Адьютант Его Ясновельможности

Глава 1

«Его императорскому величеству Фридриху Вильгельму Виктору Альберту, кайзеру Германии и нашему венценосному Другу, от Его светлости Ясновельможного пана Гетмана всея Украины Павла Скоропадского….».

Я с раздражением отложил в сторону перьевую ручку и отодвинул чернильницу к краю стола. Уже почти час корплю над этим треклятым поздравлением. У кайзера Вильгельма день рождения в субботу, осталось всего четыре дня, а текст еще даже не утверждён. А значит, впереди самое неприятное - показывать его Павлу Петровичу, который к бумагам за своей подписью цепляется так, будто от каждой запятой зависит судьба государства.

Потом всё как обычно: гетьманская печать с казаком и мушкетом, конверт - и спецотряд Варты повезёт бумагу в немецкое посольство на Лютеранскую. А я, как дурак, ещё отдельно продиктую текст телеграфистке на Крещатике, чтобы он ушёл в Берлин быстрее. Бумага - своим ходом, телеграмма - вперёд неё почти на двое суток. Всё ради дипломатических приличий.

Наверное, надо представиться. Я - Дмитрий Лохвицкий, в недавнем прошлом штабс-капитан Русской императорской армии, потом, после революции и развала фронта – демобилизованный офицер без погон (чтоб до конца времен икалось всем солдатским комитетам вместе взятым!), такой же неприкаянный, как десятки тысяч других, осевших после Брестского мира в Киеве.

Вы спросите, как судьба свела меня со Скоропадским? О, это длинная история. Познакомились мы еще двадцать лет назад во время злополучной войны с Японией. Оба служили в Забайкальском казачьем войске. Павел Петрович – адьютантом главнокомандующего, а я – есаулом второго Верхнеудинского полка.

Тогда же мы неплохо сдружились с будущим гетьманом – смех один – скажи тогда Павлу Петровичу, что он станет во главе самостийной Украины, никто не поверил бы, прежде всего, он сам. Но госпожа История любит знатные шутки.

Потом мы надолго потеряли друг друга. Свела нас снова опять война – на сей раз мировая. Вместе прошли кампанию в Восточной Пруссии, бок о бок сражались в конном полку лейб-гвардии. Только Скоропадский был его командиром, а я как раз в тот год дослужился до штабс-капитана. Оба отличились под Краупишкеном. Павел Петрович получил тогда за храбрость Георгия четвертой степени, а я георгиевский крест первой степени.

Потом был Февраль 1917-го, последнее летнее наступление того же года, развал фронта, большевистский переворот в Петрограде. И Украина. Тут я поступил в распоряжение тогдашнего командующего русскими офицерскими отрядами в Киеве Александра Петровича Долгорукова – тоже кавалергарда и старого друга Скоропадского. Собственно, он то и свел меня снова спустя годы с бывшим командиром. Произошло это под самое новогодье восемнадцатого. Все тогда чего-то ждали, жадно питались приходившими отовсюду слухами, читали вести с Дона и считали дни до начала похода на Москву.

А потом грянул Брестский мир. В Киев пришли немцы, разогнали Раду, а Скоропадский стал гетьманом. Людей вокруг него тогда было катастрофически мало, у меня же закончились и деньги и надежды на вождей Белого дела. Так что, когда мне предложили должность в Державном Секретариате, я не раздумывая, согласился.

С тех пор я уже шестой год служу при гетьмане в звании свитского адъютанта и личного секретаря. Работа такая, что проще перечислить, чего я не делаю. Личные поручения его Ясновельможности, дежурства, поездки по стране, приёмы, доклады, рапорты - всё на мне. А если что-то деликатное, вроде проверок или расследований, - это тоже я.

Служба моя проходит на Институтской, 40. Небольшой дом, когда-то служивший резиденцией киевского генерал-губернатора, затем пустовавший после революции, а в начале мая 1918-го, практически сразу после избрания в цирке Крутикова, сюда со своими помощниками въехал Скоропадский.

Некоторые умники, вроде нынешнего товарища министра иностранных дел и автора «Грамоты украинскому народу» Палтова, поначалу заикались о переезде. Дескать «невместно Его Ясновельможности пребывать в столь стесненных условиях», прозрачно намекая на располагавшийся через парк неподалеку Мариинский дворец – до революции служивший царской резиденцией в Киеве.

Но Павел Петрович отказался наотрез. Не хотел связываться с этим местом — слишком уж «наследство» у него дурное, после большевиков. Именно там располагался красный ревком после того, как Щорс с Примаковым выбили Раду из Киева в январе восемнадцатого.

Нынешний же гетьманский дом куда скромнее дворца. Шесть комнат на всю семью, столовая, гостиная. И всё. Зато под круглосуточной охраной Варты.

И вот с тех самых пор, уже почитай, шестой год, Павел Петрович живет фактическим узником в своем доме: с утра до глубокой ночи просиживая за приемами, выслушиванием докладов министров и заседаниями в узком кругу. Не знавшие его люди часто удивлялись, как человеческий организм мог выносить такое напряжение.

Но те, кто знал Павла Петровича ближе, удивлялись другому - что он вообще еще не сломался. Я это понимал лучше многих. За годы научился различать едва заметные признаки усталости у гетьмана: чуть более долгую паузу перед ответом, непривычную сухость в голосе, редкий, почти незаметный жест — когда пальцы на секунду задерживались на краю стола, словно он вспоминал, зачем вообще сел за него.

Сегодня таких пауз было больше обычного. Я это ещё утром понял, когда докладывал о разговоре в германском посольстве. Он слушал молча, даже не перебивая, по своему всегдашнему обыкновению. А то, бывало, как вцепится с уточнениями и вопросами, так не отстанет, не выспросив все от и до. А тут просто кивнул да и отпустил.

