен по всей долине.

Багратион обернулся:

— Вот это уже бой! Вот это ты славно сделал, Григорий. С меня, братец, чарка водки после сражения!

Эх, черт возьми! Как хотелось в эту минуту сказать бравому князю, что сражение выйдет разгромным для нас! Как хотелось крикнуть: «Не верьте императору, ваше сиятельство! Бейте не в центр, а по флангам! Наполеон знает все наши планы!»

Но, увы. Этого я сделать не мог. Пресловутый «эффект бабочки» продолжал ограждать меня от безумных поступков. Ударь сейчас Багратион по флангам французов, выиграв сражение, и тогда альтернативный виток истории повернет в совершенно иное русло. Такой исход я не мог позволить себе. Кто знает, чем потом обернется для всей эволюции Земли наша победа. Будет ли Гагарин в космосе? Высадятся ли американцы на Луну? Полетят ли зонды на Марс?

Между тем, пока в голове проносились подобные мысли, французы начали с южного фланга, ударив на наше левое крыло, словно точно знали, что там слабее. Против Даву вышел Багратион, храбро, с огнем в глазах, с отборными полками. Против Сульта Дохтуров. Против Бернадота Милорадович. По всей линии заклубился дым, затрещали ружья, загрохотала канонада. Стало ясно, что Наполеон заманил нас в ловушку. Не знаю, что там творилось в штабе Александра, но здесь Багратион не давал себя взять в кольцо.

Оседлав коня, я поскакал к позициям, проверяя работу гаубиц, которые приказал собрать еще по пути из Горошек. Их собирали по моим чертежам. Это были легкие повозки с поворотными тумбами, которые позволяли вести стрельбу по навесной траектории на короткой дистанции. Имелись даже заряды со свинцовой картечью, устроенные в гильзах, — нечто среднее между артиллерийской картечью и мортирной миной. На изготовление я потратил последние недели в дороге, а монтировал их уже в Браунау, не зная, успею ли. Вроде, успел. А первый раз я применил их как раз на высотах. Там рота подполковника Сиверса попала под удар французских кирасир. Мы не успевали подтянуть пушкарей, вот тогда я и отдал приказ:

— Наводить! По моей команде!

Орудие сдернули с воза прямо в канаву, уперли в бруствер. Французы скакали стеной, в полных латах, как на параде. Я дал команду:

— Огонь!

Залп вырвал воздух из легких: БА-ААММ! Серый дым окутал орудийный расчет. Послышались крики, ржание, тяжелое падение тел. Кавалерия рассыпалась. Один из французов, держа руку на животе, упал с коня прямо под ноги нашему пехотинцу. Тот добил его прикладом. Шрапнель, рассыпанная по фронту, проредила атаку, заставив ее утихнуть на время.

Солдаты кричали:

— Ура!

— Багратион с нами!

— За Кутузова!

— За Россию-матушку!

Государя императора никто почему-то не вспомнил. Оно и понятно. Бездарность его приказов бесила не только солдат, но и высший ранг офицеров, включая моего хозяина. Но Михаил Илларионович продолжал подчиняться, как подчинялся когда-то Екатерине с Павлом, хотя уже было ясно: союзники просчитались. Французский удар по левому флангу был ловушкой. Главные силы Наполеона врубились в центр — в том самом месте, где шла дорога от Праценских высот к деревне Бельковице. Оттуда, из тумана, выплывали колонны французской гвардии, как черные волны. Генерал Ланн давил на Лихтенштейна, а сам Наполеон повел гренадеров прямо по центру, по засыпанной инеем равнине. Мне было видно в бинокль их маневры по флангам. Скоро мы уже не сдерживали, а отступали. Я видел, как пятятся наши колонны, как рвется строевой барабан, как падают знаменосцы, не передававшие стяг дальше по цепочке. Все смешалось: артиллерия, кавалерия, пехота, все лезли друг на друга, пытаясь уйти к северу. Единственным утешением было, что мои орудия еще работали, а я не отходил от расчетов. Отбили четыре атаки на деревню. Каждую под гром, свист и запах пороха, от которого к утру уже мутилось в голове. Один раз я, схватив чужую шпагу, сам бросился на гренадера, который прорвался к лафету. Потом…

А что потом? Потом был опять провал в памяти. Сбой программы или перезагрузка, черт его знает. Как оказался рядом с хозяином, хоть убей, не помню. Очевидно, в пылу боя, под очумелый грохот разрывов, вскочил на коня, и тот, покинув ряды Багратиона, вынес меня к флангу Кутузова.

