Адвокатское бюро для магических существ

Глава 1 Катерина

Запах пыли, плесени и пролитого вина. Я поморщилась и подняла лампу повыше. Ничего кроме каменных стен и уходивших вниз ступеней…

Обернулась. Посмотрела на дверь, подпёртую стулом, чтобы не захлопнулась. А за дверью яркий летний день.

Очень хотелось вернуться.

Но я сделала над собой усилие.

Одной рукой подобрала длинную юбку, чтобы не наступить на подол, второй сжала лампу покрепче и пошла вниз, в погреб.

Сердце колотилось так, что было почти больно. Но я старалась не обращать на это внимание и сосредоточилась на дыхании. Вдох, медленный выдох…

Ступени кончились, и снова возникла дверь. Я в нерешительности переступила с ноги на ногу. Открывать её не хотелось…

Нет. Я не боялась.

Ну, правда, не боялась.

Волновалась? Конечно. Но страха…

Да, чёрт с ним. Я потянула на себя толстую деревянную дверь.

Погреб. Первый зал самый обычный: вдоль одной стены выстроились прочные деревянные стеллажи, уставленные ящиками с бутылками; вдоль другой – потемневшие от времени винные бочки; их латунные краны тускло поблёскивали в полумраке.

Мне надо идти дальше.

Второй зал оказался теснее. Здесь, наверное, и вина хранятся подороже. Я подняла лампу на вытянутую руку. Из темноты проступила вторая дверь. Мне туда.

Насколько я знала, таких дверей здесь несколько, и погреб анфиладой залов переходит в родовой склеп. Но до склепа ещё далеко… Я могла лишь надеяться, что туда идти не придётся.

Дальше потолки понижались, стены сходились ближе… Воздух стал гуще, тягучее. Здесь хранились старейшие запасы усадьбы. По углам повисла паутина. Она слегка колыхалась, потревоженная моим приближением. Я старалась не задумываться о тех, кто строил эти подземелья, но...

Внезапно ледяной ветерок пробежал по ногам и тронул нижние складки юбок.

Я насторожилась.

В углу за одной из бочек притаилась особенно густая тень. Через несколько секунд она шевельнулась… потом медленно-медленно поползла мне навстречу.

Я замерла. Осторожно отпустила юбку и принялась искать в её складках карман. Его приятной тяжестью оттягивал обережный талисман. Во вторую руку хорошо бы взять висевший на поясе серебряный кинжал, но в таком случае куда деть лампу?

Нежели ловушка? Да быть того не может!

Мне обещали абсолютно безопасный заказ. Безнадёжный, ясное дело, но и консультация денег стоит, даже если она не в пользу клиента. Плюс вызов на дом…

Мысли о деньгах привычно успокаивали.

Но тень за бочкой и не думала никуда исчезать.

Я затаила дыхание и напряженно вглядывалась в полумрак, когда внезапно в абсолютной тишине раздался шорох. Я даже не успела отпрянуть. Тень бросилась вперед, и я отчетливо увидела уродливую пасть и блестящие хищные жвала. Грудь сдавил ужас, в голове взорвался первобытный инстинкт – бежать, кричать, но я не смогла ни пошевелиться, ни издать ни звука.

Чудовищный, мерзкий, огромный паук – самое настоящее порождение тьмы. Его ворсистые лапы вот-вот сомкнутся на моих плечах. Шершавый панцирь и голодное движение жвал... Ещё мгновение – и...

Хриплый, пузырящийся смех пронёсся по погребу, эхом отражаясь от стен. В нём отчётливо звучала отвратительная липкая насмешка. Я замерла, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, но паука передо мной уже не было. Только пустота пыльного погреба, тусклый свет от моей лампы и никаких опасных чудовищных жвал, никаких пауков, кроме самых обычных по углам.

– Ха-ха-ха! – смех старика снова нарушил тишину и разогнал мой страх по самым дальним углам подземелья. – Хорошо получилось, правда? Госпожа адвокат, вы так прелестно испугались!

Я сжала зубы. Щёки горели от злости, но пальцы оставались ледяными, ещё помня недавно испытанный ужас.

– Морок? Это была шутка?! – мой голос был низким, хлёстким, почти яростным.

Из темноты появилась призрачная фигура. Сгорбленный старик в затёртом камзоле, с гладкой лысиной и куцой бородёнкой.

Он продолжал давиться от смеха.

Призрак поднял трясущиеся руки в примирительном жесте.

– Простите-простите, дорогая, но что же делать, если мне так скучно тут…

– Скучно? Я вам не клоунесса! – негодующе воскликнула я и постаралась, чтобы глаза гневно сверкнули.

– Ну тихо-тихо… – успокаивал меня призрак. – Давайте так. Удваиваю оплату!

Я поджала губы. В груди колыхнулись смешанные чувства: унижение, злость, но и… Предложение было соблазнительным. Деньги. Мне постоянно их не хватало.

Я несколько секунд сверлила призрака взглядом, изображая раздумья, потом медленно выдохнула, выпрямилась и поправила манжеты на платье.

– Ладно, – процедила сквозь зубы. – Но если вы ещё хоть раз хихикнете – я прерву визит.

Старик попытался принять серьёзный вид, пожевал губами, даже нахмурился, но через несколько секунд не выдержал, и приглушённый смешок снова сорвался с его губ. Старик поспешил замаскировать его кашлем.

Я закатила глаза. Мое терпение было на грани.

Но двойной тариф, чёрт его дери… двойной тариф…

Стараясь сохранить хотя бы видимость профессионального спокойствия, я вытерла вспотевшие ладони о гладкую ткань юбки и глубоко вздохнула. Работа есть работа. И двойной тариф…

– Хорошо, Бенджамин, – я достала из висевшей за спиной сумки папку с документами. Полистала бумаги, нашла те, что были подписаны карандашом: «Погреб, Бенни-хохмач». – Вы хотите признания погреба частью вашей единоличной собственности. Однако нынешние владельцы поместья используют его регулярно, и, честно говоря, их позиция юридически куда прочнее.

Призрак старика склонил голову набок, прозрачные пальцы сцепились на тощей груди.

– Ну конечно, конечно, они бы все тут заграбастали! – он досадливо фыркнул. – Таких жлобов свет не видывал. А какие зануды…

Вспомнив морок паука и, представив остальные шуточки скучающего призрака, я внутренне содрогнулась. Зануды? Могу их понять.

– Особенно старший сын хозяйки. Невыносим. Раз за разом пытается провести сюда электрическое освещение, и кладку вон подновил, – призрак указал подбородком куда-то в угол.

Я смотреть не стала, лишь понимающе кивнула. Сама же быстро пробегала глазами родословную и краткие характеристики нынешних владельцев поместья.

Основания возникновения права собственности…

Общая долевая…

Наследование по завещанию…

Прямое родство, официально оформленные браки…

Глазу не за что зацепиться. Хотя что душой кривить? Я знала об этом с самого начала. Но не отказывать же бедному старику в консультации из-за такой малости? Ведь все знают, что Бенни-хохмач платит золотом. Ещё и по двойному тарифу.

– Ну? Мы можем найти на них управу, дорогая адвокатесса? – через несколько минут старик решился отвлечь меня от бумаг.

Я вздохнула.

– Наиболее приемлемый вариант – сервитут. Вы и они получите право совместного пользования погребом.

Бенни-хохмач застыл и на несколько секунд задумался. Затем его призрачные брови поднялись, а в глазах мелькнул интерес.

– Совместную? То есть я могу быть здесь, даже когда эти живые копошатся?

– Да. Но в разумных пределах.

– Чьим именно разумом будут определяться эти пределы? – быстро переспросил старик.

– Не цепляйтесь к словам, Бенджамин. Хозяева имеют право избегать общества призрака любыми доступными способами, включая, но не ограничиваясь: постановкой защитных амулетов, регулярными обрядами очищения или даже элементарным игнорированием присутствия.

– Ладно-ладно, я понял, старик досадливо поморщился. Но как это будет выглядеть на практике?

– Мы можем установить порядок пользования погребом и зафиксировать его документально. Например, вам будут отведены ночные часы или определённые дни. Хозяева смогут использовать погреб для хранения вина и других напитков, а вы как проход к склепу, к месту вашего, так сказать, постоянного проживания.

Призрак задумался, губы шевелились, словно он мысленно прикидывал все плюсы и минусы.

– Х-м-м. Любопытно. А если они будут недовольны?

– Закон, защищающий частную собственность, незыблем, но и ваша позиция не беззащитна. Сервитут даст вам официальное основание находиться в погребе. Если владельцы попытаются вас выгнать, можно будет ставить вопрос о нарушении установленных правил.

Бенни-хохмач задумчиво провёл рукой по куцой бородёнке. Его глаза заблестели с интересом, а губы скривились в насмешливой улыбке.

– То есть, если они захотят избавиться от меня, им придётся либо съехать, либо договориться? – уточнил он.

Я кивнула.

– Именно так. Если они не смогут вас вытерпеть, им останется либо заключить соглашение на более жёстких условиях, а в вашем праве его отклонить или потянуть время, либо перестать пользоваться погребом, либо и вовсе покинуть дом.

– Ах, госпожа Верховецкая, вы мне нравитесь. Деловая, прямая, хваткая.

Я прищурилась, пропуская комплименты мимо ушей.

– И вам придётся подписать соглашение.

– Подписать? – призрак хохотнул. – Бумажку? А-ха-ха, да вы шутите!

Я всеми силами старалась не показать раздражения и оставаться профессионально-спокойной.

– Да. Если вы хотите, чтобы договорённости имели юридическую силу, вам придётся согласиться на проведение ритуала в присутствии нотариуса. Это заменит подпись.

– О-о-о. Сюда заглянет и господин нотариус? Теперь звучит гораздо веселее…

Я глубоко вдохнула. Работа с призраками определённо требовала океан терпения.

***

Из погреба я вышла в просторную кухню поместья. Отряхнула подол от пыли, погасила лампу и пригладила растрёпанные после встречи с мороком волосы. Дворецкий с невозмутимым видом ждал, пока я приведу себя в порядок, а после повёл в гостиную.

Там на одном из диванчиков сидела пышная румяная дама в возрасте. Возле окна со скучающим видом смотрел в парк её старший сын. Худой, сутулый, с крючковатым носом, нарочитая противоположность своей матери.

Я даже покосилась на портрет покойного главы семейства, висящий над камином. Понятнее не стало… вряд ли художник изобразил его правдиво. С портрета смотрел статный мужчина в горделивой позе с чёрной как смоль бородой и страстным взглядом…

– Ох, милочка, мы вас уж заждались, уж заволновались не случилось ли чего… – всплеснула руками хозяйка и встала мне навстречу.

Я посмотрела на неё ледяным взглядом без тени улыбки. Женщина смутилась.

– Простите… Там призрак этот мерзкий, вот я и распереживалась, а вы ведь так молоды, ещё и женщина. Ой, я опять. Простите, адвокат Верховецкая…

– Ну что? Есть какие-то результаты? Удались ли поговорить с Бенджамином? Принял ли он наши условия? – худощавый мужчина оборвал кудахтанья своей матери и обратился ко мне сухим деловым тоном.

– Поговорить, да… Удалось… Он, конечно, призрак своеобразный, со своими… кхм… особенностями и своеобразным чувством юмора… Но не лишён здравого смысла.

– То есть он принял наши условия и согласен оставить погреб в полное распоряжение семьи? – обрадовалась хозяйка и прижали пухлые ладони к груди.

– Нет… не совсем… У него есть кое-какие встречные требования, – я шагнула к столу, положила на него папку, раскрыла и нашла нужные бумаги. Затем, окинув всех присутствующих строгим взглядом и убедившись, что все готовы слушать, принялась пересказывать им предложения и условия Бенни-хохмача, растолковывая достоинства и недостатки совместного владения имуществом, а также возможные сложности в юридическом закреплении порядка права пользования.

***

Из поместья до города я добиралась поездом. Благо было недалеко, всего несколько коротких станций. Я заняла место возле окна и провожала задумчивым взглядом поля, леса и деревеньки, проносящиеся мимо… Погода стояла отличная: было тепло и солнечно. Солнце только-только перевалило за полдень и мягко заливало золотистым светом всё вокруг.

В моей сумочке позвякивали два золотых, которыми расплатился за консультацию Бенни-хохмач. Пока ещё не закрылся городской банк, я решила поехать туда сразу же с вокзала и положить золото на свой счёт. Сейфа в моей конторе не было, поэтому решила, что в банке моим деньгам будет безопаснее.

Банк, как и любое другое учреждение, жил по своим бюрократическим законам. Я зашла внутрь и поморщилась – в кассу тянулась длинная, извилистая очередь. Встала в конец и терпеливо ждала, слушая обрывки разговоров. Рядом стояла семья гномов и обсуждала завышенный курс серебра, к слову, ничем не обоснованный. Чуть дальше пузатые купцы обсуждали новые выгодные проценты по займам, а в углу оживленно спорили два эльфа о выгоде инвестиций в зачарованные кристаллы.

Спустя с полчаса я подошла к окошку. Меня встретил молодой гном в идеально выглаженной банковской униформе. Рыжий, с крупными чертами лица и тщательно уложенной бородой, он посмотрел на меня вопросительно.

– Добрый день, уважаемая! Чем могу помочь? – произнес он бодро.

– Мне нужно положить на счет два золотых.

– Отличный выбор, накопительный счёт – это очень предусмотрительно, – моментально оживился гном. – Но позвольте обратить ваше внимание на сегодняшние выгодные курсы! Если обменять, то можно получить чуть больше в зачарованных талерах – на них банк предлагает очень выгодные проценты для долгосрочного хранения. А если округлить до ровного счета, то на сдачу у нас можно приобрести парочку лотерейных билетов, вдруг именно вам сегодня улыбнётся удача?!

Я едва заметно закатила глаза.

– Нет, спасибо, просто внесите золото.

Гном, ничуть не смутившись, продолжил:

– А может, страховку? Городские пожары в последнее время участились. Или от чумы… никогда не знаешь, когда начнётся эпидемия…

– Нет.

– Или, возможно, эксклюзивное предложение – счёт с магическим накоплением? Проценты начисляются в форме манны. Вы человек, но всяко может пригодиться.

Всё это ужасно раздражало, но я понимала, что гном просто выполняет свои должностные обязанности. Таковы правила игры, и с этим нужно смириться. Сделала глубокий вдох и постаралась сохранить терпение.

– Просто. Два. Золотых.

Гном сдался, театрально вздохнул и покачал головой. Будто нехотя, взял моё золото, записал сумму в книгу и с заученной вежливостью добавил:

– Ну что ж, если вдруг передумаете, то имейте в виду, что банк работает без выходных. Мы ждём вас в любое время, а удача любит тех, кто рискует.