Сейчас, сидя над поздравлением кайзеру, всё равно возвращался к тому разговору. Я посмотрел на лист. Чернила в последней строке ещё блестели.

«…искренне желаем Его Императорскому Величеству крепости здоровья и долголетия…»

Идеально написано. Настолько, что самому противно.

Я провёл пальцем по краю бумаги, не касаясь текста. Поморщился, словно поймал себя на глупости, и снова потянулся к ручке. Надо закончить. Проверить, прочитать вслух, убрать лишнее. С такими бумагами нельзя ошибаться.

Я уже наклонился, чтобы дописать концовку, когда в коридоре раздались шаги. Тот, кому они принадлежали, явно спешил. Я замер.

Ручка дёрнулась - и дверь распахнулась без стука. На пороге стоял вартмейстер. Без шинели, ворот расстёгнут, и лицо взволнованное.

— Ваше высокоблагородие пан державный секретарь… - начал он, но запнулся, увидев бумаги.

Я медленно отложил ручку.

— Если это не срочно, - отчитал я его, - вы выбрали крайне неудачное время.

Он шагнул внутрь и закрыл дверь.

— Срочно. Только что из немецкого посольства. На господина посла фон Шверинга совершено покушение. Сработала бомба, заложенная под автомобиль.

В комнате повисла неприятная тишина. Я посмотрел на недописанное поздравление.

Как удачно, подумал я, поднимаясь из-за стола. А мы как раз собирались их поздравить.

— Что с послом? Жив? - поинтересовался у вартмейстера.

— Не могу знать, пан державный секретарь. Увезли в Александровскую больницу полчаса назад.

Я метнул взгляд на большие настенные часы. Так, похоже, надо ехать и разбираться на месте.

До места происшествия – Шелковичной на Липках, добрался быстро. Ещё за квартал стало понятно, что дело серьёзное. Улица перекрыта. Варта пыталась отогнать зевак, но бестолку. Любопытство, как всегда, сильнее здравого смысла.

Я показал документы и прошёл за полицейское ограждение. В нос ударил запах горелого железа. То, что осталось от посольского авто, стояло поперек дороги. Переднюю часть разворотило так, будто её вывернули наизнанку. Колёса перекошены, одно вообще отлетело и лежало в стороне. Стёкол, разумеется, не осталось.

Вокруг суетились люди. Кто-то что-то записывал, кто-то кричал, двое вартачей пытались отогнать зевак, третий просто стоял и смотрел, как будто до конца не понимал, где именно находится и зачем.

— Где следователь? - бросил я первому попавшемуся унтеру.

Тот дёрнулся, узнал меня и быстро указал в сторону:

— Там, ваше высокоблагородие. У кареты.

Следователь стоял чуть в стороне, возле санитарной повозки. Невысокий, сутулый, с лицом человека, который уже понял, что день не задался.

— Что там у вас?

Он обернулся, смерил меня взглядом и лаконично доложил.

— Пока немного.

Я посмотрел на машину, потом снова на него.

— Тогда начните с этого «немного». Хочу понять, насколько.

Он помедлил, будто собираясь с мыслями, хотя, скорее, просто тянул время.

— Взрывное устройство, - сказал, наконец. - Заложено, скорее всего, под днищем. Сработало при движении. Судя по повреждениям - направленное.

Я кивнул. Логично.

— Свидетели?

— Есть. Говорят, сразу после взрыва с места уехала пролётка. Двое. Мужчина и женщина.

— Описание?

Он скривился.

— Как обычно. Плащи, шляпы. Лиц никто толком не разглядел.

Я усмехнулся краем рта.

— Очень удобно.

Он пожал плечами.

— Есть предположение…

— Давайте без вступлений.

— Большевики, - он понизил голос. - Похоже на их почерк.

Я кивнул, но запомнил не слова, а тон. Слишком быстро он выбрал версию. Я снова посмотрел на разбитую машину.

— Отрабатывайте все версии, - сказал я. - Вечером доклад мне на стол. Дело государственной важности.

— Так точно.

Я не стал больше задерживаться. Смотреть там было уже не на что. Теперь надо убедиться, что посол выжил. Потому что если нет – дело примет совсем иной оборот.

До Александровской больницы добирались почти тем же темпом, только теперь дорога казалась длиннее. У входа - та же картина. Посольская охрана, наша Варта, несколько военных офицеров, врачи, какие-то клерки, которые уже успели нарисоваться, как только запахло дипломатическим скандалом.

Меня попытались остановить.

— Проход закрыт, - привычно заладил один из вартачей, но, разглядев меня, осекся.

— Мне нужно к послу.

Он замялся.

— Велено не пускать никого.

— Я тебе не «никто»! Ты вообще в себе?!

Он это понимал. И все равно колебался. Я уже начал вскипать.

— Кто отдал приказ?

— Главный врач… и представители миссии.

Я выдохнул через нос.

Логично. И, что хуже, правильно. По протоколу, мать его за ногу.

— Состояние? — спросил я.

— Стабильно тяжёлое, - ответил он чужой заученной формулировкой. Врачи прогнозов не дают.

Конечно, не дают. Я покосился на закрытые двери, за которыми сейчас решалась половина наших проблем. Или создавались новые.

Пускать меня туда не собирались. И устраивать сцену сейчас было глупо. Так что я лишь коротко кивнул и отошёл в сторону. Слишком много совпадений за один день. И уж больно уверенно они складываются воедино. И это мне не нравилось.Утреннее настроение гетьмана. Это поздравление. И теперь теракт

Случайности, конечно. Куда же без них. Или нет? Я потер кончик носа, собираясь с мыслями. Работы прибавилось. И, судя по всему, это только начало.

