Адъютант Кутузова. Том 1

Глава 1

Данное произведение не является точной реконструкцией исторических событий, нравов и быта. Вам будет легче (а может даже интереснее) считать, что все персонажи в книге вымышлены, а любые совпадения случайны.

Основной текст - Виктор Жуков. Идея, оформление, поддержка - Анджей Б.

Поначалу он не собирался прыгать. Но выиграть спор, состоявшийся за карточным столом, было делом офицерской чести. Мало кто сомневался, что Григорий Николаевич Довлатов, двадцати четырех лет от роду, молодой и азартный, прыгнет в студеную воду и совершит заплыв на пятьдесят метров. Однако пари было заключено. Господа офицеры, подшучивая и хохоча от выпитого шампанского, спустились гурьбой к бурлящему речному потоку.

— Готовьте ваши червонцы, господа! — усмехнулся Григорий, принявшись раздеваться.

Было холодно — изо рта вырывался пар. Но отступать было поздно. Офицеры стояли, с интересом наблюдая: кто-то покуривал табак, кто-то держал меховую накидку. Один из корнетов подал чарку водки. Довлатов опрокинул ее в себя одним махом.

— Эх, была не была, черт возьми!

И под бурю аплодисментов, гиканья и свистов, Григорий сиганул в бурлящий поток.

Холод вгрызался в грудь, как нож. Руки вдруг перестали слушаться. Он забился в мутной черной пустоте — и потерял ориентацию. Вверх? Вниз? Все одно…

Тук… Тук… Тук… — последние удары сердца прозвучали, как стук в дверь. Кто-то стучится? Небесные ангелы зовут? Или чужая душа, проходившая мимо, заглянула на огонек? Уже угасающий…

********

Из темноты меня вырвал луч солнца, ударивший в глаза. С трудом разлепил веки. Острая боль кольнула висок. Голова кружилась. Хотелось пить. Где я? Повернул голову, сморщившись от света. Приподнялся. Встал на ноги. Тело предательски дрожало. Последнее, что помню — отдых с семьей на Черном море. Крутая волна, захлестнувшая с головой. Закрутило, понесло обратным течением в глубину…

Память выдала информацию порционно. Я — мастер-станочник одного из ведущих заводов страны. Женат. Дочка почти взрослая, вот-вот закончит школу. На производстве считаюсь специалистом высокой квалификации. Не раз награжден вымпелами и грамотами, а моя фотография висит на «Доске почета». Выехал с семьей в отпуск на Черное море — руководство завода отвалило с барского плеча путевку в санаторий перед самым концом бархатного сезона. Разместились в номере, где был холодильник, телевизор, а окна выходили на песчаную косу изумительной красоты. Первый день на пляж не выходили, боясь сгореть на солнце. В номере дочка сидела за учебниками, готовясь к последнему учебному году. Супруга смотрела по телевизору крымские новости, я читал на кровати книжку о Кутузове. Так и уснул с ней под подушкой. Второй день выдался пасмурным. Дочку с супругой оставил на пляже, строить песочные домики, а сам решил испытать свой стареющий уже организм. Сломя голову ринулся в море, но не переоценил свои силы, не учел багаж накопившихся лет. Понадеялся на свой былой молодецкий задор. А прибой был нешуточным. Еле вынырнул, но огромная масса воды снова накрыла, завертела, потащила куда-то. Слабое сердце дало сбой… Потом провал.

И вот теперь я где-то здесь, в непонятном месте. Сразу чувствовался перепад температуры. Только что был пляжный сезон, море, песчаная коса, жарко палящее солнце. Потом шторм. И новая точка отсчета: сейчас ощутимо пробирал озноб, а лучи солнца, приведшие меня в чувство, были осенними.

Первое, что бросилось в глаза, когда очнулся — множество лошадей вокруг. И тягловых, запряженных в телеги, и верховых. А еще столпотворение каких-то странных людей в старинных мундирах. Реконструкторский фестиваль здесь проходит что ли? Услышал старорусскую речь. Ничего себе погрузились ребята. Вошли в роль…

И где же пляж? Где море? Где дочка с женой?

Бросил взгляд вниз. И…

Оторопел.

На мне тоже был мундир восемнадцатого века! Сразу вспомнилась книжка, оставленная под подушкой в санатории. Я как раз читал о Кутузове, пока дочка корпела над учебниками, а жена смотрела телевизор.

Какой-то глупый розыгрыш? Или сон? Хм… я ведь тонул. Может сейчас все происходящее вокруг — это бред затухающего сознания, а сам я лежу в коме, подключенный к медицинской аппаратуре?

Мимо на полном скаку промчалась лошадь. Я рефлекторно шарахнулся в сторону.

— Чего испужался? — хохотнул чей-то голос неподалеку.

Осадив коней, рядом остановились два кавалериста. Сабли, папахи, сапоги со шпорами. Похожи на казаков, на городских праздниках видел похожих. Хотя эти поколоритнее будут, конечно.

Как им отвечать? И словно сами собой вырвались слова:

— Благодарение господу, не жалуюсь! А где ваш полковник, ребята?

— У нас не полк, а батальон! У нас не полковник, а премьер-майор.

— Ну, давай майора!

— А тебе зачем?

— Да он, братцы, из тех… — махнул рукой один из всадников в сторону дальних палаток. — Из ординарцев их благородий.

— И точно! — засмеялись солдаты. — Не убёг! Как турки дали нам по печенке, он и не сдюжил.

Пока надо мной потешались, в две секунды я успел пробежать взглядом до горизонта. Прежде всего, удивила погода. Она сразу отметала все версии с розыгрышем, так как ничем не напоминала недавнюю пляжную. Получается, я действительно сбрендил. Или…

В самом деле попал в прошлое? Стал таким же попаданцем, как персонажи тех книжек, над которыми совсем недавно насмехался? Говорил еще, что за детский лепет — попаданцы! Читать надо настоящую литературу, классику! И тут… бац! Прилетела кармическая справедливость — сам стал попаданцем. Дескать, не умничай, придурок. Получи, распишись.

Если это и в самом деле так, нужно попытаться спокойно разобраться в ситуации. Насколько я знаю, попаданцы обычно занимаются прогрессорством, спасают Россию, учат уму-разуму великих исторических личностей. Неужели и мне предстоит подобное? Но я не профессиональный историк или инженер-изобретатель, а всего лишь мастер-станочник… Впрочем, в любом случае мои знание сильно превосходят те, которыми владеет человечество в семнадцатом веке (если я правильно определил время, в которое попал). Так что, почему бы не попробовать. Чем я хуже других?

— Сюда тьма-тьмущая турок валит, — махнул куда-то в сторону нагайкой кавалерист. — Конница. Над землей такой гул да грохот, что спать по ночам не дают. А ты, значит, из штабных?

Где-то далеко ухнуло взрывом. За ним еще. И еще…

Ошеломленно оглядываясь, я и не заметил, как всадники куда-то унеслись. Теперь вокруг меня стояли пехотинцы-фуражиры. В раскисшей глине застряла телега, до верху забитая какими-то мешками.

Если я все-таки попаданец, интересно, какой сейчас год? И как меня зовут? Вернее, не меня, а того офицера, в тело которого меня угораздило «попасть».

— Вон твой майор! — указал кто-то.

— Как величать его? — спросил я.

— Шутишь? Это ж Михайло Кутузов!

Стоп! Вот так просто? Там, у себя, в номере санатория, я еще не успел прочитать в книге пару страниц, а уже рядом с Кутузовым?

— Турок отыскался, ваше благородие! — выкрикнул кто-то.

— Где? — впервые услышал я голос настоящего Кутузова.

— Недалече. Верст с десять. Слыхали, как наши пушки задали им жару?

— Чудесно! И много их там?

— Без счету, ваше благородие…

— А этот кто будет? — свесился с коня второй офицер и показал нагайкой в мою сторону.

— Не знаем. Выбрался из-за пригорка. Смотрим — стоит. Чудной какой-то. Все время озирается. Может, лазутчик?

— Щас мы его быстро вздернем на ветке, — засмеялись в толпе.

— Какой я к бесу лазутчик тебе? — возмутился я, готовясь дать решительный отпор любому обидчику. Рука сама потянулась за пистолетом, висевшим на поясе.

И тут же услышал радостный возглас:

— Гришка! Черт окаянный! Вот ты где, братец. А я тебя второй день не могу отыскать! Слухи ходили уже, что ты утонул пьяный!

Это говорил сам Кутузов, обращаясь ко мне. Он осадил коня, выпрыгнул из седла. Подошел, потрепал по плечу.

Выходит, что я какой-то Гришка? Ну хоть имя узнал.

— Знакомься, Иван Ильич, — кивнул Кутузов второму офицеру. — Мой вестовой. Довлатов Григорий. Ты его, право, должен был встречать в усадьбе моего отца.

Второй офицер бросил взгляд на пистолет, который я продолжал сжимать в руке.

— Для турка сбереги заряд, — посоветовал с укором. — Скоро набег сделаем. Ночью.

— Ты где пропадал-то, братец мой? — со смехом поинтересовался Кутузов. — Докладывали, что ты в студеную воду на спор прыгнул — и пропал. Тела так и не нашли. Я потому и не хотел верить, что утоп мой Гришка. Надеялся, что вернешься. Слава богу, не ошибся.

Я не знал, что на это ответить. Если это Гришка и в самом деле нырял и «утоп», то может наши души поменялись с ним местами? Я теперь в его молодом теле, а он в моем, более поношенном, надо признать. Боюсь даже представить, что скажет моя жена, если к ней вернется муж с мозгами ординарца Кутузова. Думаю, сдаст меня в психушку. А вообще, если этот Гриша Довлатов тоже «утопленник», то почему сейчас он (я) одет в сухой мундир, да еще имеются при себе сабля да пистолет?

— Так чего ж ты два дня не показывался мне на глаза, коль живой? — не отставал с расспросами Кутузов.

— Хворал… — буркнул я первое, что пришло на ум.

— После такой водицы неудивительно расхвораться! — заливисто рассмеялся Кутузов.

Получается, я теперь вестовой самого Михаила Илларионовича Кутузова. Пока еще не всем известного фельдмаршала, а всего лишь молодого майора, воюющего с турками. До адъютанта мне еще надо дорасти. Пока что я вестовой или ординарец. Имя, фамилия — Григорий Довлатов. Не слышал о таком в истории, если дело касалось Кутузова. Читал где-то мельком, что в разное время у него адъютантами были Ростопчин, Коновницын, а потом еще кто-то, уже при Бородино — тут я запамятовал. Так или иначе, Довлатов в памяти не всплывал. А чему тут удивляться? Если посудить, меня швырнуло туда, где может быть кто угодно. Вот сейчас передо мной армия Петра Александровича Румянцева, как я уже догадался. Теперь год — мне по-прежнему нужно узнать год, куда я попал!

Снова грохнуло далеким отзвуком взрыва.

Вскочив обратно в седло, Кутузов крикнул:

— А конь твой где, Гришка?

Ох, черт! И, правда. Любому вестовому или ординарцу при офицере положен конь. Этого я не учел. Как ответить? Но Кутузова уже отвлекли взрывы орудий. Махнув сопровождающим, чтоб следовали за ним, он пришпорил лошадь.

— Догоняй, ординарец! — крикнул мне второй офицер и поспешил за Михаилом Илларионовичем.

Колонны войск приходили в движение. Раздавались команды. Драгуны выступили вперед. Вокруг все завертелось, понеслось в бешеном ритме. Крики, пальба, плотный дым — все смешалось в одной сплошной круговерти. Откуда-то появилась и лошадь с седлом. Как возникла рядом — я даже не заметил. Просто подошла, ткнулась мордой в плечо. Фыркнула. Закусила удила. Можно сказать, даже подставила бок. Чудеса!

Вскочив в седло, я с изумлением узнал, что из меня получается отличный наездник. Вернее, этот Григорий, в тело которого я угодил, отличный наездник. А мне по наследству достались его навыки. Уже хорошо — мозги свои прежние сохранил, а навыки молодого тела Гришки тоже не растерял. Так что не придется заново учиться скакать, стрелять и на саблях рубиться.

Вскоре я узнал, что попал в 1770 год. Григорий Довлатов находился с Кутузовым во всех военных походах. Армия генерала Румянцева преследовала турок и крымских татар по молдавским землям. В одном из селений близ кургана Рябая Могила войска противников встретились. В этот период становления будущего легендарного полководца я и попал.

Небольшая молдавская деревня. Полтора десятка мазанок, разбросанных как попало по степи.

Сначала до деревни доносились пушечные раскаты, и жители с ужасом ждали, что налетят турки, предавая все огню и мечу. Потом все стихло. И вдруг однажды на рассвете появились наши войска. Вся степь пришла в движение. Пушки, кони, люди, повозки охватили деревню со всех сторон. Вокруг нее стала лагерем армия генерала Румянцева. Палатки, усеявшие степь, напоминали издали огромное стадо овец, пасущихся на траве. Тихая, забытая богом деревенька ожила. Мазанки заполнились генералами и офицерами. Хозяева уступали гостям чистые прохладные горницы. Солдаты устраивались, кто как умел: в огородах, сараях, дворах, в полях кукурузы. Кутузов тоже спал в мазанке. Я находился рядом, в предбаннике. Старые вояки обсуждали с молодым пополнением события прошедших дней:

— Обоз не поспевает за нами, братцы.

— Откуда знаешь, малец?

— Слышал от драгунов, дядя. А ты пошто такой хмурый?

— Как тут не быть хмурым, ежели слухи такие. Только Прут перешли, а обоз ждать и ждать.

— Наш Петр Лександрыч знает силу русского духа, — добавлял ветеран у костра. — Вам, молодым, только еще предстоит с крымским татарином столкнуться. Не до обозов будет.

Костры горели. Кухни варили солдатскую кашу. Армия Румянцева действительно находилась в довольно трудном положении: провианта при себе почти не было, а впереди и сзади стоял численно превосходящий противник. Надо было торопиться назад, навстречу обозу. Румянцев, войдя в деревушку, ждал, когда подойдут маркитанты, которые отстали на шестьдесят верст.

Петр Александрович воспользовался тем, что визирь еще не переправился с главными силами через Дунай, и ударил на крымского хана, который командовал соединенными турецко-татарскими силами. Вынужден был выжидать. Стоял, зная, что хан Гирей переправится и соберет все силы, но не боялся этого, надеясь на свои войска.

На второй день в полдень с юга доносились пушечные выстрелы. В бою турки обычно палили торопливо, без толку, а тут стреляли размеренно, не спеша. Радуются, что пришел с главными силами сам визирь. Разведка подтвердила: он переправился через Дунай. Туркам удалось навести мосты: в этом году река разлилась так широко, что старики не помнили такого половодья. Визирь надвигался с фронта, а татары все время норовили напасть с тыла. Русская армия насчитывала не более двадцати пяти тысяч человек при ста восемнадцати орудиях. Разъезды казаков в тот день донесли: визирь остановился в восьми верстах от русского лагеря. Войска, построенные в пять колонн, ждали сигнала к выступлению.

Глава 2

Наши войска маневрировали, надеясь обойти турок и ударить с неожиданной стороны. Передвигались ночами, стараясь не шуметь. К счастью, никого не встречали на своем пути. А идти было легко: ночи стояли прохладные.

Егеря Кутузова, растянувшись по степи длинной цепочкой, шли впереди пехотных полков армии Румянцева. Я следовал на коне за командиром. Из-под копыт наших лошадей выскакивали потревоженные суслики. Как войска ни старались продвигаться бесшумно, но все-таки нас были тысячи, как тут сохранишь тишину. Фыркали лошади, скрипели колеса пушечных лафетов. Иногда какой-либо гренадер спотыкался в полутьме и, не выдержав, чертыхался вполголоса.

— Гляди в оба, ребята! — сказал Кутузов и сам тоже зоркими, молодыми глазами пристально вглядывался вдаль, осматривая местность.

Турки, казалось, не замечали передвижений наших войск. Правда, однажды, как донесла разведка, в их лагере вдруг началась беспорядочная ружейная стрельба. Но это была ложная тревога: через минуту все стихло.

— Врасплох их не захватить, — огорченно поделился Кутузов со мной.

Наш маневр подходил к своему логическому завершению — до турок осталось не более двух верст.

Кутузов увидел: на возвышенностях, прилегающих к турецкому лагерю, ждут своего часа тысячи всадников. Кутузов остановил своих егерей. Послал к Румянцеву меня с донесением:

— Скачи, Гриша! Скачи во весь дух. Скажи генералу-батюшке, что лагерь врага уже рядом. Мы уже видим его. И что внезапно напасть может и не получиться.

Хлестнув коня, я помчался к главнокомандующему. Получив донесение, Румянцев приказал войскам принять боевой порядок. Наши егеря стали в резерве, прикрывая тыл. Каждая дивизия построилась в два каре, имея позади резерв. Я успел рассмотреть с холма наши полки, батальоны. Вроде бы приличное войско. Но там, за валом, стоят несметные турецкие орды. Когда солнце взошло, турецкий лагерь оказался как на ладони. Ложбина была покрыта всадниками как снегом во время зимы. Огромные чалмы, разноцветные штаны, флаги, копья — все двигалось, волновалось, кипело. До меня доносились встревоженные разговоры русских солдат:

— Ишь сколько чертей!

— Осиное гнездо!

Румянцев приказал главной батарее ударить огнем по лагерю.

Тихое, ясное утро прорезали пушечные выстрелы.

В турецком лагере сразу поднялась суматоха. Спаги лавиной кинулись вперед. Мчались на нас, и им не было видно конца. К грому пушек присоединился топот тысяч лошадиных копыт и неистовый рев всадников. Русские каре приостановились, ожидая столкновения. Стояли неподвижно, безмолвно, как грозная стена. Турки с каждым мгновением становились все ближе. Раздалась команда:

— Тревога! Каре… товсь!

Барабаны ухнули дробью. Тысячи турецких всадников облепили русские дивизии. Главная масса бросилась на левое каре. Русские встретили налетевший шквал дружным ружейным огнем. Столбы пыли, волны порохового дыма скрыли все.

— Резерв! Ударить сбоку! Закрыть туркам отход! — неслись приказы со всех сторон.

Я пробирался через правый фланг каре, чтобы поскорее вручить донесение.

Пушечные выстрелы раздавались уже сбоку: гренадеры и егеря стали поливать огнем столпившуюся в лощине турецкую кавалерию. Под копытами застонала, загудела земля: орды турок мчались сломя голову по лощине назад. На многих лошадях не было видно всадников, а еще больше лошадей осталось лежать в кровавом месиве.

— Отбили, слава те господи! — радостно закричали кругом.

Все хорошо знали, что турки вернутся. Это еще не конец. Спаги еще не раз попробуют напасть на каре. А солнце поднималось все выше. Пыль, поднятая тысячами конских копыт, клубы пушечного и ружейного дыма висели над полем битвы.

Нападение было столь неожиданным, что правый фланг, в минуту оказался прорванным. Астраханский полк не успел выстрелить. То, чего не удалось достичь коннице, удалось турецкой пехоте. Янычары с дикими, торжественными криками ворвались внутрь каре. В образовавшиеся ворота ринулись лавиной спаги.

За легкой кавалерией уже поспевали егеря Кутузова.

— Вперед, ура! — кричал я, скакавший впереди солдат.

— Громи турок, ребята! — кричал рядом Кутузов, вздыбливая коня.

Егеря не отставали от своего командира. В лагере поднялся переполох. Турецкая армия кинулась из лагеря, бросая пушки, палатки, обозы — все добро.

Победа была полная. Татарская конница не успела прийти на помощь туркам.

Так окончилась первая битва, в которой я присутствовал в качестве вестового.

Их, этих славных битв, будет потом еще много…

***

Сражение, состоявшееся в июне 1770 года в ходе русско-турецкой войны в районе кургана Рябая Могила, было вторым на моем счету, где я участвовал уже в качестве «начинки» Григория Довлатова. Русская армия численностью в тридцать восемь тысяч сабель и штыков под руководством Румянцева нанесла поражение турецким силам. Мне стало известно, что неприятель превосходил нас численностью почти вдвое. До этого, к маю 1770 года корпус генерала Репнина понес тяжелые потери от эпидемии чумы. Влившийся в корпус батальон егерей Кутузова с трудом оборонялся у Рябой Могилы. Крымская конница окружила нас со всех сторон.

— Готовься, братец мой, будем турок штыками отгонять, — шутя, подбадривал меня Михаил Илларионович. — Нам с тобой, Гриша, еще жениться надобно вскоре. Потому будем стараться остаться в живых.

Командующий Румянцев вовремя вступил на помощь Репнину, тем самым облегчив наше с Кутузовым положение. Согласно его плану, русские войска были разделены на несколько отдельных отрядов, атаковавших Каплан-Гирея одновременно с разных сторон. Наступление Румянцева поставило крымского хана под угрозу окружения, заставив его отступить к реке Ларга.

Несмотря на незначительность самого сражения, Румянцев впервые в истории применил дивизионное каре. Как я знал из своих современных источников, до этого русские полководцы использовали единое армейское каре. Для повышения мобильности Кутузов в свою очередь прекратил использование рогаток, заменив их ударами пушечной артиллерии. В итоге этих нововведений боевой порядок стал более маневренным. Наступления и атаки облегчились для солдат. Кутузов перехватывал тактику своего командующего, что называется, на лету.

Рассвет поднимался над тусклой полосой, окрашивая горизонт в свинцово-серый туман. Колючий ветер тянулся по равнине, цепляясь за полы шинелей. Лагерь жил тревожной, нервной тишиной перед бурей.

— Довлатов, ко мне, — раздался хрипловатый голос Кутузова, выискивавшего меня среди офицеров. Он стоял, закутавшись в плащ, у подножия холма, прозванного «Рябой Могилой» — по старой татарской насыпи, поросшей сорной травой.

— Французы спят, как младенцы, — усмехнулся Кутузов, глядя в подзорную трубу. — А вот янычары… те не дремлют.

Вдали, за завесой тумана, угадывались очертания турецких редутов. Пушки торчали, как зубы зверя, готового к укусу.

— Сегодня будет горячо, — тихо сказал Кутузов, опуская трубу. — Ты рядом пойдешь. Смотри, не подведи.

Он кивнул, а мое сердце предательски дернулось. Я знал из источников, что сегодня у Рябой Могилы погибнет более тысячи человек. Что штурм будет жестоким. И что моя собственная жизнь уже не моя.

Крики. Выстрелы. Свист ядер. Земля трясется под ногами. Я несусь вместе с пехотой, с саблей наголо, не думая, только действуя. Кутузов неподалеку в седле, спокоен, как будто не пули, а дождь барабанит по воздуху.

— Левее, черт вас возьми! — кричит он капитану.

Я не успевает понять, кто стреляет. Грохот, кровь, тела. Падаю на колени рядом с убитым барабанщиком. Поднимаю знамя. В этот миг все кажется правильным. Я здесь, я жив, я делаю то, что должен.

Поля усеяны телами. Турки отступили. Нам представились краткие минуты отдыха. В шатре Кутузов пьет крепкий настой, подмигивая мне лукаво:

— Для ординарца ты чересчур живуч, Гриша. Может, и не зря тебя ко мне судьба швырнула…

***

Через двадцать дней после битвы у Рябой могилы, Румянцев с войском в тридцать восемь тысяч человек при ста пятнадцати орудиях разбил вдвое превосходящие силы османцев.

— Бежит татарин! — кричали в восторге солдаты.

— Как наш Кутузов дал им под зад? А, Стёпка?

— Ты бы ружьишко почистил, завтра сызнова в бой.

Кутузов в час отдыха разрешил солдатам по чарке водки. Впереди была река Ларга. Каплан-гирей расположился на сильной позиции. Правый фланг был укреплен окопами.

— Общие силы турок доходят до восьмидесяти тыщ, ваше благородие, — докладывали разъезды секретов.

— Мда-а… — размышлял в палатке Кутузов накануне атаки. — А нас всего у Румянцева двадцать пять тысяч. Как думаешь, Гришка, дадим им жару?

— Непременно дадим, Михайло Ларионыч.

— Ты так полагаешь? Ну, тогда я спокоен, — взорвался он смехом. — Покличь-ка мне Ивана Ильича. Вместе обмозгуем на карте — куда, прежде всего, ударить.

Утром, после бессонной ночи, Кутузов и Иван Ильич построили свои батальоны. Несколько тысяч татарской конницы бросились на передовые отряды, но были отбиты. Махая саблей направо налево, я лично сам уложил трех всадников. Михаил Илларионович рубился на коне рядом со мной. Когда стало темнеть, мы едва донесли ноги до соломенных настилов в палатках — там и упали без сил. На следующий день татары атаковали более крупными силами. Отбили и этих.

— Поганцы, как прут, а? — крестились солдаты.

В ход шли копья, метательные трезубцы, сети под ноги коней, в которых они застревали. Я еще не решался предложить Кутузову какое-либо изобретение своего века. Не время пока, считал я. Мой второй «я» еще не слишком внедрился в тело Довлатова. Его организм мог отторгнуть чужой разум — так, во всяком случае, я полагал, когда рубился в теле ординарца. Адъютантом я стану позже, уже при полковнике — вот тогда и посмотрим. А пока, в ходе сражения, татарская конница, пытавшаяся прикрыть отступление, была опрокинута тяжелой кавалерией графа Салтыкова. Румянцев использовал новую тактику передвижения колоннами, которые в бою обращались в рассыпной строй. Пушки неприятеля в них не попадали. В конечном итоге битва при Ларге обернулась полной стратегической победой для России. Кутузов поручил мне составить опись захваченных трофеев.

— Докладываю, Михайло Лариныч, — зачитал я вечером по списку. — В нашем активе тридцать три турецких орудия и обширный лагерь пленных. Убитыми насчитали более шести тысяч.

— Хорошо, Гриша. Напишу доклад Румянцеву, с ним и пойду.

— А что дальше?

— Дальше, братец мой, у нас по плану Кагул.

***

Турки бежали к Дунаю. Вскоре наши передовые секреты обнаружили, что отступавшие разделились на две части: татары двинулись в сторону Измаила, где были оставлены их пожитки и семейства, а турки отступили вниз по левому берегу реки Кагул.

Как я понимал, поражение при Ларге сильно озаботило великого визиря, но не поколебало его уверенности в своих силах — напротив, оно вывело его из состояния бездействия. Кутузову доложили перебежчики: хан утверждал, что к текущему моменту сложилось наиболее подходящее время для атаки, и обещал совершить нападение на тыл русских войск, в то время как великий визирь атакует их с фронта. Показания пленных о сравнительной малочисленности армии Румянцева и недостатке продовольствия уверили турок в неизбежность поражения русских.

— Этим мы и воспользуемся, милый Иван Ильич, — потирал руки на военном совете мой хозяин. — Все ведет к тому, что неприятель слишком недооценивает наши силы.