Я кивнула, забрала квитанцию и поспешила покинуть заведение.

Глава 2 Роман

Снова этот проклятый сон. Снова это мерзкое и такое тревожное спросонок чувство, когда отлежал руку, и её приходится перекладывать с места на место другой, как чужую, деревянную, мёртвую. Но при этом бережно, чтобы не сломать, понимая, что она всё-таки моя.

Проснулся, как всегда, за четыре минуты до будильника. Но это вовсе не значило, что я как следует выспался или был полон энтузиазма встречать новый день. Просто сказывалась многолетняя привычка. Одна из многих.

Ежедневное будничное утро в общежитии мало кто мог бы признать приятным. Оно начиналось хлопаньем дверей в коридоре и приглушёнными разговорами. Но это ещё куда ни шло. Смириться с этим можно без особых усилий. Но потом сосед этажом выше включал свой ужасный пыточный чайник, и тот свистел надрывно, как миномётный обстрел… Вот под этот залихватский, но ужасно раздражающий свист-вой я каждое утро открывал глаза.

Некоторое время лежал и смотрел в сероватый с мелкими трещинками потолок, собираясь с мыслями и усилием воли пытаясь прогнать остатки сна. В сорок с небольшим организм ещё не старая, но уже во многих местах развалина, и часто намекает, что бодрое подскакивание по утрам осталось где-то там… далеко в прошлом, наверное, ещё в школе или институте. Потом зазвонил будильник, и я отключил его лёгким, чуть досадливым жестом, тоже привычным.

Малюсенькая кухня моей малосемейки была по-своему даже уютна. На завтрак я любил кофе и бутерброды с батоном и докторской колбасой. А то, что встать, раскинув руки, тут можно было только по диагонали – ну так я не на страницах Островского, чтоб руки раскидывать.

Постепенно будний день начинал наполняться привычными и по-своему приятными мелочами. Горячий кофе налил в кружку с большими чёрными буквами: «Горький, как слёзы студентов. Чёрный, как душа препода». Те самые студенты и подарили, вероятно, они считали подарок очень остроумным.

На работу собирался без особого удовольствия, университет давно перестал быть местом, где я чувствовал себя важным или хотя бы нужным. К тому же сегодня экзамен у третьего курса. А экзамен – это всегда маленькая война.

Заранее решил, что “завалю” сегодня парочку особенно наглых студентов, даже мысленно прикинул кандидатуры. Не из злости, а из принципа. Потому что, я уверен, нынешние студенты к экзаменам не готовятся. Совсем. Всё у них наудачу, всё у них на авось.

У нас когда-то было по-другому. Я помню, как будучи студентами, мы не спали ночами, учили… Спорили друг с другом до хрипоты, переписывали конспекты до кровавых мозолей на пальцах. А эти? Что у них в жизни? Телефоны, мемы, кофе в пластиковых стаканчиках? И непоколебимая уверенность, что весь мир им должен, главное – правильно отправить запрос во вселенную, и всё само свалится на голову, без малейших усилий с их стороны.

Но мне одному этот мир не переделать, поэтому я вздохнул, натянул на рубашку пиджак и вышел в коридор. Впереди предстоял долгий день.

На улице встретило пасмурное лето. Ночью прошёл лёгкий дождь и оставил на асфальте неглубокие лужи, отражающие низкое серое небо. Двор общежития был перекопан вечной стройкой, будто кто-то специально чинил препятствия на моём пути, чтобы я не шёл на нелюбимую работу. Но деваться мне было некуда, и я шёл.

До остановки недалеко, минут семь пешком. Раньше было четыре. Теперь после второго инфаркта, быстро ходить я опасался. Шагал размеренно, зябко втянув голову в плечи, подняв воротник. Мысли скакали с одного на другое, ни на чём особо долго не задерживаясь.

Когда подошёл к трамвайным путям, в голове неожиданно всплыла цитата Булгакова. Про то, что человек внезапно смертен.

Я даже с шага сбился. С чего бы это вдруг такие отсылки? Ни с того ни с сего? Но там же, кажется, говорилось, что так не бывает…

И в эту самую секунду нога неожиданно поехала по мокрому рельсу, я нелепо взмахнул руками. И рухнул. Под самый бампер машины, взявшейся словно ниоткуда.

Я услышал отчаянный визг тормозов, затем зловещее шипение покрышек…

И удар. Но какой-то странный. Не такой, как я ожидал. И совсем не было боли. Просто как будто бы кто-то на несколько секунд выключил свет, а потом снова включил.

Я открыл глаза. И сразу понял: что-то не так.

ДА ВСЁ НЕ ТАК!

Во-первых, меня окружал гул голосов... Негромкий и ровный, как в большой аудитории перед началом пары. Я сидел за деревянным столом на скамейке. В огромном зале с высокими витражами, как в готическом соборе, сквозь которые пробивался и ложился на пол разноцветными пятнами свет. Странно.

Во-вторых, руки. Это были не мои руки! Свои-то я узнаю! А эти чужие. Молодые узкие ладони с тонкими пальцами, без привычных родинок и шрама, которые я помнил с детства. И одежда не моя. Бархатный фиолетовый сюртук, белая рубаха со шнуровкой, манжеты. Все это выглядело так, будто я попал на съемки какого-то исторического фильма. Я несколько раз удивленно моргнул, продолжая себя разглядывать.

Слева кто-то шепнул:

– Эй, Ром, ты чего тормозишь? Экзамен же.

Экзамен.

Я вдохнул глубже. Ещё раз удивлённо оглянулся.

Я же… только что… умер? И тут же воскрес? Но уже в другом теле? И в другом мире? Разве такое вообще возможно? Или я в коме? Или брежу? Господи, как много вопросов сразу, мне аттестационная комиссия столько не задавала…

В голову пришла невозможная, неправдоподобная, скорее даже саркастичная догадка.

Попаданец.

Ну конечно. Я же читал такое десятки раз. Популярный жанр фантастики: тут помер – там ожил. Очень нравились мне некоторые книги, даже сам задумывался о том, как бы поступил, доведись и мне шанс очнуться в новом теле. Да хоть бы и не сильно новом, но только не в моём собственном, и, желательно, где-нибудь в другом времени. Не в моём настоящем и без моего же прошлого. И вот вам, пожалуйста! Ирония судьбы: всю жизнь принимаешь экзамены, а в итоге сам оказываешься сдающим. Или подсдающим.

Слева кто-то толкнул меня локтем:

– Ром, ты чего? Пиши уже, а то профессор тебя выставит с экзамена с меткой!

Рома? Это меня так зовут? С меткой? Йо-хо-хо, тут в пираты экзамен?

Я поднял глаза на профессора. Тот стоял у кафедры, высокий, сухой, с серебряной цепью на шее поверх длинной чёрной мантии. Нет, на пирата он похож точно не был.

Смотрел прямо на меня.

– Господин Ромуальд Воронов, – произнёс он холодно, – вы намерены начать? Или вы решили, что заслуги Вашего рода позволяют Вам сдавать листы, такие же чистые, как Ваша память по отношению к моему предмету?

Я сглотнул.

Ну что же, Вадим Сергеевич, преподаватель с богатым жизненным опытом, попаданец в совершенно незнакомый мир, прямо на экзамен... Придётся как-то выкручиваться.

Ситуация, мягко говоря, нерядовая. Что и как отвечать, что на скептическую реплику и гримасу профессора, что на задания, я не имел ни малейшего представления. И как обращаться к старику с цепью на груди, тоже не знал. Отметил только, что посчитал его стариком будто бы по инерции. Препод был моих примерно лет, ну, может, на два-три года старше.

Я опустил взгляд на разложенные передо мной листы. Вопросы были написаны витиеватым почерком, но смысл я уловил: правовые нормы в отношениях между существами, наделёнными особыми способностями и людьми.

Украдкой посмотрел по сторонам. Студенты вокруг меня сосредоточенно что-то строчили. Что же. Я тоже взял в руки ручку и попытался ответить на вопросы. Как мог. Вспоминал всё, что читал в фэнтези книжках о магических существах и прикидывал, как к ним можно применить юридические нормы, принятые в моём собственном мире.

Пока я писал, понял, что это провал. Катастрофа. Причём такая, что даже мой многолетний преподавательский цинизм не чем иным, как полным и эпическим фиаско назвать происходящее не мог. И даже вместо “фиаско” использовал другое слово, которое я старался не использовать. Тоже шесть букв и вторая “и”, тоже второго склонения.

Когда время вышло, профессор прошёлся между рядами, собирая листы. Подошёл ко мне, взял мой, мельком глянул… Угол его рта чуть дрогнул. И вовсе не в одобрительной улыбке.

– Господин Воронов, – произнёс он презрительно, – вы, должно быть, решили, что экзамен – это место для упражнений в остроумии? Вам, вероятно, в детстве читали много сказок, и они отложились в памяти гораздо лучше, чем материалы этого семестра. Это прискорбно.

Его тон меня задел. Я раскрыл рот, чтобы что-то сказать, объясниться, но профессор не стал меня слушать и потерял ко мне всякий интерес. Отвернулся и просто прошёл дальше, продолжая собирать работы у моих однокурсников.

Меня накрыло чувство мерзкого, липкого узнавания. В поведении профессора я увидел самого себя. В Москве на кафедре я проделывал такое тысячу раз с особо наглыми студентами, которые думали, что могут выкрутиться на смекалке и остроумии, не зная даже основ. Я смотрел на письменную работу или слушал устный ответ, делал такую же театральную паузу… и говорил холодным, чуть презрительным тоном, с намёком на то, что смертельно устал наблюдать перед собой богатых недоумков. Свободных, «лёгких», здоровых и молодых. Не то, что…

Удивительно, но я не разозлился и даже не расстроился. Наоборот, меня будто ударило током. Прорезался какой-то дикий, совершенно неуместный кураж. Ошарашенный от происходящего, я моргал и не знал, что предпринять, но внутри всё аж дрожало от странного восторга.

Словно со мной заговорила сама вселенная: «Старик, ты хотел второй шанс? Ну так лови! Только на этот раз попробуй всё же не облажаться».

Я вспомнил свою работу и жизнь в Москве: серые, вязкие, как недоваренная овсяная каша. Личную жизнь, которая тоже не сложилась. Никому не нужные лекции, студенты, которым всё это не интересно. Я сам, который давно уже не верил ни в себя, ни в то, что делал. Продолжая жить, будто медленно катаясь под склон, по инерции, по многолетней привычке.

А тут… Чёрт! Я снова молодой студент. В другом мире! С какой-то магией, судя по контрольным вопросам. С витражами в высоких стрельчатых окнах, с сюртуками и серебряными цепями на ехидных профессорах. Пускай меня только что завалили на экзамене… Ерунда! Зато я снова живу, снова в игре, а не в бесконечной душной серой московской рутине.

Я провёл рукой по волосам (чужим, но я привыкну) и подумал: «Что же, Ромуальд Воронов, или как там тебя зовут? Похоже, начинается веселье».

Глава 3 Катерина

Пронзительная трель будильника. Я приоткрыла один глаз, протянула руку и нажала на кнопку. Хотелось поспать ещё часок-другой, но нельзя… Надо вставать, завтракать и открывать бюро.

Мало ли кому понадобится юридическая помощь с самого утра, а у меня не так много клиентов, чтобы иметь возможность работать в свободном графике. Если на вывески указано, что бюро открывается ровно в восемь, значит, надо соответствовать.

Сварив на кухне кофе и соорудив нехитрый завтрак, спустилась вниз.

Я снимала небольшую квартиру в квартале, где жили ремесленники, студенты магических академий и те, кто не стремился к роскоши, но ценил уют. С одной стороны, со мной соседствовал мебельный магазин, его содержала семейка гномов. С другой – парочка некромантов, которые, как ни странно, занимались бухгалтерией.

Конечно, я знала, что, если хочу карьеру покруче и заработки побольше, надо открываться в более респектабельном районе города. Знала и откладывала на это деньги, надеясь однажды переехать. Но пока мне было неплохо и здесь.

Бюро занимало первый этаж в старом трёхэтажном доме из тёмного кирпича. На втором и третьем – две жилые комнаты и небольшая кухня.

В своё время я не пожалела средств и установила добротную входную дверь из дуба и заказала латунную вывеску, на которой строгими буквами было выгравировано: «Адвокатское бюро Катерины Верховецкой». Больше в бюро ничего дорогого не было. Несколько книжных шкафов и большой письменный стол. Идеальная чистота и порядок должны были внушать уважение и доверие клиентам.

Но всё же чего-то не хватало. Для настоящей солидности требовался секретарь или хотя бы помощник, который встречал бы клиентов, сортировал документы, следил за расписанием.

Может, стоит начать поиски?

Хотя с моими клиентами работать решится далеко не каждый…

Пока же я справлялась сама, пользуясь магическим зеркалом. За зеркало тоже пришлось отвалить немалую сумму, но оно того стоило. Такие артефакты делались на заказ, но мне посчастливилось добыть его на распродаже. Банкротилась чья-то ювелирная лавка, и в газете написали, что имущество будет распродано на торгах. Я не поленилась, сходила и обзавелась удивительным артефактом. Зеркало могло отражать требуемую информацию, напоминать мне о встречах, записывать дела и даже снисходительно давать советы, о которых я его никогда не просила.

Вот и сегодня утром зеркало, висевшее над столом, при моём появлении едва уловимо вспыхнуло, и на гладком стекле загорелся список намеченных дел. Я поставила чашку с кофе на стол и пробежала глазами список. Ничего срочного… Ничего важного…

Вздохнула, развернула на столе вчерашнюю газету и углубилась в чтение.

Примерно через час от чтения меня отвлёк доносящийся снаружи лёгкий стук по дубовой двери. Та-а-ак… Отлично. Надеюсь, это клиент. Я взглянула на себя в зеркало, поправила воротничок строгой блузки и пошла открывать.

На пороге стоял мужчина. Пожилой, но высокий и физически крепкий. Вид имел не совсем презентабельный. Всклокоченные седые волосы, трёхдневная щетина… Одет не в сюртук, а в толстую кожаную куртку. Оборотень, что ли?

– Доброе утро, – сказала я, приглашая его войти.

– Доброе, но не совсем, – проворчал он, заходя и без приглашения опускаясь в кресло. – Мне срочно нужна консультация…

Я окинула посетителя более пристальным взглядом. Черты лица крупные, густые седые волосы, некогда бывшие чёрными, а теперь побелели. Морщины глубокие, взгляд внимательный, цепкий. Чёрные глаза не выцвели в отличие от волос и горели огнём решимости. Одежда добротная. Моё внимание привлекли сапоги модного пошива, из дорогой кожи, хоть и запылённые. Намётанный женский глаз не обманешь. Мужчина явно не бедствовал, хотя был не из городской знати…

– Расценки наши знаете? – первым делом спросила я деловым тоном.