Я задержался у дверей еще на несколько секунд, словно надеялся, что меня все-таки позовут. Не позвали - и правильно сделали. Если посол не выживет - спрашивать будут уже не врачей. Я опустил глаза вниз, - на мыски туфель, и отступил в сторону. Слишком все быстро завертелось. Как бы самому не попасть как тому куру в ощип. Слишком уж часто я оказывался рядом не в то время и не в том месте.

От расположенной на горе чуть выше Бассейной Александровской больницы до Владимирской, которая тянется параллельно чуть западнее, и где у меня была назначена следующая встреча, решил прогуляться пешком. Благо, тут совсем недалеко – если спуститься вниз через Крещатик, получается минут десять, не больше.

В этот час людей было немного, если не считать бодро маршировавшего куда-то по направлению к Бессарабке отряда чубатых гайдамаков в недавно введенных национальных одностроях.

Редкие прохожие шугались сурового вида вояк, переходя на другую половину улицы, в то время как те запевали нестройным хором под чеканный шаг:

«Не за Ленина, не за Троцкого, а за гетьмана Скоропадского!»

Какая-то бабка в цветастом платке и с корзиной яблок через плечо, увидев усатого чернявого есаула, остановилась и натурально перекрестилась. От этой картины почему-то стало смешно. Все эти хлопцы из "Вольного казачества" и других подобных организаций, расплодившихся как грибы после дождя на волне революции и ставших потом основой гетьманской армии, меня - офицера старой школы и закалки, до сих пор изумляли и немного смешили. В своем кругу мы их иначе как "потешными полками" и не называли.

Но что поделаешь - другой армии этой новоявленной стране Бог не дал. Зато гетьману преданы реально, а не так как галицкие "сечевики" Коновальца. Те чуть что - сазу как волки в лес смотрят. Говорят, идейные. Хотя, какая к черту идейность - просто у них национализма выше крыши. Причем, не нашего, на малороссийской подкладке, расслабленного и склонного ко всяческой аффектации и театральщине, а униатского, подавстрийского. Потому то его светлость пан гетьман сечевым стрельцам особой воли не давал, хотя и держал их при себе, помня о давней мудрости: держи друзей близко, а врагов еще ближе.

У двух соседних домов по левой стороне улицы, суетились рабочие с приставными лестницами: меняли вывески на новые, украинские. Я невольно поморщился. Скоропадский не одобрял поспешную украинизацию, но она, тем не менее, шла. Исподволь, не так карикатурно, как при Раде, но неумолимо.

Возле знаменитой на весь Киев «Маркизы» на Прорезной, толпился народ. Пригляделся – точно – на афишной тумбе висел криво приклеенный плакат, возвещавший, что сегодня там состоится выступление известной шансонетки Изы Кремер. Как-то раз еще в восемнадцатом довелось ее послушать вживую – не сказать, чтобы был впечатлен, но людям нравится, а кто я такой, чтобы спорить с общественным вкусом?

Вообще после окончания войны на Украину ломанулся народ. И люди были самого разного сорта – от бывших офицеров царской армии и профурсеток, искавших состоятельных покровителей, до университетских профессоров, журналистов и спекулянтов всех мастей в поисках легких денег. И каждый вечер вся эта публика оседала в многочисленных киевских ресторациях, кафе-шантанах и просто кабаках, коих за последние годы у нас появилось в избытке.

Дойдя до того места, где Прорезная упирается во Владимирскую возле Золотых ворот, я, наконец, увидел впереди конечную цель моей прогулки – гостиницу «Прага» с одноименным рестораном на первом этаже. Построенный еще при Александре Третьем в конце прошлого века, отель этот славился своей роскошной террасой на крыше – с единственным Киеве зимним садом.

Газета «Киевлянин» в августе 1913 года писала: «…Возвышенное положение части улицы, где находится гостиница, и 18-19 саженная высота ресторана над уровнем улицы открывают с площадки его дивную панораму на покрытые зеленью холмы, на которых красиво расположен город, и на большую даль на заднепровье. С этой высоты Царский сад представляется небольшим зеленым холмом. Для подъема посетителей имеются две подъемные машины, вагончики которых одновременно вмещают 12 лиц. Отдельные подъемные машины будут обслуживать главную кухню, помещающуюся в полуподвальном 7-м этаже того же здания. На площадке имеется застекленная с одной стороны галерея, где часть посетителей может укрыться от непогоды. В одном из углов площадки находится башня - на одном уровне со шпилем дома Гинзбурга на Институтской улице, считающегося самым высоким домом в Киеве».

Люди, знавшие толк в гедонизме, любили сиживать за тамошними столиками, попивая белое вино и обозревая киевские улицы с высоты седьмого этажа. В народе это место так и называли – «Седьмое небо».

Сейчас там меня ждал мой старый знакомец по военной службе, подполковник Земсков, ныне один из помощников барона Врангеля в штабе РОВСа, расположившегося тут же неподалеку на Подоле – в старом здании бывшего доходного дома Натанзона на углу Боричева спуска и Флоровской.

У дверей «Праги» я на секунду остановился. Земсков не стал бы звать меня просто так. А значит, разговор будет не из приятных. И, скорее всего, не случайный.