Стратегия их заключалась в следующем…

Не имея подходящего моста у реки, великий визирь переправил свое войско через Дунай. Триста судов было в его распоряжении. По просьбе Кутузова я вел ежедневный обзор неприятельских войск. Переправившись на другой берег, Халил-паша взял на себя командование центром войска. Командующим правым флангом великий визирь подключил к каждому отряду по десять орудий большого калибра. В качестве поощрения великий визирь пожаловал командирам по шубе из соболя. Султанские воины и их командиры поклялись не отступать до тех пор, пока не разобьют русскую армию — это я занес в дневники.

— Румянцев находится в ожидании прибытия провианта, — делился со мной Михаил Илларионович, — и тем самым дает возможность войску Халил-паши соединиться с отрядом, стоящим на Кагуле. Этого мы, Григорий, допустить не можем. Скачи к Ивану Ильичу. Передай, чтобы готовил маневр. С Румянцевым я сам согласую.

Пришпорив коня, я помчался в штаб командующего. Тот одобрил план Кутузова. Теперь выходило, что в распоряжении османских стратегов находились значительные массы легкой конницы. При столкновении с русской армией эти татарские всадники предпочитали рассеиваться, заманивая в «мешок». Кутузов раскусил их хитрый маневр.

В это время Румянцев отправил резервы из атакованных колонн для создания угрозы турецким путям отступления. Те, боясь потерять последние силы, бросились из лощины к ретраншементу под картечным огнем нашей артиллерии.

БА-АММ! БА-ААММ! — молотили ядрами шуваловские гаубицы.

— Получай, басурманин! — ликовали солдаты.

При этом остальная турецкая конница, атакующая каре на правом и левом флангах, также поспешно отступила. Я видел с пригорка, как в ярких шароварах бегут лысые татары, теряя все на ходу. Поражение сопутствовало туркам и на левом их фланге, где Кутузов не только отбил атаку, но и перешел в наступление. Под огнем мы успешно штурмовали батарею из двадцати пяти пушек, а затем захватили ретраншемент, овладев почти сотней орудий.

— Поздравляю вас, господа! — в штабе вечером признался офицерам Румянцев. — Я уж боялся, не осилим мы турок. Спасибо нашим бравым командирам. Всем солдатам по чарке водки. Кому надо — медали. Кутузов, братец мой, тебе особая благодарность! — поманил он пальцем моего хозяина. Я скромно стоял в числе ординарцев, держа в руке бокал вина.

— Тебе и твоим егерям, — пожал руку Румянцев. Михаил Илларионович склонился в почтении.

После завершения битвы войско крымского хана отступило к Измаилу. В соответствии с обстановкой Румянцев принял решение начать преследование. Для этой цели был послан отряд Ивана Ильича. Кутузов просил командующего присоединиться к нему, но Петр Александрович отказал. Похлопал по плечу:

— Ты мне нужен здесь, Михаил Илларионович. К Измаилу выступит корпус Репнина, усиленный подразделениями под командованием Потёмкина, а мы будем бить турок здесь, на Дунае.

В тот день я записал у себя в дневнике:

«Русские трофеи состоят из ста сорока пушек со всеми принадлежностями, всего турецкого багажа, обозов и лагеря».

Даже денежная казна визиря была оставлена в ходе битвы, но наши солдаты успели разграбить ее до того, как об этом узнало начальство. Румянцев велел отыскать захвативших казну, но безуспешно. Потери турок были велики: только на поле перед ретраншементом и в лагере было собрано три тысячи убитых. На пути отступления в семь верст лежали груды тел. В общей сложности, по моим подсчетам, турки потеряли убитыми около двадцати тысяч человек. В донесении о победе, отправленном с бригадиром Озеровым, гренадерский полк которого решил победу, Румянцев писал императрице:

«Да позволено мне будет, всемилостивейшая государыня, настоящее дело уподобить делам древних Римлян, коим ваше величество мне велели подражать: не так ли армия вашего императорского величества теперь поступает, когда не спрашивает, как велик неприятель, а ищет только, где он».

Позднее, как я узнал, Екатерина в своем рескрипте отметила:

«Одно ваше слово „стой!“ проложило путь новой славе, ибо по сие время едва ли слыхано было, чтоб в каком-либо народе, теми же людьми и на том же месте вновь формировался разорванный однажды каре, в виду неприятеля, и чтоб ещё в тот же час, идучи вперед, имел он участие в победе».

Не менее лестно было и письмо короля Фридриха Великого к Румянцеву с поздравлением.

***

После победы наступили будни краткого отдыха. Григорий Довлатов, в которого я попал, в звании значится корнетом. Постепенно сжился с прежним телом и образом бывшего хозяина, если учесть, что совершенно не знал о его существовании. Теперь ежедневно тренирую себя вступать в разговоры с другими сослуживцами, узнавая у них, каким был этот самый Григорий? Узнал, как он выиграл пари, нырнув с головой в студеный поток, а потом его едва откачали. Вестовые, ординарцы, денщики и состав офицеров окружают меня по службе. Оказалось, Довлатов был во всех случаях полезным помощником для молодого Кутузова. Приятный молодой человек. Немного картежник, немного увеселитель для женского пола. Отважный и храбрый товарищ. Родом из Смоленска. Семьей пока не обзавелся по возрасту. В имении остались родители. Примкнул к командиру, когда тот еще был в звании капитана. Стараюсь следовать установленному мнению. Пока рано что-то менять. С моими знаниями грядущих веков я мог бы уже многое здесь изменить. Но рано еще. Пока только свыкаюсь с новым телом. Присматриваюсь, исполняю обязанности. Кутузов в походах ночует в горнице, я в коридоре или сенях.

— Гриша, — зовет он меня ласково, — чайку бы попить. Ноги устали за день.

Часто собираются командиры других частей. Слежу, замечаю, откладываю в памяти. Сопоставляю со своими знаниями истории, которые черпал из современных источников. И где они теперь, эти источники? Если посудить, я один как перст, среди чужого для меня измерения. Процесс внедрения в тело прошел незаметно, и хоть это радовало. Незаметным оказалось и привыкание к повадкам, характеру сущности Григория Довлатова. Интересно, а где сейчас сама эта сущность? Где витает в пространстве душа, которую я заменил? Хорошо, что сослуживцы и сам Кутузов не заметили никаких перемен в Григории (а теперь и меня). Сознание само выдавало, как себя вести, как поступать. Я был, казалось, простым механизмом. Прежнее тело Довлатова продолжало жить своей жизнью. Повадки, характер, отношения и служба не изменились. Заменился только разум внутри. Я так же по-прежнему вставал рано утром, как и Григорий. Исполнял обязанности при Кутузове. Перемен никто не заметил.

Михаил Илларионович вместе с кавалерией, преследовавшей бежавших турок, вернулся после полудня. Полки стояли вперемешку. Кутузов заботливо разместил в лощине среди кустиков своих егерей, едва таскающих ноги. Наказал мне проследить за отпуском пищи. Гречневая каша с салом щекотала ноздри своим благоухающим запахом. Михаил Илларионович сильно проголодался. Было жарко, спина под мундиром вся промокла, на зубах хрустел песок. Пробираясь сквозь полковые палатки, среди фур и повозок обоза, зарядных ящиков и прочей армейской толчеи, я поднес ему миску. Пахло дымком бивачных костров, а кое-где и жареной бараниной. Внимание Михаила Илларионовича привлекла группа пехотинцев. У костра, над которым висел артельный котел, сидели солдаты. Смеялись, шумели, курили трубки.

— Какой полк, ребята? — спросил Кутузов.

— Измайловский, ваше благородие.

— Чем угощаетесь?

— Пробуем басурманское мясо.

— А где палатки штаба?

— Вона, за бугорком. Давеча их денщик прибегал к нам за кашей.

Послышался смех. Простившись с солдатами, кивнул головой в сторону лагеря:

— Ну-ка, Гриша, поезжай вперед. Узнай, на месте Румянцев?

После военного совета ко мне подошел ординарец Ивана Ильича.

— На совете главнокомандующий прогневался на твоего командира, — поделился со мной доверительно. — Поговаривают, что Кутузов осуждал действия Румянцева. Говорил, что Румянцев храбр умом, а не сердцем!..

— Так это же не он сказал, а царица! — возмутился я. — Все знают! И что в этом поносного?

— Знают, а ему-то пересказывать зачем? Природа не зря дала человеку два уха и только один рот. Приучайся, Григорий, больше слушать, а меньше говорить. Понял? Хорошо бы и начальству нашему знать об этом.

— И что же, Петр Александрович разгневался? — спросил я немного погодя.

— Разгневался. Знаешь, ведь он сам осторожен в словах. Сказал: отправить немедля этого новоиспеченного стратега в Крымскую армию.

— А что ответил Кутузов?

— Ну, в Крым так в Крым.

— И все?

— Все. Потом вышел.

— Да. Я его встретил у палатки штаба. Был удрученным.

Этот факт на совете я узнал позднее. А в тот день Михаил Илларионович был невесел. Ему присвоили новое звание, но радости не прибавилось. Пока я предавался по вечерам своим размышлениям, двадцативосьмилетний подполковник Михаил Илларионович Кутузов, старался обучить своих солдат:

— Заряжать умеете, так думаете, остается только палить? Нет, надо раньше научиться стрелять! — подчеркивал он. Строго предупреждал капралов учить солдат терпеливо, не давать воли ни языку, ни рукам.

— Руганью да кулаком учит только лентяй! — говорил подполковник.

Он приказывал солдатам беречь боевые запасы.

— Патроны сами не растут. Их надо беречь! В разгар боя патронов никто не даст!

Пошел первый солдат. Следом второй. За ним третий, пятый, восьмой.

Подскакал на коне вестовой. Протянул свиток с печатью. Кутузов прочел. Отпустил солдат.

— Собирайся в дорогу, Гриша. Вещички сложи. Нас посылают в Крым.

Глава 3

Стреляли поодиночке и двумя-тремя шеренгами. Офицеры ходили по частям, показывая, как надо прикладываться, как правильно целиться: не дрожать рукой, не шевелить ни головой, ни ружьем. За всем неотступно следил сам командир Михаил Илларионович. Гренадеры Ивана Ильича тоже день ото дня стреляли все лучше.

Кутузов оглянулся на белеющие в степи палатки лагеря. По пыльной дороге тащилась одна длинная татарская мажара, запряженная буйволами. Ее громадные, неуклюжие колеса неимоверно скрипели. Татары не мазали своих телег, говоря, что только плохой человек въезжает в деревню тайком…

И вдруг, перебивая отвратительный визг мажары, из лагеря донесся призывный звук генерала:

— Тревога, поход!

Кутузов оживился.

Генерал-аншеф Василий Михайлович Долгоруков был хлебосольный барин и меньше всего полководец. Это не Румянцев и не Суворов. От тех можно всего ждать: поднимут среди ночи только затем, чтобы приучить войска к ночным походам. А Долгоруков воюет по старинке. Значит, тревога не для пробы, а на самом деле.

— Становись! — крикнул Кутузов. Махнул мне рукой. — Гриша, запрягай коней!

Рота мигом построилась.

— Бегом! — скомандовал подполковник и первым легко побежал к лагерю, который уже весь пришел в движение.

Тревога была основательной. Генерал-аншеф Долгоруков получил неприятные новости: турецкий сераскир-паша высадил у Алушты большой десант в пятьдесят тысяч сабель. Турки подняли восстание татар. Надо было поскорее уничтожить десант, чтобы восстание не распространялось по всему Крыму.

— Сказывают, турки уже высаживались в течение целой недели, — слышались разговоры солдат.

— Я-то смотрю, и чего это татары разносились? Бывало, тащатся на осликах, а теперь все сигают верхами.

К полудню от лагеря остались только следы, где стояли палатки. Долгоруков со всеми своими силами — девятью батальонами пехоты и двумя конными полками — скорым маршем двинулся к Алуште, где, по слухам, сильно укрепился неприятель.

Дорога не представляла трудностей: шли походным шагом — полк за полком, часть за частью. Знамена в походном марше свернули. Позади осталась скудная, каменистая степь, а здесь зеленели деревья, кусты орешника, кизила, жасмина. Иногда через балку протекал небольшой ручеек, исчезая в кустах. Гор еще не было. Далеко на горизонте виднелся Чатырдаг, похожий на конское седло. С боков долину сжимали степные обрывы, кое-где отвесные скалы.

Так прошли двадцать верст. День клонился к вечеру. Шедшие в авангарде московские гренадеры увидали, что степная балка кончается, дорогу сжимают скалы.

— И кто понастроил этакие горы? — задирая вверх головы, роптали солдаты.

— Без них шли бы свободнее!

— Кабы туда бы забраться…

— А ты попробуй, тогда и говори!

Двигаться ночью по горам было во всех отношениях трудно.

— Стой! — скомандовал Кутузов.

От одного конца походной колонны до другого, пронеслось: «Стой!»

Люди и лошади, уставшие за день, остановились. Подполковник Кутузов поехал к генерал-аншефу Долгорукову, который следовал в середине колонны. Я следовал сзади. Командующий армией согласился с мнением младшего по званию, приказав становиться на ночлег. В свежем горном воздухе четко разносились людские голоса, ржание коней. Уже трещали под топорами кусты, которые рубили для костров. Звенели ведрами к ручьям артельные старосты, готовясь варить кашу. Некоторые солдаты, измученные походом, не дожидаясь ужина, укладывались спать у лафета пушки под густым южным небом. Темнота все сгущалась, плотнее накрывая балку, смешивая гренадер, карабинеров, гусар. И в этой темноте еще ярче становились огни весело горевших костров.

Генерал-аншеф собрал у себя в палатке командиров. Он не хотел рисковать — двигаться всей армией в горы. Чтобы не оказаться зажатыми среди ущелий, Долгоруков решил оставить на месте два батальона пехоты, а двумя полками кавалерии прикрывать тыл. Остальным семи пехотным батальонам произвести рейд на Алушту.

Михаил Илларионович рассказал мне о плане совещания.

— Лазутчики говорят, что визирь устроил где-то в горах, передовое укрепление. Долгоруков распорядился занять его, но дальше пока ничего не предпринимать: главный лагерь у Алушты защищают семь батарей. Всю конницу он оставит при себе: с ней в горах все равно делать нечего. Наши кони не татарские, которые скачут по горам, как козы. Жаль, что не у всех командиров местные кони! Румянцев тут же, у походного костра, собственноручно написал бы приказ, а Долгоруков, этот хлебосольный московский барин, а не полководец, никакого письменного приказа генералу Мусину-Пушкину не дал. Он писать не любит, часто приговаривая: «Я человек военный и в чернилах не понимаю!» — усмехнулся мой хозяин.

— Вы бы поменьше волю языку давали, Михайло Ларионыч, — так я его называл, когда рядом никого не находилось. — А то ординарец вашего друга Ивана Ильича говорил мне, что на вас кто-то доносит тайком.

— И что?

— Потому и оказались мы здесь, в Крыму, в армии Долгорукова. А были бы сейчас с Румянцевым.

— Так Петр Александрович из обиды меня отправил сюда?

— Выходит, что так. Вы какими-то словами обидели их высокопревосходительство. Сейчас можете обидеть и Долгорукова.

— Но кроме нас с тобой, здесь никого нет, — обвел он взглядом палатку.

— Это внутри. А снаружи? Сей момент, — я метнулся к пологу. Откинул. Успел заметить скользнувшую в сумраке тень. Отблеск костров не позволил узнать силуэт. Сомнений быть не могло — нас кто-то подслушивал. Кто-то из тех, кто недолюбливал моего командира. Кто завидовал его стремительному взлету: двадцать восемь лет — и уже подполковник! Впору было завестись мнимым доброжелателям. Об этом и сказал хозяину:

— Поменьше, Михайло Ларионыч, языком на виду офицеров. Попомните мои слова — ваша независимость еще вам откликнется в будущем.

— Типун тебе на язык, Гришка. Пророк, что ли? Откуда такие мысли?

Пришлось промолчать. Не мог же я ему сказать, что перед ним ординарец, все тот же прежний Григорий Довлатов, с той лишь разницей, что вместо разума первого, сейчас присутствует разум второго: попаданца из будущего. Сейчас пришлось прикусить язык. Ну, черт, не мог я ему рассказать весь ход эволюции. Не мог! Тогда поломался бы скачок времени. Виток за витком, время пошло бы совершенно другим направлением.

А может, скажи я ему, что я человек из будущего, посчитал бы меня психом. Полоумным. А то и шизофреником. Пришлось промолчать. Но было видно, что собеседник принял к сведению нашу осторожность. Он тоже успел заметить ускользнувшую в сумраке тень.

— Терпеть не могу доносчиков.

— То ли еще будет… — вздохнул я, но тут же осекся. — Вам бы поспать, Михайло Ларионыч. Скоро на вылазку.

***

Генерал-поручик Мусин-Пушкин выступил в поход еще до зари: предстояла самая трудная часть пути. Московский гренадерский полк шел в авангарде. Подполковник Кутузов ехал впереди, я за ним. Проводник Амар показывал путь. Войска вступили в ущелье. Пехоте пришлось перестроиться: гренадеры едва проходили по четыре в ряд. Козью тропу с обеих сторон крепко сжимали горы. Лесистые склоны обрывались отвесными скалами. Тропа шла то вверх, то вниз, извиваясь вокруг горы. Кружила, петляла. Под ногами хрустел мелкий щебень. Солнце еще не взошло, не было жарко, а с солдат уже катил пот. Пехота шла напряженно, то и дело скользя. Кони ступали по камню, прижав уши. Артиллерия двигалась медленнее: ездовые боялись засесть в какой-либо расщелине или свалиться с гаубицей в ущелье. В одном месте, у поворота, проводник Амар вдруг осадил коня.

— Что такое? — оглянулся быстрым, зорким взором Кутузов. Он все время ехал, настороженно глядя вперед, нет ли засады? Доверься проводнику-татарину — и можешь потерять батальон.

— За поворот начнется такой дорога! — махнул рукой Амар, слезая с коня. — Надо подпруга подтянуть!

Кутузов дал знак. Гренадеры остановились. Приказ облетел с быстротой молнии всю колонну русских войск. Две тысячи восемьсот пятьдесят человек пехоты остановились, снимая гренадерки, вытирая потные лица. Артиллеристы подкладывали под колеса единорогов камни, чтобы гаубицы не катились назад.

— Родная моя! — говорил канонир, поглаживая гаубицу. — Вместе со мной при Румянцеве была. Теперь вот при Михайле Кутузове.

— Не сдвинется, дяденька? А то сорвется, беда! — глянул вниз солдат.

— Зачем привал? Турки впереди? — спрашивали сзади.

Как бы в ответ им из авангарда шло по цепи:

— Артиллерии и верховым подтянуть подпруги!

Михаил Илларионович слез, внимательно осматривая седло. Я тут же соскочил со своей лошади. Помог. Подтянул. Где надо — ослабил. Дал животным овса. Кутузов поспешил к офицерам. А гренадеры, отдыхая, переговаривались:

— До чего ноги натерли — идти нельзя!

— Тебя бы, Семен, подковать, как ту клячу, ты бы легше пошел?

— А что, думаешь, худо бы было?

Я про себя усмехнулся. Солдаты трехвековой давности, а заботы все те же…

Колонна тронулась дальше.

***

Чатырдаг впереди. Верстах в полутора раскинулось передовое турецкое укрепление. Турки насыпали вал, укрепив подходы камнями. Ждали русских. Место обороны выбрали удачное: с двух сторон шли крутые каменные стремнины. Обойти врага не представлялось возможности. Сзади за укреплением виднелись плоские крыши татарского селения.

— Что за деревня? — спросил Амара Кутузов.

— Шуялы.

— Моря далече?

— Сразу за перевал. Хотеть — покажу?

— Веди на тропу. Оттуда гляну обзор.

Слез с коня. Ноги от напряжения дрожали. Взял подзорную трубу. Поднялся на гребень скалы. Гренадеры становились в каре. Примкнули штыки. Русская пехота с пушками выходила на дорогу. Над Чатырдагом, высоко в небе, парили орлы: их потревожили выстрелы. Уже два часа в горах, не умолкая, гремели громы. Русские гаубицы били по турецким укреплениям у деревни. Турки отвечали. Их батареи, казалось, грохотали мощной грозой. К грохоту присоединялась частая ружейная пальба. Обойти турок было нельзя. Приходилось атаковать врага в лоб.

— Айда, ребята! — кричали солдаты. — Покажем басурману русскую удаль!

— С нами Кутузов!

— Ур-ра, братцы!

— За матушку-государыню!

— За Россию!

Сидя за надежным каменным укреплением, турки яростно защищались. Русская пехота медленно продвигалась вперед. Убитые и раненые скатывались с обрывов. Ржали кони. В небе разгоралась заря. Дым стлался повсюду. Кутузов поспешил к генерал-поручику Мусину-Пушкину, стоявшему со своим адъютантом за грудой камней:

— Ваше превосходительство, надо ударить в штыки. Время идет, а толку мало. Наши ядра мало вредят их позициям. В этой перестрелке мы потеряем больше, чем в штыковой атаке!

— Вы правы, — согласился Мусин-Пушкин. — Но их втрое больше, чем нас!

— Ничего. Позвольте лишь начать. Наши гренадеры ближе всех к туркам. Я ударю первый, а вы поддержите!

— Что ж, давайте. С богом! — согласился Мусин-Пушкин.

Я был рядом. Кутузов спокойно вернулся под свинцовым дождем турецких пуль к своему батальону. С распущенным знаменем и барабанным боем гренадеры кинулись на турецкий вал. В первый момент те опешили. Но тут же опомнились и засыпали пулями.

— За мной, ребята! — бросился командир к турецкому редуту.

Гренадеры подхватили «ура»! и в один миг достигли турецкого вала.

Вслед за ними ударил в штыки правый корпус. На валу в числе первых оказался и я. Рубил саблей визжащих врагов. Накатывала новая волна — рубил и ее. Все смешалось: залпы, стоны, призывы раненых, грохоты взрывов. С утеса на голову едва не скатилась мертвая лошадь. В двух местах у меня был прострелен мундир. Сабля, казалось, проржавела от крови. А турки все перли и перли. Откуда такая лавина? Визжа, улюлюкая, срываясь на скалах, волна за волной они всей массой накатывали на наши позиции. Где наши, где турки, в дыму можно было различить лишь по визгу и крикам «Ура!». Над ухом просвистело ядро. Кусок скалы разлетелся вдребезги. С открытым ртом с кривыми зубами ко мне летел одичавший солдат. Взмах кривой саблей — я успел увернуться. Рядом рубили с плеча сослуживцы. В пылу боя я не успел заметить, как Кутузов упал. Турецкая пуля сразила командира московцев. Но дело уже было сделано: янычары дрогнули. Побежали к Алуште, где белели паруса их фрегатов. Битва стихла. Мы одержали победу.

Я бросился к Ивану Ильичу. Тот склонился над другом. Кутузов лежал в тени у фонтана, куда его снесли после боя. Голова забинтована. Генерал-поручик Мусин-Пушкин со старшими офицерами, тихо переговариваясь, стояли поодаль у кипариса. Генерал расспрашивал лекаря, который все время находился при раненом, а теперь пришел доложить генералу о состоянии подполковника. Я был рядом, все слышал.

— Ну как? — спросил генерал лекаря.

— Пуля угодила между глазом и виском. Прошла через всю голову…

— Жив останется? Мне без него никуда.

— Не могу знать, ваше превосходительство. На все воля божья.

— Глаза целы?

— Левый смотрит как надо быть, а правый запух.

— Жалко, если повредится. Глаза у Михаила Илларионовича такие зоркие, — пожалел Иван Ильич, — давеча орла увидал раньше всех. Никто не мог приметить, а он показывает: вон — орел над горами!

Мусин-Пушкин огорченно кивнул. Иван Ильич отвернулся, смахнув слезу. Ко мне протиснулся его денщик. Пожал руку со скорбью.

— А теперь что: спит? — спросил генерал.

— Находится в забытьи, ваше превосходительство.

— Хорошо, что турецкая пуля, а не татарская сабля, — сказал секунд-майор Говорухин.

Я обжег его испепеляющим взглядом. Какая разница — сабля, пуля? Уж не этот ли Говорухин подслушивал нас у палатки? Вроде бы офицер высокого ранга, но кто его знает, что придет в ум ревнивцам по службе. Возраст один, а он все в майорах ходит. И Кутузову и ему по двадцать восемь, но мой командир уже подполковник.

— Как чуть начнет солнышко спускаться, отправить Кутузова в лагерь к командующему! — приказал лекарю генерал-поручик Мусин-Пушкин.

Через несколько часов четверо гренадер бережно несли на носилках своего тяжело раненного командира. Сзади шел я, потрясенный случившимся. Проводник Амар вел под уздцы лошадей. За нами следовало целое капральство московцев. Слышались вздохи горечи:

— Кабы на сутки раньше пришел естафет, никакого боя бы не было!

— И наш Михайло Ларивоныч был бы здоровый! А теперь кто знает, что будет?.. — сокрушались гренадеры.

Я шел рядом, держась рукой за носилки. Конечно, мне было известно из истории о первом ранении своего хозяина. Разумеется, я готовился заранее, что окажусь рядом. Но мне в голову не пришло, знать историю — это одно, а побывать наяву в разгар битвы — это другое.

***

…Прошло время. Кутузов выздоравливал. Я продолжать жить в качестве его ординарца. После ранения штат обслуги пополнился. Кроме денщика и меня появился писарь, а позднее и первый адъютант, Фёдор Васильевич Ростопчин. Но пробыл он в этой должности недолго, продолжая подниматься по иерархической лестнице. Вскоре я займу его место. С каждым повышением по службе у Кутузова будут появляться и другие помощники.

Михаил Илларионович, не зажигая огня, в раздумье ходил по комнате. Читать не хотелось — боялся ослепнуть зрячим глазом. Я находился в прихожей. Денщик чистил сапоги. Писарь раскладывал на столе документы. После боя с ранением в Крыму прошло три года. Подполковник Кутузов чудом остался жив. Не только вся русская армия, а вся Европа была в восторге от его выздоровления. Когда мы с Кутузовым, немного оправившись от раны, приехали в Петербург, императрица приняла его, наградила орденом Георгия 4-й степени и в январе 1776 года отправила лечиться за границу «на теплые воды». Лечился он в Лейдене, где был знаменитый медицинский факультет. Целый год мы прожили в Европе, путешествуя по Германии, Англии, Голландии и Италии. Год в моем понятии пронесся так же незаметно, как если бы я наяву перелистывал книгу. Сколько прошло времени в настоящем моем реальном мире, я мог только догадываться. День? Два? Здесь время событий могло растянуться на годы и годы, а в реальном мире данный отрезок исчислялся часами, а то и минутами. Я был просто «начинкой» в теле корнета. В конечном итоге, на ход истории это никак не влияло.