– А должен? – буркнул мужчина в ответ. – За хорошее дело не грех и хорошую цену заплатить. Да и в любом случае, не думаю, что они меня испугают. К вам добираться - не ближний свет… Если поможете, заплачу, не обижу.

– Ну, в любом случае… Вот, можете ознакомиться. Это стандартная процедура перед началом консультации, и не думайте, что я такая уж меркантильная.

Я рукой указала на магическое зеркало, которое крупным шрифтом демонстрировало наименование услуг и цены.

Мужчина равнодушным взглядом мазнул по написанному, поёрзал в кресле и посмотрел на меня с лёгким нетерпением.

Я едва успела открыть свой блокнот для заметок, как он принялся рассказывать.

– Меня зовут Григорий, – начал он, откинувшись в кресле. Голос низкий, буква «р» чуть растянута. – Я глава семьи, глава своей стаи, и мы оказались в сложном положении. Нет, не в материальном плане. С деньгами, слава богу, всё нормально… а вот в остальном… Впрочем, давайте по порядку.

«Оборотень значит» – удовлетворённо хмыкнула я про себя и сделал пометку в блокноте.

– Моя семья живёт в приграничных землях в деревне Ликановка. Дом там у нас на отшибе и своё хозяйство. Кожевенная мануфактура. Дело хорошее, прибыльное. И сыновья мои с невестками там трудятся, и наёмных… деревенских с десяток. С местными никогда особой любви не было. Но жили мирно…

Григорий нахмурился и потупил взгляд. Помолчал, подбирая слова.

Я в разговор не лезла, наводящих вопросов не задавала. Пусть сам выговорится.

– Но в последние несколько ночей дело приняло худой оборот. В деревне у двоих в сараях скот порезали, стёкла выбили, заборы поломали. Слухи поползли, что это дело рук оборотней…

– В целом оборотней или конкретно вашу семью обвиняют? – я всё-таки не выдержала и поторопила рассказчика.

– Оборотней, но на нас косятся. Слухи расходятся быстро и оседают в умах. А если там и до того были ненависть и зависть, то приживаются быстро… на такой-то благодатной почве. Местные ропщут, требуют возмездия.

Я отложила ручку и задумалась.

Непростое дело.

Если деревенские жители подадут групповой иск, у семьи Григория могут быть большие проблемы. Предвзятость всегда играет против меньшинства, особенно если речь идёт о нелюдях.

– Какие у них доказательства? – спросила я.

– Не знаю, с нами никто не разговаривает.

– А у вас? – уточнила я.

Он сжал зубы.

– Никаких. Лишь наше слово. Я просто знаю, что никто из моих этого не делал! Нас или подставляют, или это пришлые…

Не лучший расклад. Я вздохнула.

В таких ситуациях всегда нужно быть осторожной. Прямо сейчас надо успокоить Григория. Но не просто заболтать, а подготовить к тому, что дело может принять и худший оборот. Пугать его не хотелось, но и обманывать клиента, я не имела права. Оборотень не совсем понимал, в какую неприятную историю вляпался и чего это ему может стоить.

– Слухи – дело опасное, – произнесла я, записывая в блокнот основные моменты. – Если они разрастутся, даже без доказательств, деревенские могут надавить на старосту, и он решит подать коллективный иск, а там недалеко и до выселения. Вам нужно что-то, что докажет вашу невиновность или хотя бы перенаправит подозрения на других.

Мужчина кивнул, но без особого энтузиазма.

– А если никак не докажем? – спросил он. – Уж больно крепко люди верят в то, во что хотят верить. Но я вам говорю, Катерина. Мы этого не делали!

– Тогда придется искать того, кто делал.

Он снова кивнул, но с явным сомнением.

– А если никто?.. Ну, не найдем? – уточнил он, медленно подбирая слова.

– Дело может дойти и до суда. Я могу подготовить аргументы и основные тезисы, разобраться в возможных уликах, но без доказательств, это будет непросто.

Оборотень тяжело вздохнул потом надолго замолчал. Я его не торопила.

– А… вы это как сказали? – он задумался, нахмурился. – Какие там… уловки?

Я мысленно отметила, что придется объяснять проще.

– Способы, которыми можно доказать вашу невиновность или ослабить их обвинения. Может быть, есть свидетели, кто-то, кто может подтвердить, что в ту ночь вы были в другом месте, –предложила я. – Возможно, соседи, которые скажут, что ничего подозрительного у вас на дворе не происходило.

Он задумался.

– Соседей-то у нас негусто, да и кто за нас скажет, если мы сами к местным не очень-то?

– В первую очередь, нам надо показать, что у вас не было мотива, что нападения совпали с каким-то другим событием и вас попросту подставляют. Найти тех, кто мог бы вашу версию подтвердить.

Григорий потёр лицо руками и задумчиво кивнул.

– А-а ясное дело. Надо думать.

– Кто может вам навредить? Есть ли у вас конкуренты? Может, кто-то хочет избавиться от вашей мануфактуры?

Он почесал затылок.

– Купец есть один. Арсений. У них недалече тоже производство. У жены в семье. Но что там за производство одни слова. Шьют мало, да плохо. Ну, зато дёшево. Каждому своё, я считаю. А он мне шибко завидовал

Я записала имя.

– Может ещё кто-то?

Он нахмурился, очевидно ему в голову пришла дельная мысль, но произносить её вслух он не решался.

– Борис, брат мой. Землю хочет продать под вырубку. Но пока у нас там угодья, никак ему эту землю не продать. Вот и бесится.

Хм. Я посмотрела на оборотня внимательнее.

– А вот это уже интересно. Он был в деревне в последнее время?

Григорий поежился.

– Был… говорил, что просто смотреть приехал…

Складываются эти кусочки в общую картинку или нет? Я на несколько мгновений задумалась. Похоже, очень похоже, что складываются.

– Нам нужно разузнать больше о Борисе и Арсении. Попробуем выяснить, есть ли связь между ними и нападениями.

– Да уж… Надо разбираться. Пока не поздно.

– Разберемся. Вы обратились по адресу.

Глава 4 Роман

Прошёл месяц. Я уже почти перестал вздрагивать по утрам, когда видел в зеркале лицо Романа – молодое, гладкое, с упрямым подбородком и серыми глазами, в которых ещё не поселились ни вселенская скорбь, ни устало-равнодушное московское презрение. Но было видно, что обладателю лица уже стало понятно: жизнь – это крайне редко приключенческий роман. Гораздо чаще она – толстая бухгалтерская книга. И баланс в ней почему‑то почти всегда в минусе.

Память его (или моя?) всплывала кусками. Иногда я неожиданно вспоминал имена соседей по общежитию, иногда расписание занятий, иногда какие‑то обрывки лекций по местному праву. Всё это было странно, но всегда вовремя и кстати.

Первичная личность, исходное сознание Ромуальда будто растворялись. Они не исчезли вдруг полностью одномоментно, а именно таяли, как лёд в кипятке, остужая горячую воду, но делая больше её объём. И я, Вадим Сергеевич, постепенно занимал его место, того самого объёма и добавляя.

Жил я теперь в общежитии. Забавно, конечно, сбежал из одного, чтобы очутиться в другом. Только здесь вместо убогих обоев в цветочек и подгнивших-облупившихся оконных рам меня окружали резные двери и дубовый паркет. Особый трепет поначалу вызвали магически светильник в коридорах, которые неторопливо и сдержанно мерцали постоянно, но вдруг словно раздували призрачное яркое пламя, когда кто-то проходил мимо, как будто на фотоэлементах работали. Но я постепенно привык.

А вот к соседям по комнате привыкнуть было несколько сложнее… Ввиду их нетрадиционной… нет, не ориентации. Они вообще людьми не были… В самом прямом смысле этого слова.

Один из них самый настоящий эльф с острыми ушами, длинными вьющимися волосами и тонкими аристократическими чертами лица. И привычки имел отвратительные! Под стать всем глубоко шовинистским шуточкам и анекдотам, которые моя исходная память хранила в изобилии. Он то музицировал не к месту, то принимался декламировать стихи, и чаще всего на родном наречии. А иногда – параграфы учебника, но те хоть по-нашему.

Сегодня, например, я проснулся оттого, что этот ушастый оратор занялся повторением азов, того, что каждый студент знал с начальных классов. Ну, то есть те, кто посещал школы, должны были знать. В семь утра он уже стоял посреди комнаты и декламировал:

– …и потому маг должен стремиться к гармонии внутреннего и внешнего, дабы не нарушать естественный поток…

Я приподнялся на локтях, щурясь от бившего прямо в окно солнца. Хотя прекрасно помнил, как вчера задёргивал шторы, стараясь не оставить ни малейшей щёлочки.

– Слушай, Лиэн… может, ты будешь стремиться к гармонии чуть тише? Хотя бы до восьми? Потом – хоть в рупор ори.

Он повернулся ко мне с выражением искреннего удивления:

– Но, Ромуальд…

– Роман, – я поправил его с лёгким раздражением. Смириться с именем “Ромуальд” было выше моих сил.

– Роман, – кивнул мне эльф соглашаясь. – Но утро – лучшее время для духовного развития.

– Ну это для кого как, – пробормотал я. – У меня духовное развитие начинается исключительно после завтрака. Или хотя бы большой чашки чёрного кофе.

Полуорк Хансар на соседней койке перевернулся на другой бок и рявкнул:

– Заткнитесь оба…

И снова захрапел, как Челябинский тракторный завод.

С нами в комнате жил ещё четвёртый. Нормальный. Наверное. Он появлялся так редко, что я до конца не был уверен, что это не групповая галлюцинация.

Ещё было обидно, что в отличие от многих (ну ладно, некоторых) Ромуальд магией не владел. И я, стало быть, тоже. Не унаследовал. К сожалению. А было бы интересно… Представляю, как бы я щёлкал пальцами, поджаривая яишенку с беконом прямо на тарелке. Или стаю хищных бешеных оборотней, как в комиксах, которые, оказывается, любил первый хозяин моего нового тела. Было бы неплохо хотя бы завалящий огонёк, ну хоть со светлячка размером, зажигать. Но нет. Максимум, что у меня получалось – это случайно сбить со стола кружку, да и ту… рукой… просто физически.

Иногда, когда все трое были в комнате (что редкость), мы разговаривали.

– Роман, – спросил Лиэн, – почему ты не практикуешь магию?

– Потому что я не маг, – ответил спокойно, хотя не был уверен в том, что эльф не издевается.

– Это не причина, – сказал назидательно. – Магия - это состояние ума. И его можно достичь при помощи регулярных и неукоснительных практик и медитаций…

– Это если не находиться в состоянии отсутствия дара, – поправил я.

Полуорк хмыкнул:

– У нас в племени, если нет дара – идёшь в кузню. Там всем рады.

– А у нас в Москве, если нет дара – идёшь работать в офис, – сказал я.

Они переглянулись.

– Что такое «офис»? – спросил Лиэн.

– Место, где люди сидят и делают вид, что очень заняты. А им за это деньги платят.

Полуорк уважительно кивнул:

– Хорошая работа. Я бы не отказался.

Я в очередной раз глубоко вздохнул. Да, это было похоже на какую-то книжку, где персонажи отражали грани личности главного героя: возвышенный Лиэн – одна часть души и сознания, рациональный донельзя Хансар – другая. И ещё где-то ходит третья, которая не факт, что не мерещится остальным. Вот так и живём…

Но в общем было вполне весело. Особенно мне, старому, злобному и вредному преподу, получившему новую жизнь, пусть и студенческую. Ну а какая бы мне ещё могла достаться, раз именно у них я столько крови выпил, у нескольких десятков поколений? Наверное, это такой специальная профессорская преисподняя: когда помираешь и начинаешь после смерти бесконечные путешествия по разным параллельным и перпендикулярным реальностям. И в каждой из них ты студент. Вечный. Жуть какая.

После выпускного экзамена, на котором я так неожиданно очутился и который, конечно же, завалил, прошёл примерно месяц. Месяц нервов, бессонных ночей и попыток понять, что, чёрт возьми, происходит. Но постепенно я втянулся.

Привык к соседям, к распорядку дня, к общежитию, отделанному так, как не всякий царский дворец в моей прошлой жизни. Даже к тому, что с результатами обучения мне предстояло явиться в родовую усадьбу под Рязанью и отчитаться перед старшими родственниками: мамой, папой, дядями и тётями. И что больше всего тревожило прежнего Рому – перед дедом, которого, поговаривали, до сих пор боялись при дворе. А ещё – перед многочисленными братцами-сестрицами, двух- и трёхродными, которых в “Воронье гнездо” по таким поводам всегда слеталось не считано.

Экзамен я, пусть и посредственно, но всё-таки пересдал. И диплом (точнее, его местный аналог) выпускника юридической академии получил.

А сегодня нам предстоял завершающий этап обучения. Сущая мелочь. Распределение на практику.

«Торжественный момент», когда Совет магов решает, кому из выпускников куда идти. Все волнуются: кто-то мечтает попасть в Министерство магического правопорядка, за властью, кто-то – в частные конторы, за деньгами, кто-то – в монастыри, чтобы прикоснуться-причаститься древних тайн и знаний. То есть в перспективе и за деньгами, и за властью.

А я… я просто надеялся, что меня не отправят куда-нибудь в глушь, где я буду ещё три месяца подыхать со скуки в какой-нибудь уездной городской ратуше, где всех развлечений – пробовать угадать по почерку род занятий завещателя. Или по постным и показательно скорбным лицам наследников понять, кто первым и больше предложит за то, чтобы, как говорили в моём мире, мы не открывали чёрный ящик.

Тут, кстати, завещания и впрямь хранились в чёрных, матовой кожи, саквояжах с тремя тяжёлыми бронзовыми пряжками. И если кто-то пытался их открыть с нарушением вековых процедур – то потом ящик вполне мог потребоваться ему самому. Большой. С кистями и глазетом, туды его в качель, прима, первый сорт. Ну, или простой, сосновый.

В здешней параллельно-перпендикулярно-магической Российской империи всё было давно и вполне чётко декларировано, и это не могло не радовать меня, как профессора юриспруденции. Но теперь оно же здорово выбешивало, потому что Ромуальд к тем декларациям не имел, к сожалению, ни тяги, ни склонности. Как, впрочем, ни к чему другому, кроме соревнований по лапте, где одерживал победы и был хорош. Ну, пока меня не “подселили”.

Но, как оказалось, судьба приготовила мне вариант куда интереснее. Оригинальнее – так уж совершенно точно.

Хотя тогда я об этом ещё не знал.