Глава 2

Гостиничный швейцар проводил меня наверх, в отдельный кабинет. Впрочем, кабинетом это место можно было назвать лишь обладая изрядной долей фантазии. Так, зонированное пространство, отгороженное от остальной террасы высоким частоколом живой изгороди. Рыжая вихрастая макушка Земскова была уже на месте. Он тоже меня заметил, вскочил со стула и удивительно быстро для своей массивной комплекции приблизился, раскинул руки в широком театральном жесте и заключил меня в то, что в его понимании было дружескими объятиями.

- Полегче, Костя, задушишь ведь – я попытался высвободиться из его медвежьей хватки.

Он, наконец, отпустил. Мы сели. Константин кивнул на запотевший графин с водкой.

- Ну что, накатим по одной за встречу? Холодненькая.

Он приглашающее прицокнул языком, но я упредил его выставленной вперед ладонью:

- Какое «накатим», Костя?! Это ж вы, солдатушки, бравы ребятушки, дни по кабакам просиживаете. А я человек государственный, днем не пью.

Земсков обиделся:

- Да знаю я это ваше государство, Митька. Смех один. Думаешь, Скоропадия эта твоя пропадет от одного шкалика? Он показал глазами на все тот же графин. – Ну, не хочешь, как хочешь. Тогда не обессудь, что я один. Хоть это и не по- людски.

С этими словами Земсков отработанным жестом откупорил графин, налил стопку до краев, потом отстегнул от портупеи кортик, повернул лезвие плашмя, поставил на него стопку, поднес к губам и ловко, в один глоток, опрокинул содержимое внутрь.

Крякнул от удовольствия, потянулся вилкой за маринованным грибочком на тарелке. И только потом, по завершении этого странного ритуала, снова вспомнил о моем существовании.

- Ну, так о чем я? Спросил он, то ли у меня, то ли у себя самого. Потом вроде как вспомнил: - Да. Я к тебе вот по какому вопросу, собственно. Не в службу, а в дружбу…

Его голос, минуту назад уверенный и самодовольный, теперь приобрел заискивающие нотки.

- В общем, тут у нас человек есть один. Хороший, честный, преданный делу. Но совершенно без документов. Сам понимаешь – откуда? Из Совдепии бежал на перекладных в Англию. А там – союзники-сволочи говорят: ничего не знаем, это теперь не наша проблема. И даже Нансенсовского паспорта ему не дали, гады. Так и депортировали к вам, в Хохляндию.

Он замолчал, давая мне возможность переварить услышанное.

- В общем, если есть такая возможность – сделай ему ваш паспорт, хохляцкий. А лучше – сразу дипломатический. С ним по Европе передвигаться проще, а наших ячеек, теперь, где только нет. Всем координация нужна. Причем, не по переписке, а живая.

Я понимал, о чем он говорит. Мировая война закончилась. Битва при Амьене, с которой Антанта собиралась начать свое разрекламированное контрнаступление, неожиданно для всех завершилось позорным разгромом. И нет, не немцев, а британцев с французами. С тех пор ее так и называют: «Чудо при Амьене». Никто ведь не верил в победу Центральных держав. Даже я сам, признаюсь, был уверен, что их фронты развалятся, а солдаты побегут, как это произошло у нас, в России.

Но нет. Брестский мир дал им передышку, дал хлеб для армии и тыла, а главное — развязал руки. Людендорф снял дивизии с востока и бросил их на запад, и этого оказалось достаточно. Дальше всё покатилось само: Берлинский мир, беспорядки в Лондоне и Париже, французская революция… В Англии обошлось без баррикад, но и там старую власть смели — Ллойд Джордж вылетел, пришли социалисты и без особых разговоров подписались под требованиями немцев.

Но в самом отчаянном и глупом положении оказались вожди Белого Дела. До последнего не желавшие идти на компромиссы с «предателями» и «самостийниками» они, поставившие все на победу и поддержку союзников, в один миг остались с носом. Потом была катастрофа под Орлом, когда Егоров с Уборевичем разгромили добровольцев вчистую и белое дело по факту закончилось, а десятки тысяч солдат и офицеров оказались в лагерях для интернированных. И тут встал вопрос – что делать с таким количеством пленных? Пустить в расход? Но даже кровожадные чекисты были против.

Так и получилось, что после отказа революционных правительств Антанты от своих союзнических обязательств, единственной страной, согласившейся принять на своей территории военных беженцев стала гетьманская Украина. Говорили – сам при этом не присутствовал, но слышал от тех, кому доверяю – немалую роль в таком исходе сыграли личные дружеские связи Скоропадского и финского генерала Маннергейма еще со времен общей службы при русском дворе.

Именно Маннергейм убедил Врангеля обратиться за помощью к гетьману, а тот не отказал. Хоть и жаловался потом на неблагодарность господ офицеров: за протянутую им руку ухватились, но вот к самому Скоропадскому относиться после этого лучше не стали, так и продолжая считать его державу «опереткой». А угнездившийся с той поры в Киеве Русский Общевоинский Союз стал источником постоянной головной боли для гетьманской контрразведки. Уставшей предупреждать и плетущиеся белогвардейцами заговоры против Его Ясновельможности и планы по вооруженному вторжению в советскую Россию. Последние нарушали условия Брестского мира и ставили украинцев в неудобное положение, провоцируя красных на объявление войны.

Я вернулся взглядом к Земскову. Не спешил отвечать, давая ему договорить. Земсков, тем временем, налил себе еще, но пить не стал. Все крутил стопку в пальцах, словно искал в ней правильные слова.

- Имя-фамилия у твоего хорошего человека имеются? – наконец, спросил я.

Он замялся. Совсем чуток, но я это заметил.

- Пока без имени, - он был осторожен. - Не потому, что я тебе не доверяю, нет. Мы же с тобой Крым и рым прошли. Но, понимаешь, тут политика замешана, а ты вроде как по ту сторону...