Точнее, пока не влияло…

Живя за границей, Михаил Илларионович имел возможность встречаться со многими видными людьми. В Берлине его принял прусский король Фридрих Второй, в Вене — знаменитый генерал Лаудон. Светила наук и врачи приказали беречь глаза, не утомлять их. После ранения правый глаз стал видеть плохо — как сквозь пелену. Поэтому Михаил Илларионович, любивший книги, вынужден был читать меньше, стараясь заняться чем-либо иным. В качестве чтеца теперь у него был я. По вечерам он опускал ноги в таз с горячей водой. Я присаживался рядом, читая вслух европейских авторов. Иные мне были знакомы по моей прежней жизни, других видел впервые. Обложки старинных переплетов приятно шершавили руки. Увлеченный чтением, я не всегда помнил, что нужно сохранять осторожность, чтобы не показать свои знания истории с высоты моих прожитых лет. Вот было бы здорово, если бы во время чтения я вдруг растворился прямо на глазах денщика, писаря и самого Кутузова. Не знаю, как бы это выглядело со стороны, но предполагаю, что так: сидел себе парень, читал, перелистывал страницы. Затем — БАЦ! — щелчок, вспышка! — РАЗ! — и пустота.

Нет Григория Довлатова. Где? Куда испарился?

Глава 4

Сегодня утром мы ездили с Кутузовым на набережную. До этого, чтобы предупредить разливы Невы, прежняя императрица Елизавета приказала устроить на месте Глухого протока канал. Проект канала она поручила сделать известному инженер-полковнику Иллариону Матвеевичу, отцу Кутузова, которого за ум все звали «разумной книгой» и который построил Кронштадтский канал Петра Первого. Из источников своего реального времени я помнил, что старший Кутузов сделал проект, но строить канал пришлось уже при Екатерине Второй. Новый канал назвали в честь императрицы Екатерининским. Потом на набережной Невы и Фонтанки, приступили к его облицовке. Там я впервые увидел инженер-генерала Илью Александровича Бибикова, сослуживца и приятеля отца Кутузова. Он считался лучшим военным инженером и одним из самых образованных генералов русской армии, служил начальником Тульского оружейного завода. Бибиков уже десять лет жил в отставке, но в свои восемьдесят сохранил ясность ума, будучи интересным собеседником. У старика инженера можно было многому поучиться. Однако не это тянуло к нему моего хозяина: у Ильи Александровича была дочь от второго брака — Катя.

Как я успел узнать, Михаил Илларионович знал Катю с детства. Он был на девять лет старше и потому привык считать Катю девочкой, которая всегда была худенькой, маленькой, но живой.

В годы ученья в Инженерном корпусе, когда Мише было пятнадцать лет, а Кате шесть, Миша держался с Катей снисходительно и дразнил ее «мышкой», а она не оставалась в долгу и звала его, конечно же, «Мишка-медведь». По словам хозяина, когда он делился со мной по вечерам своими воспоминаниями, потом он уехал в армию и несколько лет не был в Петербурге. Приехав как-то в отпуск домой, он с удивлением обнаружил в «мышке» большую перемену. Катя превратилась из невзрачной девочки в миловидную барышню. И вот сейчас, вернувшись из-за границы, он два месяца прожил в Петербурге, виделся с Катей, узнал ее ближе, поняв, что влюблен в нее по-настоящему.

— Пойдем завтра к Бибиковым? — спросил он после того, как я отложил читавшую ему вслух книгу. — Ивана Ильича возьмем с собой.

— Как угодно, — скрыл я улыбку.

Императрица Екатерина любила театр, покровительствовала ему. «Народ, который поет и пляшет, зла не думает!» — говорила она. Еще у нее было свое, самое любимое выражение, которое она повторяла на совещаниях: «Эх! Дадим звону Европе!». Петр слал в Европу артиллеристов и корабельщиков, Екатерина — танцоров и актеров. Императрица сама писала пьесы.

На одну из таких пьес мой хозяин и пригласил Екатерину Бибикову. Я сидел в ложе позади них. Иван Ильич усмехался в усы, следя не столько за сценой, сколько за неуклюжими ухаживаниями своего друга.

В эти дни, насколько я понял позднее, молодой Михаил Илларионович был особенно счастлив.

***

Потом был разлив Невы и наводнение. Стихия коснулась дома Бибиковых. Улицы и переулки, скверы и парки затопило водой. Река вышла из каменных ограждений, поднимаясь местами до вторых этажей.

— Ребята, навались! — кричали матросы.

Повсюду плавал утопленный скарб.

— Гриша! Быстро на ту сторону! Найди лодку! — послал меня Кутузов, озабоченный, как бы что не случилось с Катей.

Пока он лихорадочно собирался, оттолкнув денщика с начищенными сапогами, я подогнал лодку. Иван Ильич со своим ординарцем спустился по воде следом за нами. Их лодка была шире нашей. На веслах подплыли к домам. Кругом разруха. Наводнение захлестнуло половину Петербурга. Вокруг плавали вздутые тушки крыс, кошек, комнатных собачек. Трагедия коснулась и жителей. Несколько нищих захлебнулись в потоках. Вода хлестала из всех переулков. Причалив к крыльцу, Кутузов позвал:

— Катенька!

Я бросился по ступеням, помогая загрузить в задние лодки домашний скарб. Девушке пришлось прыгать в лодку Кутузова с большой высоты. Она даже на секунду замешкалась, стоя на подоконнике и в нерешительности глядя вниз, но Михаил Илларионович протянул к ней руки, и Катя с его помощью легко очутилась внизу. Назад плыть было тяжелее. Чтобы не засесть где-либо на мели, Кутузов сразу же постарался вывести лодку на Фонтанку. Когда подплыли к своей пристани, столбы уже возвышались над водой. Ступеньки спуска были мокры и скользки. Михаил Илларионович предложил Кате снести ее на берег. Она согласилась.

Я бережно взял на руки маленькую, легкую Катю, вынес наверх.

Он с удовольствием понес бы ее до самого дома, но Катя воспротивилась:

— Уже светло. Что подумают люди?

И быстро, не оглядываясь, побежала к Артиллерийским улицам.

— Катенька, нам надо поговорить… — крикнул он вслед.

— Только не сейчас. Я ничего не слышу. Мне страшно. Одежда промокла. Мы не спали всю ночь. Я так хочу спать, — капризным тоном сказала девушка, пряча зевоту.

Михаил Илларионович умел владеть своим лицом, как я заметил. Он не показал виду, что слова Кати ему неприятны.

— Но ведь я сегодня вечером уезжаю…

Катя почувствовала огорчение в его голосе. Переменила тон:

— Вы же скоро приедете. Правда? Тогда и поговорим обо всем. Ведь к рождеству приедете, Мишенька, да? Приедете? — спрашивала она, ласково заглядывая ему в глаза.

— Постараюсь приехать! — ответил Михаил Илларионович, смягчаясь.

***

Как ни старался Кутузов исполнить обещание, данное Кате — приехать к рождеству не удалось. Смог вырваться домой лишь к февралю 1776 года. Все это время я находился подле него. Командующий легкой кавалерией Григорий Александрович Потемкин дал отпуск «для исправления домашних дел». Пока мы тащились на перекладных, уже пришла Масленица.

Сначала Михаил Илларионович думал поспеть домой к началу гуляний, чтобы это была встреча вдвойне, но за метелями и вьюгами только в среду нам удалось попасть в Тверь. И только поздно вечером в субботу мы приехал в Петербург.

— Сегодня я приглашен на блины. Поедем вместе, — сказал он мне в воскресенье.

У Бибикова собрался тесный круг его ближайших друзей.

Катя встретила Мишу очень тепло, искренне обрадовалась его приезду. Я заметил, что Катя, увидев его, покраснела, — стало быть, он был ей не безразличен. Молодая хозяйка повела гостя в залу, усадила на диван и сама села рядом. Тотчас же из соседней комнаты выплыла с вязаньем в руках старая тетушка. Считалось неприличным оставаться одной девушке с молодым человеком наедине. Тетушка поздоровалась со мной и продолжала вязать, не вмешиваясь в оживленную беседу.

— Почему не приехали к рождеству? — спросила Катя.

Я отошел к прислуге, наливая себе в бокал вино, но разговор их был мне слышен.

— И рад бы, да служба не пускает, — сокрушенно ответил Кутузов.

— Тогда расскажите, что у вас нового?

— А какие новости у солдата? У вас новостей больше!

— У нас, правда, новостей хватает. Об одной вы уже, я надеюсь, слыхали: императрица открыла оперный сезон. Некоторые из наших фельдмаршалов совсем неплохо поют, например, Румянцев, Потемкин. Да и у Разумовского голос хорош. Только у Александра Михайловича Голицына ни слуха, ни голоса.

Оба рассмеялись тем чистым доверительным смехом, какой бывает только у двух влюбленных сердец. Перешептываясь, решили покинуть гостей. За столом сидели сплошь полковники и генералы — Кате было скучно в такой компании. С позволения родителей стали собираться в город. Михаил Илларионович оделся. Я велел кучеру подать сани к крыльцу и ждать Катю в вестибюле. Она выбежала в собольей шубке. Маленькая, верткая, черноглазая. Кутузов залюбовался ею. Сзади медленно плыла в лисьей шубе, точно попадья, тетушка. Спицы с клубком пряжи торчали из муфты.

Сели в сани. Поехали к Адмиралтейскому лугу, на котором устраивались народные развлечения. Погода благоприятствовала проводам масленицы: было безветренно и чуть морозило. После наводнения городские службы заново отстраивали жилые кварталы. Утонувших было немного для такого масштабного бедствия, поэтому Петербург вскоре снова зажил своей будничной жизнью. На улицах встречалось больше народа, чем обычно. Величественно проплывали роскошные придворные кареты, запряженные цугом, с нарядными гайдуками на запятках. Мелкой рысцой трусили лошаденки, украшенные бумажными цветами. В их тесных санках едва умещались чиновники с барышнями. Мчались тройки. В розвальнях стояли, сидели и лежали подгулявшие бородатые купцы с приятелями, женами, детьми. Масленичное катание было в полном разгаре. Народ лез на столбы, обмазанные жиром. Кому-то удавалось снять верхний приз — пару сапог, самовар, а то и живого петуха. Повсюду на противнях жарились блины.

— А кому медовухи? — зазывали артельщики.

— А кому рыбки свежей? Икорки?

— Пирожки с требухой! Налетай, разбирай!

Смех, гиканье, прибаутки, песни. Праздничное настроение. Кареты на полозьях сверкали роскошью. Я невольно засмотрелся на румяную девушку, танцевавшую в полушубке под звуки гармони. Разноцветные юбки так и взлетали в вихре танца. Кутузов толкнул шутливо в бок Катю:

— Эка, мой Гришка засмотрелся на девицу, а?

Перехватив их смех, я смутился. Девица, конечно, была загляденьем. Михаил Илларионович уже не раз намекал мне на прелестный пол. Дескать, почему ты, Григорий, до сих пор не обручен? Нет никого на примете? А что мне ему отвечать? Что в моем времени, в моем реальном мире, во время того, как меня поглотила волна, в санатории остались дочка с милой супругой? Так и заминал разговор, переводя на другие темы. Из деликатности Кутузов не позволял себе вникать в мою личную жизнь, за что ему от меня глубокая благодарность. Впрочем, он ведь не подозревал, что в теле Григория Довлатова сейчас находится совершенно иной человек. Точнее, не человек, а его новая сущность. Разум из грядущих веков.

Издалека, от Адмиралтейского луга, доносился веселый, разноголосый шум.

Когда подъехали к Полицейскому мосту через Мойку, где начиналась масленичная толчея, тетушка не стала вылезать из саней.

— Я останусь, — сказала она. — Вы походите немного, а я посижу…

— Хорошо, тетенька, мы быстро, — ответила Катя, выпрыгивая из саней.

Михаил Илларионович взял Катю под руку, и они направились к балаганам, шатрам, палаткам. Я прихватил меховые накидки.

Адмиралтейский луг тонул в звуках. Пронзительно свистели рожки, пищали свистульки. Скрипели качели. Заливалась шарманка. Задорно бил бубен, ухал барабан. Бренчали балалайки.

— На дворе-то маслом мазано! Во дворе-то барыня! На санях катать поеду, целовать устами буду!

На цепи водили медведя. Циркачи крутили сальто. Жонглировали горящими факелами, глотали огонь. Две цыганки, обвешанные кольцами, ходили по кругу с бубном, куда народ сыпал монеты.

Отовсюду раздавались назойливые зазывания разносчиков, пьяные и просто веселые выкрики, громыхания хлопушек, девичий визг и восторженный детский смех.

— А кому леденцов?

— А вот сюда, барин, пожалте! Отведайте медовухи крепленой!

— Звени монетой, бросай горстью! Не жалей!

Толпа, облепила балаганы. Желтые и черные дубленые кожухи барской челяди мешались с зелеными шинелями солдат и мелких чиновников. Разноцветными раскрасками пестрели бабьи платки. Тут же приплясывали на морозе оборванные нищие, клянча грош на пропитание. Слонялись опухшие пьяницы. Толпа голодных крестьян из далеких деревень ожидали выездов барских карет. В стороне от толпы, не смешиваясь с простым людом, стояли светские барыни.

Катя и Михаил Илларионович, не задумываясь, нырнули в пестрый, шумный людской хоровод.

Мне пришлось осадить двух выпивших солдат, не признавших Кутузова, так как он был в гражданской одежде. Катя все время норовила поправить повязку ему на глазу, но кавалер деликатно отстранил ее руку.

— Миша, у вас больной глаз не мерзнет? Позвольте, я согрею его рукавицей.

— Ох, право, не стоит, — отмахивался неуклюжий ухажер, а я скрывал улыбку.

— Как я люблю зрелища! — восхищалась общим весельем Катя.

Мы протискивались сквозь текучую, праздничную толпу. Повернули к шарманке. Перед ширмой кукольника толпились ребятишки и взрослые. Из-за ширмы слышался смех. Показался вязаный на руке Петрушка.

— Эй! Честный люд! Налетай, веселись. Молодой и старый народ, восхвали нашу государыню-матушку! Пей, гуляй, пляши до упаду!

Из другого угла ширмы появился музыкант со скрипкой в руке.

— Пойдем к качелям, — обернулась к Михаилу Илларионовичу Катя.

Пока они взлетали на качелях и падали вниз, Катя прижалась к кавалеру. Он невольно поцеловал ее в прохладную от легкого морозца румяную щечку:

— Катенька, моя дорогая! Катенька!

Катя обернулась к нему и сказала с укоризной:

— И обязательно целоваться на людях? Разве иначе нельзя?

— Значит, ты любишь меня? — зашептал Кутузов.

Он не чувствовал больше ни взлетов, ни падений.

— Люблю, Мишенька…

— Когда же обвенчаемся?

— Завтра уже нельзя: великий пост. Придется обождать красной горки. Тогда и повенчаемся, — говорила она, и ее черные глаза сияли от счастья.

Качели остановились.

Надо было с небес спускаться на землю.

Все это я видел, распознавал их беседу по губам. А может, подсознательно угадывал в своих мыслях. Выходит, что? Выходит, я стал невольным свидетелем их брачного договора? Так получается? Ну, чудеса, черт возьми…

***

После признаний в любви на празднике Масленицы прошло какое-то время. Отпуск кончился, мы вернулись в войска. Над русским лагерем у Очакова стояли облака пыли. Армия фельдмаршала Потемкина располагалась одним громадным каре на пшеничных полях, истоптанных повозками, людьми, лошадьми. Пушки с обозами стояли в середине каре. Пока шла разгрузка провианта, пушки выдвинули на передовую.

— Айда, ребята, взялись все вместе! — наваливались солдаты на лафеты. Ржали кони. Увязали в глине телеги.

— За Россию-матушку!

— За князя Потемкина! Э-эх, ухнем! Сама пойдет!

Ветер, дувший из степи, поднимал тучи песку. Набивался в рот, уши, нос. Палаточный лагерь был покрыт песчаным облаком. Даже роскошные шатры фельдмаршала не избежали общей участи, хотя стояли в середине каре. Когда русские полки становились вокруг Очакова, Потемкин, смеясь, заметил:

— Да вы меня, братцы, совсем зажали со всех сторон!

В ответ раздавалось:

— Сейчас, ваше сиятельство! Гренадеры, прими вправо! А ну, подвиньтесь малость!

Солдаты любили фельдмаршала: Потемкин заботился о них. Он уничтожил ненавистные букли и косы. Тесное прусское обмундирование заменил на русский мундир. Запретил офицерам бить солдат.

Полки отодвинулись от палаток фельдмаршала, чтобы густые армейские запахи — поношенного белья и плохих солдатских желудков — не так били в нос командующему.

Крепость Очаков была охвачена армией князя плотным кольцом.

Сам Очаков — с каменными башнями и батареями — стоял на крутом мысу, на берегу Черного моря с Днепровским лиманом. Волны накатывали на его каменистые стены, с которых глядели триста орудий. Перед старой крепостью тянулись рвы, волчьи ямы, начиненные минами.

Крепость была единственной надеждой турок. Крым, ставший русским, не давал им покоя. Турки считали, что Очаков поможет им вернуть утраченную славу Порты. Очаков запирал выход к морю из Днепровского лимана, у которого русские построили город Херсон.

И 13 августа 1787 года Турция объявила войну России.

Как писала Екатерина Вторая: «Дадим звону блистательной Порте!».

Потом была Кинбурнская баталия 1787 года. Это было одно из сражений, когда наши войска под командованием генерал-аншефа Суворова разбили турок на Кинбурнской косе. Первого октября мы высадились с крупным десантом. До этого турецкий флот в течение сентября 1787 года обстреливал Кинбурн и выявлял огневые точки наших войск. Во время высадки турок я сопровождал своего хозяина, когда он спешно направлялся к командующему. Суворов находился в церкви по случаю праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Он приказал не открывать ответный огонь и ждать пока высадятся все турецкие войска. Сам в это время продолжал слушать литургию. Спокойствие Суворова придало уверенности в себе русским воинам.

— Вот, Гриша, каким надобно быть командиром! — восхищенно поделился со мной Кутузов. Поравнявшись со своими солдатами, велел им тихо ждать, не выказывая агрессии. Это должно было усыпить бдительность неприятеля.

К часу дня, выкопав траншеи, турецкие войска подошли на близкое расстояние к крепости. В это время в Кинбурне было полторы тысячи человек пехоты, а ещё две с половиной тысячи стояло в качестве резерва в тридцати верстах позади. Когда турки подошли на расстояние двухсот шагов, последовал залп из всех орудий, и началась контратака. Отряд полковника Иловайского, обойдя крепость слева по берегу Черного моря, ударил с фланга, а затем Кутузов ударил во фронт. При этом сам Александр Васильевич был ранен картечью в бок и едва не был убит янычарами.

Суворов опрокинул турок в море. Из пятитысячного турецкого лагеря уцелело не более шестисот человек.

Я записал в дневнике:

«Победа при Кинбурне стала первой крупной победой наших войск в русско-турецкой войне 1787–1791 годов. Она фактически завершила кампанию 1787 года, поскольку турки в этом году больше не предпринимали активных действий».

***

А летом 1788 года армия Потемкина осадила Очаков.

В числе других войск у очаковских стен стояли любимые егеря Потемкина под командой генерал-майора Михаила Кутузова. С ним, разумеется, находился и я. Теперь моя ипостась Григория Довлатова имела статус адъютанта. Кутузов стал генералом!

— Подай-ка мне, Гриша, зрительную трубу.

Осмотрел из траншеи очаковское предместье, утопающее в садах. Сады виднелись в полуверсте от нашей передовой батареи.

Кутузов отдал мне приказ: во что бы то ни стало добыть «языка». Князь Потемкин хотел узнать расположение турецких мин у Очакова. По мнению Михаила Илларионовича, лучше меня это никто не мог сделать.

Турки пока не показывались. На левом фланге с утра стояла полная тишина.

С двумя егерями, умело используя местность, я подполз к одному из турецких окопов. Залегли. Стали слушать их крикливую речь. Где-то ухнуло одиноким выстрелом пушки. Крепость иногда постреливала по нашим редутам.

— Кого будем брать, вашбродие? — прошептал лежащий рядом егерь.

— Самого крикливого, — прошептал я шутливо в ответ. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть наружу, хоть я и не первый раз принимал участие в таких вылазках.

Как раз показался турок, увешанный регалиями, в цветастых штанах и чалме. Шел справлять нужду. Подождав, пока он отойдет от окопа, мы втроем, без лишнего шума, навалились на оторопевшего нехристя, заткнули кляпом рот — поволокли по земле. Вся вылазка туда и назад составила не более часа. Когда поставили на ноги перед Кутузовым, турок взвыл от ярости.

— Молодец, Гриша! — похвалил командир. — Напишу Катеньке, какой ты у меня отважный боец.

Турок еще что-то выл и кричал, когда над редутом засвистели пули.

— Очнулись басурманы, — хохотнул кто-то из солдат. — Заметили, что ихнего командира увели из-под носа. Сейчас начнется, ребята!

Глава 5

Громыхнуло со всех стволов. Русские гаубицы прошлись огнем по противнику так, что турки завизжали из своих укреплений. Кутузов махнул рукой. Батарея ударила по окопам, мешая туркам прийти на помощь убитым. Рой пуль засвистел над головами. Небо заволокло дымом. Ржали лошади, кричали солдаты с обеих сторон. Наши воины подзадоривали друг друга:

— Проклятый осман! В самый нос саданул!

— Ты курносый, не страшно!

Я перекатился в окопе ближе к хозяину. Тот стоял по пояс в пыли, щуря здоровый глаз. Отплевывался. Смеялся удачной артиллерийской атаке.

— Как мы их? А, Гришка?

Повернулся к солдатам:

— Давай, ребята! Не жалеть ядер. Выкурим оттуда османскую сволочь!

Турецкие батареи спохватились: поднялась частая пушечная и ружейная стрельба.

Кутузов собирался уходить к себе, но увидел, что к траншее из лагеря приближается группа генералов. Впереди, в шитом золотом фельдмаршальском мундире с орденами, в белых рейтузах, шел высокий, громадный князь Потемкин. Окружавшие его генералы пригибали головы. Пули так и свистели — похоже было, что поднялась на дыбы вся властительная Порта.

Егеря, укрываясь от турецких снарядов, лежали в траншее.

Кутузов скомандовал:

— Встать, смирно!

Егеря поднялись.

Потемкин шел, не сгибаясь под турецкими выстрелами.

— Ребята! — сказал фельдмаршал. — Приказываю вам раз навсегда: передо мною не вставать, а от турецких ядер не ложиться!

Подошел. Пожал руку Кутузову. Бросил взгляд на меня:

— Это твой адъютант, Михаил Илларионович, доставил нам «языка»?

И не дожидаясь ответа, расхохотался.

— Наградить! Мне бы таких молодцов-помощников. От меня награду на память!

Обернулся к генеральской свите:

— Вот, каких надо иметь ординарцев! И в окоп сам ползет, и врага бьет, и полезных лазутчиков выкрасть может. А турок-то твой, — похлопал меня по плечу, — не просто солдатом оказался. Генерал ихний! Держи! — извлек из кармана золотую табакерку. — Бери! Заслужил!

Я ошеломленно вытянулся в струнку. Потемкин — меня? Сам князь удостоил меня подарком?

— Как имя?

— Григорий Довлатов.

— Ого! Значит, тезки? В каком звании?

— Корнет, ваше сиятельство!

— Повысить! — обернулся к Кутузову. — Ты, Михаил Илларионович, поделился бы со мной таким молодцом. Не отдашь? — в шутку подмигнул генералам.

— Самому нужен, Григорий Александрович!

Стоящий рядом писарь что-то черкнул пером в блокноте. Потемкин, пожав мне руку, проследовал со свитой дальше к редутам. В небе свистело, взрывалось, гудело, а тот шел с непокрытой головой, словно его не могла взять никакая смерть. Многие солдаты равнялись на своего главнокомандующего. Был храбр и отважен, так же как и мой начальник, о котором позднее будут слагать легенды.

Я все еще стоял потрясенный, сжимая табакерку в руках. Поздравив, Кутузов направился в лагерь. Я следом за ним. С моря надвигалась туча. Засверкала молния, прогремел гром, полил дождь. Казалось, вся стихия обрушилась на оба неприятельских заслона. Наш лагерь весело принял грозу: всем надоела изнурительная жара последних недель. Крупный дождь хлестал по редутам. Земля сразу превратилась в липкую грязь. Мы, отряхиваясь, вбежали в палатку. Гром продолжал греметь, вплетаясь в орудийные раскаты. У фельдмаршала Потемкина играла музыка: князь каждый день угощал своих гостей концертами.

— Гриша, кинь-ка покрывало на землю. Отдохну малость.

Кутузов лежал на жесткой тростниковой постели и с удовольствием освежался ветерком, дующим с моря. Ветер приносил с собою морскую свежесть вместе с едва уловимым запахом тлена: из лимана к Очакову в бурную погоду все еще продолжало прибивать турецкие трупы, исклеванные чайками.

— А ведь весь наш лагерь пьет воду из лимана! — поделился со мной.

Это было правдой. В русском лагере с каждым днем все больше становилось больных. Кровавый понос и гнилая лихорадка косили солдат с офицерами. Кутузов ругнулся:

— А князь наш, Потемкин, только концертами да балами забавляется, не думая штурмовать Очаков.

— Тихо, Михайло Ларионыч! — шикнул я. — Вы опять свои мысли вслух выдаете?

— Молчать мне прикажешь? — приподнялся он на локте. — Сколь народу-то гибнет? Не от пуль басурманских, а от воды зараженной.

Решительно поднялся. Прислушался к грому и звукам оркестра из шатра князя.

— Пойду, предложу своих егерей, чтобы трупы убрали.

— У князя войска, что осадить весь берег можно, — парировал я. — Неужели не выделит команду обозных, прибрать?

В этот миг мне опять показалось, как от палатки в хлестающий дождь мелькнула фигура секунд-майора Говорухина. Подслушивал, собака?

А Потемкин тем временем праздновал. Пировал. Веселился. Он ждал, когда Очаков сдастся сам.

***

Бой стих вместе с грозой. Приличия ради, я утром на построении спросил у майора:

— Как вечер вчера? Не промокли?

По чести сказать, Говорухин мне не понравился сразу в тот день, когда Кутузов представил меня новым офицерам, что я являюсь его адъютантом. Начальник мой уже в генералах, а Говорухин по-прежнему оставался в майорах. Был замкнут, хитер, нелюдим. Поговаривали, он докладывает обо всем, что происходит в армии Потемкина кому-то в столице. Все ждет повышения по службе, но, видимо, мало старается. Оттого и злобу держит на всех. Шпионит, подглядывает, не гнушается даже подслушать разговор того или иного начальника.

— Вы были у нашей палатки? — задал я напрямую вопрос. — Я видел ваш силуэт.

— Мимо проходил, — буркнул он. — От дождя укрывался. Вот под вашим навесом и остановился на пару секунд. А что? Недозволительно по своему лагерю передвигаться?

— Дозволительно. Но что-то часто я вижу не ваше лицо, а вашу спину. Не находите это подозрительным?

Говорухин смерил меня презрительным взглядом. Так и читалось в глазах: «Какой-то вшивый адъютантишка позволяет себе так свысока разговаривать с вышестоящим по рангу». Вместо этого что-то буркнул, поспешив отойти к другим офицерам.