Глава 5 Катерина

После ухода Григория я аккуратно пересчитала купюры и с удовлетворённой улыбкой аккуратно сложила их в кошель. Откинулась в кресле и пробежалась взглядом по расписанию на зеркале. Поездку к оборотням нужно было планировать заранее. Не то место, куда можно просто нагрянуть нахрапом, как императорский фельдъегерь-курьер на лихом коне. Покрутиться, вильнуть хвостом и ухать, взяв деньги за ещё одну консультацию. Там хотелось поработать основательно, увидеть всё своими глазами, поговорить с местными, разобраться, что происходит.

И дело интересное, и клиент перспективный, и от городской суеты отвлечься хочется. Можно сказать, сошлись все звёзды. К тому же интуиция мне подсказывала, что без суда не обойдётся, а это совсем другой порядок заработка. Каждое заседание в суде оплачивается отдельно, и немалой суммой. Не хотелось, чтобы оборотней перехватили ушлые конкуренты. Раз ко мне первой обратились, значит, мне их и окучивать, ой, то есть мне им и помогать.

В обеденный перерыв решила наведаться на близлежащий рынок. Бюджет с утра хорошо пополнился, а значит, можно что-нибудь прикупить, давно я себя не баловала.

На улице я встретила соседей-некромантов – бухгалтеров из конторы напротив. Гельмут и Арвид задумчиво стояли у ступеней, хмуро поглядывая вдоль улицы, и вид у обоих был нерадостный. Некроманты и в целом не слишком позитивные существа, но сегодня что-то совсем уж раскисли.

– Спад клиентов, – вздохнул Арвид, качая головой, в ответ на мой вопросительный взгляд.

– Печально, – согласилась я. – Может, сезонный фактор?

– А может, все обзавелись магическими зеркалами и сводят балансы самостоятельно?

Гельмут посмотрел на меня с лёгким укором. Хоть и совершенно незаслуженным. Я и до зеркала к их услугам не прибегала, с моими-то скромными заработками, бухгалтер мне совершенно ни к чему.

Пожелав некромантам удачи, я свернула в сторону рынка. Вот там атмосфера была радостной и оживлённой. Прилавки с яркими фруктами, усатые торговцы заморскими специями, дурманящий аромат свежей выпечки – всё это шумело, звенело, торговалось и очень сильно меня радовало.

Какая девушка не любит покупки? Может и есть такие, но точно не я.

Выбирая яблоки, я размышляла о предстоящей поездке. Всё надо спланировать основательно, захватить необходимые бумаги, изучить деловую практику по делам оборотней в тех краях, и не только в тех, проверить, какие дела можно завершить до отъезда.

Я положила в корзину несколько свежих пирожков. Обычно не позволяла себе мучного и сладкого, но сегодня вдруг захотелось…

***

Его я заметила сразу. Молодой человек прохаживался по улице недалеко от моего бюро, и бросал взгляды то на табличку на двери, то на улицу. Одет он был дорого. Тёмно-синий костюм сидел хорошо, и цвет ему шёл. Длинные тёмные волосы аккуратно собраны. Лицо симпатичное. Но в целом в его облике читалась какая-то неуверенность. Хотя, может, это была скука и снобизм, или даже лёгкая нервозность.

Я бросила на него украдкой пару взглядов, пока переходила дорогу и доставала ключи. Чем-то он привлекал внимание. Слишком уж хорош для нашей крайне периферийной улицы. И на клиента непохож. Такой не стал бы обращаться в захудалую контору. Что ему здесь надо?

Как только я распахнула дверь бюро, молодой человек сделал несколько уверенных широких шагов прямиком ко мне.

– Госпожа Верховецкая? – спросил он.

Голос звучал чётко, будто он точно знал, к кому обращался и спросил для проформы.

Я нахмурилась.

– Да, – ответила осторожно.

Он тут же протянул мне запечатанный конверт.

– Соблаговолите получить. Направление и рекомендации от столичной адвокатской коллегии. Меня направили к вам… работать. В качестве помощника.

Я уставилась на письмо, даже не думая его вскрывать.

Помощник? Практикант? Мне? Я никого не просила.

– Простите, – произнесла я, поднимая взгляд. – Но мне не нужна помощь. Я работаю одна.

Он явно ждал этого ответа, и уходить не собирался.

– Я… я понимаю, – сказал он, отведя глаза, тёмно-серые с какими-то хищными зелёными искрами. – Но меня всё равно направили. Это официальное распоряжение. По окончании института коллегия распределяет выпускников для прохождения практики под руководством наставника. Для подтверждения профессиональной пригодности и получения первого трудового опыта. Вы же наверняка знаете текст Уложения?

Я медленно выдохнула, пытаясь переварить информацию.

– Наверняка знаю. Ну… проходите. Посмотрим, что с вами делать.

***

Я смотрела на кружку с чаем и пыталась вспомнить, когда именно, а главное, зачем подписала злосчастное соглашение. Кажется, это произошло три года назад, когда собственное юридическое бюро существовало, только в моих мечтах. Тогда каждая медная монета была на счету, а идеи о независимости казались чем-то далёким и несбыточным.

Губернская юридическая палата предлагала неплохие условия начинающим правозащитникам. Доступ к льготной ссуде, помощь с регистрацией и даже частичную компенсацию аренды на первых порах в обмен на… небольшую государственную нагрузку. Но «небольшая» – понятие растяжимое.

Механизм был прост: Губернская палата юристов распределяла на частных адвокатов одновременно свою работу и общественную нагрузку. Это означало, что время от времени им нужно было консультировать малообеспеченных граждан, вести бумажную волокиту в сложных судебных процессах, работать в архиве…

А ещё, как оказалось, они могли присылать практикантов.

– Ваше бюро вошло в список тех, которым в этом году направляют выпускников для стажировки, – пояснил молодой человек. – И мне посчастливилось, я надеюсь, получить распределение именно к вам, – добавил он после паузы, и, как мне показалось, с некоторым осторожным энтузиазмом .

Я устало потёрла виски. Ну, конечно. Так всегда и бывает. Подписывая соглашение, я была уверена, что в будущем смогу изящно маневрировать между своими делами и той самой общественной нагрузкой. И что это ещё когда будет… А деньги уже нужны были позарез. Ну что же, похоже, пришла пора выполнять свою часть обязательств. Счёт предъявили к оплате. И, скорее всего, это лишь начало.

Значит, государственная коллегия решила, что я могу кого-то стажировать?

Учить, снабжать опытом? Бесплатно.

– Замечательно, – пробормотала я, делая маленький глоток из чашки. – Просто прекрасно.

Юноша стоял, явно не зная, как реагировать.

– Я могу чем-то помочь прямо сейчас? – спросил он.

Я вздохнула. Придётся разбираться ещё и с ним. Хочу я того или нет.

– Давай ты для начала хотя бы представишься. А потом решим, куда тебя пристроить. Хотя почти уверена, что ты не найдёшь в моём бюро ничего для себя интересного…

Мне почему-то нравился этот практикант. И он, в общем-то, не был виноват в том, что совершенно не вписывался в мои планы. Я привыкла работать одна. Да, безусловно, бывали дни, когда помощь мне однозначно не помешала бы. И, пожалуй, даже частенько. Но стоило только подумать о том, что это ведь и выручку придётся разделить… и желание нанять помощника сразу пропадало. А теперь вот прислали. И не отвертишься…

– Воронов Роман, к Вашим услугам, – представился молодой человек.

– Воронов? – повторила я за ним задумчиво. – Известная фамилия.

Парень скромно молчал. Я тоже не знала, что сказать.

Наше неловкое молчание прервал стук в дверь.

Я быстро обернулась, радуясь возможности отвлечься, и пошла открывать посетителю.

На пороге стояла дородная пожилая дама, в несуразной шляпке и с ярко накрашенными губами. Глаза хитро бегали, а в руках она держала старую, но некогда дорогую сумку.

– Прошу прощения, адвокатесса, – голос у неё был хрипловатый, но энергичный. – Мне нужна помощь. Наследственное дело.

Я пригласила её войти и жестом указала на кресло.

– Рассказывайте, – сказала я и села за стол напротив. Роман остался стоять недалеко от двери, прямой, как дверной косяк или стойка вешалки. Вообще не шевелился, будто превратившись в статую. Клиентка, кажется, вообще приняла его за элемент интерьера.

Женщина уселась, поёрзала, устраиваясь поудобней, и принялась говорить.

– Умер мой квартирант, – начала она, сложив руки на коленях. – Великий алхимик, да храни его свет. Все его записи, формулы и коллекция редких артефактов должны были перейти ко мне… Вы понимаете… Он был мне как сын. Мальчик, сирота, из родственников никого… А я его приютила. Обогрела. Даже плату за квартиру брала в четверть меньше своих обычных расценок. У меня в собственности несколько доходных домов. Квартиры сдаю, и комнаты. Тем и живу…

Она помялась, пожевала яркие губы и продолжила:

– Но его ученики, у него было несколько бестолковых подмастерий, заявили, что всё имущество и книги принадлежат им.

Я нахмурилась.

– Он оставил завещание?

Старушка фыркнула.

– Оставил. Конечно. Всё мне завещал. Но вот незадача – завещание… исчезло.

– Как исчезло?

– Просто пропало. В день его похорон.

Такого произойти не могло. Ну, в нормальных, традиционных и законных обстоятельствах. Любой гражданин империи, оформляя завещание, заверяя его в городской ратуше, получал на руки саквояж тёмной кожи с тремя пряжками.

Одну могли открыть представители власти, губернские или имперские.

Вторую - полиция, охранное отделение и тайная канцелярия, приди им такая нужда или охота.

Третью - родственники покойного, но только в присутствии того, кто заверял завещание.

Попытки влезть в волю покойного против его желания обычно приводили к быстрому посещению того самого покойного, куда бы он ни отправился после кончины. И последние не то сто, не то сто пятьдесят лет, попыток вскрыть саквояж и подменить завещание в империи не было.

Я бросила быстрый взгляд на Рому. Тот продолжал стоять, как мраморный, но по глазам было видно, что история его заинтересовала.

– И что же говорят ученики? – уточнила я.

– Они тоже утверждают, что завещания было. Но он всё оставил им. Он, мол, так им и говорил перед смертью. Болел шибко, бедняга… Мог и бредить. Но я-то знаю, что он хотел, чтобы всё осталось в моём доме.

Я задумалась. Исчезнувшее завещание… почти детектив. И если дело касается определённых ингредиентов, артефактов, алхимических и магических формул, описаний ритуалов, тут могут быть задействованы большие деньги.

Женщина нетерпеливо ёрзала на кресле и явно ждала моего вердикта.

– Ну? Госпожа Верховецкая… Вы возьмётесь за это дело? – не выдержала она и вывела меня из задумчивости.

– Простите, как вас зовут?

– Роза Федерика, – представилась женщина и улыбнулась. Она явно гордилась своим именем. Сегодня мне везёт на звучные фамилии.

– Очень приятно, Роза. Вы знаете, что услуги адвоката стоят недёшево?

– Я предполагаю… Но… Насколько недёшево? – в её глазах мелькнул жадный огонёк.

– Вот почитайте, прейскурант на зеркале, – я указала рукой.

Женщина торопливо пробежала глазами строчки, и лицо её чуть вытянулось от удивления.

– Но… Я заплачу, только в случае, если вы поможете мне получить наследство?

Я покачала головой.

– За консультации придётся платить в любом случае. Я дипломированный адвокат, трачу своё время и применяю специфические знания…

– Не такие уж и специфиич… – начало было ворчать Роза. Но быстро умолкла под моим взглядом.

– И за суд, если до него дойдёт дело, тоже придётся платить. Вернее, за подачу иска и моё участие в качестве вашего представителя.

Женщина ещё раз глянула на расценки и скривилась.

– Да какой суд, милочка! Дело проще пареной репы. Наследство моё, это вам любой, кто в курсе ситуации, скажет.

– Не всё так просто… – не согласилась с ней я. – Давайте так… Я соберу кое-какую информацию. Изучу архивные дела с прецедентами, где фигурировали алхимики, именно в этой области наследственного права, наведу справки и сообщу вам, какова вероятность получить наследство через городскую ратушу или через суд. А там уж вы сами будете решать: стоит ли овчинка выделки или нет…

– Какая ещё овчинка? – искренне удивилась дама.

– Поговорка такая, не обращайте внимания.

– Ну хорошо… Только вы не затягивайте! А то вдруг эти упыри подсуетятся и все себе присвоят, пока вы будете свои справки наводить?

– Упыри? – я заинтересовалась. – У него в учениках были настоящие вампиры?

– Та нет… Это я так… образно. Один только колдун вроде бы. Я, собственно говоря, именно поэтому к вам и пришла. Я-то знаю, что вы в основном по нечисти специализируетесь. Так-то обычный адвокат мне бы дешевле вышел, а государственный, может, и совсем бесплатно…

Это я комментировать не стала.

– Хорошо, постараемся разобраться, а пока продиктуйте мне основные сведения…

Записав все детали, я закрыла блокнот и с улыбкой проводила Розу до двери. Что же, случай интересный, спору нет, но работать с такими клиентами – всегда испытание.

Стоило двери закрыться, как Роман, стоявший до этого молча и ничем не привлекая к себе внимание, вдруг ожил.

– Ну что будем делать, практикант?

– Думаю, следует немедленно проверить реестр практикующих алхимиков, провести опрос свидетелей в районе и определить хотя бы примерно круг тех, кому могло быть выгодно утерянное завещание, – объявил он, делая шаг моему столу. Очевидно, парень понял, что никакого восторга от навязанного мне помощника я не испытываю, и пытался показать, что он может быть полезен. Но уж больно ретиво, быстро впрягся.

Я на это только усмехнулась.

– Ты на пожаре, Роман? Или памятный вымпел за победу на скачках хочешь получить? – лениво спросила я, откинувшись на спинку кресла.

– Промедление может стоить клиенту наследства, – отчеканил он, явно цитируя учебник.

– Работа никуда не убежит, Ром, – я с важным видом положила блокнот в ящик стола. – А вот мне нужно немного отдохнуть и обдумать стратегию. Мы работаем не на скорость, а на результат. К тому же… ладно тётка малограмотная, элементарных вещей не знает, но вас-то в академии чему учат?

– Чему? – переспросил он удивлённо.

– Вот и я не знаю… Ладно, Роман, – сжалилась я. – Давай приступим к твоему обучению на практике. Так сказать, непосредственно «в поле». В конце концов, раз навязали… то есть, наградили помощником, грех этим не пользоваться.

Я посмотрела на молодого человека снисходительно, пытаясь понять, оценил ли он широту моего жеста. И не поняла. Похоже, его, действительно заботили лишь юридические дела, а не моя ирония… Такой энтузиазм похвален, только надо теперь и за ним следить, чтобы не наломал дров. А тут, бывает, за самой собой-то уследить бы.