Я вскипел:

- То есть, как паспорт выправить - то это ко мне, а как довериться, то я значит, уже не свой. Ну и падла же ты, Костик!

Он поднял руки:

- Все-все, угомонись. Ну не с того начал, виноват. И правда...

Земсков умолк, я же спросил прямо:

- Что там ваши затевают? Опять потом нашему МИДу отбояриваться от гневных нот советского посольства? Мне Раковский, между прочим, на днях уже звонил. Просил довести до сведения гетьмана, что ежели РОВС опять что-то такое супротив них учудит, то Москва будет считать это недружественным жестом именно со стороны Украины, не разбираясь, кто тут у нас кто.

Земсков вытер рот салфеткой и выдохнул через надутые щёки, не скрывая раздражения

- Да ничего они не затевают, в том то и дело. Ждут у моря погоды да бриташкам в рот смотрят,

Он сплюнул со злости. Я же не спешил реагировать на эту тираду. По моим данным «армия в сюртуках» активно готовила диверсантов для заброски к Советам через нашу границу. Контрразведка докладывала минимум о трех группах парашютистов и подрывников – в Белой Церкви, Лубнах и Елисаветграде.

- Слушай, Митька, - вновь принялся канючить Земсков - ну понимаю я, что не веришь ты мне на слово.

Я кивнул.

- А должен?

— А ты не верь, - отрезал он. - Просто помоги.

Вот это уже было честнее. Я провел пальцем по скатерти, как делал это утром с бумагой. От привычек, как и от характера, не лечат.

— И куда ваш «хороший человек» поедет с этим паспортом? — спросил я, не глядя на него.

Земсков пожал плечами.

— Куда скажут. Белград, София, Париж… Да ты и сам знаешь маршруты чинов Союза.

Он снова потянулся к рюмке, на этот раз допил до дна.

— Нам нужна связь, Митя, - добавил уже спокойнее. - Конфиденциальная. Не через курьеров, не через эту вашу телеграфную клоунаду.

— И ты решил, что я тебе это обеспечу.

— А кто ещё? — он развёл руками. — У тебя доступ. Бумаги через тебя проходят. Подписи… — он замялся, но договорил: — возможности.

Я усмехнулся.

— Ты сейчас очень аккуратно назвал то, за что при плохом раскладе вешают.

— Не преувеличивай, — буркнул он. — Вешают за глупость. А мы с тобой вроде не дураки.

Я посмотрел на него. Вот тут он, сам того не замечая, сболтнул лишнее.

Мы с тобой.

- Хорошо, - произнёс я после паузы. - Допустим.

Он сразу насторожился.

- Допустим? - переспросил.

- Допустим, я могу что-то сделать, - уточнил я. - В разумных пределах, разумеется.

Он подался вперёд.

- Вот и отлично. Я знал, что….

Я поднял руку в упреждающем жесте.

— Не спеши радоваться, Костя. Есть нюанс.

Он скривился.

— У тебя всегда есть нюанс, куда ж без него.

— Мне нужно понимать, с кем я имею дело.

— Я же сказал…

— Ты сказал ровно ничего, - перебил я. - Ни имени, ни происхождения, ни даже легенды.

Он молчал.

— Легенду мы дадим, - сказал наконец. – Комар носа не подточит.

- Я в этом не сомневаюсь, - кивнул я. - Меня больше интересует, кто её будет проверять.

Он нахмурился.

- В смысле?

- В прямом. Если человек с таким паспортом начнёт шастать по Европе, рано или поздно его кто-то схватит за жопу. Немцы, французы, неважно… - я пожал плечами. - И тогда всплывёт всё. Включая тех, кто ему этот паспорт состряпал.

Он молчал. Уже не притворялся, что не понимает.

- Ты рискуешь, Костя, - сказал я тихо. - И меня в это дерьмо втягиваешь.

Он криво усмехнулся.

- А ты думал, мы тут в пульку играем?

Пауза затягивалась. Земсков отвел взгляд первым.

- Ладно, - махнул он рукой уже без прежней бравады. - Будет тебе имя. И все остальное. Только… - он замялся, подбирая слова, - не прямо сейчас.

Я кивнул.

— Тогда и паспорт не прямо сейчас. Утром деньги- вечером стулья, как говорится.

Он сжал челюсть.

- Слушай…

— Нет, это ты меня послушай, Костя, - вспылил я. - Либо ты мне доверяешь достаточно, чтобы сказать все, либо не доверяешь вовсе. На полшишечки не прокатит.

Он сузил глаза.

- Хорошо. Я передам. Сегодня же.

- Кому? - переспросил я.

Он обнажил зубы в хищной улыбке. На секунду вернулся прежний Земсков.

- А вот это уже не твоё дело, Митя.

Я усмехнулся в ответ.

- Видишь, как быстро мы поменялись ролями.

Он хмыкнул, но ничего не ответил.

Я же поинтересовался, как бы между прочим.

- Кстати.

Он поднял глаза.

- У вас там, в штабе, много сейчас таких… беспаспортных?

Вопрос прозвучал нейтрально, но он ощутимо напрягся.

- Хватает, - небрежно бросил он после короткой заминки. - Время такое.

Я кивнул и посмотрел на часы. Засиделись мы с тобой, Константин. Уже собирался откланяться и закруглить беседу, как к нашему столику подошел взволнованный пожилой официант со словами:

- Господин Лохвицкий, там это…- Он прокашлялся и закончил фразу, - Вас к аппарату требуют.

- А кто, не представились?

- Не могу знать, господин. Голос мужской, сказали, что срочно.

- Лохвицкий у аппарата, - привычно сказал я в трубку минуту спустя – Что вам угодно?