Я вернулся к Кутузову. Михаил Илларионович, задумавшись, шел по лагерю. Надоело ожидание штурма, вечная жара и еда всухомятку — с топливом под Очаковом было плохо. Откуда-то со стороны берега моря доносилось скорбное пение. Снова кто-то умер от поноса, не дождавшись штурма турецкой крепости. Снова кого-то хоронят прямо в лимане.

— Михаил Илларионович! — окликнули сзади.

Кутузов обернулся. К нему шел, размахивая снятой с головы каской, непоседливый, энергичный генерал-аншеф Суворов — восходящая звезда русской армии, любимец солдат.

— Здравия желаю, Александр Васильевич! — живо приветствовал Кутузов.

— Ваши егеря — молодцы! Как ловко-то «языка» добыли, помилуй бог! Слыхал, слыхал! — похвалил Суворов, сжимая руку. Глянул озорным взглядом на меня. — Этот герой добыл турецкого генерала?

— Знакомьтесь, Александр Васильевич. Мой адъютант. Григорий Николаевич Довлатов.

— Всегда к вашим услугам, — почтительно склонил я голову.

После Кутузова и Потемкина, Суворов был для меня третьим, кого я уважал в этой армии. Точнее, вторым. Потемкин все же уступал этим двоим в благородстве. Да и не моего полета птица наш князь.

— Ну что же, Михайло Ларионыч? Сидим у моря, ждем погоды? — спросил генерал-аншеф. — Хоть турок и бьем, да крепость уже надобно брать.

Кутузов сокрушенно вздохнул. Протер глаз. Я предупредительно заменил платок. А Суворов, не дождавшись ответа, с жаром заговорил, — видимо, наболело:

— Потемкин так спешил к Очакову: помилуй бог, двести верст тащился тридцать пять суток. Словно арба с запряженными ослами. Я вон из Минска до Варшавы — шестьсот верст — отмахал за двенадцать дней. А фельдмаршала на Днепре задержала вкусная рыба. Как говорится: либо рыбку съесть, либо на мель сесть. Вот и сел на мель. Сидит и глядит. Турок считает. Послушался бы меня — давно басурман в море бы скинули.

— Вы правы, Александр Васильевич.

— Помилуй бог, штурм — дешевле всего. Наш воин без штурма каждый день мрет, как муха. Знаем одно — палить из пушек.

— Бомбардировки не достигают цели, — согласился Кутузов.

— Верно! А я не побоюсь! Мне надоело сидеть, помилуй бог!

Решительно пожав руку, Суворов легкой походкой двинулся дальше, точно сию минуту собирался на штурм. Говоря откровенно, он был зол на фельдмаршала. Бригадным командиром Потемкин был хорош, а вот главнокомандующий из него получался никудышный.

***

На следующий день Суворов, не дождавшись команды Потемкина, атаковал стены крепости. Кутузов в это время находился со мной в штабе князя. Из палатки мы слышали выстрелы пушек. И хотя вылазка Суворова была краткой, не нанеся врагу никакого урона, сам факт, что можно делать такие набеги, привел русских солдат в оживление.

Вечером в нашей палатке стало совершенно темно. Я зажег свечу и подал хозяину письменные принадлежности: он хотел написать в Петербург жене. Михаил Илларионович не писал ей о том, что в лагере свирепствует кровавый понос и гнилая лихорадка, чтобы не тревожить родных. Написал лишь, что маркитанты, пользуясь случаем, невероятно дерут за все продукты. Под Очаковом плохо с дровами — не на чем готовить еду. Рассказал, как он сжег свою коляску: на каждом колесе денщик готовил ужин, а на оглоблях — обед.

— Гриша, как думаешь, написать Катерине о том, как Суворов все-таки атаковал передовые укрепления Очакова, а Потемкин не поддержал его? Или не стоит?

— Решать вам, Михайло Ларионыч. Супруга-то ваша никому не расскажет. Это не Говорухин, который подслушивает.

— А что с Говорухиным?

Мне пришлось рассказать, как я на днях встретил знакомого вестового. Тот поведал мне, что секунд-майор Говорухин отправил гонца в Петербург.

— Ну, и что из того? Многие офицеры отправляют курьеров.

— Многие, но не таких курьеров. Не доносчиков. А то, что в Петербург ушло донесение о ваших беседах с Суворовым, тут и так все понятно. Недовольство ваше Потемкиным станет известно при дворе.

— Надеюсь, Говорухин даст мне ответ своим действиям. Не люблю подавать жалобы, но этот подозрительный тип начинает действовать мне на нервы.

— Я займусь им, Михайло Ларионыч.

На том и решили. Кутузов дописывал письмо, а я составил план, как мне лучше всего объясниться с Говорухиным. Дуэли были здесь не в моде. Фронтовая полоса не позволяла вызывать на дуэль. Это не двор императорский, это война.

Тем временем из ставки фельдмаршала послышалась веселая музыка: начинался всегдашний вечерний концерт, на который очаковские собаки отвечали нескончаемым лаем. За палаткой послышался конский топот и какие-то возбужденные голоса.

Я вышел из палатки.

С десяток егерей окружило двух гусар, проезжавших мимо.

— В чем дело, ребята?

— Турки у лимана захватили в плен корнета, — отвечал егерь.

— Кто таков?

— Кто-то из курьеров господ офицеров.

У меня мелькнула надежда.

— Отправлен был в Петербург? На ночь глядя? Как фамилия офицера, который послал?

— Секунд-майор Говорухин.

Я усмехнулся, подумав: «Нарочно передался, подлец! Хорошо, что до столицы не доскакал. Теперь Говорухину придется искать другого курьера».

Из степи несло на русский лагерь дымом и гарью: в степи горела трава. В сгущавшейся ночной темноте пожар представлял мрачную, зловещую картину. Алела заря. Отблеск пожара плясал причудливыми тенями по палаткам лагеря.

— Спасибо, друзья, за хорошую новость, — с долей шутки отпустил я солдат.

Те пожали плечами: какая же она хорошая, эта новость, если турки взяли в плен вестового?

А я вернулся к хозяину с легкой душой. В ставке князя Потемкина гремела, не умолкая, веселая музыка. Уже второй день очаковские пушки молчали, словно их и вовсе не было. Левофланговая русская батарея, ближе других расположенная к крепости, отдыхала.

— Стирайте белье, ребята. Сушите, варите кашу, — разрешил командир.

Егеря расползлись по берегу — стирали, коптили пойманных зайцев, купались.

С высоты минарета очаковского предместья прокричал муэдзин, призывая правоверных к молитве. Потом намаз кончился. Турки, таящиеся в соседних буераках, как мыши, стали стрелять из ружей. Наши солдаты лишь посмеивались: толку от этой стрельбы никакого.

— Каши мало ел осман! Учись стрелять, пока я жив!

И палили ответными выстрелами. Разложив на камнях выстиранные портки с сорочками, егеря сидели под откосом. Курили. Несколько человек еще купалось в море. Вдруг, откуда ни возьмись, раздался пушечный грохот: БА-ААМ!!! — в самую середину сложенного белья шлепнулась бомба. С песком и камнями полетели в стороны обрывки портков, мундиров. А берег окрасился кровью — двоих егерей ранило. Турецкие пушки били по берегу, но на этот раз ядра падали в воду, поднимая фонтаны брызг.

Артиллеристы посмеивались сверху:

— Осман не может попасть. Все выстрелы в воду — один только ранил двух солдат.

На батарее раздалось знакомое:

— …То-овсь!

Русские пушки ответили залпом. С первого выстрела угодили в самую площадку минарета.

— Пусть мулла благодарит аллаха, что успел убраться оттуда!

И тотчас же на очаковских валах показались белые и красные знамена. Турецкая пехота, надеясь, что егеря не успели одеться, высыпала из буераков с истошными криками «ялла-а!».

Егеря приняли их в штыки. Я встал во главе редута. Кутузов, вздыбив коня, поскакал вдоль рядов с поднятой шпагой:

— За Россию! За матушку!

— Ур-ра Кутузову! Да здравствует князь Потемкин!

— Вот тебе за мои портки! — кричал кто-то.

Все смешалось — чалмы и каски. Батареи били через головы пехоты друг по другу. Ржали кони. С кручей обрывались телеги. Гудели ядра. Свист пуль забивал ушные перепонки. Я бы мог предложить Кутузову свои разработки двадцатого века, но боялся все того же пресловутого «эффекта бабочки», если после этого виток истории повернет вспять. Еще не время, твердил я себе. Когда в Россию войдет Наполеон — вот тогда я смогу что-нибудь предложить Кутузову. Только тогда, не раньше. В тот момент он уже будет главнокомандующим, тогда и сможет воспользоваться моими знаниями. Поймет ли меня, что я попаданец из грядущих веков? Не отправит с обозом в тыл?

Мысли отвлек крик. Кругом визжало, свистело, ухало взрывами. Кричал кто-то из егерей. Лавина турок хлынула в узкую брешь между редутами. В порванном простреленном кителе с саблей в руке, краем глаза я успел заметить, как конь под Кутузовым подкосил ноги. Упал. Вокруг рубились на саблях сотни русских солдат, вступив в бой с неприятелем. Подбежав к группе егерей, склонившихся над упавшим командиром, я увидел: по щеке Михаила Илларионовича на мундир льется кровь.

— Неужели снова в голову? — с отчаянием вырвалось у Ивана Ильича, рубящего саблей справа от друга.

— В голову, — ответил кто-то.

— Басурманы давно уже перестали стрелять Михайле Ларивоновичу в грудь: знают, что она у него каменная. Почали метить в голову! — крикнул кто-то из солдат.

— Не ждите носилок. Несите так! — закричал Иван Ильич, а сам кинулся вперед, потому что натиск турок не ослабевал: батарее угрожала опасность. — Гриша, будь рядом! — на бегу приказал мне.

Турецкая вылазка была отбита, но мой хозяин лежал без чувств: пуля, ударив в щеку, вышла в затылок. У меня застлало слезами глаза. Секунд-майор Говорухин, принявший участие в бое в самом конце, как мне показалось в пылу схватки — скрыл усмешку в себе. В этот миг мне было не до него. Не дождавшись носилок, мы понесли генерал-майора на руках. Михаил Илларионович был без памяти. Руки безвольно свисали, когда донесли до обоза. За спиной у меня утихал бой. Наши солдаты погнали турок назад. Одно ядро пушки едва не врезалось в телегу, куда положили командира. Всю дорогу я в образе Григория Довлатова шел рядом с Кутузовым. Достигнув лазарета, уложили тело в палатку. Появились хирурги. Медсестры с тряпками и тазиками лихорадочно бинтовали других раненых. Весть о том, что ранен сам генерал Кутузов, мгновенно облетела оба лагеря. С нашей стороны раздались крики гнева и ярости, а с турецкого лагеря улюлюканье с криком восторга.

На следующий день, 19 августа, находившийся при Потемкине австрийский генерал принц де Линь, отправляя донесение императору Иосифу, написал:

«Снова ранен генерала Кутузов. Тот самый, у которого в прошлую войну голова была насквозь прострелена пулею позади глаз и который, по беспримерному счастию, не лишился зрения. Вчера этот генерал получил другую, подобную той, рану в голову же, пониже глаз, и умрет сегодня или завтра».

Этот документальный факт запечатлен в архивах истории. Многие не верили в выздоровление моего хозяина. Многие считали его уже на том свете. Даже сам Потемкин выказал скорбь. Но только не я. Григорий Довлатов скорбел вместе со всеми. Но я-то, выходец двадцатого века, знал, что великий Кутузов останется жив.

Подойдя к майору Говорухину, замешавшемуся в толпе с ехидной улыбкой, я, сняв перчатку, залепил ему в ухо.

— В любом месте, в любое время, я к вашим услугам, майор!

Это был вызов.

Говорухин оскалился в улыбке. Рванулся было ко мне, но передумал. Вместо этого показал на свой пистолет. Демонстративно взвел курок.

Глава 6

Для всех русских полков был день траура. Я, разумеется, мысленно, не разделял общей горечи. Нет, конечно, сердце болело за хозяина, но в отличие от Григория Довлатова, в теле которого находился мой разум, я знал конечный итог операции. После 18 августа весь русский лагерь беспокоился об одном: останется ли в живых генерал-майор Кутузов? Вернется ли в строй? Будет ли видеть? Егерский лекарь, немецкий хирург, не надеялся на выздоровление. Первая рана была смертельна, а теперь пуля снова прошла через голову. Мало, что прошла — чуть не застряла! Неужто Провидение так благосклонно к русским солдатам? — думал немецкий хирург. А сам говорил:

— Два раз чудес не бывайт! Пресвятой дева Марий! Мой видеть всякий ранений. Но дважды такой не видать никогда…

Егеря зло отвечали:

— Ларивоныч поборет! Даст бог, выживет!

— Мы за ним в огонь и в воду! Пусть только батюшка оклемается. Дадим в зубы туркам!

Прошли сутки — Кутузов не умер. Прошли трое суток — генерал все еще в коме. Прошла неделя, вторая — Кутузов живет. И так побежал день за днем…

Императрица три раза справлялась в письмах к Потемкину о здоровье полководца. Писала: «Я весьма жалею о его ранах. Достойный командир. Постарайтесь вернуть его в строй».

А мой хозяин снова удивил всех врачей — он выздоравливал.

В перехваченном доносе через курьера секунд-майора Говорухина я прочел:

«Должно полагать, что генерал снова останется жив. Справедливо ли это? Судьба назначает Кутузова к чему-либо необычайному, ибо он опять выжил после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской».

Кому предназначался донос, я не знал. Спасибо нашему денщику — вовремя перехватил курьера, врезав тому в челюсть с размаху. Говорухин не выказал возмущений. Мало того, вообще не показал виду, что это был посланный им доносчик. Куда? Надо полагать, в Петербург. Я спрятал записку в карман, имея желание показать ему, когда придет тому время. Говорухин после пощечины стал избегать моего общества. Где бы я ни появлялся по долгу службы, он старался поскорее скрыться с глаз долой. Но вызов, разумеется, оставался в силе. Потемкин не приветствовал дуэлей, тем более в прифронтовой зоне. Оставалось ждать, когда после Очакова мы вернемся домой. При дворе пересечься с пистолетами у нас с Говорухиным было в сто крат больше шансов.

Тем временем прошли дни, недели, месяцы. Здесь, в конце восемнадцатого века, у меня появилась зазноба. Находясь при Кутузове, который шел на поправку, я познакомился с сестрой милосердия. Милая румяная девушка с приятным русским именем Прасковья, спустя месяц моих неуклюжих ухаживаний, разрешила называть себя Прошей.

— Вы так милый, Гришенька, — рделась она от румянца. — Право не знаю, мне всего восемнадцать…

Проша, разумеется, стала любимой девушкой лишь для адъютанта Довлатова, в котором я находился. Телом он был с ней, а душой я был со своей супругой и дочкой.

В последних числах ноября 1788 года генерал-майор Кутузов возвратился из Елисаветграда, где он лежал в госпитале под моим присмотром. Простившись с Прошей и взяв ее адрес, я последовал со своим хозяином к месту службы. Лагерь под Очаковым встретил его триумфальным восторгом. Рана затянулась, зажила. Стояла лютая стужа, мороз. Вместо палаток степь покрылась холмами: солдаты укрылись в землянках. Только бедные лошади кавалерии дрогли на ветру. С моря летели колючие иглы. Небо встретило нас хмурыми тучами. Иван Ильич бросился в объятия другу. Крепко пожал мою руку.

— Спасибо врачам и спасибо тебе, Григорий, что уберег!

Потом был ужин. Егеря, увидев своего командира, были вне себя от радости:

— Видал? Жив-здоров! А то каркали басурмане: помрет, помрет!

— Наш Ларивоныч живуч! Такой, как был! Не переменился!

— Правый глаз чуть маленечко косит…

— Ему, брат, не жениться — давно женат! И с одним глазом повоюет…

Он сделал смотр своим егерям. Солдатам было нелегко: мерзли в траншеях, коченели от холода, стоя в караулах. А возвратившись к себе в землянку, едва согревались: дров не хватало.

— Скорее бы, ваше благородие, на штурм! Хоть руки согреть о басурманские рожи!

Кутузов остановился пока ночевать у Ивана Ильича. Я занялся поиском жилья. Строить землянку? Много труда бы заняло лес найти. За два бревна платили четыре рубля. А перекладины сооружали из старых телег. Русская смекалка!

— Сырость есть. Хоть и песок, а все-таки яма, — пожаловался я, когда пришло время вселения.

— Ждать осталось недолго, — подбодрил Иван Ильич. — Не позже Николина дня пойдем на штурм Очакова. Все говорят.

— Вот я и поспел! — улыбнулся Кутузов. — А как же бастионы?

— Держатся, да уж не те. Позавчера вышел к нашим редутам турок. Спросил по-русски: долго ли будете стоять под Очаковом? Солдаты показали кулак. Засмеялись: «Хоть целую зиму будем стоять, пока не сдадитесь…»

— Слышал, пожар был в крепости. Хлебные базы сгорели. А как у нас с хлебом?

— Мало. Едва хватает войскам. Морозы ударили, снег пошел, много скота пало. У маркитантов морковку и ту стали на штуки продавать.

— А что в штабе фельдмаршала?

— Эх! — тоскливо махнул рукой Иван Ильич. — Заговоры, доносы, танцы, пиршества. Только и слышишь: тот уже сорвал два чина, а тот получил такой-то орден. И все больше иностранцы вьются подле Потемкина.

— Не слышно ли про Говорухина? — спросил я, наливая приятелям чай.

— Это тот, что майор? Которому ты залепил в ухо перчаткой?

— Так точно.

— Давно пора было! Нет, не слышно. На глаза мне не показывался. Ты, Григорий, погоди со своей местью. Прибудем в столицу, тогда поквитаешься.

Я кивнул. Дойдут и до доносчика руки.

— А что, Иван Ильич, фельдмаршал тоже в землянке живет? — хрустя сухарем, полюбопытствовал собеседник.

— В землянке. Но землянка, словно подземный шатер падишаха. Сказывают, много уютных покоев. Тепло. Дрова доставляют с кораблей. Печи изразцовые, ковры, зеркала. Жить можно!

— Ну, вот я сейчас это сам и увижу, — решился Кутузов, собираясь к Потемкину. — Гриша, пойдешь со мной. Командующий должен помнить тебя. Табакерку его не потерял?

— Вот она, — извлек я из кармана сувенир. — Берегу в качестве памяти.

— Тогда что ж… Пойдем?

Вышли из землянки, оставив Ивана Ильича допивать чай со своим ординарцем. Ветер хлестал в лицо иглами замерзших брызг. Море вздувалось черными волнами. Лед скользил под ногами. Лошади сбились в кучу, промерзшие, жалкие. Из землянок — а их были сотни и сотни — вился тонкий дым. Промозглая осень была похожа на зиму. Ступая по едва заметным дорожкам, Кутузов смотрел одним глазом.

Караульные встретили нас паролем.

— Слава и сила, — ответил я, узнав пароль от Ивана Ильича.

Кутузов чертыхнулся:

— Придумали тоже: слава и сила. Какая к черту слава, если застряли тут до самой зимы…

— Не вздумайте перечить фельдмаршалу, Михайло Ларионыч, — напомнил я. — Говорухина в его свите нет, но окажется кто-то другой из доносчиков. Многим не по душе, что вы остались в живых. Еще больше многие метили на ваше место. Принц Ангальт, например…

— Знаю, Гриша. Знаю и помню.

Землянка Потемкина оказалась настоящим подземным шатром, выкопанным солдатами в мерзлой земле. Как и предсказывал Иван Ильич, здесь все сверкало роскошью. Снаружи мерзлая осень, а внутри печи топили до одурения. Пришлось сразу скинуть меховые накидки. Главенствующие армейские персоны расположились за игорным столом. Резались в карты. Оглушительная музыка закладывала уши — мне сразу вспомнились мощные динамики моего века. Но тут и без них было громко.

При виде генерала, двое поднялись, остальные продолжали сидеть с картами в руках. Поклонились. Три танцовщицы крутили бедрами. Аромат свежих фруктов с букетом вина сразу проник в мои легкие. Кутузов направился к хозяину. Потемкин раскинул руки:

— А-а! Михаил Илларионович! С возвращением! Как здоровье?

Оба командира были одноглазыми — это я знал из истории. Потемкину когда-то выбили глаз братья Орловы, когда он еще не был фельдмаршалом. Попытался ухаживать за молодой Екатериной, а вышло, что надолго выбыл из строя. Теперь оба стояли, скосив один глаз на другого. И тот и тот — в повязках через щеку.

— Поздравляю, ваше превосходительство, — подошел кто-то из генералов.

Потом был ужин в честь возвращения Кутузова. Мне уделили место среди ординарцев и адъютантов. В общем-то, за столами все сводилось к одному: зимовать нам придется.

О чем беседовали полководцы, я не слышал. Поглощая великолепно обжаренную баранину, я вдруг вспомнил о супруге с дочкой. Боже! Казалось, как давно это было! И где? В моей прежней жизни? А была ли она? Все затмило мое новое существование в восемнадцатом веке. Замечу ли я, как вернусь назад? Заметит ли кто-то, что я отсутствовал там, в своем времени? Вернусь ли в ту же минуту, когда меня накрыл шторм? Выплыву ли? Не захлебнусь?

Усмехнувшись, я продолжил беседу с соседом. Стол ординарцев был лишь немного скромнее их начальников.

А потом я вспомнил Прасковью. Милую Прошу. Вспомнил не я, разумеется, а Григорий Довлатов. Я усмехнулся вторично. Может, мне уже пора научиться сходить с ума?

***

Все шло к тому, что зимовка была неизбежной. Мокрая, холодная осень сменилась ранней зимой. Солдаты страдали от слякоти, холода, навалившейся меланхолии. Температура опустилась ниже двадцати градусов. Дров не хватало — жгли тростник, конский помет, оглобли телег. В караулах замерзали до окоченения. Обмундирование стояло колом. Руки покрывались струпьями. Невозможно было отогреть жерла пушек, а ружья превращались в ледышки. Фельдмаршал Потемкин не решался на штурм, надеясь на какое-то чудо. Хитрые турки посылали перебежчиков, распространяя слухи, что гарнизон Очакова готов сдаться.

Михаил Илларионович смеялся над хитрой уловкой османцев:

— Не такой сей народ, чтобы руки вверх подымать. Им вера не позволяет сдаться в плен неверным. То есть нам с тобой, Гриша.

Я поддерживал в нем эту уверенность. Повлиять на ход событий я пока не решался. Сколько раз твердил себе: давай, человек двадцатого века, посоветуй — ведь ты знаешь из истории, чем все закончится. Но тут же обрывал сам себя: а «эффект бабочки»? Или хочешь вернуться в изменившийся мир, где вместо жены с дочкой тебя встретят мутанты? Или вообще постапокалипсис после третьей мировой войны? Кто его знает, чем обернется виток альтернативной истории, внедри я сейчас в войска разработки двадцатого века. Предложи я тому же Потемкину схему конструкции автомата или крупнокалиберной пушки — и ход истории пойдет совершенно иным витком развития. Об этом я уже размышлял не раз и не два. Пока подожду. Не время еще. К тому же я не военный конструктор, а простой мастер-станочник. Одним владением заводского станка тут дела не выйдет. Нужны техники-разработчики, материал, схемы, конвейерное производство. Буду постепенно продвигаться к намеченной цели — шаг за шагом, неуклонно.

А Потемкин меж тем пребывал в мрачном настроении духа: он уже ясно видел, что напрасно прождал лето и осень. Крепость была недоступна по-прежнему. По сторонам от нее на две с половиной версты, тянулись рвы, земляные валы, крестообразные заостренные колья. Колючая проволока еще не была придумана, вместо нее под землей турки закладывали фугасы. С моря крепость защищал форт, имея толстые стены. По количеству гарнизон был больше осаждающей армии. И хлеба внутри было больше. Очаков мог держаться еще много месяцев.

Ставка главнокомандующего поредела. Многие светские дамы, обитавшие в землянках, с наступлением холодов потянулись назад в Петербург. Дворцовые прихлебатели, видя, что Потемкин задерживает штурм, отбыли на телегах вместе с дамами.

Нерешительность Потемкина угнетала всех, в том числе и Кутузова. Мороз, стужа, ветер и голод прочно держали в цепях русскую армию. Дошло до того, что солдаты стали сравнивать обоюдное положение. Я часто прохаживался среди них. Слышал перепалки, беседы, гнев и недоумение. Армия роптала.

— Мы, братцы, хуже османа сейчас. Тот хоть в тепле сидит, плов ест с бараниной. А у нас каша без сала, хлеб как глина, и вина давно не дают.

— Околеть можно. Когда уж в штыки пойдем, ваше благородие? — обращались к Кутузову.

Михаил Илларионович мог ответить только пожатием плеч. Был бы Суворов, они вдвоем уже давно пошли бы на приступ. А мороз крепчал и крепчал. Пятого декабря он усилился до двадцати градусов. Денщик Прохор поутру доложил, что на завтра не осталось ни угля, ни дров. Пошел слух, что армии раздали последний хлеб. Варить кашу стало не из чего.

— Этот поганый Очаков меня убьет! — зарычал в гневе Потемкин, когда ему доложили состояние продуктовых обозов. Выход был только один — идти на штурм. Но командующий еще продолжал верить во что-то. Отправил в крепость очередное предложение сдаться. Турки только посмеялись в ответ:

— Сдавайтесь вы, пока не замерзли в степи. У нас в домах тепло!

И, правда, как я заметил: над Очаковым поднимались вверх столбики дыма.

Меланхоличный, небритый и плохо вымытый Потемкин, наконец, уступил. Приказал генералам написать диспозицию к штурму. Диспозицию написали быстро. Разработали план, не отходя от коптящих свечей. В пять минут. Схема была давно заготовлена. Четыре колонны с запада штурмуют нагорное укрепление и толстые стены форта. Две колонны — с востока вклиниваются в передовые укрепления. К вечеру диспозицию разослали в войска.

Солдаты воспрянули духом. Назад идти некуда — нет ни хлеба, ни дров. Остается одно — победить! О смерти не думалось.

Михаил Илларионович сделал смотр своим егерям.

Рассвет застал их за сбором оружия. Штурм был назначен на шесть часов утра. Я подал ему меховую накидку. Натруженные ноги обул в теплые сапоги. Многие солдаты были в валенках, но еще больше в утепленных лаптях, от которых стыли пальцы. Мороз сегодня — как назло — жал сильнее. Все покрылось инеем. Всхрапывающие кони выпускали из ноздрей клубы пара. Каменные стены Очакова казались свинцовыми от мороза, оттого и неприступными. Закоченевшие, полуголодные егеря дрожали в своих легких мундирах. Пальцы с трудом держали ледяные ружья. На таком лютом холоде солдатам и офицерам трудно было не шевелиться: мороз пробирал все тело. Кто прыгал, кто приседал, кто делал пробежку на месте. Среди офицеров я приметил секунд-майора Говорухина. Издали мне показалась его хищная улыбка, которую он тут же скрыл в заиндевевших усах. Так может смотреть кошка на мышь, готовясь исподтишка вонзить когти. Мне стало тревожно. Из истории я знал, что с Кутузовым ничего не случится. А вот что касается Григория Довлатова? В архивах сражений он нигде не прописан. Являясь простым адъютантом, он, по сути, был проходным персонажем на фоне Кутузова. Значит, что? Значит, нужно беречь свою спину, сказал я себе. Взгляд майора красноречиво говорил, что этот подлец в пылу боя может всадить пулю. Сзади. Впопыхах и в разгар рубки на саблях никто не заметит. Упаду, и все посчитают — сражен неприятельской пулей. Итог — внимательно смотреть за этим подлым майором.