– Давай обсудим, какие выводы из изложенного ты сделал в первую очередь?

– Квартирант был сиротой, завещание не обнаружено, а значит, по закону его имущество пойдёт в государственную казну. Именно это нам придётся оспаривать в первую…

– Подожди-подожди… Коллега, ты не с того начал, – перебила я его.

– А с чего надо было начинать? – Роман посмотрел на меня удивлённо.

– Слушай, ну тут адвокатское бюро, а не прокуратура. Мы тут в первую очередь за деньги, лишь во вторую за законность. Понимаешь?

Парень нахмурился.

– Ну так это… Роза Федерика, она же клиент. За консультацию заплатила. Договор обещала подписать…

– Обещала. Но не подписала, – я поднял вверх указательный палец. – Первое на что-то ты должен обратить внимание…

– Выигрышное ли дело?

– Платёжеспособен ли клиент.

– Да… Тётка производит впечатление жадной…

– Жадной? Да она за копейку удавится. Её придётся хорошенько придушить, чтобы получить хотя бы свой минимум.

– Так и что? Мы не будем заниматься этим делом? – разочарованно протянул Роман.

– Почему же не будем? Других у нас сейчас всё равно нет. Хотя нет… есть одно, – вспомнила я утреннего оборотня. – Но успеем и с Розочкой поработать. К тому же её дело – скорее всего проще простого, но чтобы получить с неё деньги, придётся изобразить бурную деятельность. Вечером поедем, осмотримся на местности.

– А почему вечером, а не сейчас?

– Потому что, как ты верно отметил, нам надо опросить соседей. А вечером больше вероятность, что мы застанем их дома.

– Как думаете, квартирант действительно завещал всё своё имущество хозяйке квартиры? Она слишком… Эм-м-м-м – молодой человек замялся, явно подбирая слова, – довольно экстравагантная женщина.

– Не знаю, – я скептически пожала плечом, – мог и оставить. Мало ли какие их связывали отношения. Вдруг она ему действительно как мать…

– Где же тогда завещание?

– Ром... ты меня поражаешь. Это же элементарно. Где пишут и заверяют завещания?

– В городской ратуше…

– Именно! И там всегда хранится копия! Ладно Розочка не в курсе, но ты-то… коллега!

– То есть кто-то, кто не знал о том, что в городской ратуше хранится копия, попросту украл завещание? Ученики? Или сама Розочка? Как-то недальновидно…

– А может, никакого завещания и не было. Это очень легко проверить… Но чтобы получить деньги, кипучую деятельность придётся всё же изобразить…

Глава 6 Роман

Я шёл за Катериной по тёмному коридору доходного дома и думал, что если бы моя прежняя, первая жизнь в Москве была хоть на четверть такой насыщенной, я бы, возможно, и под машину не попал. Здесь всё было как в кино про статского советника. Только по-настоящему, и гораздо интереснее. И с магией. И со мной в главной роли.

Катерина шла быстро, уверенно. Я - чуть позади, изображая серьёзного молодого специалиста, несущего на себе весь тяжкий груз помощи ответственному и крайне занятому руководителю. С таким видом генеральным директорам, наверное, носят кофе очень исполнительные помощники. У которых на лицах написаны строки старой песни про то, что без них тут ничего бы не стояло. И одновременно я украдкой поглядывал на неё. Она мне нравилась. Очень. Но также прекрасно я понимал и то, что нужен ей, как… Как адвокату - чистосердечное признание подзащитным своей вины.

Хотя… иногда мне казалось, что в глазах Катерины тоже пару раз проскакивал какой-то очень тщательно скрываемый интерес. Ну, или это я себе придумывал. Скорее всего. Кто я для неё? Столичный выпускник-мажор с громкой фамилией? Богатенький сынок без опыта и желания работать? Бесплатная рабочая сила?

А ведь она явно была профессионалом, притом цепкой и внимательной. Я таких в прошлой жизни видел. Правда, в основном на кафедре уголовного права. Дамы, всю жизнь проносившие форменные кители, у которых даже на плечах деловых университетских костюмов “звёздочки” проступали. Те, кто работал всю жизнь, редко успевая заметить до выхода на пенсию, что жизнь, она не только в работе. Хотя, опять же, чья бы корова мычала…

Мы остановились у следующей двери. Катерина коротко постучала.

– Кто там? – раздался хриплый голос.

– Адвокатское бюро Верховецкой, – ответила она. – Пара вопросов.

Дверь открылась ровно настолько, чтобы в щель просунулась морщинистая физиономия с глазами, как у филина, страдавшего одновременно запором и базедовой болезнью.

– А, юристы… – протянул старик. – Ну, заходите, коли пришли.

Мы вошли. Комната была маленькая, но забитая до потолка книгами, банками с тревожным содержимым, как в Кунсткамере, и какими‑то странными приборами, похожими на помесь зеркальной витрины и самогонного аппарата, как в старом фильме, где царь менял профессию. Я решил не спрашивать.

Катерина жестом предложила мне начать.

Ну конечно. Практикант же. Учись, Роман, пока дают.

– Эм… – я кашлянул. – Мы по поводу покойного квартиранта. Вы его знали?

– Знал, – старик кивнул. – Парень тихий. Вежливый. Но… – он поднял палец. – Слишком много думал.

– Это плохо? – спросил я.

– Конечно, – буркнул тот. – Много думать вредно. Тогда жить некогда.

Катерина едва заметно улыбнулась. Я записал. Отметив, что странный старик оказался прав.

– Вы замечали что‑то странное в его поведении? – продолжил я.

– Странное? – старик задумался. – Ну… он алхимик же был. А они все малость того, странные. А ещё он говорил много, чуть ли не больше, чем думал. С учениками. А иногда и один. Я точно видел, что в комнате никого, кроме него нет, а он разговаривает с кем-то. Вопросы задаёт. Я думал – с духами.

Я моргнул.

– С духами?

– А с кем ещё? – удивился старик. – Не с обоями же.

Катерина спокойно записывала, будто ничего необычного старик не говорил. Скорее всего, она вообще в его слова не вникала и просто изображала участие.

– А Роза Федерика? – спросила Катерина.

– Что Роза? – старик тут же нахмурился и зажался. – Хозяйка как хозяйка. Цены у неё, конечно, могли бы быть и помягше. А услуги - поуслужливее. Но… – старик тут же замолчал и забегал глазами, будто ляпнул что-то лишнее. – Не гонит и слава богу…

– Как она относилась к квартиранту? – продолжил я “служебным” голосом.

Старик фыркнул.

– Да как тут можно относиться к нескладёхе-аллхимику? У него то реторта рванёт, то какой-нибудь гомункул выть начнёт среди ночи. Жаловались на него все. И не зря. С такими заклинаниями он мог весь дом подпалить и не заметить. Помер - и ладно.

Мы с Катериной переглянулись.

– А вы слышали что‑нибудь о завещании? – спросил я.

– Завещании? – старик почесал затылок. – Он как‑то говорил, что «всё оформил». Но кому - не сказал. Может, Розе. Может, кому другому. А может, и никому. Молодой был, глупый. Они всегда думают, что жить будут вечно.

Он вздохнул так, будто сам жил уже лет триста.

Катерина закрыла блокнот.

– Спасибо. Вы нам очень помогли.

– Помог? – старик усмехнулся. – Ну, если помог – хорошо. А если нет – тоже хорошо. Я своё дело сделал.

Мы вышли в коридор. Дверь за нами закрылась.

Катерина остановилась, повернулась ко мне и сказала:

– Ну что, практикант. Какие выводы?

Я глубоко вдохнул, собрался.

– Покойный был странным, но не конфликтным. С Розой у него были… натянутые отношения. Сомневаюсь, что он хотел оставить ей имущество. Но… – я поднял палец, подражая ей. – Если он говорил, что «всё оформил», значит, завещание было. И если его нет, значит его кто‑то украл.

Катерина приподняла бровь.

– Неплохо. Даже очень неплохо.

Я почувствовал, как внутри шевельнулось чувство, забытое настолько давно, что уже перестало вспоминаться. Слышать её одобрение было приятно.

– Но, – продолжила она, – не забывай, что наша задача – не найти истину. Наша задача – получить с Розы деньги, а уж потом, если повезёт, и докопаться до правды. И для этого нам нужно убедить её, что мы работаем.

– Понял, – кивнул я.

– Хорошо. Давай для вида ещё кого-нибудь опросим, а потом попытаемся найти учеников.

Она пошла дальше по коридору. Я за ней.

Следующая дверь открылась почти сразу. На пороге стояла молодая девушка – бойкая, яркая, со странной блестящей татуировкой на шее, щеке и выбритом виске.

– О! – она оглядела меня с головы до ног. – А вы кто такой красивый?

Я чуть не поперхнулся.

– Адвокатское бюро Верховецкой, – сухо сказала Катерина. – Мы по поводу покойного жильца.

– А-а-а… – девушка отступила, впуская нас. – Ну заходите, адвокатское бюро. Красивый пусть проходит первым.

Она подмигнула мне. Я чуть было не покраснел, но старый профессор снова взял верх над молодым мажором, как и всегда.

Комната у неё была куда аккуратнее, чем у старика. Но всё портили предметы дамского гардероба, лежавшие так, как, наверное, это было удобно хозяйке. Мне же, как гостю, при взгляде на что-то, напоминавшее в равной степени комбинацию и пеньюар, если это разные вещи, сделалось неудобно. Кто ж такие вещи на трюмо вешает?

– Так что вы хотите знать? – спросила она, присаживаясь на край стола так, что юбка чуть задралась. Я сделал вид, что смотрю исключительно в блокнот.

– Отношения покойного с хозяйкой, – сказала Катерина. – И всё, что вы могли замечать странного.

– О, отношения у них были… – девушка покачала рукой. – Ну такие себе. Он её побаивался. Она его недолюбливала.

– Он вам не говорил, что-нибудь о завещании, или в принципе о том, как хотел бы распорядиться имуществом… Понимаю, что тема странная для простого разговора между соседями. Но всё же. Как вы считаете, мог ли он хотеть, чтобы все его имущество досталось хозяйке квартиры?

– А родственников у него нету, что ли? – девушка посмотрела на нас удивлённо.

– Роза утверждает, что он сирота.

– Хм-м-м… Даже не знаю. Сама бы я вряд ли что-то этой жмотине завещала. А он… Кто их поймёт, этих колдунов. У них в голове иногда такие тараканы, что мама дорогая. Но зелья он варил первоклассные, конечно. Особенно те, что… как их? Афродизиаки, да? Ну, чтоб это...

Она снова посмотрела на меня и улыбнулась так, что я чуть карандаш не уронил.

– А ученики? – продолжила расспрос Катерина.

– Видела. Бывали у него. Один особенно симпатичный. Такой… – она мечтательно закатила глаза. – Живёт недалеко. Могу адрес сказать.

Она продиктовала. Я записал, стараясь не замечать, как край её юбки продолжал отступление с бедра. Позорное бегство даже, я бы сказал. Ещё вот-вот - и сдаст французу всю Москву. Тьфу ты, чего только на ум не придёт!

Катерина, кажется, вообще никакого внимания на её, мягко говоря, вызывающее кокетство не обратила. Или сделала вид, что не обратила.

– Спасибо, – сказала она. – Вы нам очень помогли.

– Всегда пожалуйста, – девушка снова подмигнула мне. – Если что – заходите. Особенно ты, красивый. У меня полный комплекс услуг и большие скидки для постоянных клиентов. Бывают и дни… открытых дверей.

Я постарался сухо кивнуть на прощание, не споткнуться на пороге и не влететь в дверной косяк. Получилось почти всё.

Когда дверь закрылась, Катерина спокойно спросила:

– Адрес записал, красавчик?

– Да, – буркнул я, чувствуя, что уши всё ещё горят.

– Отлично. Тогда идём туда. Раз уж девушка обещала, что здесь недалеко.

Мы нашли дом ученика на соседней улице. Старый, но крепкий, основательный. Двор был заросший, крыльцо скрипучее…

Но дверь нам открыли быстро.

На пороге стоял лысеющий полноватый мужчина лет тридцати, может, с небольшим. Щёки красные, глаза маленькие и нервные, движения резкие, как полёт трясогузки – явно холерик. Я даже немного удивился, что соседка назвала его «симпатичным». Девушка явно имела очень своеобразный вкус. Или я чего‑то не понимаю в местных стандартах красоты. И стало даже как-то немного обидно, а после и подозрительно, что она и меня с ходу в такие «красавчики» записала. Но сейчас не об этом. Мы сюда пришли сугубо по делу.

– Вам чего? – спросил ученик покойного, но не грубо, скорее взволнованно.

Катерина представилась, и мы вошли. Внутри было, мягко скажем, небогато. На стуле у окна сидела, сухая пожилая женщина. Похоже, его мать. Вид у неё был такой, что сомнений не оставалось: жизнь прожита зря. И у неё, и у её пухлой лысеющей кровиночки, и у каждого, кто забрёл зачем-то под этот кров. Она зыркнула на нас так, что я чуть не извинился, сам не знаю за что. Но в наш разговор она не вмешивалась, только следила, кажется, чтобы сынок вёл себя пристойно, не позорил старуху-мать.

Мужчина был невероятно расстроен смертью своего наставника. Причем абсолютно искренне.

– Учитель… – он шумно втянул воздух. – Это ужасно. Он был… ну, странный, да. Но хороший. Очень хороший. И умный. И… – он замахал руками, – учёный! Он был настоящим учёным, не чета всем этим самозванцам из гильдий и академий! Самородок!

Сбивчиво и суетливо, то и дело поглядывая на старуху, он рассказывал о каких-то “пространственных карманах”, о методике перемещения субстанций и веществ в пространстве и во времени. Я торопливо фиксировал этот поток сознания в блокноте, надеясь на то, что, возможно, хотя бы Катерина сможет понять что-то из этой карусели бреда и белиберды. Нет, студенческая память, конечно, частично хранила определения и тезисы. Но в целом рассказ пухлого звучал исключительным бессвязным бредом.

На вопрос о завещании, ученик воскликнул искренне, горячо, так не сыграть:

– Он никогда бы не оставил всё этой жадной Розе!

Катерина кивнула, поощряя продолжать.

– Почему вы так думаете? – спросил я.

– Потому что она… она… – запнулся, подбирая слово. – Она же как сорока. Всё тянет к себе. Всё ей мало. Учитель её терпеть не мог. И она его тоже. Она сама украла завещание, я уверен! Хочет наложить лапы на всё имущество!