Полученные новости меня совсем не обрадовали. Да что там – если честно, дело совсем дрянь. Пропал Абрам Гольц. И не просто пропал - неизвестные похитили банкира прямо из собственной девятикомнатной квартиры, увезя в неизвестном направлении. Я выругался. Гольц – это серьезно. Один из крупнейших предпринимателей страны, сахарозаводчик, банкир, меценат, крупная шишка в ПРОТОФИСе. Покушение на германского посла, теперь вот еще и это. И все в один день. Как сговорились, чесслово. Либо день неудачный, либо кто-то очень старательно его таким делает.

От Владимирской до Большой Житомирской, 86, где жил Гольц с семьей, всего ничего.

- Извозчика! – гаркнул я, и минутой позже сел в пролетку.

Меня встретила немолодая уже, но статная и высокая еврейка с увядающими следами былой красоты на лице.

- Розалия Марковна, если не ошибаюсь? – обратился к ней я.

- Я, спокойно ответила она. – А вы кто?

- Штабс-капитан Дмитрий Лохвицкий, мадам. Замначальника Главной Квартиры и Собственного Штаба Гетьмана всея Украины.

Ее черные глаза смотрели на меня с укором.

- И где же вы были, когда похищали моего мужа?

- Я как раз к вам по этому делу. Расскажите в подробностях, что знаете и очевидицей чего были.

Ее рассказ не прояснил, а еще больше запутал дело. Накануне ночью в квартиру начали ломиться трое незнакомцев в штатском. Они объявили банкиру, что он арестован. Жена потребовала предъявить ордер на арест. Ей показали какую-то бумагу, на которой женщина не увидела ни подписи, ни печатей и решила, что это фальшивка. Но слова не помогли - банкира под дулами револьверов схватили за грудки и увезли незнамо куда.

Расспрос консьержа подтвердил слова жены Гольца. Ночью к дому подкатил автомобиль, из которого вышли пятеро мужчин. Под благовидным предлогом они убедили консьержа открыть запираемую до утра дверь парадной. Значит, говорили уверенно. Или выглядели так, что им поверили без лишних слов. Затем двое остались наблюдать за обстановкой на улице, а трое поднялись наверх, на третий этаж, в квартиру Абрама.

Кто были эти люди, предстояло выяснить. Контрразведка? Обычные грабители с целью выкупа? Что-то в этой истории не сходилось. Для грабителей слишком аккуратно. Для контрразведки - топорно. Кто-то третий?

До меня доходили слухи о махинациях Гольца. Так, на слуху был недавний скандал с деньгами от государственной монополии на продажу сахара. Операции шли через банк Абрама, и странным образом вместо бюджета оказались на его личных счетах. Проверка показала, что пользуясь своим положением, он начал тайно продавать Германии сахар напрямую, из-за чего казна недосчиталась кругленькой суммы. Спасло банкира лишь заступничество немцев – он являлся членом межправительственной комиссии по разработке экономического договора между Украиной с одной стороны и Германией и Австро-Венгрией - с другой.

Еще раз взглянув на жену банкира понимаю, что больше тут пока ловить нечего. Коротко прощаюсь, попросив при появлении новой информации сразу же звонить в министерство внутренних дел или напрямую мне. Вручаю ей собственную визитку и откланиваюсь.

На углу улицы прямо на холодном камне мостовой сидит старик-кобзарь в народной одежде. Выглядит фактурно, прямо как с гравюры Шевченко - чуть ссутулившийся, в выцветшей серой свитке, будто прожитые лета тяжким грузом легли ему на плечи. Его лицо, темное и иссеченное морщинами, напоминало сухую землю после летнего зноя; в глубоко посаженных глазах теплилось спокойное, почти печальное достоинство. Серебристые усы спадали к подбородку, скрывая тонкие, упрямо сжатые губы.

На коленях он бережно держал старую бандуру - дерево ее корпуса было затерто ладонями до мягкого янтарного блеска. Пальцы кобзаря, длинные и узловатые, медленно касались струн, и казалось, будто вместе с тихой музыкой над пыльной улицей поднимается сама память.

Сейчас надтреснутый старческий голос протяжно и печально выводил:

- У очах печаль, на плечах сума, в рідній стороні місця нам нема. Нашої землі - лиш по цвинтарах, нашого життя - в німця в батраках. Щедро родить хліб наш багатий край, А зав’яжеш сніп - жидові оддай. Робим задарма, п’єм закрадене, Отаке життя наше праведне.

Тут к певцу из-за угла подлетел вартач с винтовкой за плечом и грозно забасил:

- А ну, старый. Ты чого розспывався тут? Не положено!

Кобзарь только глянул на служивого через плечо и не меняя интонации продолжил свою заунывную думу:

- Розорили Русь, Русь державную, Церков розп’яли православную. Господи помилуй... - Оддали царя на закланіє, Нечистим жидам в поруганіє. Господи помилуй...

Вартач прикрикнул на деда громче и для убедительности, замахнулся было прикладом. Но тут вмешался уже я. Подошел, сунул служивому под нос удостоверение, тот вчитался и лихорадочно отдал честь, застыв нелепым столбом.

- Ты это, не трогай дедка. Пускай себе поет. Вреда от того никому нет.

Сказал – и словно на душе легче стало. Поймал пролетку и поехал, наконец, домой.

У самого дома было непривычно людно. Все выглядело так, будто меня уже ждали. Какие-то люди в форме Державной Варты, несколько контрразведчиков. Подхожу к двери парадной, открываю – в подьезде лежит труп, нелепо раскинув руки в стороны. Наклоняюсь, чтобы посмотреть, кто это, и понимаю: передо мной пропавший Абрам Гольц. Вот ты где, голубчик. Значит, все же не пропал. Ну, дела.