Когда сбой программы вернулся назад, Михаил Илларионович стоял недалеко. Приходя в себя, я как раз увидел в эту секунду, когда его сбило с ног. БАЦ! — и протащило по земле. Пуля распорола кожаную перчатку на правой руке. Поднялся, отряхиваясь. Вытер кровь о полость мундира и продолжил отдавать приказы, будто ничего не произошло.

— У вас кровь, Михайло Ларионыч! — подскочил я. Денщик Прохор уже был тут как тут, всовывая хозяину полотенце и бурча что-то недовольно под нос.

— Пустяки, Гришенька, — отмахнулся командующий. — Право слово, царапина. Вот сейчас Прошка перевяжет, шельмец, а потом и продолжим. Помилуй бог, сколько наших солдат гибнет без чести! Государь наш неопытный повинен в их смерти.

— Тихо, барин! — цыкнул Прохор под гул канонады. — Эти аракчеевцы, они здеся повсюду, чтоб им в душу! Прослышат твою ругань царю, вмиг обуздают.

— Вот и ты туда же, холоп! — шутканул хозяин. — Кто меня слышит в этом разгроме?

А разгром действительно был. Французы на левом фланге стояли стеной. Полками. Конные артиллеристы, выстроенные дугой, обтекали наши колонны. За ними шла гвардия. Все шевелилось, но беззвучно, как в огромном театре, где актеры разучивают последний акт трагедии. Кутузов выпрямился, откинул полушубок.

— Скачи, Гриша, назад. Доложи Багратиону, чтобы держал фланг до последнего. С богом!

Оседлав снова коня, я поскакал вниз, через низину, где слышались раскаты орудий, перестрелки и крики. Французские стрелки пытались зайти к Тельницу, но были отброшены. Над нами с конем летали огненные ядра. Пуля прошла мимо уха, как будто кто-то плеснул кипятком, обжигая. Багратиона держал карту в перебинтованной руке. Шальная пуля царапнула так же, как и командующего.

— Опять этот Вейротер со своими театральными маневрами. Мы же здесь не на репетиции, мать их. Передай, Григорий, Кутузову, что удержим, сколько сможем. Но если центр не встанет, то нас скоро сомнут.

Я вернулся, неся эту весть, и увидел, что Кутузов не удивился. Только прикрыл глаза рукой, будто от неожиданно яркого солнца. А солнце действительно выходило. Прямо из-за холма. Яркое, ослепительное, холодное — как сталь клинка.

Солнце Аустерлица.

***

К полудню армия стала отходить на восток. Мы потеряли все, кроме чести. Багратион прикрывал отступление. Солнце пробивалось сквозь клочья дыма и освещало поле, усеянное телами. Я стоял возле одного из орудий, его колеса были разбиты, расчет почти весь мертв. Только один юнец, тот, который все время обращался: «дядя», остался лежать без сознания. Я присел рядом, обвязал ему рану. Кутузов подошел. Он был с запекшейся щекой, измученный, но живой. Глянул на пушки, на юношу. Потом снова на измененный мною лафет.

— Твоя штуковина?

— Моя.

Перевел взгляд с меня на юнца. Тяжело оперся на палку:

— Значит, будем жить. Ты сегодня спас не роту, Григорий, ты спас целый фланг.

И направился к штабным офицерам.

Я впервые почувствовал, что могу изменить ход боя. Могу спасти. И теперь не отступлю, даже из-за этого чертова «эффекта бабочки». Будь что будет. Сейчас размышлять некогда. Спас жизни нескольких тысяч людей, значит, недаром живу в теле Довлатова. Остальное можно домыслить уже после Аустерлица.

— Поручик! — оборвал кто-то мои мысли. — Вас зовет полковник Резвой.