Мать фыркнула, но промолчала. Видимо, всецело одобряя рассудительный и взрослый поступок квартирной хозяйки, женщины рачительной и мудрой. Но вслух говорить не собиралась.

– А имущества там много? – уточнила Катерина.

– Конечно! – ученик всплеснул руками. – У него были редкие артефакты. Очень редкие. Некоторые даже я не видел, а он показывал только избранным. Он болел, да. Но он не был глупым. Не был недальновидным. И уж точно не был безответственным. Он всё предусмотрел. Он говорил, что оставит всё ученикам. Нам. Потому что мы… – он сглотнул. – Потому что мы были ему как семья.

Мужчина отвернулся, чтобы скрыть набежавшие на глаза слёзы.

Я неожиданно почувствовал одновременно и сочувствие, и пренебрежение. Будто две личности внутри Ромуальда Воронова отреагировали на одну и ту же ситуацию по-разному.

– Покойный не говорил ничего конкретного о завещании? Официально оформленном? Где его искать, случись с ним беда, например? – спросил я мягче.

– Нет, – покачал головой ученик. – Он не говорил. Но точно не Розе. Она… – он снова замахал руками. – Она бы его обманула и завещание уничтожила, если бы могла.

– Спасибо, – сказала Катерина и в третий раз повторила: – вы нам очень помогли.

– Помог? – ученик горько усмехнулся. – Если найдёте завещание – вот тогда помог. А пока… – он махнул рукой.

Мы вышли на улицу. Никак не привыкну к этим низким домам, масляным фонарям, каретам. Какая-то викторианская Англия, честное слово! И завещания пропадают, совсем как в старых книгах с тёмными обложками: серия “Зарубежный детектив”. Мне раньше нравились, в прошлом веке.

Катерина остановилась, посмотрела на меня.

– Ну что скажешь?

– Он говорил искренне, – ответил я. – И вряд ли такой способен врать при маме. А если артефакты действительно редкие, у Розы был мотив. Вполне внятный, с каким не станет спорить суд. Корысть – самый, наверное, распространённый.

Катерина кивнула.

– Ладно, коллега. Мотив – это, конечно, хорошо. Но в основном для обвинителя. Пойдём ещё поговорим с Розой, продемонстрируем ей результаты своей кипучей деятельности. Подпишем договор, стребуем нужную сумму и пообещаем, что завтра наследственное дело будет раскрыто. Скорее всего.

– Прям завтра?

– А чего тянуть? Если завещание есть, то завтра мы его найдём. Если – нет, то это долгая песня… а Розочка, как клиент, мне совершенно не нравится. Она нервов вытреплет больше, чем денег заплатит. К тому же на днях нам с тобой еще в деревню ехать.

– В какую ещё деревню? – про поездки разговора не было. И при распределении на практику никто ничего про деревни не говорил. Не то, чтобы я был против, конечно… Или Рома? Или мы оба?

– Идём, по дороге тебе всё расскажу…

Глава 7 Роман

На вокзал я пришёл раньше назначенного времени. Воздух был холодным, влажным, чуть подёрнутым утренним туманом, как будто мир ещё не до конца загрузился после ночного перезапуска. Сквозь серые облака пробивались первые лучи рассвета, и всё вокруг выглядело слегка нереальным, но я уже привык считать это нормой.

Здание вокзала было огромным, с массивными колоннами, лепниной и барельефами. Внутри – мозаичные панно на исторические и художественные темы, хоть культурологию по ним изучай. Будто его специально построили именно таким, чтобы впечатлять приезжих и пугать провинциалов. Я, по крайней мере, впечатлился.

На перроне толпились сонные, укутанные в шарфы, пассажиры. Рядом с ними громоздились многочисленные баулы, корзины, саквояжи и даже клетки. В толпе мелькали не только люди.

Азартно спорили о чём-то, размахивая короткими руками, парочка гномов с рюкзаками. Русалка на колёсной тележке раздражённо поправляла плед, которым ей укрыли хвост; подозрительный тип, у которого из рукава выглядывала когтистая лапа, одинаково похожая на птичью или на ящерицыну. Внезапно вспомнилось, что куры – ближайшие родственники вымершим динозаврам. Судя по всему, здесь – не только они.

Поезд уже стоял у платформы, изредка шипел и выпускал клубы пара. Я нервно переминался с ноги на ногу, Катерины всё не было. В голове начали мелькать нелепые мысли. Вдруг что-то случилось или она передумала ехать? Или это я что-то перепутал, не так понял и вообще… Но ровно в ту секунду, когда я окончательно собрался разворачиваться и покидать перрон, появилась Катерина.

Она шла уверенно, с прямой спиной, в строгом плаще, и тащила свой явно тяжёлый саквояж старинной работы – объёмный, с кармашками, клапанами, ремнями и пряжками.

– Доброе утро, – сказала будничным тоном.

Я посмотрел на её ношу и, желая произвести впечатление галантного молодого человека, произнёс:

– Доброе. Давай, я понесу.

Катерина чуть приподняла бровь, но протянула мне ручку саквояжа. Я взял и тут же вспомнил, как несколько лет безуспешно лечил свой “локоть теннисиста”, по-научному в больничной карточке называемый “латеральным эпикондилитом”. В теннис я сроду не играл, спортом сверх меры не увлекался, и вообще в те годы ничего, тяжелее трёхтомника “Гражданское право” не поднимал. Наверное, именно поэтому сустав тогда и засбоил.

Но сейчас я виду, конечно, не подал. Всё-таки мужчина. И на секунду мне показалось, что в уголках губ девушка спрятала едва заметную улыбку. Наверняка с весом этого монстра, был какой-то трюк, не исключено, что заклинание или амулет, или ещё какая пакость…

– Эм… а что там? – спросил я, пытаясь говорить равнодушно и коротко, чтобы не выдать сбитого дыхания.

– Помимо прочего? Книги, – спокойно ответила девушка. – Несколько кодексов и парочка справочников. Думаю, они нам пригодятся…

– Парочка? – уточнил я, чувствуя, как рука начинает дрожать.

– Толстых.

Я кивнул, и мы двинулись к вагону.

Первый класс оказался великолепен. Даже, пожалуй, шикарен! Кажется, что-то похожее в моём времени ходило между Сортавалой и горным парком «Рускеала». Деревянные панели, мягкие сиденья, широкие окна. Наше купе было просторным, с двумя мягкими диванами и столиком. И главное, никаких соседей.

Я поставил саквояж на пол, стараясь не слишком громко выдохнуть от облегчения.

Поезд дёрнулся, затем плавно тронулся, и город медленно поплыл за окном.

– Счастливого пути, – сказал я устраиваясь напротив руководителя практики, госпожи Верховецкой. – Времени в пути предлагаю не терять. Как насчёт инструктажа? Мы же едем ловить оборотней?

– Едем разбираться, – поправила Катерина. – Ловить – это к охотникам. Мы работаем по другому профилю. И, случается, оправдываем пойманных, особенно если за это полагается достойное вознаграждение. А оборотни или кто другой – это уже детали.

Я усмехнулся. Детали, конечно. Такие, что могут тебя съесть, если вовремя не не выстрелишь серебряной пулей. Или – колом осиновым?

Чёрт, кажется, тут у Ромуальда тоже был серьёзный провал. То ли это было совсем уж общеизвестным, и в академиях такого не проходили, то ли ещё почему-то, но память Воронова вызывающе молчала в ответ на то, что делать с оборотнями. Кроме скучного совета: в случае встречи с оборотнем в звериной форме, при первом же проявлении агрессии с его стороны – немедленно вызвать помощь, скрыться или левитировать.

В моём времени тоже были подобные ценные указания. “Если вы видите облако-гриб ядерного взрыва, вытяните руку в его направлении и поднимите большой палец. Если гриб больше пальца — вы в зоне поражения. Накройтесь простынёй и ничего уже не делайте”.

Поезд набирал ход, мягко покачивая нас, будто убаюкивал, но мне было как-то не до сна после всех этих мыслей об оборотнях и грибах.

Катерина достала из саквояжа блокнот, раскрыла его и принялась заполнять таблицу. Она аккуратным округлым почерком вписала в левый столбик имя и фамилию Розы Федерики. Напротив неё поставила сумму, полученную нами вчера за консультацию, и снизу подчеркнула запись жирной линией.

Наследственное дело этой самой Федерики и вправду оказалось совсем несложным, и завещание нашлось. Как мы и предполагали, в городской ратуше нам предъявили его копию. Розочка, конечно, была в бешенстве. Колдун-квартирант, который, по её словам, был ей как сын, всё завещал своим ученикам.

И приложил подробный список имущества. Очень подробный. С указанием, кому какой артефакт, какая книга, какой амулет. Даже расписал, какие ингредиенты в кладовой кому достаются… Обстоятельный был человек, педант, настоящий учёный, куда там этим, с академий.

Роза рассчитывала получить всё, а получила… только счёт за консультацию в адвокатском бюро. Строго по прейскуранту. Она пыталась спорить, начала было даже повышать тон. Но с аргументами и уверенностью Катерины тягаться было невозможно. Пришлось уступить и выложить всю сумму.

Поезд мягко качнуло, за окном проплывали ещё серые от утреннего тумана поля.

– Слушай… – начал я разговор. – А что вообще за история с оборотнями? Можно больше подробностей? Ты рассказала совсем в общих чертах. А мне хотелось бы… чуть более детально представлять, куда мы едем.

Катерина закрыла блокнот, потом посмотрела в окно поезда, потом перевела взгляд на меня.

– Знаешь, Ром… – сказала она после непродолжительной паузы. – Я намеренно не хочу озвучивать тебе все детали и собственные мысли по этому делу.

– Почему? – я удивился.

– Потому что мне будет полезен независимый взгляд. Ты не знаешь местных, не знаешь их привычек, не знаешь, кто с кем враждует и кто кому должен. Это преимущество. Если я нагружу тебя подробностями, ты начнёшь думать так же, как я. А мне нужен другой угол зрения.

Я даже немного расправил плечи. Приятно, когда тебя считают полезным, а не просто бесплатной общественной нагрузкой, которой можно поручить лишь тяжести таскать в силу соответствующего уровня умственного развития.

– Ладно, – сказал я. – Тогда давай ещё раз обсудим хотя бы дело в общем.

Катерина кивнула.

– Ко мне в бюро обратился оборотень по имени Григорий. Его семья живёт в приграничных землях, в деревне Ликановка, куда мы сейчас, собственно, и направляемся. У них там своя кожевенная мануфактура. Довольно крупная, кстати. Работают давно, честно, налоги платят, с соседями не конфликтуют.

– Пока не начали, – вставил я.

– Именно, – сказала она. – Несколько раз на деревню нападали ночью. Поломали заборы, повыбивали стёкла, в сараях скот порезали. Не массово, но несколько эпизодов прям крупных. Следы странные, шуму много, ущерб значительный. И, как ты понимаешь, слухи поползли моментально.

– Что это дело рук оборотней, – догадался я.

– Да. Местные ропщут, требуют возмездия. Некоторые уже предлагают собрать дружину и «разобраться». А Григорий боится, что если так пойдёт дальше, его семью просто пожгут или поднимут на вилы. Или гвардию вызовут и расстреляют хутор. Селяне в таких делах горячие. Но даже если на них найти управу, то вот подача коллективного иска и дальнейшее выселения семьи из деревни – дело вполне вероятное.

Я поёжился.

– И он хочет, чтобы мы нашли настоящего виновника?

– Он хочет, чтобы мы доказали, что виновник – не он, – поправила Катерина. – А дальше уже будем разбираться, кто именно. Если это понадобится заказчику. Настоящему или будущему.

Ситуация выглядела, конечно, тревожной. Неоднозначной. Но… чертовски интересной.

– Слушай, – сказал я, – а ты сама, как думаешь? Это точно не они? Ну, никто из его семьи, а Григорий просто не в курсе, что родственнички чудят?

Катерина нахмурилась.

– Не знаю... Я думаю, что выдвигать версии пока рано. Поэтому и не рассказываю деталей. Хочу, чтобы ты смотрел свежими глазами. Замечал то, что я могу пропустить.

– То есть я у тебя как… независимый эксперт? – спросил я, стараясь не выглядеть, как артисты в телепередаче про судебные процессы. Там, где через две недели можно увидеть в числе свидетелей того, кого раньше осудили на семь лет. В другой рубашке, если повезёт, а то и в той же самой.

– Пока что, как человек, взгляд которого не замылен, – сказала она. – А там посмотрим.

Спустя четыре с четвертью часа, я отметил по часам, на которые бросила непонятный взгляд Катерина, поезд плавно замедлился и, наконец, остановился на маленькой станции.

Мы сошли на перрон, осмотрелись по сторонам, и до меня постепенно стало доходить, что на этой станции небольшого уездного городишки цивилизация и заканчивается. Дальше лишь леса, торфяники, дороги, которые и дорогами-то назвать можно с большим, лишним даже, я бы сказал, оптимизмом.

– И что, – спросил я, оглядывая пустое пространство вдоль путей, – Григорий нас не встречает?

В одну сторону тянулся хвост поезда с рельсами под ним и шапкой дыма сверху. В другую – только рельсы в два ряда. И шпалы поперёк.

Катерина поправила волосы и спокойно ответила:

– Нет. Я не хочу пока, чтобы местные знали, что мы с ним как-то связаны. Если они увидят, что он прислал за нами транспорт, работников, ещё как-то свяжут нас с ним – будут осторожнее и никаких сплетен нам от них не видать. Делу это на пользу не пойдет.

– Ага, – кивнул я. – То есть мы такие… случайно тут оказались?

Катерина усмехнулась.

– Конечно, нет. Ты вот у нас кто? Выпускник юридической академии… Предположим, что и я тоже. И на летнюю практику нас с тобой распределили в Губернскую юридическую палату. Где мы с тобой сидели там, как канцелярские крысы почти две недели, но на наше благо… Старший архивариус обнаружил расхождения в записях губернских уездных подушных переписей. Предположил, что учёт подданных Его Величества на местах ведется кое-как. И послал нас проверить: пересчитать население, сверить записи, уточнить даты, имена, кто где родился, кто умер и так далее. С чрезвычайными, само собой, полномочиями.

– Я так понимаю, эту историю мы старосте расскажем. Так?

– Именно. Нам нужно легально задержаться в деревне на несколько дней. Ликановка большая, а вокруг неё ещё пара тройка сёл поменьше. Легенда удобная, правдоподобная и никому не мешает. Как думаешь?

– Вполне годится, – кивнул я. – Но… если нас не встречают, как мы до этой Ликановки добираться будем? Не пешком же?

– Не пешком. Я навела справки, в этом городишке сегодня базарный день. Время уже далеко за полдень, скоро все начнут разъезжаться. Кто-нибудь нас подбросит.