Михаил Илларионович велел мне вытащить из землянки бревна, доски и перетертые в труху тростниковые постели, на которых он спал с Иваном Ильичем. Сложить костры для солдат: пусть хоть выкурят трубку — все же легче перед штурмом. Я исполнил поручение. Потом он выстроил егерей, чтобы сказать несколько слов:

— Ребята, впереди крепость, которую мы осаждали так долго. День наступил. Не все останутся живы, мы знаем. Но турок поляжет еще больше. Берегитесь мин. Басурман не пожалел их, заложив эту пакость всюду. Напирайте вперед только по следам османов. Не отходите в сторону. Особенно будьте осторожны в домах. Там могут быть дети. Не мне говорить, чтобы мирное население не трогали. Наша задача — их гарнизон. Как выбьем оттуда, сразу будет много хлеба, мяса, вина.

Михаил Илларионович говорил, а голос дрожал: не от волнения, а от стужи. Я подал ему горячую кружку. Солдаты у костров выпили по чарке вина. Последнего, как им сказали. Своеобразные сто наркомовских грамм, как будет потом в Великую Отечественную войну.

— А теперь — вольно! Согрейтесь, покурите, подвигайтесь!

И он сам, потирая озябшие руки, затопал на месте.

Вся солдатская масса охотно побежала к кострам. Плясали, приседали, били друг друга по спине, по плечам, чтобы согреться. Кутузов, закутавшись в плащ, тихо сказал:

— Помни, Гриша… если меня сечет в третий раз — достань табакерку, отнеси императрице. Только ей. Она поймёт.

Я кивнул, сжал в кармане прохладный металл — табакерка казалась ледяной печатью судьбы.

Потом над лагерем взлетела ракета. Егеря тотчас поспешили встать на места. Минута — и русские войска с криком «ура!» кинулись на штурм.

— За Кутузова! За матушку-государыню! Россия вперед!

Грохнуло первым разрывом снаряда. Земля дрогнула. Сверху посыпалась мерзлая крошка. Именно в этот миг я понял, что не только Кутузов под прицелом. Я тоже.

Глава 7

Будучи уже его адъютантом, я заметил, что Кутузов привык быть в бою всегда впереди. Он и сегодня побежал вместе с первой шеренгой, звучно зовя за собой солдат. Бежать было трудно: правый глаз почти ничего не видел. Иван Ильич уговаривал генерала не торопиться — да куда уж там: мой хозяин был неумолим в своей храбрости.

Пушки усиленно молотили по Очакову крупными ядрами. Стоял запах гари и обожженного мяса. Турки загорались пляшущими факелами, а лошади заживо сгорали в бушующем пламени. Крик и ржанье перемешались между собой. Артиллерия так удачно пристрелялась, что уже в нескольких местах города горели дома с пороховыми складами. Один из них взлетел на воздух с оглушительным взрывом. Столб пламени и густого дыма на минуту затмил ясное, морозное солнце, только что вставшее над степью. С моря вторили пушки русского флота, обстреливая неприступный каменный форт. Замолчала гарнизонная батарея, которую атаковала соседняя колонна Ивана Ильича. Атака егерей и астраханских гренадеров была так стремительна, что передовые турецкие укрепления были смяты вчистую. Солдаты пробивались штыками сквозь лавины турецких сабель. Слышались крики:

— Алла!

— Ура-а!

А кто был где — один бог разберет. Смешались в кучу каски, чалмы, киверы, шпаги. Сверкали искривленные сабли. Свистели пули. Грохотали раскаты взрывов. Конница давила пехоту. Ручьи крови заполняли рвы, где прежде стояла замерзшая вода. Михаил Илларионович вместе со мной очутился внутри турецкого ретраншемента. Егеря, пробивая штыками дорогу, продвигались все дальше: теперь уже не было холодно никому.

— Гриша! Хватай знамя, водрузи его на башне! — он остановился передохнуть: бежал слишком быстро, устал. Мороз и не думал уменьшаться, а со лба у него катил пот.

Турки защищали башню минарета особенно фанатично. Взяв десять егерей, я пробил себе дорогу, рубя шпагой вправо и влево. Солдаты кололи штыками, палили из ружей. Всюду валялись убитые, стонали раненые. К дверям минарета мы пробились сквозь горы трупов. Интересно, что все это время, пока две армии рубились друг с другом, с башни не переставал выть муэдзин, вещая над крепостью исламскую молитву. Защищали минарет с остервенением. Я вспорол живот фанатичному турку. Срубил половину руки второму. Всадил пулю третьему. Вокруг меня дрались наши солдаты. Пробились к площадке башни. Муэдзин спрятался в нише — его мы не тронули.

— Ур-ра-а!!! — разнеслось над крепостью вместо исламской молитвы. — Россия! Очаков наш!

Водрузив знамя, я глянул вниз. На земле валялись сотни трупов. Когда спустился назад и подбежал к Кутузову, он ужаснулся их непривычному виду. На сильном морозе кровь запеклась, как сургуч. А на лицах убитых застыла последняя страшная гримаса, в которой соединились боль, ужас, отчаяние. На лицах убитых были оскалы улыбок. Погибая, они восхваляли своего визиря.

В штурме участвовала вся армия Потемкина — рядовые и командиры. Бой перекинулся в самый город Очаков, в его тесные, узкие улочки. Враг был сломлен. Раздавлен. Избит. Но не сдавался. Здесь и там рвались мины. Гренадеры теряли много людей. Русские с еще большим рвением выбивали турок из переулков, улиц, домов. Штурм оказался более стремительным и яростным, чем можно было предполагать: он длился лишь час пятнадцать минут. Я засек это мысленно. После того, как было водружено знамя России, я неотлучно был подле начальника. Михаил Илларионович очищал с егерями последние дома на большой площади. Он командовал, стоя под той самой мечетью. От других батальонов подбегали с докладами ординарцы. Сюда же вели и турецких пленных. Развернули первые палатки. В кучу согнали женщин, детей, стариков. Рыночная площадь огласилась плачем и криком. Турецкие женщины визжали, кусались, не даваясь в руки русским солдатам. Иные фанатично вспарывали себе вены. Одна смуглая турчанка пронесла под платьем мину — там и взорвалась вместе с ней. Раненых пришлось относить к обозу. Кругом стояла суматоха, граничащая с паникой. Кутузов послал меня успокоить гражданских людей. Кое-как я объяснил им на пальцах, показывая жестами, что им не грозит никакой опасности.

— Русский солдат воюет только с гарнизоном, но никак не с мирными жителями, — пояснял я, а кто-то из пленных переводчиков переводил им по-турецки.

Привели других пленных. Среди группы турецких командиров оказался небольшой человек с рыжей остроконечной бородкой. На голове у него была зеленая чалма.

Михаил Илларионович догадался, что это сам сераскир. Невзрачный, худощавый Гуссейн-паша был больше похож на торговца, чем на твердого и упорного сераскира.

Кутузов приказал мне окружить пленных военачальников цепью охранников.

Раздалось громовое «Ур-ра-а!!!». На площадь, заваленную трупами турок и русских, усеянную битым стеклом и выброшенным из домов имуществом, въехал победитель — князь Потемкин.

Михаил Илларионович пошел навстречу главнокомандующему, которого окружала свита генералов и прочих военных чиновников. Я краем глаза заметил, что в самом хвосте, затерявшись среди светских офицеров, не участвовавших в битве, маячит силуэт Говорухина. Значит, он тоже не принимал участия в бое. Напрасно я боялся за свою спину. Этот трусливый подлец отсиделся в штабе, дождавшись, когда можно будет въехать в город после кровопролитной атаки.

Кутузов доложил, что пленили самого сераскира Гуссейна-пашу.

— Где он? — оглянулся Потемкин.

— А вот, ваше сиятельство, в зеленой чалме, — указал Кутузов.

Потемкин подъехал к группе пленных. Закричал в гневе:

— Твоему упрямству мы обязаны таким изобилием трупов! Ты безмозглый фанатик! Мог бы спасти кучу народа!

Один из приближенных сераскира тотчас перевел.

— Останови реку своих упреков, — ответил Гуссейн-паша. — Я исполнил свой долг, как ты свой. Судьба решила в твою пользу. Так угодно аллаху! — и презрительно отвернулся в сторону.

Офицер-толмач, ехавший позади главнокомандующего, перевел ему эти горделивые слова сераскира. Взбешенный Потемкин ударил нагайкой коня и помчался в узкую улочку, из которой доносились крики сражающихся. Тянуло гарью и дымом близкого пожара. Рвались пороховые склады. Всюду ржали раненые кони. Хлебный магазин был окружен цепью охраны. Кутузов распорядился сделать опись запасов. Я приступил к обязанностям. Предстояло раздать продукты мирному населению, накормив при этом и наших солдат.

— Гриша, позаботься! — крикнул Кутузов, направляя лошадь вслед за Потемкиным. В хвосте его свиты я снова увидел фигуру Говорухина. Этот злой ангел, похоже, преследует меня с самого начала моего пребывания в теле Довлатова.

Между тем турецкая крепость пала. Подогнали кухни. Связали оставшихся пленных. Принялись разбирать завалы взрывов. Санитарные части перевязывали раненых. Хоронили убитых. К концу дня крепость Очаков перешла в наши руки. Как выяснится позднее в истории, обрадованная Екатерина Вторя даже написала по этому поводу:

О пали, пали с звуком, с треском

Пешец и всадник, конь и флот,

И сам, со громким верных плеском,

Очаков, силы их оплот!

Потемкин стал героем. Кутузова впервые приметила вся Европа. А я был частью его начинающегося триумфа.

Когда отгремели фанфары победы и солдатам раздали вино с мясом, ко мне подошел Иван Ильич.

— Григорий, а не ты ли имел зуб на секунд-майора Говорухина?

— Имел. Имею. И буду иметь. А что?

— Да, просто он обмолвился своему ординарцу, что уложит тебя одним выстрелом, если дело коснется дуэли. А тот ординарец поделился с моим. Так до меня и дошел ваш конфликт. Что думаешь делать?

— Дуэли здесь на фронте запрещены. Дождусь, когда Михаила Илларионовича отправят в столицу. Туда же с Потемкиным в свите уедет и Говорухин. Вот там мы и встретимся.

— Хм-м… Забавно. А Кутузов знает, что у вас назначена дуэль?

— Знает. Но не приветствует.

— Хорошо. Поставь меня в известность, когда будет намечаться событие. Чем смогу — помогу.

— Спасибо, Иван Ильич. Право, не берите в голову. Говорухин не стоит вашего внимания.

— Это мы еще посмотрим, — загадочно молвил приятель моего хозяина. — Сдается мне, что этот майор тот еще подлец!

Фигура Говорухина снова мелькнула в хвосте свиты Потемкина. Мне показалось, что он даже обернулся, выискивая меня взглядом среди суматохи. Погрозил пистолетом? Скорчил ехидную мину? Или просто показалось?

***

Прошло время. В моем реальном мире проходили мгновения. Здесь же, куда я попал в тело Григория Довлатова, месяцы сменяли друг друга, образуя года.

Суворов и Кутузов, оба небольшие, но Суворов — худощавый и подвижный, а Кутузов — полный и неторопливый, стояли с командирами у ярко горевшего костра. Генерал-аншеф Суворов дал егерям получасовой отдых: они хорошо поработали, изображая штурм неприступного Измаила.

Самая сильная турецкая крепость на Дунае лежала сейчас вот тут, у меня впереди, верстах в пяти на восток. Ночная темнота скрывала ее очертания. Высокие стены и глубокие рвы можно было разглядеть в зрительную трубу. За эти дни, что прошли после победы в Очакове, я уже подумывал предложить Кутузову свою схему бинокля двадцатого века. Об усовершенствовании оружия я тоже подумывал, но рисковать было рано. Кутузов еще не обладал той безграничной властью, что придет к нему, когда он сам станет фельдмаршалом. Вот тогда, в канун Бородинской битвы, я, возможно, и рискну предложить ему военные разработки своего времени. А пока остановимся на бинокле, сказал я себе. Невинная вроде бы технология. Однако даст первые преимущества. Так и поступил. Вспомнил строение корпуса. Нашел подходящие линзы, а вместе с ними и двух умельцев на все руки. Вместо пластиковой оболочки применили тот материал, из которого изготавливались подзорные трубы. По сути, я просто соединил несколько линз, придав им форму двух окуляров. Теперь можно было осматривать местность двумя глазами. Преподнес разработку хозяину. По этому поводу он пошутил:

— У меня-то и один глаз не приспособлен к трубе. А ты сразу на два глаза сделал.

Этого я не учел. Сконфузился. Действительно, как это я дал маху, совершенно не приняв во внимание его ранение?

— Ничего, Гришка! — похлопал он по плечу. — Вещь очень полезная. Даже весьма. Не знал, что ты у меня обладаешь такими учеными знаниями. Отдадим на первых порах, хм-м… — он задумался, вертя в руках диковинный прибор, — отдадим… ну, хотя бы Александру Васильевичу. А я пока буду приспосабливаться. Выходит, ты у меня еще инженер? Сможешь и другое что-нибудь изобрести?

— Попробую, Михайло Ларионыч, — скрыл я улыбку. Изобрести я смогу сотни вещей двадцатого века, ссылаясь на свою память. Вот только разработать их в техническом плане мне представлялось запутанным. Внешний вид того или иного оружия, прибора, предметов бытовой техники, я, положим, знал — помнил на вид. Но вот что внутри, какая начинка — тут нужны были специалисты узкого профиля. А я ведь просто мастер-станочник завода — там, в своем измерении. Скажем, предложи я Кутузову… ну, например, простейший автомат Калашникова — сколько из него можно было бы уложить неприятелей одной очередью! Сколько бы жизней русским солдатам сохранил один простой автомат. Другой вопрос — внешний вид я знал, но саму внутреннюю сборку не помнил. Это была одна из причин, по которым я не мог предложить Кутузову разработки двадцатого века. Повторюсь — внешний вид мне был знаком, а конструкцию я не знал. В общем, остановился пока на простейшем бинокле.

На мое удивление, Суворов обрадовался подарку. Долго осматривал местность в новый прибор.

По его приказу в придунайской степи был вырыт ров: почти такой же, как в Измаиле. Здесь каждую ночь оба полководца лично обучали войска, как штурмовать турецкую крепость. Учили забрасывать рвы фашинами, минировать, а затем по лестницам быстро карабкаться наверх. Там, на валу вместо турок стояли соломенные чучела. Их надо было колоть штыком, рубить саблей, попадать в мишень из ружья.

Генералы Суворова удивлялись: зачем самому командующему, почтенному человеку, заниматься таким бесполезным делом? Любой старый капрал мог показать, как надо влезать на стены!

— Добрейший сударь, — отвечал на это Суворов, — мне, прежде всего, важен солдат, который умеет в бою все: и на стены влезть, и штыком уколоть, и врага подстрелить.

Михаил Илларионович считал, что Суворов прав: вложить в это обучение столько задора мог только он один.

Я сверился со своими записями, которые тайком вел от хозяина.

Война с Турцией тянулась уже четвертый год. После падения Очакова турки были разбиты при Фокшанах и Рымнике. В обеих битвах участвовал и я в качестве все того же Григория Довлатова. Был всегда рядом с Кутузовым. Моя дуэль с Говорухиным откладывалась, так как ни он, ни я не побывали после Очакова в Петербурге. Говорухин и сейчас был где-то тут, рядом, в войсках. На глаза пока не попадался, но я знал по разговорам — секунд-майор все так же продолжает слать доносы в столицу.

А между тем у турок не хватало средств на войну, но они не хотели мириться. Султан надеялся на помощь европейских держав. Он велел казнить каждого защитника Измаила, если и эта сильная крепость сдастся русским. На Измаил в Порте очень надеялись. Константинополь видел в нем свой оплот на море. Он был удобно расположен — на возвышенности, спускающейся к Дунаю крутыми обрывами. Турки согнали к нему тысячи невольников, которые сделали семь бастионов с каменными башнями, вырыли ров. Часть рва была наполнена водой. Измаил имел двести орудий разных калибров. У его стен оказалась армия в сорок тысяч сабель, снабженная достаточным количеством продуктовых обозов.

Разгромив османцев и покончив с мелкими крепостями на Дунае, мы подошли к Измаилу. Здесь находились войска Суворова, Кутузова и флотилия Осипа де Рибаса. Наши армии обложили Измаил, ожидая, что турки, устрашенные когда-то сдачей Очакова, капитулируют. Но крепость была неприступна. Кроме того, опять приближалась зима. Солдаты, жившие под открытым небом, сильно страдали от холода. Недостаток провианта ощутимо сказывался на всевозможных болезнях. Восемь месяцев не получали жалованья. Стали скучать. Генералы решили: осаду крепости — снять.

В Петербург пошли доносы от Говорухина. Не знаю, в чьи руки они попали, но стало известно: Екатерина решила испробовать последнее средство — поручить штурм Измаила Суворову.

Недолго думая, рвясь, загоняя коней, Суворов прискакал к Измаилу. Вот тогда-то в русском лагере вновь ожило веселье. С приездом столь неординарного командира вернулась утраченная бодрость, вернулась вера в победу. Гренадеры, гусары, уланы, четыре недели окоченевшие в холоде, знали: этот полководец долго тянуть не станет.

На совете с Кутузовым, где я присутствовал в качестве стенографиста, они так и решил: брать Измаил, пока не грянула зима. Взять немедленно, но подготовиться к штурму как следует.

С этих пор Михаил Илларионович не жалел себя, не жалел трудов, спешил обучить, подготовить солдат к небывалому штурму.

Я находился подле него. Здесь, на учениях, он все изображал сам: показывал, как спутывать ноги внизу и как колоть турка в живот. Хоть и был немного тучноватым для своего возраста, он, тем не менее, старался показать себя прытким, как и Суворов. Не всегда выходило, но было забавно смотреть на его усердия. Потом я перед сном наливал ему таз горячей воды, и он парил ноги. Уже тогда они опухали — это я знал из истории. Сам же Суворов по вечерам несколько раз быстро и ловко влезал в темноте по шаткой лестнице на крутой вал. Кричал сверху:

— Ура! За Россию-матушку, братцы! — и колол шпагой чучела, изображавшие турок.

Мне было видно — Суворов в шестьдесят был легче и проворнее, чем Кутузов в сорок пять. Ну, что тут поделаешь… Каждому уготована своя судьба.

Пользуясь краткой передышкой, я подал Суворову бинокль. Окружавшие его генералы с изумлением смотрели, как он приставил к глазам диковинную вещицу. А он, между тем, минуту посушив у костра пропотевший мундир, снова сорвался: пошел ходить от одной группы солдат к другой — проверять отдыхающих.

— Спи-спи, не вставай. Солдату нужен сытый желудок и крепкий сон. Тогда победим.

Разговаривал, шутил, подбадривал.

Короткий отдых быстро закончился. Неугомонный генерал-аншеф вновь стал учить:

— Бросай фашины, спускайся в ров! Ставь лестницы. Помогай другу. Лети через стену на вал! Ударь в штыки, коли, гони, бери в плен!

В гуще офицеров я увидел ехидную улыбку Говорухина. Наконец ты мне попался, скрыл я улыбку. Он махнул мне рукой. Погрозил пистолетом? Тогда я готов. Не буду больше ждать, когда оба попадем в Петербург. Тем более намечается штурм, а этот подлец мог запросто выстрелить в спину.

Поправив для надежности шпагу, я решительно направился к нему.

Говорухин стоял неподалеку от генералов, лениво переговариваясь с каким-то молоденьким поручиком, словно нарочно стараясь казаться беззаботным. Но стоило мне подойти ближе, как он обернулся — и в его холодных, выцветших глазах я заметил то самое: вызов.

— Ну что, Довлатов? — прошипел он, чуть склонившись ко мне. — Всё ещё таишь обиду?

Я кивнул. В ответ он усмехнулся — и медленно, очень медленно, вытащил из-за пояса тонкий перчаточный кинжал.

— Тогда после учений. За амбарами. Без свидетелей. Или ты, может, передумал?

В этот момент Суворов закричал где-то позади:

— В рвы! Фашины на стены! Через полчаса пробный штурм!

Говорухин сунул кинжал за пояс, сжал мои пальцы в крепком, как кандалы, рукопожатии и исчез в толпе.

Я остался стоять, глядя ему вслед. Сердце колотилось. Где-то впереди начиналась генеральная репетиция великой атаки, но я знал: моя собственная битва тоже когда-то начнется. И закончится либо его смертью, либо моей.

Глава 8

— Погоди, — перехватив мой взгляд, остановил Иван Ильич. Я не сразу заметил, как он вдруг возник рядом. — Дай-ка сперва мне побеседовать с ним. Я видел вашу перестрелку глазами. Давно наблюдаю за этим майором. Мой денщик часто рассказывает, как Говорухин шлет доносчиков в столицу.

— Он на Михаила Илларионовича поклеп написал. И у палатки нашей подслушивал. Еще под Очаковым.

— Знаю и это, Григорий. Потому тебе не стоит спешить. Он наверняка предупредил своих ищеек. Будут ждать тебя из засады. Такой может и в спину стрельнуть.

— Я того же мнения, Иван Ильич. Но Суворов, как и Потемкин, не жалует в войсках дуэлей. Что же делать? Если его не остановить, он на моего хозяина еще столько доносов напишет, — развел я руками. — А вы же знаете, как может в пылу гнева Кутузов отозваться о бездарных правителях. Императрица не в счет, но вокруг нее полно прихлебателей. Многие имеют зуб, что он такой молодой, а уже генерал.

— Вот тем более, сначала мне нужно поставить Говорухина на место. Если не выйдет, возьму вашу дуэль на себя. Наш Александр Васильевич сам остер на язык. Уверен — поймет.

Оставив меня под присмотром своего денщика, чтобы я не выкинул какую-нибудь непростительную глупость, Иван Ильич пробрался в гущу офицеров. Друга Кутузова всегда приветствовали с почтением. Многие поклонились, иные пожали руку. Со своего места мне было видно, как он подошел к майору, который сделал вид, что не заметил появления офицера. Стоял, небрежно разговаривая с кем-то из свиты. Когда Иван Ильич положил руку тому на плечо, он как бы от внезапности вздрогнул. Предложив отойти в сторону, Иван Ильич в резких словах что-то высказал майору. Тот ухмыльнулся. Издевательски отвесил поклон. Что-то ответил. И вновь отошел к офицерам. Возвращаясь ко мне, Ивана Ильич сжал кулаки. Лицо пылало от гнева.

— Плохо дело, Григорий, — выдохнул он с яростью, отослав денщика. — Я ему предложил перестать писать доносы на Кутузова. Остальные генералы меня не интересуют. Сказал ему, что уже всем известно, как он шпионит по чьей-то указке двора. В противном случае ты готов вызвать его на дуэль. А я представился ему как твой секундант. И знаешь, что этот мерзавец ответил?

Я мотнул головой. По губам мне не был виден из-за расстояния их разговор.

— Ответил, что донесет на тебя, если случится дуэль. Мол, это разлагает войска и противоречит приказам главнокомандующего.

Мы оба с презрением посмотрели на майора, но тот уже затерялся среди штабных писарей.

— Так что же делать, Иван Ильич? Штурм намечается, а этот проходимец может пальнуть мне в спину.

— Это уже моя забота, Григорий. Сделаем так: ты, как всегда присматривай за нашим Михаилом Илларионовичем, а я буду присматривать за тобой.

— А удастся ли в пылу боя? Штурм будет нелегким. Вы-то сами должны быть впереди своих солдат.

— Предупрежу денщика, ординарца и своего адъютанта. Считай, сразу три человека будут охранять твой тыл, — шутя, хлопнул он меня по плечу. — Поставлю им задачу, если увидят позади тебя Говорухина, не дать ему выстрелить. Секунд-майор сразу бросится в глаза, если будет штурмовать Измаил в числе задних рядов.

— А вы не знали, что при Очакове он вообще не участвовал в битве? Въехал в крепость в числе свиты Потемкина, когда Очаков был уже взят. Причем, самым последним из штаба. А орден за взятие получил.

— Знал и это. Еще знал, что ты наше знамя водрузил на минарет.

Мы проследовали к землянке. На том и решили. Михаил Илларионович ночевал у командующего. Ученье егерей кончилось поздно, а наутро Суворов решил поехать вместе с Кутузовым разведать Измаил с восточной стороны, где располагался кутузовский корпус. Оттуда нам предстояло идти на приступ в общем штурме турецкой крепости. Сам Суворов жил в крохотной мазанке, которая чудом уцелела из всей разоренной дотла деревни. Поместить вторую постель в мазанке было негде, и Михаил Илларионович лег в палатке. Я постелил себе у его ног. В лагере он тоже спал на воздухе: с восточной стороны Измаила не было деревень, и врага можно было не опасаться. Я возил для него пуховик с теплым шелковым одеялом, но здесь пришлось спать по-суворовски — на охапке соломы, укрывшись шинелью. Мне было не привыкать, хотя, признаться, ощутимо веяло холодом. Когда чуть забрезжил рассвет, из мазанки послышался голос Суворова. Михаил Илларионович мгновенно проснулся. Я был уже на ногах. На дворе стоял холод. Сквозь легкий туман вся земля покрылась инеем: ночью морозило. Вставать из-под шинели все-таки не хотелось. Я бросил взгляд на хозяина. Михаил Илларионович лежал, облокотясь на руку, и смотрел сквозь отдернутый полог палатки на мазанку командующего.

— Э-эх, ухнем! Из мазанки выскочил в одних туфлях Александр Васильевич. За ним — с ведром в руке и мохнатым полотенцем на плече угрюмый, всегда чем-то недовольный денщик Прохор. Мы часто оставались вдвоем, когда хозяева были чем-то заняты. Прохор был своего рода ангелом-хранителем Суворова. За хмурым денщиком скрывалась добрая душа. Он по-отечески опекал своего барина, никого не подпуская, когда тот отдыхал. Вестовой вынес к завалинке одежду и сапоги генерала. Александр Васильевич легко согнулся, и денщик, не торопясь, вылил на голову ведро воды. Тот выпрямился, встряхиваясь, подпрыгивая на одном месте, а Прохор неласково сунул ему полотенце.

Наблюдать за ними было холодно, но забавно. Не каждый день мне предоставлялась возможность увидеть своими глазами командующего в минуту его пробуждения. А он, что-то весело приговаривая, стал энергично растирать полотенцем лицо, поясницу, ноги. Бросив полотенце, стал бегать вокруг мазанки:

— Хорошо-то как! Э-эх, расея, матушка-царица! Погоним турок сегодня! А потом устроим жаркую баньку! Михаил Илларионович знал, что Александр Васильевич считает баню лучшим средством против всех болезней. Сам завидовал Суворову, что тот может закаляться. Но сейчас, в это промозглое декабрьское утро, когда и без обливания сыро и зябко, видеть, как человек окатывается студеной водой, было не по себе даже мне — уроженцу грядущих веков.