- Дмитрий Лохвицкий? – слышу властный голос за спиной. – Вы заарестованы.

Оборачиваюсь, чтобы высказать владельцу голоса все, что о нем думаю, и сталкиваюсь с холодным прищуром серых глаз. Контрразведка. Что-то быстро они.

- У нас есть основания полагать, что вы – большевицкий шпион. Пройдемте в автомобиль.

- Куда мы поедем? – сухо интересуюсь, лихорадочно просчитывая варианты действий.

- Не извольте беспокоиться. Всего лишь на допрос. А что будет дальше – зависит от того, что вы нам скажете.

Интересно девки пляшут, думал я, садясь в машину. Значит, они тоже не до конца уверены в своих обвинениях. Иначе, зачем весь этот цирк с допросом. Или же это просто прикрытие. Дымовая завеса. А на самом деле хотят выведать у меня что-то другое. Но так, чтобы я сам не понял, в каком месте проговорился.

Авто контрразведки с коротким визгом сорвалось с места. Вот тебе и Киев, самый спокойный город Европы.

Глава 3

Меня завели в помещение, предложили сесть. Стул стоял чуть в стороне от стола, как будто случайно. Я подвинул его сам – с таким расчетом, чтобы видеть обоих.

В комнате было трое. По виду главный сидел за столом, и молча курил. Второй стоял со скрещенными руками спиной к окну. С таким видом, будто происходящее его никак не касается. Третий стоял у двери, облокотившись на массивный стеллаж с документами и книгами.

— Присаживайтесь, - сказал мне тот, что за столом.

Я сел. Ожидал вопросов, но их не было. Все трое даже не представились. Определить, кто из них кто по форме тоже было нельзя – незнакомцы были в штатском.

Пауза затягивалась. Видно, решили меня хорошенько помариновать, прежде, чем пустить в ход свои излюбленные приемчики. Но и я не вчера родился, все эти психологические штучки знал отлично. И был готов включиться в эту игру на своих условиях.

Тот, что за столом, перебирал какие-то бумаги, хотя видно было - не читает, просто тянет время.

Молчание прервал самый заурядный вопрос. Внутренне подготовившись к какому-то подвоху, я даже немного опешил от столь бесхитростного начала.

— Вам знаком господин Гольц?

— Знаком.

— В каких отношениях состояли?

Я расплылся в ехидной улыбке.

- Ни в каких. Для отношений у него имеется супруга. Кстати, весьма привлекательная женщина.

Тут в разговорвключился стоявший у окна.

- Не паясничайте, Лохвицкий. Вас спросили – отвечайте по сути.

Я растянул улыбку еще шире.

— Так я и не издеваюсь. Только акценты правильные расставил. Ну сами рассудите – какие могут быть «отношения» между двумя взрослыми мужчинами. Вы же не подозреваете меня в самом деле в…

Тот, что за столом, негромко стукнул кулаком по столешнице, повысив голос:

- Отставить балаган!

Я пожал плечами. Ну отставить, так отставить. Продолжил, уже другим тоном.

- А если вас интересует характер нашего знакомства с Абрамом Гершелевичем, так оно было шапочным. Так,пересекались иногда в публичных местах. На заседаниях правительства пару раз. В Коммерческом клубе на Подоле. Вот, пожалуй, и все. Но я, безусловно, знал, кто он такой и чем занимается. Его все знали вообще говоря.

Собеседник кивнул, будто это совпало с его ожиданиями.

— Вчера вы у него были?

— Нет.

Не поднимая головы, он снова перелистнул страницу. Сделал это нарочито медленно.

— Любопытно. Консьерж утверждает, что к Гольцу поднимался человек, похожий на вас.

— В городе много похожих людей. Но мои расспросы свидетельствуют об обратном. В ту ночь за Гольцем приехали минимум пятеро. Здесь же у вас я пока сижу один.

Он не ответил сразу. Но перелистывать бумаги перестал.

— Пятеро, говорите? - переспросил он.

Тот, что стоял у окна, впервые за все время обернулся. — Продолжайте.

Я театрально развел руками.

- И где же, позвольте спросить, мои предполагаемые сообщники?

Тот, что за столом, позволил себе легкую улыбку.

— До них мы еще дойдем, не беспокойтесь.

Он ждал, что я начну оправдываться, но я не стал. Снова повисла пауза.

— Хорошо. Тогда зайдём с другой стороны. Вы знали, что господин Гольц занимался финансовыми операциями сомнительного характера?

— Догадывался. – кивнул я в ответ.

— И не доложили Его Ясновельможности? Или хотя бы начальнику его Штаба?

— Не видел состава для доклада. Я не следствие и не Варта, это их епархия.

Он привстал и чуть наклонился вперед.

— Или не захотели видеть?

Я безразлично хмыкнул.

— Это уже ваша формулировка.

Он откинулся назад. Что-то записал у себя в блокноте.

Тихо скрипнула оконная рама. Тот, второй, со скрещенными руками, даже не обернулся.

— Давайте не будем усложнять, - вмешался в разговор третий, что до этой поры так и стоял, молча подпирая плечом шкаф.

Дальше он вывалил на меня плоды своих логических умозаключений – удивительно похожие на те, к которым ранее пришел я сам. Кроме, понятно, странной идеи о собственной причастности ко всем перечисленным событиям.

Закончив тираду он впервые за все время разговора посмотрел прямо на меня.

— Вы не находите странным то обстоятельство, что труп Гольца находят в вашем парадном?

— Нахожу.