Я обречённо посмотрел на Катеринин саквояж, представил, что его сейчас придётся тащить еще и на базарную площадь и усилием воли подавил тягостный вздох.

– Прекрасно, – пробормотал я про себя. – Значит, сначала мы идём пешком туда, потом ищем там свободную кобылу с зелёным огоньком, потом едем в Ликановку, потом…

Меня прервал деревенский мальчишка лет десяти. Худой, вихрастый, в застиранной рубахе. Он крутился неподалёку всё то время, пока мы стояли на перроне.

– Госпожа! – выпалил он, глядя почему-то только на Катерину, – Я услышал, что вам в Ликановку надобно?

– Надобно… – согласилась та.

– Так вам повезло! Мы же с дедом с Подбирючья! А это от Ликановки рукой подать!

– С Подбирючья? И что же вы тут делаете?

– Сестру на поезд привезли! – гордо сообщил мальчишка. – Она в город служить поехала, в дом к настоящей самой статс-даме! Выскочит там взамуж за знатного кавалера, заживёт! А мы теперь обратно. Дед как раз телегу разворачивает. Можем и вас с собой захватить!

– Отлично, – Катерина и повернулась ко мне. – А ты переживал.

– Я не переживал, – буркнул я. – Просто анализировал варианты прогулки до рынка и по нему. Думал, может, чего в дорогу купим.

Мальчишка, довольный, что произвёл впечатление, подпрыгивал на месте от нетерпения.

– Дед добрый! Он вас довезёт! Он всем помогает! Только если кто пьяный – в телегу не берёт. А вы вроде и не пьяные!

Я кашлянул.

– Вроде, да, – повторил я. – Спасибо за доверие.

– Ага! – кивнул мальчишка. – Дед говорит, что пьяные плохо сидят и всё норовят выпасть! А вы не похожи.

Катерина сдержанно улыбнулась. А я подумал, что если этот дед действительно существует и у него есть телега, я буду считать его святым человеком.

– Ну идёмте, идёмте уже скорей, – мальчишка чуть ли не вскачь припустил прочь от путей, и мы пошли за ним. – Вон! Вон дед! Видите? Вон та телега, где кобыла рыжая, а дед в шапке, хотя тепло!

Я увидел телегу. И деда. И они как-то неуловимо были похожи друг на друга какой-то безнадёжной мудростью старости и готовностью ко всему. Будь то раскисшая дорога, сосны до неба по обе стороны от неё, оборотни, жившие в соседнем хуторе. Главное, чтобы пьяный из телеги не вывалился. От того, с какой скоростью шла пожилая кобыла, становилось тревожно за тех, кто в этих краях выпивал. Чтобы с такой повозки выпасть, надо уж и вовсе лыка не вязать.

Лошадь шлёпала копытами по жиже, телега скрипела, дед что-то напевал себе под нос, протяжно, как-то удивительно попадая в тон тележным осям, подшипникам, ступицам или чего там могло тереть со скрипом одно об другое?

Мальчишка почти сразу задремал. Вокруг стояли сосны, и дорога перед нами и позади нас упиралась в них же, высоченных гигантов с рыжими стволами и раскидистыми лапами наверху. А внизу был перелесок, густой и непролазный. Подумалось о том, что мы вполне могли кататься по кругу, как на карусели – настолько одинаковым казалось всё вокруг почти целый час.

Катерина сидела спокойно и задумчиво, веточкой отмахиваясь от редких комаров. Я бы сказал даже отрешённо выглядела госпожа адвокатесса. Похоже мыслями она была далеко отсюда, там, где точно не было ни телеги, ни кобылы, ни пищавших кровопийц.

Ещё через полчаса дорога стала лучше. А вскоре впереди показались первые крыши Ликановки. Серые, низкие, из вязанок старой соломы, окружённые яблоневыми садами. От соснового леса хутор отделяла не очень широкая, метров пятидесяти, полоса пустой земли. А вокруг ограды, сделанной скорее от скотины, чем от людей, обычной деревенской околицы, росли высокие старые осины.

– Приехали, – сказала Катерина.

Глава 8 Катерина

Телега остановилась на дорожной развилке. Налево просёлок сворачивал на Ликановку, до крайних домов было недалеко, никак не больше пары сотен метров. А дальше дорога уходила через лес на Подбирючье. Рома выбрался из телеги сам, помог спуститься мне. Вместе с мальчишкой они выгрузили на обочину наши вещи. Мы поблагодарили попутчиков и их транспорт, попрощались вежливо и по-доброму. Дед крикнул что-то ободряющее бедной кобыле, и та послушно потянулась дальше.

Я огляделась по сторонам.

Ликановка роскошествами, излишествами или хотя бы изящностью линий не поражала. В принципе ничем не поражала, даже откровенной нищетой, хотя многие деревеньки в этих краях были, как говорится, двумя ногами за чертой бедности. Две улицы крест-накрест, на первый взгляд домов двадцать, может, двадцать пять. Как-то я её себе побольше представляла. Значительно больше. От яблоневых садов, уже в завязях, тянуло терпким, кисловатым, памятным с детства запахом нагретых к полудню плодов. Румяных со стороны солнышка и бледно-зеленоватых с другой. На память пришла вдруг старая сказка про наливное яблочко, которое каталось по блюдечку и показывало всякие разности. Что, интересно, нам покажут эти?

Погода стояла тёплая, но неуютно пасмурная, к вечеру небо затянуло ровным серым полотном, и казалось, что вот-вот начнёт моросить. Воздух был густой и влажный, пыль на дороге размокла, липла к туфлям и этим раздражала.

Я шла впереди, машинально придерживая юбку, чтобы не цеплялась за репейник. Через минуту заметила, что шаги Ромы за спиной стали тише, потом и вовсе смолкли.

Обернулась и увидела, что он отстал и стоит посреди дороги взмокший от пота и злой. На мой саквояж смотрит с ненавистью, кажется, еле сдерживается, чтобы не пнуть его ногой. Усилием воли я подавила смех, но скрыть улыбку всё же не удалось.

Ах да. Саквояж. Я же… ну… сначала намеренно не показала, а потом, честное слово, просто забыла. Саквояж у меня старый, надёжный, с магическим элементом внутри. Очень удобная вещь, если знать, как пользоваться.

– Ром, – сказала я мягким слегка виноватым голосом, – тут такое дело… позволь, я покажу…

Стажёр молчал и смотрел на меня ледяным взглядом, вероятно, уже подозревая, что причиной моей плохо скрытой улыбки был он сам, в очень приличном дорожном костюме, явно недешёвых сапогах, но взмокший и запыхавшийся, как грузчик на вокзале.

– Вот здесь, – я указала на маленькое колёсико возле ручки, – если покрутить, можно отрегулировать вес. Магический элемент внутри подстраивается. Очень удобно в дороге.

Роман молча перевёл взгляд с меня на колёсико, потом на меня и снова на колёсико. И, не сказав ни слова, принялся его крутить.

Саквояж послушно стал легче. Сначала немного, потом чуть больше, потом совсем. В конце концов, Роман поднял его без усилий одной рукой, как пустой. Лицо у него при этом было каменное, но я почти физически ощущала, как сражались в нём попытка подавить не самые очевидные для отношений между мужчиной и женщиной слова с желанием задушить меня прямо здесь, на просёлочной дороге Ликановки, молча.

Но он ничего не сказал и просто кивнул. Но кивнул медленно и очень выразительно.

Я сделала вид, что ничего особенного не произошло, повернулась к деревне и продолжила путь бодрым шагом.

Людей не было видно, но было слышно, что Ликановка жила: где-то что-то мычало, кто-то кудахтал, что-то скрипело и жужжало. Детская память удивила: скрипели колодцы-журавли, жужжали со свистом и повизгиванием пилы. Первых местных жителей мы встретили как раз у общего деревенского колодца. Из почти ушедшего в землю небольшого сруба поднималась длинная палка, крепящаяся цепью к шее того самого журавля.

Возле него стояли две очень похожие друг на друга женщины, только одна постарше, другая помоложе. Наверное, мать и дочь. Обе в простых ситцевых сарафанах, с одинаковыми косами, перекинутыми через плечо. Они прервали разговор, повернулись и таращились на нас удивлённо и бесцеремонно.

Их взгляды чувствовались буквально кожей. От такого пристального внимания мне стало не по себе. Хотя я понимала, что мы с Романом вызовем вполне объяснимый, донельзя пристальный интерес местных, и была к этому готова… но всё равно…

– Добрый вечер, – сказала я, стараясь, чтобы голос прозвучал приветливо. – Подскажите, пожалуйста, а где дом старосты?

Женщины переглянулись. Потом старшая медленно подняла руку и махнула вправо на большую высокую избу за крепким забором с распахнутыми воротами.

– Спасибо, – поблагодарила я уже суше.

Ответа не последовало. Они провожали нас глазами, пока мы не прошли мимо, и под этим взглядами очень хотелось ускорить шаг, но я сдержалась.

Роман шёл рядом, уже отдышавшийся, но всё ещё слегка напряжённый, кажется, после этой истории с саквояжем.

– Гостеприимное место, – пробормотал он себе под нос.

– Ага, – согласилась я. – Очень.

Мы подошли к дому старосты. Побольше остальных, но не слишком. Скорее просто дом человека, который привык жить большой семьёй, где не было принято ютиться по углам. Большой двор, широкие ворота, несколько хозяйственных построек – амбар, сарай, крытое подворье за домом, судя по пологой крыше, уходившей назад. Всё аккуратно, обстоятельно.

Во дворе сидели на привязи два пса. Лохматые, чёрные, они тут же залились истошным лаем. Я покосилась на Романа, тот немного хмурился, но в целом выглядел невозмутимым.

Мы не успели не то, что зайти, а даже подойти к открытым воротам вплотную, как входная дверь дома распахнулась, и на крыльцо вышел хозяин. Крепкий полноватый мужик лет шестидесяти с круглым загорелым в красноту лицом и блестящей лысиной. Маленькие глаза из-под кустистых бровей смотрели на нас недобро и с подозрением.

За его спиной появилась девушка лет шестнадцати. Светловолосая, с россыпью конопушек на носу. Она тоже смотрела настороженно, но это было больше похоже на любопытство, чем на испуг.

– Кто такие? – спросил староста, не тратя времени на приветствия. Вряд ли кто-то на дворе дома старосты позволил бы себе так по-хозяйски говорить с незнакомыми.

Собаки, увидев хозяина, успокоились…

– Добрый вечер, – начала я, когда мы подошли ближе. – Практиканты Губернской юридической палаты. Старший архивариус обнаружил расхождения в записях уездных подушных переписей. Предположил, что учёт подданных Его Величества на местах ведётся недобросовестно. Поэтому нас направили их проверить и всех пересчитать.

Я выдержала паузу.

– С чрезвычайными полномочиями, само собой. И нам нужно знать, где мы можем остановиться.

Староста слушал, его глаза бегали с меня на Романа и обратно. Когда я закончила, то он помолчал, обдумывая сказанное, потом произнёс:

– Фёдором Лукичом меня кличут, староста я тутошний, Ликановский.

Кивнул в сторону девушки:

– А это дочь моя, младшая. Ася.

Та чуть склонила голову, но не улыбнулась. Что ж они все здесь неприветливые такие?

– Можете остановиться прямо тут, у меня, – продолжил он. – Горница свободная найдётся. Не барская, конечно, но вполне чистая. Без клопов.

Говорил так, будто делал нам одолжение, которое ещё неизвестно, заслужили мы или нет.

Не успела я согласно кивнуть, как он, не моргнув глазом, заломил за комнату такую цену, что я сначала решила, что ослышалась. Или он шутит, или решил, что к нашим чрезвычайным полномочиям относится ситуативная покупка недвижимости. До улицы включительно.

Но нет. Фёдор Лукич был совершенно серьёзен.

– Простите… сколько? – переспросила я удивлённо, надеясь, что он повторит что-то более разумное.

Он повторил то же самое. Даже добавил, что «в городе-то, поди, дороже».

Меня это возмутило до глубины души. Я почувствовала, как внутри поднимается волна негодования – горячая, бодрящая, почти приятная. Даже как-то потянуло закатить скандал – деревенский воздух, что ли, так действовал? Но я тут же подавила свой праведный гнев. Нельзя было портить отношения со старостой с первой же встречи. Особенно если мы собирались копаться в делах деревни и, наверное, имели все шансы найти там что-то, чем не было принято хвалиться перед приезжими, тем более проверяющими.

Но вежливо поспорить я всё же попыталась. Староста упорно стоял на своём, мне даже показалось, что он вообще не особо вникал в то, что я говорила. На все мои аргументы лишь отрицательно покачивал головой.

Роман было открыл рот, чтобы вмешаться. Я сразу поняла, что он собирается сказать, что у него есть деньги, что он заплатит, что не стоит из-за пустяков… всё это моментом отразились на его лице, и староста, видимо, только того и ждал. Но я бросила на Рому красноречивый взгляд. Благо он меня сразу понял и промолчал, он вообще на редкость сообразительный и понятливый парень.

Нельзя было выдавать, что мы не те самые заявленные простые студенты, а люди при деньгах. Лишние вопросы и подозрения нам были совершенно ни к чему. И так было как-то не по себе в этой странной Ликановке, где все были молчаливыми и необщительными. Кроме Фёдора Лукича, который был беззаветно и беспощадно жадным.

В итоге мы немного поторговались, больше даже для приличия, и сошлись на варианте, который староста предложил с видом человека, великодушно снижающего цену ради несчастных сироток, беднее которых только церковные мыши.

– На сеновале, – сказал он. – Чистенько там, тепло и сухо. Постель постелим хорошую. Лампу магическую дам, чтобы не в темноте…

Я устало кивнула. День клонился к закату, ноги гудели, голова была тяжёлая, спорить уже не было никаких сил. Хотелось только поесть и упасть куда-нибудь, где можно было лечь, вытянуться и никуда не идти.

Пока староста кормил нас ужином, простой, но сытной картошкой с тушёным мясом, его дочь Ася тихо, почти незаметно, вышла из дома с подушками и одеялами в руках.

Я сидела за столом, пила холодный вкусный квас и слушала, как староста рассказывал сою историю жизни. Вряд ли сильно отличающуюся от многих из местных. Он родился и вырос в Ликановке, сюда же привёз жену из Подбиирючья. Здесь они родили и воспитали детей. Старшие сыновья выросли, женились и уехали в город, сперва на заработки, а потом и “с концами”. Жену, сгоревшую от “антонова огня” после того, как она наколола на стерне ногу, он два года назад схоронил и остался на хозяйстве вдвоём с умницей дочкой, кровиночкой, что так напоминала ему покойницу-жену. Хотя про то, какими хорошими и жирными были свиньи, удойными и гладкими коровы, толстыми да горластыми гуси, которых было раньше гораздо больше, говорил едва ли не со слезами на глазах. Про жену у него получалось как-то значительно спокойнее и сдержаннее.