Молодец Александр Васильевич! Говоря откровенно, я, как и мой хозяин, тоже не всегда приветствовал закалку по утрам. Живя в своем времени, я, по сути, занимался зарядкой каждый день. А здесь — смешно сказать — обленился до крайности. Точнее, наверное, просто времени не хватало. Ведь я оказался в гуще такого круговорота событий, что и пожелать некому. Но обязанности исполнял. Денщик подал Кутузову форму, а я зачитал последнюю сводку. Не надевая мундира, Михаил Илларионович, поеживаясь, вышел из палатки.

Лагерь еще спал. Над тлеющими кострами кое-где вился слабый дымок. Замерзшие часовые, засунув руки в рукава шинелей, приветствовали командира. Вдали, как горная гряда, высился Измаил.

***

Я подал хозяину собственноручно изготовленный эспандер. Когда несколько недель назад я ему преподнес эту дивную для него штуковину, он рассмеялся.

— Кроме приборов ты еще и спортивные снаряды можешь изготавливать, Гриша? Да ты у меня настоящий кладезь!

Помнится, я выкрутился тогда шуткой. Говоря откровенно, я уже несколько раз предлагал ему различные простейшие приспособления своего века. Кроме бинокля и эспандера, он уже имел у себя в арсенале незатейливые вещи обихода, которые были в употреблении моего времени. С высоты своих знаний я постепенно, медленно, но неуклонно, почти незаметно, пополнял своими «изобретениями» его коллекцию. Кроме этого, благодаря мне, войска Суворова и Кутузова были лучше оснащены теплой одеждой, обновленной обувью, подсумками, капюшонами, рукавицами и прочими необходимыми деталями. До оружия я пока не решался добираться. Те же унитарные патроны, даже если бы я «изобрел», опять же в кавычках, то где бы я их мог изготовлять?

А Кутузов меж тем выскочил с эспандером на мороз, присоединяясь к Суворову.

— Здравия желаю, Александр Васильевич!

— А-а, Мишенька! Здравствуй, дорогой. Сбрасывай все да обливайся!

— Нет, благодарствую, Александр Васильевич, я не умею!

— Наука невелика! — крикнул Суворов, пробегая мимо.

— Я уж лучше со своим спортивным снарядом. Вот, Гриша мне какой изготовил — полюбуйтесь!

Суворов на миг приостановился, бросил удивленный взгляд на меня. Вспомнил, очевидно, подаренный мною бинокль.

— Да у тебя адъютант, что ученый в академии! Мне бы такого. А то мои лентяи совсем от рук отбились. Вон, денщик Прохор, и тот норовит мне все время какую-нибудь гадость устроить. Я бегать по снегу хочу, а он мне валенки сует. Я хочу облиться студеной водой, а он мне шубой в лицо тычет!

Я мысленно рассмеялся. Кутузов стал ритмично приседать, растягивая эспандер на груди. Потом за спиной. Тела двух генералов отличались друг от друга. Суворов был сух, подтянут, худощав. Его сослуживец был полной противоположностью — упитан, со складками жира и уже рано опухающими ногами. Прохор, денщик Суворова, подошел к Кутузову с ведром, кружкой, полотенцем — стал лить на руки воду, продолжая бурчать:

— Нет того, чтобы умываться по-человечески, а все, прости господи, полощется, как воробей в луже. Спасу на него нет. Того и гляди заболеет.

— Это самый лучший способ дышать воздухом, Прохор, — рассмеялся командующий, выхватывая полотенце. — Советую тебе, Мишенька, заняться, а то вон как ты, помилуй бог, раздался!

— Да, брюхо у меня действительно есть… — утирая лицо, сердито оглянулся на меня Кутузов. — Гришка вот меня откармливает. А бегать я, Александр Васильевич, отяжелел.

— Ничего. Вот сейчас мы напьемся горячего чайку, согреемся — и в путь! Пока осман почивает, — сказал Суворов, думая уже о другом.

Прохор поспешил накрыть ранний завтрак. Если посудить — очень ранний, даже по моим меркам своего времени. Часов у меня не было, но по сумрекам можно было определить, что Суворов разбудил нас никак не позже четырех. А легли спать мы вчера в половину двенадцатого. Не надо быть математиком, чтобы вычислить то короткое время, что занял наш сон накануне штурма Измаила.

А он, этот штурм, вот-вот должен был начаться…

***

Турки не обратили внимания на всадников, подъехавших к крепостным рвам у восточных ворот. Они не боялись русских: если «неверные» не смогли ничего сделать Измаилу за четыре недели, то чего же бояться их теперь, когда запахло зимой? И тем более не страшными были эти четверо верховых, которые с высоких крепостных валов казались им просто букашками. Суворов и Кутузов медленно ехали вдоль рва. Я с адъютантом Суворова следовал сзади. Кругом запорошило инеем, вот-вот должен был выпасть снег. Полушубки военного покроя спасали нас от холода. Проснувшийся за нашими спинами лагерь быстро подкреплялся, натягивал капюшоны, проверял амуницию. Все происходило в полном молчании. Со стороны турок это выглядело как обычный очередной день осады. Командующий запретил войскам показывать какое-либо движение. Горели костры. Стояли палатки. Из выкопанных землянок струились дымки. Тихо всхрапывали кони. И только внутри лагеря шли лихорадочные приготовления: чистились жерла пушек, подтягивались гренадерские отряды, подтягивалась у лошадей подпруга. Саперы согревали пороховые заряды. Складывались штабелями фашины. Тайком расчехлялись знамена. Все было скрытно, секретно, чтобы сераскирские воины не почуяли предстоящей атаки. Она должна быть внезапной.

— Глубок, проклятущий! — смотрел ров Кутузов. — Придется бросать по две фашины.

— Не меньше, — согласился Суворов.

— У них вон сколько орудий, а у нас маловато…

— До рвов мы пройдем колоннами тихонько, чтобы турок не слышал. А чуть спустимся в ров, ихние пушки станут нам не вредны. Тут, Мишенька, все дело будет решать штык! — уверенно ткнул Суворов рукой, изображая выпад. — Учтите: все ворота в Измаиле завалены камнями и бревнами — пусть солдаты зря не ломают прикладов! Де Рибас поддержит нас пушками с Дуная. Лодки с паромами доставят полторы тысячи казаков и три с половиною тысячи пехоты. Рибас займет берег. Осип Михайлович поможет вам. А вы не упускайте из виду соседнюю казачью колонну Платова: у казаков, помилуй бог, одни пики!

Здесь, у рва, я впервые услышал в их разговоре фамилию Платова — будущего легендарного командира. Потом мне не раз придется с ним встретиться.

— Платову будет трудновато! — вздохнул Кутузов, натягивая крепче удила, поворачивая коня.

— Ваша колонна, Михайло Ларионович, и правофланговая генерала Львова — самые важные в штурме. Платов будет лишь ширмой. Отвлекающим маневром. Сераскир не дурак, но тут мы его обведем вокруг пальца. Помилуй бог наших солдат. Надеюсь на вас! — сказал на прощание Суворов, протягивая руку Кутузову.

— Будьте спокойны, Александр Васильевич, не посрамим! — ответил Михаил Илларионович, крепко пожимая руку командующего. — Все сделаем. Измаил будет наш!

Суворов глянул в мой бинокль на стены крепости. Хлестнул коня нагайкой и помчался к себе в штабную палатку. Там его уже заждались генералы.

Кутузов с минуту задумчиво смотрел вслед командующему. Он понимал его мысли. Сейчас генерал-аншеф висел на волоске, обласканный Екатериной, но тайком презираемый доброжелателями. Среди них, я не сомневался, был и секунд-майор Говорухин.

Если Ларга, Кагул, Кинбурн и прочие баталии — славные победы, то такие же триумфы бывали и у других полководцев. А вот если Суворов возьмет этот неприступный Измаил, тогда с ним не сможет равняться никто! Даже Потемкин будет вынужден подавать ему руку, а не ждать поклона, как от других военачальников. Чего уж тогда говорить о злопыхателях, которых у моего хозяина было достаточно. Вот, казалось бы, парадокс: два великих стратега, которым скоро предстоит войти в истории, собрались вместе на погибель туркам. Однако, каждый поодиночке был еще слаб при дворе — любой донос был им во вред. Правильно рассудил Иван Ильич — нужно пресечь все попытки Говорухина донести до двора любое неосторожное замечание из уст обоих полководцев.

Утро еще не начинало брезжить рассветом, когда Михаил Илларионович, проверив, все ли готово к штурму, подъехал к своей палатке.

В палатке догорала свеча. Второй адъютант занимался бумагами. Денщик кипятил самовар.

Вместе с Кутузовым, кроме его старого приятеля Ивана Ильича и капитана Павла Андреевича Резвого, жил еще полковник Первого батальона егерей Иван Иванович Глебов — рубаха-душа, веселый и скромный.

Михаил Илларионович слез с коня, передав поводья вестовому, вошел в палатку.

У опрокинутой бочки, которая заменяла стол, закусывали Глебов и Павел Андреевич.

— Напрасно едите перед боем, господа! — заметил Кутузов. — Легче, если ранят в пустой живот, а не в полный. Так учит Александр Васильевич. Солдат сунет сухарь в рот — и в атаку. А ежели каши наестся, то воевать будет лень. Разморит от сытости.

— Вы правы, Михайло Ларионович, да коли не поесть перед боем, так и ног не потянешь: измаильские стены вон какие! Когда еще бог приведет позавтракать, — ответил Глебов. Намазал маслом хлеб. Протянул с улыбкой. — Милости просим.

— Благодарю. Я лучше у карты посижу; день-деньской вчера на ногах, чертовски устал. А тут еще Александр Васильевич ни свет ни заря чуть было не заставил водой обливаться. Потом отправились с ним осматривать стены и рвы. Вон, Гриша, не даст соврать — за Суворовым не поспеешь!

Я кивнул. Глебов передал хлеб с маслом мне.

Молчали. Каждый думал о своем, но все мысли неизбежно сводились к одному: штурм Измаила! По замыслу Суворова главный удар должен быть направлен на придунайскую, наиболее доступную часть крепости. Здесь Кутузов сосредоточил лучших своих егерей. Остальные колонны, в том числе кавалерия Платова, отвлекают турецкие силы. Гарнизон турок должен был уверовать, что атака будет в другом месте. Суворов остерегался, как бы турки не узнали о его замысле, и потому хитро составил диспозицию, тщательно замаскировав основную идею штурма: каждая колонна могла полагать, что ей поручена главная роль.

— Сюда и ударим с моими егерями, — ткнул в карту Кутузов. Прищурил здоровый глаз. Присмотрелся к начерченным стрелкам. — Вот тут у них слабое место в каменной кладке. Можно бить ядрами. И ров уже, ты заметил, Григорий? Показал тебе Александр Васильевич, когда возвращались?

— Показал. Считаю, там и нужно ударить.

— Фашины готовы? Проверил? — обратился он ко второму адъютанту.

— Все готово. Ждем команду на штурм.

Далеко от крепости грохнуло пушечным взрывом. Я вышел из палатки, прихватив второй бинокль. Навел на стены крепости. Заспанный канонир с перепугу стрельнул из пушки по воронам.

Утро обещало быть кровавым. Сейчас все и начнется. Тишина перед боем была пугающей. Даже птицы будто замерли. Я сделал шаг к палатке, когда ощутил на себе взгляд.

Обернулся — никого. Только замерзший лагерь и белая изморось над траншеями. И все же… что-то было не так. Я снова поднял бинокль и навел на восточный фланг. Вроде пусто — но там, в самой тени земляного вала, что-то мелькнуло. Или кто-то. Я задержал дыхание…

Глава 9

Михаил Илларионович, все дни занятый приготовлениями к бою, не успевал написать письмо домой. Было ясно: предстоял кровопролитный штурм, который будет посерьезнее прежних его операций. Рядом Суворов, замечательный командир, но удастся ли остаться живым при атаке? Не настигнет ли пуля? Не ранит ли снова?

Там, далеко в Петербурге, его милая сердцу Катюша. А он здесь. Он солдат. Видя его, как он задремал у свечи в ожидании сигнала, я постарался не тревожить, выкраивая последние минуты перед боем. Битва намечалась грандиозной. Все или почти все было учтено, сотни раз перепроверено. Задумки Суворова должны были принести успех. Несколько раз у меня всплывала в мозгу тревожная мысль о Говорухине, но я тотчас отгонял ее: не время сейчас думать о подлецах вроде него. Раз уж Иван Ильич пообещал, что за мной будут присматривать его денщик с ординарцем, то оставалось только надеяться, что они вовремя пресекут всякие подлые действия секунд-майора. Не выстрелил в спину под Очаковым, может выстрелить здесь. Делов-то, по сути, пара секунд. В пылу схватки никто не заметит. И будет потом тело Григория Довлатова коченеть на морозе. Куда отправлюсь я сам, мой мозг и душа — один бог знает

— Михайло Ларионыч, пора: уже сумерки бледнеют, — осторожно тронул я за плечо.

Кутузов встрепенулся. Стал разминать затекшие ноги. Прищурился зрячим глазом.

Сигналом был дан подъем. Суворов приказал до первой ракеты не бросать войска в атаку, чтобы, нагрянуть всей армией сразу — со всех сторон.

Выйдя с командирами из палатки, оглядел в мой бинокль алеющее заревом небо. Все вокруг еще покрывала предрассветная мгла, но восток уже светлел потихоньку. Тысячи костров русского лагеря ярко светились в тумане. К этой ночи войска заготовили большие запасы камыша, чтобы турки думали — в русском лагере спят. Все приготовления велись скрытно. Даже наша утренняя поездка к стенам крепости не вызвала у караульных на башнях каких-либо подозрений. Турки спали и видели сны. Иные молились. Другие бездельничали. Все привыкли, что русский солдат медлителен и вял на подъем. Этим и воспользовался Суворов, усыпив бдительность сераскира.

Но Измаил не спал. Лазутчики дали знать врагу о предполагающем штурме. Может, мои домыслы были необоснованны, но позднее, уже после штурма, я спросил себя: а не был ли причастен Говорухин к тому, что об атаке узнали во вражеском стане? Не мог ли этот мерзавец донести до врага наши планы? Не послал ли шпиона, надеясь на награду от турок?

Пока же в крепости слышался тихий шум. Тревожно лаяли собаки. На башнях мелькали караульные с факелами. Неприятное движение, предупредил я себя.

— Что-то осман зашевелился, Михайло Ларионович, — показал я на огни башен. — Как бы кто не донес о нашей атаке. Злопыхателей много в лагере, а сераскир назначил награду лазутчикам.

— Так всегда при войне, Гриша, — не меняя лица, ответил Кутузов. Он уже был готов выступить с егерями в первую схватку. — Так всегда. Если много войск, то и развязанных языков не меньше будет. Присмотревшись в наступающем рассвете, Кутузов различил штурмовые лестницы с кучами фашин, приготовленных для забрасывания рвов.

— Вот к тем рвам, что мы недавно ездили, они и приготовлены, Гриша. Кликни-ка Ивана Ильича. Пускай поднимает свой отряд. Выступаем.

Я бросил взгляд в небо. Вверх взвилась ракета. Повисела, расшвыривая искры, потом стала медленно опускаться, словно привязанная к парашюту. Казалось, она падает над самой крепостью, над самим Измаилом. Сразу вспомнились сюрреалистические картины Сальвадора Дали. Что-то мистическое было в этом сиянии. Что-то беспокойное, теребящее душу. А если тело Григория Довлатова пронзится турецкой пулей — куда унесет меня, мою сущность? Если телесная оболочка адъютанта восемнадцатого столетия подвергнется смерти — куда денется внутреннее сознание? Куду улечу я, человек грядущих веков?

Вся череда мыслей проскользнула, пока выступали в поход. Путь в четыре версты нам предстояло преодолеть одним быстрым броском. Иван Ильич уже был в седле. Подозвал меня. Потрепал по плечу:

— Главное, Гриша, следи за Кутузовым. Спину твою будут прикрывать мой ординарец с денщиком. Я велел им глядеть за этим мерзавцем, как мы с тобой и условились. Когда пойдет штурм, назад не оглядывайся. Держи все время хозяина в поле своего зрения. Упадет — сразу кричи. Кутузов нам дорог не только как друг, а и как полководец. Знаю, человек он отважный, но не хватало нам еще третьего ранения. С богом!

Пришпорив коня, ускакал к своим батальонам.

***

Я поставил коня рядом с хозяином.

— Колонновожатые на месте? — спросил Михаил Илларионович.

— На месте.

— Не собьются в такой суматохе? Выведут к Измаильским воротам?

— Выведут. Вчера опять делали пробу; пришли точно по времени. А вчера было пасмурно, почти ничего не видно.

— Хорошо. — Кутузов сел на коня, которого я держал под уздцы. — Друзья! — голос был тихим, передавался по цепочке от солдата солдату. — Величественную речь произносить не время, поэтому только скажу: Россия за нами! Возьмем Измаил — покроем себя честью и славой.

Немного подумал, тряхнул головой. Обвел ряды застывших солдат зрячим глазом.

— Следить друг за другом. Упал — поднимись. Ранен — кричи. Руби турка с плеча. Коли штыком, пали из ружья. Бери в плен, если сдается. Внутри Измаила не громи, не взрывай. Крепость нам нужна невредимой.

Подозвал знаменосцев.

— Штандарты пока зачехлить. Как возьмем башни — тогда водрузить. Фашины!

— Здесь фашины! — тихо откликнулись в толпе.

— Вам идти первой колонной. Подойдем ко рвам — закидать внутрь. Саперы!

— Здесь, ваше благородие!

— Вам идти следом. Как войска переправятся через рвы, заложите фугасы. И зажигательные бомбы. Кавалерия!

— Тут мы, Михайло Ларионыч!

— Ваша лавина казаков двинется на крепость сразу за пехотой.

Он бросил последний взгляд на шеренги солдат.

— Ну, что, братцы? За Россию. За матушку. С богом! Колонна пришли в движение. Тихо всхрапнули кони, будто чувствовали важность момента. Скрытно, едва ли не след в след, батальоны с полками тронулись с места. Впереди шли сто пятьдесят стрелков, а за ними двигалось что-то большое, темное, плотное: это обозные солдаты несли четырехсаженные лестницы и восемьсот фашин. Сзади выступали три батальона егерей. За ними кавалерия. Потом гусары и войска резерва — два батальона херсонских гренадер и казачий полк Платова в тысячу человек.

Здесь я впервые увидел Матвея Ивановича — будущего легендарного генерала, командира партизанского движения России времен Отечественной войны 1812 года.Пока колонны тронулись в путь, он подскакал ко мне на резвом жеребце, дышащем паром.

— Ты, что ли, Гришка Довлатов? Адъютант Михайло Ларионыча?

Я отдал честь, приложившись рукой к виску.

— А вы Матвей Иванович?

— Давай сразу на «ты». Не люблю фамильярностей. Мы, братец, не при дворе государыни-матушки. Ты равен мне, я тебе.

С первых минут мне стало уютно с таким забористым командиром. Рубаха-казак, лихой и отважный. Молодой, веселый, открытый. Будущий сподвижник не менее легендарного Багратиона. Дамский угодник, картежник, дуэлянт. Вот кого бы я хотел иметь в друзьях, не считая Ивана Ильича. Отныне он стал моим вторым кумиром после Кутузова.

— На ты, так на ты, Матвей Иванович. Очень рад знакомству.

Мы двинулись легкой рысью вдоль идущих на крепость колонн.

— Наслышан о тебе, Гриша. Это ж ты наше знамя водрузил над Очаковым?

— Было дело, — скромно потупился я, польщенный столь высокой похвалой из уст самого Платова. — Не велика заслуга…

— Ну, братец, не скажи! Водрузить знамя России над минаретом османцев — геройский подвиг.

Мне сразу вспомнилось из моего времени, какими почестями были удостоены Егоров с Кантарией, водрузившие советское знамя в Рейхстаге. А ведь верно! Не просто так же мне подарил золотую табакерку сам Потемкин! Она до сих пор хранилась в кармане. Прошло столько времени, а я продолжал всюду таскать ее с собой в качестве оберега. Как раз представился случай блеснуть золотом в сумраке наступавшего утра. Извлек из кармана. Раскрыл. Протянул через седло.

— Угощайтесь табачком, Матвей Иванович.

— Потемкин с барского плеча отвалил? — хохотнул он, беря щепотку.

— Так точно. За то самое знамя над Очаковым.

За спиной Платова потянулась рука ординарца.

— Позвольте?

И еще две руки. И еще. Каждый из сподвижников будущего генерала хотел взять табаку именно из золотой табакерки Потемкина. По его указанию на ней после победы в Очакове была выгравирована надпись: «Григорию Довлатову от князя Потемкина. Честь и слава за Очаков!».

Табакерка пошла по рукам. Вертели, рассматривали. Лошади сравнялись в одну небольшую шеренгу. Каждый гусар норовил подержать в руке золотой талисман.

— Ну-ну, отдайте назад, шельмецы, — тихо рассмеялся Платов. — Вот возьмем Измаил, тогда вас награждать будет уже не Потемкин, а Суворов.

Обернулся ко мне:

— Я чего подскакал: где Кутузов, не видел?

— Двинулся в голове колонны. Мне приказал следить за пехотой. А когда подойдем ко рвам, я его догоню.

— Хорошо. Двину к нему. Рад был знакомству, Григорий!

— Я тоже, Матвей Иванович.

— Еще в карты поиграем, медовухи попьем. Врежем по чарке за победу!

Кивнув ординарцу и другим гусарам, поскакал вперед. Тут-то я и увидел в толпе знакомую фигуру. Секунд-майор Говорухин в меховой накидке смешался с офицерами пехоты. Однако его присутствие сразу напомнило мне о безопасности собственной личности. Невольно и почти машинально я бросил взгляд за спину: следует ли за мной денщик Ивана Ильича? Поблизости ли его адъютант?

И тот и другой оказались идущими по бокам. Растворились в колонне пехоты. Я выискал их по условным знакам. Оба несли не фашины, а длинные жерди, на которых были привязаны красные тряпки. Такими своеобразными маячками пользовалась пехота, когда предстояло перейти рвы по фашинам. Красные тряпки указывали направление. Денщик махнул в ответ рукой, давая понять, что он наблюдает. Адъютант подмигнул, указав взглядом на Говорухина: дескать, вижу, слежу, все в порядке.

— Колонна, стой! — разнеслось по цепочке от солдата солдату.

Впереди был первый ров. Теперь Измаил высился над нами огромными каменными кладками. На башнях суетились караульные. Внутри беспокойно выли собаки. Стали загораться факелы один за другим. Послышались сонные крики всполошившихся турок. С высоты зубчатых стен была видна темная масса, хлынувшая из русского лагеря. Там продолжали гореть сотни костров, а внизу, у вырытых рвов уже слышались звуки сбрасываемых фашин. Теперь враг встрепенулся не на шутку.

— А-я-лла-а! — разнеслось по стенам крепости.

— А-а-улла-а… — донеслось с минарета.

Грохнули первыми залпами пушки. Спросонья, в полной растерянности, турки лихорадочно стали забивать ядрами жерла. Им ответили залпами наши гаубицы. Штурм Измаила был в полном разгаре, когда ко мне подскакал Иван Ильич. Первый ров мы уже взяли. Пехота колышущейся массой двинулась на вторую преграду.

— Гриша, где Кутузов? — вздыбил Иван Ильич своего жеребца.

— Впереди! — махнул я обнаженной шпагой.

Уже приходилось кричать. Тайный подход к Измаилу был обнаружен. Кругом выло, грохотало, свистело пулями. Ядра носились в воздухе туда и обратно. Наша артиллерия бомбила стены, турецкая отвечала по лагерю. Там было пусто, лишь обозные телеги остались, но турки усердно поливали огнем. Воздух дрожал от несмолкаемого гула, беспорядочной ружейной трескотни и людских криков. От ярких вспышек крепостные стены вырисовывались как днем.

— Ты следишь за ним? — осаживая коня, крикнул на ходу Иван Ильич.

— Вижу, как отдает приказы. Вон он! В бой пока не вступает.

— Ядро, оно такое, брат мой. Зацепит, и в бой не надо вступать. Следи, чтобы не ранило!

Я невольно бросил взгляд за спину: нет ли там Говорухина?

— Не беспокойся, — перехватил он мой взгляд. — Твой майор в резервном отряде. Еще за рвами остался. Мне денщик доложил.

— Он не мой, Иван Ильич, — обиделся я не к месту. — Просто тревожусь, как бы пулю не всадил исподтишка.

— Да он трус, Гриша! Мы уже второй ров берем, а он еще к первому не добрался. Денщик мне докладывает, я его конем обеспечил. Мотается туда и обратно. Говорухин якобы командует отрядом резерва. Устроился за нами в тылу, сволочь! — махнул шпагой. — Ладно, следи за Кутузовым. Я поскакал к своим солдатам. — Развернув коня на ходу, внедрился в наступающие колонны пехоты.

Жестокий огонь турецких батарей со стен крепости не остановил кутузовские части. Мы продвигались к бастиону Килийских ворот. Колонна подошла к следующему крепостному рву. Под прикрытием стрелков стала забрасывать глубокий, семисаженный ров фашинами, собираясь преодолеть и его. Михаил Илларионович верхом на коне скакал среди батальона егерей, готовившихся идти на штурм. Турецкие пули, картечь и ядра косили солдат, столпившихся перед рвом.

То тут, то там падали убитые. Охая и стеная, тащились назад к своему лагерю раненые. Там их встречал санитарный обоз. Девушки из маркитанток помогали медсестрам. Перевязывали, отправляли в тыл.

Лестницы приставили к стенам. Из узких каменных щелей хлынули толпы турецких спагов. Кутузову из схватки вынесли на плаще чье-то распростертое тело. Конь захрапел, вздергивая шею.

— Кого несете? — окликнул Михаил Илларионович.

— Бригадира Матюшина.

— Сильно ранен?

— Кончился уже, ваше благородие. Спину переломило ядром…

Кутузов перекрестился, осаждая коня:

— Вот те и поужинал в Измаиле!

Предаваться траурной скорби было некогда — его уже не на шутку беспокоила эта задержка батальона у второго рва.

— Чего ждете? — крикнул, оценив обстановку. — Кидайте фашины!

Сам стал слезать с седла: конь беспокойно вертелся под выстрелами, наступая на егерей. Я тотчас бросился рядом. Схватил за рукав. Оттянул в сторону. Как раз в этот миг просвистело ядро, угодив в то место, где он только что отдавал приказ. Ядро разорвалось в трех шагах, покалечив ноги солдат. Кутузова не пострадал только чудом. Второй круглый снаряд, прилетев из-за стен, закрутился, шипя и разбрызгивая искры. Послышались крики раненых.