— И как вы это объясняете?

— Пока никак.

Он постучал пальцами по столу.

— Вы человек опытный. «Пока никак» - это не ответ.

— Это честный ответ.

Он снова улыбнулся. И в этот раз его улыбка была начисто лишена предней показной доброжелательности.

— Честность — понятие относительное.

Я пожал плечами.

— Как и обвинения. Я бы на вашем месте задался иным вопросом. Кому и зачем понадобился труп банкира в подъезде моего дома. Я же не похож на полного кретина, чтобы убив Гольца забрать его тело к себе домой. Чтобы потом что?

Установившуюся паузу заполнила наша с главным контрразведчиком игра в гляделки. Первым отвел глаза он Впрочем, я в своих способностях и не сомневался. Как говорится, достигается упражнением, а опыт не пропьешь. Особенно если он достался тебе на войне.

— Хорошо, - вздохнул он с показным смирением – Попробуем зайти с другого конца.

И достал новый лист.

— Вам знакома некая Анна Владимирская, она же Розен?

Вот тут я задумался, прежде чем отвечать. Потому что пауза была уместна.

— Слышал такую фамилию, - ответил максимально беспечным тоном.

— При каких обстоятельствах и где?

— В разных обстоятельствах.

— А конкретнее?

— В контексте, который не имеет отношения к моей службе.

Формулировка была идеально обтекаемой. Не говорить же, что мы с Аней познакомились в «Магнолии», где она танцевала в кордебалете под фривольные песенки на идиш? И тем более не стоило обсуждать с этими господами тот факт, что один из таких вечеров завершился в моей спальне. И занимались мы с Аней там отнюдь не танцами.

Перевел взгляд на контрразведчика. Видно было, что мой ответ ему не понравилось, но и зацепиться было не за что.

— Тем не менее, - продолжил он, - у нас есть основания полагать, что вы поддерживали с ней контакт. А певичка эта, по нашим данным – нелегальный агент Иностранного отдела большевистской Чеки.

— Как я погляжу, у вас много предположений. Не очень понятно в таком случае, зачем вам я и этот наш разговор. Вам не нужен мой ответ.

Он постучал карандашом о край стола.

— Вы пытаетесь занять удобную позицию, господин Лохвицкий.

— Не более чем ту, в которой нахожусь. Не вас же пытаются обвинить, черт знает в чем, не имея под этими нелепыми подозрениями совершенно никаких оснований.

Он резко закрыл папку.

— Вас задержали отнюдь не случайно.

— Это я уже понял.

— Хорошо, что вы понимаете. Плохо, что не хотите сотрудничать.

— Вы ещё не задали ни одного вопроса, на который нельзя было бы ответить «не знаю».

Он усмехнулся.

— Значит, зададим другой.

Пауза.

— Кто поручил вам установить контакт с РОВС?

Я не выдержал и рассмеялся в голос.

— Вы что же, следили за мной в «Праге»? Но тогда хотя бы потрудились узнать, что встречался я там со своим давним армейским товарищем, с которым знаком дай Бог уже двадцать лет. Нам что же теперь, развидеть друг друга, по-вашему? При встрече переходить на другую сторону улицы и не здороваться?

— Вы снова паясничаете, Лохвицкий. Это начинает утомлять. Давайте не будем тратить время. Ни ваше, ни наше.

Я посмотрел на его бумаги.

— Вы уже решили, что хотите услышать.

— Ошибаетесь.

— Нет. Вы просто проверяете, совпадет ли это с тем, что скажу я.

Он медленно поднялся.

— Вы переоцениваете свое положение.

— А вы - свое понимание происходящего.

Внезапно тот, что у стола, повернул голову к окну. А тот, что стоял там, незаметно кивнул. Черт! Неужели я ошибся в их внутренней иерархии и шеф вон тот – со скрещенными руками? Пронзившая меня догадка была обидной, все же я привык полагаться на свою интуицию и знание людей. Но и они, как выясняется, могут давать сбои.

— На сегодня достаточно, - сказал следователь. – А вы, господин Лохвицкий, подумайте. Завтра продолжим.

— Обязательно, - пообещал я, стараясь не задумываться, на что именно подписываюсь.

Меня подняли со стула.

— В камеру его. До утра . – распорядился тот, что стоял у окна.

И тут тишину комнаты взорвала трель телефонного звонка.

Тот, что сидел за столом, прервал немую сцену, подняв трубку и молча передав ее стоявшему за спиной начальнику. Что говорили на том конце провода, было не разобрать, слышно было только, что монолог шел на повышенных тонах. Зато лицо контрразведчика все больше бледнело и вытягивалось, а от нервов по скулам заиграли желваки.

— Так точно-с. Все понял. Ошибка вышла, господин генерал-хорунжий. Сейчас немедленно исправим, — лепетал он невидимому собеседнику извиняющимся голосом.

Положив трубку на аппарат, контрразведчик с каменным лицом отчеканил в пустоту:

- Мохневич, отпустите его.

Затем устало махнул в мою сторону рукой.

- Можете быть свободны, Лохвицкий. Ваше начальство постаралось.

- И что, даже не извинитесь? – отреагировал я.

Он бросил на меня нечитаемый взгляд.

- Не за что извиняться. Работа у нас такая.

И видя, что я все еще сижу на стуле, раздраженно добавил:

- Ну чего расселись. Идите уже. Но помните – мы за вами следим, даже если вам кажется обратное.

У двери я обернулся.

— Кстати, - бросил я напоследок, - если вы ищете связь между покушением на посла и Гольцем - то ищете не там.

Контрразведчик ничего на это не ответил. Лишь карандаш в его руке на миг застыл.