— Хранитель-ангел мой, — благодарно улыбнулся хозяин. И тут же выругался:

— Черт бы побрал этих османцев! То по пустому лагерю бьют, то непонятно куда. А эти уже пристрелялись, — махнул рукой на стены.

С моря ударила артиллерия де Рибаса. Поддержали огнем канонерки.

— Наши бьют! — раздались крики «ура». — Теперь осману глотки заткнут, а то верещат там, на стенах! Кутузовский батальон посыпался вниз, в ров. Затрещал фашинник — это егеря стали перебегать на другую сторону рва. Я кинулся следом, на ходу пальнув из пистолета. Несущийся на меня янычар с открытым беззубым ртом, рухнул на землю. Сзади него напирала лавина таких же фанатиков.

— Ал-ла-аа!

— Яй-аа, аллах!

Их визг отвратительно вонзался в уши. Казалось, вся крепость встала на дыбы. Зашаталась. Пошла вибрацией. Колыхнулась под ногами земля. Если на небесах существуют боги, то они от грохота зажали уши.

БА-ААМММ!!!

Это ударила сразу четырьмя залпами артиллерия шуваловских гаубиц. Коса смерти пронеслась к Килийским воротам, снося янычар подчистую. В мой камзол ударила пуля. Прошила насквозь меховую подкладку. Кутузов все еще был на коне. Махая шпагой направо налево, косясь зрячим глазом, вклинился в толпу фанатично визжащих турок. Те распознали командира. Сразу трое или четверо бросились коню под ноги. С Кутузова слетела шапка. Выстрелом угодило в шпагу, выбив из рук. Он схватил пистолет. Одним зарядом уложил особо напиравшего янычара. Я возник рядом, когда конь под ним рухнул.

— Гриша! — закричал он в пылу азарта, облитый турецкой кровью, — коня! Коня мне найди, христом богом прошу! Подсаживая друг друга, наши солдаты карабкались вверх по лестницам, оказываясь под самыми навесам стен. Летели пули, доставали ядра. Во время суворовских учений мы с Кутузовым не раз лазили по лестницам вместе с солдатами. Теперь им приходилось внедрять эти навыки в жизнь. Где-то там, на правом крыле, рубился саблей Суворов. С берега поливала огнем морская артиллерия де Рибаса. Я присматривал, чтобы хозяин не оступился, не упал, не был ранен. Идти по качающимся под ногами, скользким фашинам было трудно. В ров сыпались турецкие пули, но Михаил Илларионович спешил — чему быть, того не миновать.

— Не нашел коня? — кричал он, спускаясь. Грохотало, закладывало уши.

— Где его взять? — кричал я в ответ почти в самое ухо. — Кругом ваша пехота. Кавалерия вся у Давыдова!

Одно шипящее ядро, брызгая искрами, шлепнулось прямо под ноги.

Глава 10

Генерал успел увернуться. Меня обдало брызгами раскаленной грязи. Мундир был пропитан кровью турок, свисал дырявыми лохмотьями от пуль. Сапоги чавкали в месиве растаявшего снега. Из крепостных пушек палили по головам егерей. Внезапно в гуще рубящей свалки возник Платов на коне. С лету наскочил на двух янычар, полоснул саблей по горлу одному, снес половину головы второму, воткнул в грудь третьему. Конь топтал остальных визжащих, а Платов уже отдавал честь Кутузову.

— Моя кавалерия взяла правый фланг, ваше превосходительство! Чем можем помочь?

— Оставь фамильярность, друг мой любезный, — восхитился его резвости Кутузов. — Для тебя я Михаил Илларионович. Рвы взяли?

— Перешли по головам басурман.

— Коня бы мне, Матвей Иваныч. Мой подломил ноги.

— Будет сделано! Эй! — обернулся на ординарца сзади. — Отдай, Семен, генералу своего иноходца. Тебе нового сыщем.

— Если уберегу в бое, верну назад, — обнадежил бригадир. — Гриша, прими коня!

Я подскочил, взял под уздцы ретивого мерина. Ординарец с сожалением передал в руки четвероногого друга:

— Каштаном величайте, стало быть.

Мне пришлось подставить только руки, как Кутузов был уже в седле. Платов получил указание пробиваться кавалерией к центральным воротам.

— Басурман сверху смолу горячую льет! — кричали солдаты.

— О, господи помилуй! А Сенька-то наш как раз под смолу попал.

Я глянул вверх на стены.

Й-я-лла-а!.. — визжащие турки подкатили к амбразурам котлы. Густая кипящая масса полилась на головы наших солдат. Весь наступающий батальон егерей огласился криками боли. На лестницах, корчась, цеплялись русские войны. Срывались вниз, в самую гущу кровавой сечи. Тут и там вспыхивали факелами обожженные тела. Вскидывались руки, подламывались ноги, люди теряли рассудок от боли. Тучи стрел сыпались со стен бастионов. Ординарца Платова пронзило стрелой прямо в грудь. Теперь конь ему будет без надобности. Я не забывал следить за Кутузовым, рубя с плеча направо, налево. Осман наседал своей численностью. Из раскрытых ворот выбегали все новые и новые толпы в пестрых шароварах, с чалмами на головах — орущих, визжащих. Несколько турок навалились на меня с двух сторон. Один сразу упал, пронзенный выстрелом — это пальнул ему прямо в упор денщик Ивана Ильича. Оказывается, во время сечи он все время присутствовал рядом, у меня за спиной. Помнил указ своего хозяина, не спускать с меня взгляда.

— Потом выпьем по чарке! — крикнул я ему слова благодарности, разнося саблей в куски второго турка. Потом третьего. Четвертый упал на колени, обхватив чалму руками, когда конь Кутузова подмял его под себя.

— Где твоя лошадь, Гришка? — в азарте крикнул он, отмахиваясь шпагой от наседавших османцев.

— Там же где и ваша, — в ответ крикнул я. — Убита!

Кутузов соскочил с седла, передал лошадь солдату.

— Береги Каштана. Хозяин погиб, так пусть животное выживет.

— Теперь вместе на ногах, Гришка! — подзадорил меня. На секунду обвел зрячим глазом побоище. Остался доволен. Перевел дух. Я подал грязный, красный от крови платок. Протерев лицо от черного с гарью пота, он сразу поспешил к каменным стенам. Солдаты благополучно перешли через ров, а затем по лестнице взобрался и сам командир, к черной глыбе измаильской стены. — Ребята, ставь лестницы вон там! Да-да, там! Где смола не льет. Увидели? Да, вон там, справа!

Грянуло пушечным залпом. Со стен посыпались камни, попадая в головы егерей. Каждый наседал сзади, подбадривая лезущих впереди.

— Прошка, а ты тут откуда? — изумился Кутузов, заметив в пылу боя своего денщика. Тот был как всегда хмур, озабочен. Скосил мрачный взгляд на меня. Протиснулся ближе.

— Не доверяю я молодежи, — буркнул в ухо хозяину, имея в виду, очевидно, меня. — Не уследит за тобой, Ларивоныч.

Прохор всегда называл хозяина «Ларивоныч». Был с ним на «ты». Каким чудом оказался в передовой линии атаки — одному богу известно.

— Вот получишь у меня! — с долей шутки пригрозил командир. — Чего лагерь покинул? Аль не сидится на месте?

— А присматривать кто будет? — обиделся тот. — Гришка молод, горяч, рубит с плеча, а о тебе может забыть.

Перепалка бы еще продолжалась, но тут грохнула залпом батарея де Рибаса. Конус крыши главной башни разнесло в куски: каменная кладка посыпалась на головы самим янычарам.

— Вперед! — приказал мой хозяин. Я поддерживал его под локоть. Натруженные ноги Кутузова давали о себе знать уже в этом возрасте. Длинные, неуклюжие штурмовые лестницы немедленно поползли вверх по валу, обсыпая землю. Турки всполошились: в ход пошли бревна, шесты, но лестницы продолжали продвигаться все выше и выше. Вот уже их верхние концы стали вровень с воротами. Защитники крепости пытались их оттолкнуть, в ярости рубили шашками, но лестницы крепко уперлись в арку, и по ним лезли проворные егеря. Впереди поднимались более опытные, те, кто принимал участие в очаковском штурме. Их вел отважный полковник Глебов — тот самый, что жил с нами в землянке.

— Суворов на левом фланге! — крикнул он командиру.

— Понял тебя! — в ответ крикнул Кутузов, отмахиваясь шпагой от настырного турка. Мне пришлось пронзить его сзади. Подломив ноги, рухнул вниз. Из беззубого рта хлынула кровь.

— Как у него дела? — выискивая Глебова в свалке, кричал мой хозяин. — Держится Александр Васильевич?

Гвалт со стонами перекрывал все звуки. Приходилось в буквальном смысле рвать глотку, чтобы перекричать грохот, шипение ядер, гул артиллерии. Глебов протиснулся сквозь поголовную рубку. Встал рядом. Отдышался. Было несколько секунд передышки.

— У него все в порядке. Просил передать, чтобы твои егеря уже брали ворота.

— Ты к нему?

— Да.

— А где конь?

— Подбили.

— И как попадешь к Суворову?

— Буду искать другого коня.

— Бери моего! — подозвал солдата Кутузов. Тот подвел всхрапывающего жеребца. Бока дрожали от нетерпения. Из ноздрей валил пар.

— Каштаном зовут. Не забудь вернуть.

— Не забуду. Спасибо!

Глебов вскочил в седло, даже не спросив, а где старый конь Кутузова. И так было ясно.

***

Казалось, туркам легко было сбить русских, но егеря отшвырнули часть гарнизона от лестниц. Один егерь вскочил на вал, за ним другой, третий, десятый. Наверху закрепилось целое капральство. Потом рота. Лестницы были в безопасности. По ним спешили на помощь десятки новых солдат. Тащили длинные пики, передавая из рук в руки. Стреляли с плеча. Первые висели на весу, цепляясь за перекладины, вторые поддерживали снизу. Многие срывались и падали в суматохе, но еще больше поднимались наверх. Вскоре первая площадка была занята. Рубились так, что летели на землю окровавленные огрызки рук, ног, а за ними и турецкие головы. — А ну, ребята, пусти вперед! — крикнул Кутузов, подбегая к лестнице.

Я видел, что он хотел сам руководить штурмом. Он хотел подбодрить егерей, а денщик Прохор вцепился в руку — не пускал. Раненые, слезавшие вниз, сказали, что полковник Глебов убит. Там командовал Иван Ильич. Дело было жаркое.

— Эх, Глебов… — навернулась слеза у Кутузова. — Не уберегли тебя в схватке! Было плохо видно. Кровавым туманом застилало глаза. Смешались янычары и егеря, спаги и казаки. Лестничные перекладины — скользкие от крови. Кутузову мешала меховая накидка. Вспотевший от боя, кинул ее Прохору. Отогнал. Пригрозил, что отошлет назад, в отцовское имение. Полез на первый пролет. С непривычки дрожали ноги. Мешала тучность. Приходилось торопился: уж очень яростно кричали наверху:

— Ал-ла!

— Й-я-ауу! — Не опрокинули бы наших! — крикнул мне сверху. Я поднимался следом за ним. — Это тебе не Очаков, Гриша! Тут они бьются не на живот, а на смерть! Вот и Глебов убит. А какой был рубака-гусар!

Отдувался. Кашлял. Ругался. Опухшие ноги не слушались. Но все лез, лез и лез. Наконец последняя перекладина. Ротмистр Кошелев, бывший при генерал-майоре для поручений, подхватил его под руки, помогая подняться на вал. Вместе мы поставили Кутузова на ноги. Крупно дыша, выпуская пар изо рта, Михаил Илларионович встал на валу, вытер вспотевшее лицо, осмотрелся. Здесь, наверху, было свежо. Сквозь волны порохового дыма снизу от Дуная тянуло речной влагой.

— Дай-ка твой прибор, Гришка. Хочу с высоты глянуть побоище.

Я протянул второй бинокль своего образца. Первый был у Суворова. Где-то на левом фланге, за рвами у бастионов, он вел бой с оставшимся гарнизоном. Кутузов присмотрелся зрячим глазом. Справа и слева шла рукопашная битва. Турки отбивались шашками и ятаганами, егеря стреляли и кололи штыком. Крики, лязг оружия, ругань, стоны. Ржание покалеченных лошадей. Грохот артиллерии со стороны де Рибаса.

— Во дают шуваловские гаубицы! — удовлетворительно цокнул языком. — Это тебе, Гриша, не единороги. Тут покрупнее калибром будет. Глянь, как снесло купол минарета! — показал рукой. Наверху бился Первый батальон егерей. У бастиона, который так азартно они штурмовали, слышался звучный крик молодого командира:

— Бей их, ребята! А ну, смелее, братцы!

— Виват, Екатерина! — кричали в ответ.

— Виват, Кутузов!

— За батюшку Суворова! Урр-ра!

Михаил Илларионович глянул влево, на башни, примыкающие к Дунаю. Там, в этой немыслимой свалке, где-то рубился Иван Ильич, поднявшийся на вал в числе первых. Снизу по штурмовым лестницам все лезли и лезли наверх егеря — уже поднимался Второй батальон. Занимали площадки. С визгом и стонами вниз срывались турки, сбитые копьями. Ко мне подбежал командир второго батальона, подполковник Меллер-Закомельский. Весь вспотевший, в крови. Кровь была не своя, но одежда изорвана саблями. — Где Михайло Ларионович?

— За спиной у меня. А что?

— Куда пленных вести? — Сюда! — указал Кутузов налево. — Здесь пока их оставим. Свяжите, чтобы не визжали — слушать тошно, помилуй бог! Кутузова охватило знакомое волнение боя. Ему казалось, что офицеры подают мало примеров храбрости; к тому же их число сильно уменьшилось. Он вынул шпагу из ножен и хотел идти к куртине, но я удержал. Денщик Прохор был тут как тут, взобравшись по лестнице следом за нами. Кряхтел, чертыхался угрюмо, продолжая держать в руках меховую накидку хозяина. Мне пришлось официальным тоном удержать генерала, рвущегося в бой: — Ваше превосходительство, без вас справятся!

Он взглянул на меня как-то странно. Зрячий глаз забавно смерил с ног до головы. Потом расхохотался:

— Ну, уморил, Гришка! Ну, стервец… Я пододвинул турецкий барабан. Он машинально сел, беспокойно поглядывая одним своим глазом то на бастион, то на зубчатые стены. Ядра русских батарей прочерчивали небо, падая в город. В Измаиле уже начались пожары. Паника охватила все улицы. Пламя ярко плясало, придавая всему зловещий оттенок. Из взбудораженного города доносились тревожные крики женщин, вой собак, плач детей. У бастиона дела шли как будто успешно, но слева егеря вдруг стали отступать.

— Куда?! — всполошился Кутузов, подскакивая. Барабан откатился под ноги. Крики «Й-ял-ла!» усиливались и приближались.

— А ну-ка, Гриша, подсоби, — облокотился на меня.

Я подставил плечо. Опираясь рукой, он взобрался на каменную кладку карниза. Зычно крикнул бойцам:

— Солдаты мои! За нами Россия! Измаил уже взят. Суворов добивает сераскира! Османец сдается в плен!

Голос был резвым, азартным. Два батальона на стенах послушались. Хлынувших из амбразур янычар встретили саблями, копьями. — Сомнем! Сбросим вниз! Опрокинем! — кричал он, подбадривая. Противный холодок прошел у меня по спине. Действительно, турки прижимали нас к самому краю. Егеря пятились, спотыкаясь о трупы. На Кутузова вылетел из ниши озверевший защитник. В глазах читалось безумство. Что-то орал, раздирая глотку. Верещал, визжал, изо рта текла пена. Я сделал выпад шпагой — турок упал.

— Молодец, Гришка! С меня чарка водки! Мимо Кутузова с криком «ура!» бросился на неприятеля Второй батальон. Те не устояли, начали срываться вниз.

Кутузов облегченно вздохнул. Вздохнул и я, а точнее — Григорий Довлатов. Моя сущность уже настолько сроднилась с его телом, что я сам путался — где он, молодой адъютант, а где я — человек грядущих веков.

Между тем Михаил Илларионович не забыл, что его колонне выпало самое ответственное дело. От быстроты успеха здесь, у Килийских ворот, зависел успех всего штурма. Не пробейся он на стены, не могло быть победы. Соседняя колонна Платова, составленная только из казаков, не успевала пробиться в город. Казаки были вооружены одними пиками, которые легко перерубались турецкими шашками. Платов отважно рубил с плеча, окруженный безумными янычарами, словно попал в муравейник. С визгом они наседали на казаков со всех сторон — мне было видно сверху, как на головы сыпались стрелы. А время не ждало — утро уже наступило.

— Светлеет, Михайло Ларионыч, — крикнул я. — Скоро турки увидят, как нас немного! Поймут, что тут, наверху, всего два батальона.

К нему подбежал незнакомый гусарский корнет.

— Его сиятельство граф Суворов назначает ваше превосходительство комендантом Измаила. Уже послан гонец к ее величеству о взятии крепости! — весело прокричал он. Кутузов кивнул суворовскому гонцу.

Я понял: Суворов, находясь в нескольких верстах от Килийских ворот, почувствовал заминку шестой колонны и прислал офицера подбодрить генерала.

— Ну что ж, комендант так комендант, — без всякой радости ответил Кутузов. — Передай, братец, что возьмем всеми силами. И будешь спускаться, будь добр, проберись к Платову. Скажи, чтоб поддержал меня снизу конницей. Казаки у него лихие — пробьются!

Корнет поспешил вниз по лестнице. Некоторые солдаты, поднимаясь наверх, недовольно пропускали мимо себя. Странное дело, думали они: вниз летят только турки, а этот спускается. Уж не струсил, собака?

Пришлось мне свесится вниз. С высоты бастиона крикнул:

— Братцы, это вестовой. К Суворову!

Крик возымел действие. Корнета тотчас спустили вниз по рукам, передавая как куклу. Очутившись на земле, он рассмеялся. Помахал мне рукой. Скрылся в гуще рубящей свалки. Я глянул, нет ли в этом кровопролитном месиве знакомой фигуры секунд-майора Говорухина?

Какой там! Где отвага со смелостью и где Говорухин? Это два взаимоисключающих понятия. Трусливым офицером в схватке и не пахло. Въедет в Измаил после боя, когда город уже будет взят. Войдет с триумфом вместе с тыловыми офицерами штаба. Примет почести при дворе государыни-матушки, которая будет совершенно не знать о его позорной трусости.

Мысли отвлек хозяин:

— Надо торопиться, Гриша. Если Платов не возьмет ворота снизу, мы будем отрезаны здесь, наверху.

— Что прикажете?

— Ох, уйди Прохор, богом прошу! — разъярился он на денщика. — Не до тебя, братец, прости!

Прохор, гневно бурча, пытался накинуть на плечи хозяина меховую накидку. Попытка не увенчалась успехом. А я на долю секунды вспомнил денщика Ивана Ильича. Что-то нет его рядом. И адъютанта, что должен был присматривать за Говорухиным.

Огляделся. Турок оттесняли к амбразурам наши солдаты. Рубка продолжалась яростно. Впрочем, нет. Денщика я увидел. Он стоял с саблей, следя за моим взглядом. Подмигнул. Подошел.

— Все в порядке, Григорий. Я здесь.

— А майор Говорухин?

— Внизу. До рва еще не дошел со штабными офицерами.

— Адъютант Ивана Ильича неподалеку от Говорухина?

— Да. Глаз не спускает. Мы час назад с ним пересеклись, еще перед воротами. Подскакал, просил передать, что переживает за своего хозяина. Бой идет, а он должен присматривать за каким-то трусливым майором.

— Доносчиком и предателем, — пояснил я. — Как в следующий раз встретишься с адъютантом, передай, что он исполняет важное дело. Раз Иван Ильич приказал — значит, знает что делает.

— Я сейчас прямо к нему и вернусь. Здесь пока Говорухина нету.

Я отпустил денщика. Михаил Илларионович поспешил к егерям, штурмующим бастион.

— Вперед, орлы! Вперед, егеря! Ура! — кричал он, размахивая шпагой.

Солдаты, увидав генерала, с еще большим ожесточением кинулись на турок. Уже вдвоем, плечо к плечу, мы рубили направо налево. Хлестала кровь. Отсекались руки и головы.

Резкая боль пронзила грудь. Карем глаза я глянул вниз — из груди, заливая мундир кровью, торчало оперение стрелы.

Глава 11

Поднимавшийся на стены Третий батальон сразу вступал в бой. Кутузов посылал к бастиону отряд за отрядом, пополняя солдат резервом. Сераскирцы уже не визжали: они выли, будто волк на луну, прося пощады. Русские не добивали их, а всех скопом брали в плен. Один турок припал к моим ногам, обнажив голову. Мне стало отвратительно смотреть на его лысый череп.

— Брось плешивого, Гриша, — в пылу азарта опустил шпагу Кутузов. У его ног ползал второй, а за спинами нашими становились на колени другие фанатически преданные защитники. Омерзительное зрелище.

— Осман сдается! — слышались радостные крики солдат.

— Стены наши, ребята!

— Ух, и дадим жару басурману!

— А ты, Никита, врежь ему в зубы! Пусть знает, как с русскими воевать…

— Негоже, братцы бить пленных, — осадил Михаил Илларионович, вытирая платком пот. Его мундир был продырявлен пулями в нескольких местах. Рукава висели хлопьями. Лицо измазано турецкой кровью. В пылу боя он только сейчас сумел отдышаться. Обвел зрячим глазом выступ карниза. — Что там внизу, Гришка?

Я свесил голову через каменную кладку.

— Вижу кавалерию Платова, Михайло Ларионыч. Рубятся, аж пух от турок летит.

— Это хорошо. Помилуй бог, хорошо! Взяли ворота, молодцы! Матвей Иваныч бравый вояка!

Он был прав. Хотелось поведать ему, обладая знаниями своего времени, что Платов станет его ближайшим сподвижником против Наполеона. Он, Денис Давыдов, Багратион и другие. Но до Отечественной войны 1812 года было еще далеко, поэтому я промолчал.

Бастион пал. Турки беспорядочно отступали, бросаясь ниц на колени.

Уже рассветало.

Командиры батальонов подошли к генералу.

— Ваше высокопревосходительство, не пора ли слать парламентеров? Сераскир, поговаривают, бежал без оглядки. А вас назначили комендантом крепости.

— Обождем, братцы. Сначала предстоит очистить все улицы. Гляньте на их безумные лица.

— Они одурманены каким-то ядом, Михайло Ларионыч, — усмехнулся командир Второго батальона. — Почти все в исступлении поминают аллаха.

— А некоторые не сдаются, продолжая драться до смерти, — вставил командир Третьего батальона, недавно забравшегося на стены.

Вдруг снизу и, правда, изо рва, послышались крики:

— Йя-аал-ла! Акбар!

Я бросился к амбразуре. Турки спустились в ров, пытаясь ударить на штурмующих платовцев с тыла. Из-за грохота артиллерии де Рибаса все равно был слышен их визг. Лавина янычар в пестрых шароварах, с кривыми саблями и обезумевшими лицами, хлынула как тараканы из щелей. Казалось, Платов сейчас будет окружен. Вот тут пришлось двинуть последний резерв — два батальона херсонских гренадер. Раскатистое «ура!» покрыло все турецкие крики. Схватка платовцев продолжалась недолго: на валах показались гренадерские шапки херсонцев:

— За Россию!

— За матушку!

— За Суворова!

— Кутузов с нами!

Последняя попытка турок отбить Килийский бастион провалилась. Отступая, они бросали оружие на землю. На коленях молили своего бога, который, покинув их, не смог остановить наши колонны. Подкрепленные свежими силами гренадер, егеря смяли защитников крепости. Янычары посыпались вниз, в город. Сверху мне было видно, как улицы наполнились бегущими «воинами Аллаха» — как они себя называли. Успех шестой кутузовской колонны помог соседней, пятой колонне Платова. Турки, сжатые с двух сторон, начали отступать и там.

— Гришка, спустись к Матвею Ивановичу, — попросил Кутузов. — Скажи, бастионы взяты. Пусть пробивается к улицам. Мы будем драться уже внутри.

— Я вас не покину, Михайло Ларионыч. Пусть, вон, Прохор — денщик ваш. А то уже зуб на зуб не попадает.

Мы оба рассмеялись. Отважный Прохор крепился изо всех сил, но он же был не вояка. Продолжая держать в руках меховую накидку хозяина, неистово крестился. А когда подползал кто-то из турок, пытаясь льстиво облобызать его ноги, он отпихивал испуганно:

— Изыди, нечистая сила. Прочь, басурман проклятущий…

И все норовил надеть на плечи Кутузова ту самую накидку.

— А и то верно, — смеясь, окликнул его хозяин. — Прошка, братец мой. Двигай-ка к Платову. Передай все, что я сказал Григорию. — Немного подумав, добавил. — И чтоб ноги тут твоей не было. Возвратись в лагерь, собери все наши с Гришей пожитки, сложи в телегу. Придется, братец, нам переехать. Надеюсь, мне как коменданту выделят какой-либо угол уже в самом Измаиле.

Мне стало до того весело при виде удрученного денщика, что слезы покатились из глаз. Он как-то сразу сжался, приуныл. Что-то стал бурчать под нос. Хохотом взорвался Кутузов:

— Да мы ж только на полдня расстаемся, Прошка! К вечеру свидимся уже в Измаиле. Заодно отужинаем в новых покоях.

Прохор оставил накидку. Чертыхаясь, крестясь, переступая через ползающих турок, подошел к карнизу стены. Там, под общий смех, его и спустили. Свесив голову вниз, я увидел, как он коснулся ногами земли. Стал пробираться среди русских солдат к лошадям Платова. Те стояли без всадников, привязанные у ворот. Вся масса платовских казаков втекала в распахнутые ворота. Как в такой кутерьме найти самого командира, я не имел представления. Но Кутузов был уверен в своем денщике. Прыткий Прохор только на вид был неповоротливым хмурым стариком. А когда дело касалось приказаний хозяина, хоть и бурча недовольно, он исполнял их до конца.

Меня отвлекли крики:

— Ур-ра!

— Кутузову слава!

— Государыне-матушке виват!

К восходу солнца русские знамена колыхались над всеми стенами Измаила. Сбив турок с крепостных стен, мы с егерями скатились в тесные улочки города.

Теперь предстояла зачистка.

***

Я пошел впереди, держа пистолет в вытянутой руке. Турки засели в домах, ханах, мечетях, продолжая отчаянно защищаться. Приходилось брать с бою каждую улицу, отвоевывать каждый шаг, каждый метр. Солдаты забегали в дома, распахивали настежь двери. Кричали:

— Выходь, басурман! Не бойся, бить не будем. Руки подымай, рожа гнусавая!

— Петруха, выводи османа.

— Брыкается, вашбродие.

— А ты его волоком. Не хочет — тогда и в зубы врежь. Разрешаю.

Некоторые сдавались без боя. Другие норовили даже кусаться, когда теряли оружие. Я впервые видел такой безумный фанатизм в глазах неприятеля. При Очакове мне подобное состояние ополоумевших турок не попадалось. Сразу в памяти всплыло из своего времени, как нацисты боготворили своего Гитлера. При защите Берлина они также вгрызались зубами в каждую пядь его земли, даже тогда, когда Гитлер уже покончил с собой. В том, моем времени, это были эсэсовцы. Здесь янычары. И те и другие были одурманены не то наркотиками, не то еще какой-то дрянью. Два янычара вцепились в казака Платова, готовые растерзать его, пока в них не разрядили пистолеты.

— Ах ты, сволочь мусульманская! — яростно пинал ногами извивающегося турка гренадер.

— Зачем бьешь, Тихон Васильевич? — подбежал сослуживец.

— Да мину хотел подорвать под ногами, собака! И себя разнести к чертям собачьим, и других рядом.

Из-за угла тащили за волосы визжащих полоумных сераскирцев. Эти были особенно рьяными. Каждый пытался зубами вырвать кусок мяса, а иные хотели подорвать себя динамитными шашками. Суворов впустил через городские ворота артиллерию. Она вкатилась и била по улицам продольным огнем.

БА-ААМ! БА-ААМ! — вторили друг другу единороги. Крупнокалиберные шуваловские гаубицы остались за стенами крепости — здесь они были уже бесполезны.

К исходу морозного кровопролитного утра, наши части подошли к центру Измаила. В окнах появились белые флаги. Оказывается, сераскир не бежал. Со своими приближенными он заперся в сарае. Каменный мешок стал его последним оплотом. Туда же, в колодец, он спустил свой гарем из десятков женщин. Все они были подневольными, и когда кутузовские егеря взяли штурмом сарай, женщины, как саранча, облепили наших солдат. Щебетали, прятали лица в парандже, тем самым оголяя животы. Гренадеры смеялись:

— Вот бы моя Матрена увидела такой срам!

— А моя Серафима им бы волосы повыдирала.

— Братцы! А бабенки-то басурманские, глянь, какие худенькие! И поживиться-то нечем!

— То ли дело, наша русская баба! Есть за что ухватиться!

Хохотали, подзадоривали, иные тайком щипали ниже пояса. Я видел, как благодарны были невольницы, что русские освободили их от гаремного гнета. Казалось бы, живи — не хочу. Кушай изюм, плескайся в фонтане, пой серенады под турецкую флейту. Но было видно, что наложницы страдали неволей. Теперь, по всем правилам атакующих войск, они были свободны. Могли разойтись по домам.

Тем временем, из сарая вышло и положило оружие около двух тысяч янычар. Сераскирцы сдались. Они поняли — кровопролитие бессмысленно. Организованное сопротивление турок в Измаиле прекратилось. Небритый, но бодрый, счастливый великолепной победой, Суворов принял в штабной палатке командиров колонн. Обнимал каждого генерала, поздравлял с викторией и каждому говорил одно и то же:

— Если бы не ты, нам крепости не взять! Помилуй бог, молодец! И солдаты твои!

Были накрыты столы. Солдатам раздали вино, мясо, хлеб. Обозами подвезли табак, квас, водку, другую закуску. За стенами крепости, прямо перед воротами, сразу за рвом, разожгли сотни костров. Лагерь переместился под стены Измаила. Растянули палатки. Из фашин понастроили шалашей.

После всех поздравлений мы с Кутузовым подошли к Суворову последними: я остался стоять чуть в стороне. Михаил Илларионович, выслушав такой же комплимент, спросил, почему Александр Васильевич назначил его комендантом Измаила еще тогда, когда крепость не была взята.

— Суворов знает Кутузова, а Кутузов знает Суворова, — с хитрецой в глазах ответил командующий. — Если бы Измаил не был взят, я бы умер под его стенами! — подмигнул, поднося кубок с вином. — Комендантствуйте, Михайло Ларионович! Помилуй бог, отпишу императрице, как вы геройски заняли стены!

Повернулся ко мне.

— Из рук князя Потемкина тебе, Григорий, была дарована золота табакерка. А теперь из моих рук прошу принять орден.

Поднесли подушечку с орденской лентой. Я стал обладателем высокой почетной награды из рук самого Суворова! Чудеса! Выходец грядущих веков получил награду из прежних столетий! Парадокс, черт возьми!

— За взятие крепости! — пожал он мне руку.

Было забавно увидеть, как Кутузов подмигнул мне зрячим глазом. Сам потом рассмеялся. В этот день многие командиры получили награды. Суворов поименно составил список участвовавших в бое. Оригинал послал государыне, копию оставил себе. Позднее мне удалось ознакомиться с копией. К моему удовлетворению Говорухин, как триумфатор, в списке не значился. Денщик Ивана Ильича, а потом и его адъютант, доложили мне, что секунд-майор вошел в Измаил одним из последних.

— В составе тыловых офицеров штаба, — пояснил адъютант. — Я с него глаз не спускал. А мог бы быть вместе с вами на стенах. Черт бы побрал этого труса. Из-за него пропустил всю битву!

Мы пожали руки. По сути, адъютант выполнил приказ Ивана Ильича. Спасибо, что наблюдал за омерзительным типом. По всем понятиям теперь выходило, что обделенный наградами Говорухин, еще более рьяно начнет строчить донос за доносом — куда-то туда, в кулуары дворцовых покоев Петербурга.

— Да плюнь ты на него, Григорий! — поздравил меня с орденом Иван Ильич. — Придет время, я самолично призову его к совести. Прилюдно выложу факты, как он вас с Михайлом Ларонычем подслушивал и отправлял гонца с доносами. А может, и шпионил в пользу турок — это мы еще выясним.

После праздничных поздравлений Кутузову не оставалось ничего, как выполнять приказ командующего: принимать должность коменданта.

С разрешения бывших властей я выбрал в центре Измаила дом, а он принялся за трудные, хлопотливые комендантские обязанности.

Дом был просторным. Комнаты выходили окнами в сады с аллеями. Улицы приводили в порядок. Пленных погрузили на флотилию де Рибаса. После трех дней победы, она отправилась по Дунаю к нашим землям.

Как адъютант, я принял обязанности еще и камердинера. Как полководец, Кутузов был неприхотлив, подражая Суворову, своему учителю: никаких ковров с громоздкой мебелью не требовалось. Весь штат прислуги состоял из меня, второго адъютанта по документам, денщика Прохора, личного писаря, ординарца и вестового. Была еще Груня, прачечная. Всем им выделили по комнате. Кутузову кабинет со спальней. Я уместился в каморке — уютной и светлой, из которой вынесли все турецкие вещи. Справили скромное новоселье, на которое пригласили Ивана Ильича, ротмистра Кошелева, атамана Платова и пару-тройку офицеров частей Кутузова. После вина и жареной баранины Михаил Илларионович наутро приступил к обязанностям коменданта.

— Из военного стратега превратился в чиновника, — жаловался он, когда вызвал меня к себе в кабинет.

Прежде всего, полагалось учесть пороховые погреба и разные провиантские склады турок. Поставить к ним часовых. Разместить гарнизон. Спешно позаботиться о тысячах раненых — своих и неприятельских, о пленных, об уцелевших жителях Измаила: женщинах и детях. Собрать трофеи. Переправить их в Петербург. Составить списки уцелевших солдат. Перебрать и классифицировать различную утварь. Заново отстроить после бомбежки дома. Некоторые солдаты уже щеголяли, обвешанные турецкими знаменами, сорванными с древков. Казаки гнали сотни турецких лошадей. Надо было не допустить послабления дисциплины — за этим он поручил присматривать нам со вторым адъютантом. Опьяненные победой, счастливые уже одним тем, что остались в живых после такого кровопролитного штурма, солдаты готовы были пировать, забыв о приличии. Такое разложение войск было недопустимо. К тому же, надо было предпринять срочные меры, чтобы уберечься от эпидемии: все дворы, улицы и площади Измаила убирались от турецких трупов.

В первый день в качестве коменданта Михаил Илларионович работал до ночи, не имея ни минуты покоя. Поздно вечером поехал к себе в лагерь, чтобы хоть несколько часов отдохнуть на своей постели, в степи, а не в новом непривычном доме. Я сопровождал его, когда он был встречен криками:

— Ур-ра! Батюшка наш, Михайло Ларивоныч!

— Виват!

— Виктория, ваше благородие!

— С победой, ваше высокопревосходительство, — приветствовали офицеры.

Мы заночевали под стенами крепости. Прохор постелил на лежанке.

На следующий день, 12 декабря, Михаил Илларионович встал, чуть поднялось солнце. Вышел из палатки. Потянулся. Размялся гимнастикой. С ног за ночь сошла опухоль. Предстояли новые хлопоты.

Зрячим глазом осмотрел измаильские стены. Глядя на них в утреннем свете, не верилось, что вчера можно было под турецким огнем по шатким лестницам влезть на них, сбить турок и взять Измаил.

Сейчас это все еще казалось немыслимым, непостижимым.

— А? Гришка? — с озорством, по-мальчишески, окликнул меня. — Как мы вчера турок сбросили вниз? И кипящая смола не помогла басурманам. Молодцы мои егеря. Молодец и Платов и Суворов! И ты мне два раза жизнь спас — я не забыл. Прими вот, братец, от меня — от души.

Протянул золотой медальон, раскрывающийся створками, внутрь которого можно было поместить портрет близкого человека. Медальон висел на массивной цепочке. Такой в бою не оборвется.

— Сердечно благодарствую, Михайло Ларионыч!

— Да чего уж там. Носи! Заслужил. К орденской ленточке за пазуху приспособь. Есть, чей портрет туда спрятать? Помню, Прасковья у тебя где-то в душе была.

— Была. Да не отписался ей ни разу.

Сразу захотелось поместить в медальон фотографию своей супруги с дочкой — оттуда, из моего времени. Но где сейчас возьмешь снимок? В теле Григория Довлатова, когда фотографий еще не существовало?

С такими мыслями я пошел бродить под стенами крепости, прижимая к груди медальон.

И что-то сразу привлекло мое внимание. Метнувшаяся от палатки фигура? Черт возьми! Неужели снова Говорухин — этот зловещий доносчик?

Силуэт мелькнул и пропал, затерявшись среди лошадей, телег, костров.

Но я решительно последовал за мерзавцем, намереваясь отыскать его…

Глава 12

А между тем, Михаил Илларионович, позавтракав, решил здесь же, в спокойной лагерной обстановке, написать письмо домой. Вчера он успел послать из Измаила с курьером в Петербург только коротенькую записку, что жив, здоров, чтобы дома не беспокоились.

Он диктовал, а писарь скрипел пером по бумаге:

«Любезный друг мой, Екатерина Ильинишна!

Я, слава богу, здоров и не ранен. Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся. Вчерашний день до вечера был я очень весел, видя себя живого и такой страшной город в наших руках, а ввечеру приехал домой, как в пустыню. Иван Ст. и Глебов, которые у меня жили, убиты; кого в лагере ни спрошу — либо умер, либо умирает. Сердце у меня облилось кровью, и залился слезами. Целой вечер был один; к тому же столько хлопот, что за ранеными посмотреть не могу; надобно в порядок привесть город, в котором одних турецких тел больше пятнадцати тысяч… Корпуса собрать не могу, живых офицеров почти не осталось…

Деткам благословение.

Верный друг Михайла Кутузов».

Писарь кончил писать под диктовку. Отложил перо, запечатал сургучом пакет. Второй адъютант подозвал посыльного. Тот грузил почту в телегу. Говорухина я не догнал. Тешился мыслью, что его образ мне просто мерещится. Когда вернулся с дурными предчувствиями и хотел все рассказать хозяину, застал его в меланхолии.

— Стало быть, братец Гришка, дома я не был уж сколько времени, — с горечью поделился со мной.

«А уж сколько я не был дома, знали бы вы…» — хотелось ответить. Но как? Рассказать, что ты человек будущего времени, а точнее всего лишь «начинка» в теле его адъютанта, было полнейшим абсурдом. Себе дороже. И в моем измерении меня подняли бы на смех: чего тогда говорить о том отрезке эпохи, куда я попал? О Говорухине я тоже предпочел умолчать. Зачем забивать мозги новому коменданту Измаила, когда у него своих проблем более чем достаточно. Вместо этого спросил:

— Когда собираетесь попасть в Петербург?

Он грустно посмотрел на меня единственным глазом. Вздохнул.

— Мало победить в битве, Гриша. Потом надо все восстанавливать заново. Вот меня Александр Васильевич и поставил комендантом.

Чертыхнулся. Потряс головой. Добавил с печалью:

— Будто я не военачальник, а интендант какой-то. Вот князю Потемкину это пришлось бы по душе. Его характер таков, чтобы строить, восстанавливать, начинать все сызнова. А я кто? Мое дело военные битвы. Теперь вот приходится заниматься не стратегией, а какими-то складами с продуктами.

Жалко было смотреть на будущего великого полководца в эту минуту. Без своих солдат он как-то сник, предался философским мыслям. Отправляться в новый дом в Измаиле ему чертовски не хотелось. Здесь, в лагере, он чувствовал себя как дома.

— А там хоронить трупы надо, — делился со мной. — Расписывать хлеб по городу. Чистить улицы, отстраивать турецкие бани, — в этот момент позволил себе улыбнуться. — Кстати, о банях. Прошка! — позвал денщика. — А закатай-ка нам с Гришей русскую баньку, а? Иван Ильича позовем. Матвея Платова — уж больно он мне приглянулся в нашей битве. Ты как, Григорий? Али не хочешь? — обратился ко мне. — Тебя тоже что-то гложет на душе? Помилуй бог, ты же еще совсем молодой! Вот я семью свою не видел, а у тебя-то и нет никого…

О своих тревогах по поводу Говорухина я не стал забивать ему голову. Пусть в минуты меланхолии пофилософствует. Завтра в Измаил, а сегодня можно попариться в баньке.

Вестовой от имени Кутузова пригласил попариться Ивана Ильича, а за ним к ужину прибыл Платов. Под моим присмотром Прохор умудрился раздобыть дров, организовав для военачальников настоящий банный день. Перед ужином мы растянулись на полках в жарко натопленной землянке. Поливали горячей водой с ушатов. Били себя вениками, которые каким-то чудом сохранились у Прохора в обозе. Кутузов делился с Платовым стратегической схемой взятия Измаила.

— Все хорошо мы с тобой сделали, Матвей Иваныч. Честь по чести взяли бастионы с воротами. Я на стены забрался, ты с казаками путь Суворову проложил. Да и пушками с лимана помог де Рибас. Помилуй бог, все свершилось. В Петербург Александр Васильевич отписал, что викторию мы вырвали у сераскира великую. Измаил не Очаков! Здесь отныне будет стоять наш оплот земли русской!

Иван Ильич облил всех горячей водой. В раскаленном пару я подал по чарке холодного кваса. Прохор подносил к печи разрубленные фашины — огонь был жарким. На улице промозгло и сыро, а здесь настоящие тропики, отметил я про себя.

— Знатную викторию мы одержали, — согласился Иван Ильич. — Вся заслуга вам, Михайло Ларионыч. Не ваши бы егеря на стенах, то и мои гренадеры не взяли бы бастион. А так, общими усилиями крепость теперь наша.

Кутузов вздохнул в клубах пара:

— Ума не приложу, с чего начинать свое комендантство? Мы с вами люди военные, а тут нужен хозяйственник. Помилуй бог, ну какой из меня комендант? Вон, мой Гришка даже лучше меня разбирается. А уж Прохор подавно!

Денщик пробурчал что-то хмуро в ответ. Поддал пару. Я хлестал себя веником. Если коротко — баня удалась на славу. По существу, мы смыли с себя всю турецкую кровь.

— Завтра же распоряжусь, чтобы в Измаиле открыли общий доступ в бани, — решил новый комендант. — Пусть солдаты вспомнят русский пар с медовухой. Эй, Тимоша, друг любезный, запиши мой указ! — позвал писаря. — Отныне, окромя бань турецких, бывать в Измаиле баням русским!

Немного подумал. Прищурил единственный глаз. Окатил себя из ушата водой. Отфыркался. Рассмеялся.

— Помилуй бог, друзья, чем приходится теперь заниматься. Банями! Не пушками и атакой, а какими-то банями!

Мы поддержали веселье. Попарившись, отправились ужинать. В близком кругу друзей Кутузов провел последний день в лагере. Завтра предстояло возвратиться назад, в крепость.

Что, собственно, с утра Михаил Илларионович и сделал.

***

Иван Ильич отправился к своим гренадерам. Платов вызвался сопровождать нас с Кутузовым в Измаил. Сели в коляску. Они завели разговор, а я по дороге стал вспоминать: что знаю о Платове из источников своего времени? Пока катили к воротам крепости, в памяти всплыло все, что учил на уроках истории, а позже попадалось в различных книгах. Прежде всего, я утвердился во мнении, что передо мной сейчас в коляске сидит один из самых отважных и легендарных полководцев эпохи Кутузова. По сути, он будет его сподвижником до краха Наполеона, когда тот покинет Россию с жалкими остатками французских армий. Память исправно выдала мне, что Матвей Иванович Платов получил золотую медаль из рук Екатерины еще задолго до Измаила. Было это вроде бы как в 1774 году. Потом он принял участие в разгроме Пугачева в 1775 году. Позднее сражался с ногайцами на Кубани. Два года назад, уже при мне, отличился в сражении под Очаковым. Там я его видел мельком, и познакомиться ближе не удалось. Сейчас, спустя два года, он еще полковник, возглавляющий Пятую штурмовую колонну, но уже в январе 1793 года будет произведен в генерал-майоры.

— Трофим, сворачивай к левым воротам, — сквозь мысли донесся до меня голос Кутузова, велевшему кучеру проехать через запасной вход. Не хотелось рано утром быть узнанным на улицах. Пока въезжали в Измаил, я поспешил вспомнить еще. Что там дальше о Платове? В 1796 году участвовал в персидском походе. Был заподозрен императором Павлом Первым в заговоре и в 1797 году сослан в Кострому, а затем заключён в Петропавловскую крепость. В январе 1801 года был освобожден и стал участником самого авантюрного предприятия Павла — Индийского похода. Что он собой представлял, этот поход, память мне не подсказала — все школьные уроки истории выветрились. Лишь со смертью Павла Платов был возвращён Александром Первым — это я знал из учебников. Потом что? Потом настала эпоха Наполеона. В Тильзите, где был заключён мир, Платов познакомился с императором, который в знак признания боевых успехов атамана подарил ему драгоценную табакерку. Наверное, не менее изящную, чем подарил мне Потемкин. Надо будет при случае спросить разрешения, посмотреть.

Ну, а потом настали дни Отечественной войны. Точнее, в моем случае, они будут еще впереди, и наступят нескоро. В моем реальном времени пронеслись, возможно, мгновения, а я в качестве «начинки» Довлатова нахожусь сейчас где-то на стыке восемнадцатого с девятнадцатым веком. Во время кутузовских сражений с Наполеоном, Матвей Иванович командовал сначала всеми казачьими полками на границе, а потом армия Платова разгромила французов, взяв в плен полковника из армии маршала Мюрата. Потом наступит эпопея преследования наполеоновской армии. После победы будет одним из послов Российской империи. Умрет в 1818 году в своем имении уже с титулом графа, обласканный славой при Александре Первом…

Тут мои воспоминания прервались самым бесцеремонным образом. Нахальный Прохор влез в коляску у самого крыльца нового жилья Кутузова.

— Вот вам, барин, наденьте на ноги, — стал натягивать валенки. Кутузов рассмеялся. Платов спрыгнул с подножек на землю. Потянулся. Подмигнул мне, не подозревая, что я только что мысленно провел инвентаризацию его славных побед.

— Чего заскучал, Григорий? — молодецки попрыгал на припорошенном инее. — Хороша вчера была банька? Теперь возьмемся с новыми силами за восстановление крепости. Михайло Ларионыч предложил мне заняться пленными турками. Нужно составить отчет императрице.

Хлопнув дружески по плечу, будущий генерал, а отныне и близкий друг моего хозяина, поспешил удалиться. Михаил Илларионович в это время забавно отпихивался от Прохора, который все норовил натянуть валенки.

— Надоел ты мне, Прошка! Отошлю в Петербург, — с наигранным гневом сокрушался Кутузов.

На крыльцо вышел второй адъютант. Доложил:

— Ваше высокопревосходительство, с утра уже два раза от Суворова прибегал вестовой.

— Я нужен Александру Васильевичу?

— Похоже, что так.

— А что вестовой говорил?

— Что главнокомандующий отбывает в столицу, на прием к государыне. Хотел обсудить с вами текущий план работ.

— Сейчас навещу. Да отстань ты от меня, Прохор! — в гневе оттолкнул настырного денщика. — Помилуй бог, ни шага без тебя не ступить!

Потом мне:

— Гриша, приготовь парадный мундир. Идем в суворовский штаб.

— А тебе я не доверяю! — осадил бросившегося исполнять Прохора. — Отныне будешь чистить самовар и мои сапоги.

— Я и так их чищу, — обиделся мрачный денщик.

Мы расхохотались во весь голос. Удрученный Прохор предпочел скрыться с глаз долой, прихватив один валенок. Второй так и остался лежать у коляски.

***

Штаб командующего, несмотря на раннее утро, был полон сослуживцев. Командиры полков рапортовали о наличии состава, представляли списки убитых и раненых. Писари с адъютантами Суворова отмечали солдат, кому положены награды. Стол для завтрака ломился от закусок. Здесь же стояли самовары, кувшины с молдавским и турецким вином. Человек двадцать офицеров разного ранга толпились у приемной Суворова. Кто сидел на турецких диванах, кто прохаживался, дымя трубками; иные сверяли списки, а еще больше просто слонялись без дела. Война закончилась — чем теперь себя занять? Все привыкли, что при Суворове отдых совсем не такой, как при Потемкине. Там оркестры, танцы, женщины, карты; здесь же все было подвержено строжайшей дисциплине.

— Михайло Ларионыч, просим сюда, — завидев Кутузова, расступились перед ним ординарцы командующего. Многие офицеры посторонились, пропуская вперед главного героя взятия Измаила. Мне пожимали руки, хлопали по плечу. Поднесли чарку вина, будто я тоже был полководцем. Потом понял столь высокую честь. Всех смущала орденская лента, которой наградил меня Суворов. У многих офицеров выше меня рангом такой ленты не было. Она давала доступ в высшие органы военной иерархии. С такой лентой пропускали даже в нижние палаты дворца Петербурга. У меня мелькнула неутешительная мысль: там, где почет и слава, тотчас появляются всякие недоброжелатели вместе с завистниками. Косые взгляды некоторых ординарцев подтвердили мои опасения. И как в воду глядел. От группы офицеров отделилась знакомая личность.

— Позвольте поздравить с наградой, — льстиво осклабился секунд-майор Говорухин, подойдя и протягивая руку в перчатке. Даже не потрудился снять ее нахальным образом. — Слышал, вы получили ее из рук самого Александра Васильевича?

Глаза завистника так и бегали по ленточке, пожирая ее алчным взглядом. Руку в перчатке я не пожал, чем заставил майора немного сконфузиться. На миг его лицо перекосилось бешенством, но он тут же овладел собой.

— Я, любезный, не забыл о нашем уговоре, — напомнил он язвительным тоном. — Помню, как вы соизволили бросить мне перчатку. Где угодно вам встретиться? Я к вашим услугам. Слышал, что секундантом у вас будет Иван Ильич?

— Он самый, — холодно ответил я, ища глазами Кутузова. Тот уже вошел в приемную главнокомандующего, затворив за собой дверь. Офицеры снова принялись за прерванные беседы. Кто курил, кто потягивал вино из бокалов, другие склонились над картами местности. На нас пока никто не обратил внимания. Лишь в дальнем углу, за портьерами, у камина, я приметил адъютанта Ивана Ильича. Наблюдая за нами с майором, он едва заметно подмигнул. У меня повеселело в душе: значит, сам Иван Ильич где-то рядом, где-то среди толпы офицеров. А они все прибывали и прибывали с докладами. Появились командиры уланов, кирасир, гусаров, прочих частей. Раннее утро было в самом разгаре, а у Суворова, казалось, был полдень. Многие командиры подавали писарям списки раненых. Кругом раздавались поздравления, смех, улюлюканье.

— Турок теперь надолго притихнет.

— Осман узнал мощь наших армий.

— А слыхали, ваше превосходительство, сераскир-то ихний предлагает выкуп в миллион золотых червонцев?

— Миллиона для нашей матушки-государыни будет мало, любезный корнет.

— Потемкин бы выудил из него миллионов десять!

— Погодите, ротмистр, будет вам еще и Потемкин. Наш Александр Васильевич не политик. Скоро сюда нахлынут дипломаты всех рангов. Вот тогда и примется князь за Порту.

— А слыхали? Кутузов-то наш, комендант новый, остается здесь вместо Суворова.

Разговоры офицеров долетали до меня, пока я стоял напротив Говорухина. Тот по-прежнему скалился в ехидной улыбке.

— Я к вашим услугам хоть сегодня, — отвесил я презрительный поклон. — Уже много написали доносов на моего хозяина?

— Помилуйте бога, любезный Григорий! Какие доносы? О чем вы?

— Не о чем, а о ком. Ваши курьеры почти ежедневно отправлялись с доносами во дворец государыни-матушки. Михаил Илларионович не знает о них, но зато знаем мы — я и Иван Ильич. Потрудитесь сейчас же, прилюдно, здесь, при господах офицерах дать ответ. Посылали гонцов?

Я стал наступать на него в гневе, повысив голос. Некоторые господа обернулись в нашу сторону. Двое-трое прервали беседу. Удивленные взгляды устремились на нас. В глазах читался вопрос: как это адъютант Кутузова мог позволить себе поднять голос на вышестоящего по рангу офицера?

— Потрудитесь ответить перед господами! — навис я над трусливым майором. Откуда ни возьмись, вдруг возник пылающий гневом Иван Ильич.

— Полностью подтверждаю претензию! — привлек он внимание командиров частей. — Господа, вы меня знаете. Слова Григория не лишены смысла. Секунд-майор Говорухин! — бросил он яростный взгляд на мерзавца. — Не вы ли слали донесения лазутчикам сераскира?

В гуще офицеров послышался нарастающий ропот. Майор сразу сник, съежился, что-то промямлил.

— Громче! — приказал Иван Ильич. Рядом с ним выросли два гренадера громадного роста.

— Громче! Чтобы слышал весь офицерский корпус!

— Помилуйте, господа… — стал пятиться Говорухин. — Это самый настоящий поклеп. Не слал я сераскиру никаких донесений.

— И плана захвата крепости не слали?

— Это навет. Злые домыслы! — стал оправдываться майор. — Клевета! Меня оклеветали, господа!

Раздались смешки.

Настала та самая минута, которой я так ждал еще со времен Очакова. Выступил вперед. Поднял вверх руку с перчаткой. Яростно кинул в лицо.

— Мои пистолеты к вашим услугам, секунд-майор Говорухин! В любом месте, в любое время. Назначьте час и день. Секундант перед вами — известный всем своей кристально чистой репутацией Иван Ильич.

— Дуэль! Дуэль! — зашептались в кругу офицеров.

Вызов был сделан.