Когда мы добрались до сеновала, уже почти совсем стемнело. Небо повисло низко, серое и сырое, будто кто-то натянул над деревней старую мешковину. Внутри было вполне сухо и даже чисто, и приятно пахло сеном, пусть и пополам с пылью.

– Забавно, – сказала я, устраиваясь на тюфяке. – Утром ехали первым классом, а вечером ночуем на сеновале.

Роман хмыкнул, но ничего не ответил. Он подвесил лампу, оставленную нам старостой, на перекладину, соединяющую стропила, и сделал огонёк совсем слабым. Лампа мягко светилась, отбрасывая золотистые блики на стены. В целом было хорошо. Даже уютно.

Я ворочалась с боку на бок, пытаясь найти удобную позу. Наконец, вроде устроилась, закрыла глаза и попыталась уснуть. Но мне что-то мешало сзади за воротником. Что-то круглое, неприятное, колючее. Репейник, что ли?

– Что за… – пробормотала я, просовывая пальцы под ворот.

Нащупала, достала, поднесла к свету, чтобы посмотреть, что же это было.

И увидела… но лучше бы не смотрела.

Большой чёрный паук. С крестом на спине. С толстыми лапами, которые шевелились у меня на ладони, чуть царапая кожу, и бисеринками восьми блестящих глаз.

Меня накрыли паника и ужас. Визг громкий и резкий сорвался инстинктивно, сам собой. Я тут же зажала рот, но было поздно. На улице тут же зашлись лаем собаки.

В ту же секунду Роман оказался рядом. Он обнял меня сзади за плечи, уверенно и крепко. Я даже не успела понять, как и когда он успел снять паука с моей ладони и швырнуть его вниз, в темноту сарая, над которым и был сеновал. Потом развернул меня и прижал к себе, гладя по волосам, будто маленькую испуганную девочку.

И… Захотелось уткнуться ему в грудь и разрыдаться. Пальцы у меня были ледяные, сердце колотилось… но паника уже отступала.

Я дёрнула плечом, высвобождаясь из его рук. Отстранилась. Брезгливо вытерла ладонь, в которой держала паука, о свою юбку. Потом стёрла выступившие на глазах слёзы, закрыла лицо руками и уткнулась в собственные колени.

– Ты боишься пауков? – с сочувствием спросил Рома.

И это сочувствие почему-то вызвало во мне раздражение. Мне было стыдно… за свою глупую реакцию.

– Ничего не боюсь, – буркнула я. – Просто это… оказалось неожиданно.

Он ничего не ответил. Но мне показалось что-то не по возрасту взрослое в его взгляде. Так, кажется, на меня маленькую смотрели отец и дедушка. Но они были значительно старше. И не были богатенькими выскочками из юридических академий.

– Надо спать, – сказала я и улеглась, натянув одеяло до самого подбородка. Отвернулась и замерла.

Сердце продолжало стучать слишком быстро. Понятно, что ни о каком сне сейчас не могло быть и речи. Я лежала, уставившись в темноту, и чем дольше смотрела, тем больше мне казалось, что темнота вокруг шевелится. Но стоило закрыть глаза, и сразу начинали мерещиться пауки. Большие, маленькие, с крестами на спине, с толстыми лапами и многочисленными глазами… Они смотрели на меня отовсюду…

Потом где-то в углу зашуршало. Тихо, но отчётливо. То ли мыши, то ли крысы… Час от часу не легче.

Я представила, как они бегают по сену маленькими когтистыми лапками, как будут бегать по мне, когда я усну… Замотала головой, отгоняя эти гадкие и раздражающие мысли, и попыталась дышать ровно.

Роман рядом поворочался, вздохнул, что-то пробормотал себе под нос, и, кажется, уснул.

Где-то снова шуршало и заскреблось. Я зажмурилась и со страхом подумала, что мне придётся пролежать так всю долгую ночь до самого утра. И, как это обычно бывает, сама не заметила, как провалилась в сон.

Глава 9 Роман

Ася уже успела приготовить завтрак, несмотря на то, что мы с Катериной встали довольно рано.

На столе вкусно пахла яичница, щедро посыпанная свежей зеленью, румяный каравай настоящего деревенского хлеба, который моя мама называла “свойским”, в отличие от “покупного” и “фабричного”, хрустящая редиска и стопка золотистых круглых блинов, блестевших от растопленного сливочного масла. Есть захотелось зверски.

Ася, разрумянившаяся от жара натопленной печки, поставила на стол кувшин молока и сказала:

– Папенька мой с утра пораньше в Подбирючье ушёл, к кузнецу. Хочет успеть вернуться до дождя.

– До какого ещё дождя? – спросил я и бросил недоумённый взгляд в окно. Солнце уже поднялось над верхушками осин, что окружали Ликановку, как серый конвой, и небо выглядело вполне прилично – голубое, с тонкими белыми пёрышками облаков. Не то что вчера.

Ася посмотрела на меня недоверчиво и слегка удивлённо, будто я сказал глупость.

– Так ведь будет. К обеду, а может, и раньше. У нас тут завсегда так: как с северо-запада подует – так жди дождя.

Катерина хмыкнула и пододвинула к себе тарелку с блинами. Налила молока в кружку, сделала маленький глоток, облизала губы и спокойно спросила:

– А в деревне что у вас? Люди как живут?

Ася бросила быстрый взгляд на меня, потом на Катерину, и замялась. Видно было, что она сомневалась – стоило ли выкладывать чужакам местные новости и сплетни. Но потом, видимо, решила, что раз уж мы у них с папенькой в гостях, да ещё деньги за это платим, хоть и небольшие, то можно и поговорить.

– Да живут себе люди и живут… – начала она осторожно. – В поле работают, скотину держат, в город торговать ездят. Когда горе или радость – пьют, как время пришло – женятся, детишек рожают. С соседями то мир, то бойня… Ну, как у всех. У нас тут всё просто. Было.

– Почему было? Потом что-то случилось? Нам в городе говорили, у вас тут нападения какие-то, что ли… – голос Катерины звучал почти равнодушно, лишь с намёком на лёгкий светский интерес к местным сплетням, не более того.

Ася закрыла рот и отвела взгляд. Помолчала немного.

– Нападения. Ага. Ночью, – наконец выдавила она. – Люди разное говорят. Подозревают и диких зверей из леса, и хулиганов из соседних деревень. А кто-то… – она замялась, – ну, сами знаете, что говорят.

– Что это дело рук… Или как правильно говорят? Лап, зубов и когтей оборотней? – подсказал я.

Девушка вздрогнула.

– Я ничего такого вам не говорила, – бросила на нас быстрый взгляд. – И вообще… – она расстроено поджала губы. – Но люди боятся. А когда люди боятся, они начинают болтать всякое, злятся и ищут виноватых. И виноватые находятся быстро, потому как никогда такого не бывало, чтоб никто не виноватый был. Всегда крайнего найдут или назначат, как папенька говорит.

Катерина кивнула, задумчиво ковыряя вилкой яичный желток.

– А ты сама что думаешь?

Ася пожала плечами, но уже не так настороженно.

– Я думаю, что если бы это были оборотни, то они бы не стали стёкла бить. Это уж совсем глупо. Им, когда они зверями-то, стёкла не помехой, но лезть в окна они не станут – там же рамы, застрять можно. В двери-то куда как сподручнее.

– А ещё, – продолжила девушка, уже разболтавшись, – у нас тут один мужик говорил, что видел ночью незнакомца на одной ноге, деревянной. Из солдат, вроде как. Но он пьёт как не в себя, так ему никто и не верит. Он у нас в деревне каждую неделю кого-нибудь видит. То чёрта лысого, то покойную тёщу… с волосами, но только голова у ней, говорил, отдельно была от тулова, она её подмышкой тащила.

– Весело у вас, – сказал я.

– А то, – фыркнула Ася. – У нас тут такое шапито бывает – никакого города не надо! И бесплатно, а там, в городе, папенька сказывал, даже за погляд деньги взялись брать, крохоборы!

Ася подлила нам молока, сама села на табурет у печки, поджала под себя ноги и, вздохнув, сказала:

– У нас в деревне оборотней не любят. Папенька мой… особенно. Он говорит: «Что с них взять, зверьё». Хотя… – она пожала плечами, – я вот думаю, что люди у нас тоже разные бывают. И звери разные.

Катерина кивнула, поощряя девушку к дальнейшему разговору.

– Но ведь у них семьи, – продолжила Ася. – Дети. Эти дети в школу ходят в Подбирючье, вместе с нашими. И нормальные они. Не кусаются, не воют, скотину не дерут. Учительница говорит, что даже учатся хорошо. Ну… один только так себе, но он просто балбес ленивый, а не потому, что оборотень.

Катерина хмыкнула, но не перебивала, продолжая кивать уже с вполне живым интересом.

– А их дети… они дружат с вашими? Деревенскими? Обычными? – спросил я.

Ася замялась, но потом махнула рукой:

– Ну… что значит с “обычными”? Так-то они тоже обычные дети, только оборотни. Но ведь это только когда ещё будет. Дети до тринадцати лет не обращаются в волков, а некоторые и позже. Но с нашими они не очень-то дружат. Они-то, может, и хотели бы. Да и мы… Но вот родители не одобряют. Но есть в Ликановке Алеся. Немая девочка, с рождения. С ней никто особо не общается… Как с ней общаться-то… с немой? Так вот, она с оборотнями дружит, особенно с мальчишкой одним. Они вдвоём с самого детства, почитай, с малышей совсем. То у реки сидят, то по лесу ходят. Их часто видят вместе. И нормально это. Я считаю.

Она бросила на нас быстрый, короткий тревожный взгляд, чтобы убедиться, что мы не осуждаем.

– А взрослые как между собой? – спросила Катерина.

– Взрослые… – Ася вздохнула. – Взрослые меж собой не очень. Но и не гонят. Да и куда ж их выгонишь? У них тут земля своя, родовая, фамильная, и мануфактура эта кожевенная… Налоги платят исправно – так и пусть хоть на Луну воют, хоть блох разводят. Ну… так тётки у колодца говорят.

– А староста… отец твой? – спросил я.

Ася закатила глаза.

– Отец мой думает, что оборотни – это беда. Что от них одни неприятности. Что если дать им волю, они тут нас всех перекусают, и меня первую. Но он так говорит, когда сердитый или когда выпьет. А когда спокойный – просто молчит. Он вообще молчаливый, сам себе на уме.

Она вздохнула, поправила выбившуюся прядь и добавила:

– А мне кажется, что если разобраться, то всё окажется проще. Да только кто ж разбираться будет?

Со двора вдруг раздался короткий, наглый такой свист. Ася вздрогнула, щёки её тут же вспыхнули, она вскочила с табурета и тут же засуетилась.

– Ой… мне… мне надо… – пробормотала девушка, стаскивая с себя фартук. – Я сейчас… то есть… я побегу!

И, не дожидаясь ни нашего согласия, ни одобрения, которые ей, видимо, были ни к чему, не попрощавшись хотя бы просто ради приличия, выпорхнула за дверь.

Мы с Катериной переглянулись, синхронно встали и подошли к окну. На заборе вальяжно, по-хозяйски, как самый главный в курятнике петух, сидел парнишка немногим старше Аси. Худощавый, русоволосый, в рубахе навыпуск. Увидев Асю, он ловко спрыгнул вниз, приземлился мягко, как кот, и первым делом погладил большого чёрного пса, который и не думал лаять, напротив, приветственно завилял хвостом. Парнишка, очевидно, был тут свой. В отличие от нас.

Ася подбежала к нему, и тот, не теряя времени, загрёб девушку в охапку, прижал к себе и поцеловал. Не то чтобы она прям сопротивлялась – скорее для вида помахала руками и через пару секунд сдалась.

Потом всё-таки вырвалась, вся красная, как маков цвет. Оглянулась по сторонам – не видит ли кто. Мы, конечно, видели, но от окна стояли дальше, к занавескам не подходя, так что совесть у Аси осталась чиста.

Парень что-то ей сказал, она кивнула, и они вместе юркнули за калитку с видом весёлым и очевидно готовым к приключениям. Сельская жизнь, всё просто, всё мирно, по-доброму, всё на глазах у соседей. Даже оборотни.

Я медленно повернулся к Катерине. Мы одновременно хмыкнули. Понимающе. Я так даже слегка завистливо… Молодость, надо же. Кто бы мог подумать, что я, старый профессор юриспруденции, одинокий холостяк, окажусь в подобной ситуации? Чтоб смотреть в окно деревенского дома на чужую молодую радость, на жизнь. Стоя, едва не соприкасаясь рукавами с девушкой, которая в моём прошлом и для аспирантки считалась бы слишком молодой. А тут – пожалуйте: собственная практика, клиенты, встречи, дела… Оборотни, опять же.

Усевшись за стол с видом непроницаемым, как мне казалось, я доел последний блин, допил молоко и спросил:

– Ну а мы с тобой что будем делать?

Катерина утирала губы платком. Салфеток на столе не водилось, а завтрак явно пришёлся ей по душе, особенно блины с мёдом. Моя нанимательница-начальница-старшая коллега откинулась на спинку стула и буднично сказала:

– Пойдём навестим оборотней. Надо же, в конце концов, нам денег за выездную консультацию с Григория получить.

– Хм-м-м… – я кивнул. – Рациональный подход, достойно уважения. Приведём себя в порядок и отправимся?

Катерина фыркнула, поднялась, подошла к зеркалу, висящему рядом с рукомойником. Критически вгляделась в него, потом вытянула соломинку из волос, поправила причёску и направилась к выходу.

Мы спустились с крыльца, прошли на почтительном расстоянии от заливавшихся лаем цепных псов, миновали огород, обойдя дом со двора, и вышли на тропинку, ведущую к лесу.

– До мануфактуры далеко? – спросил я.

– За лесом, – ответила Катерина. – На Волчанке. Там их хутор – несколько домов. Григорий говорил, что найти очень просто.

Дорога действительно оказалось недолгой и какой-то интуитивно понятной, как в моей прошлой жизни называли то, что было доступно и очевидно даже идиотам. Лес вокруг тропы был вполне себе сказочный. Ветки нависали над головами и кое-где клонились к самой стёжке, вытоптанной в невысокой жёсткой траве.

Откуда-то из глубины памяти Ромуальда всплыли картины, как он гулял с няней в парке за усадьбой в “Вороньем гнезде”. А потом в том же парке – с девчонкой из семьи Муромцевых, старинного рязанского дворянского рода. Они часто приезжали к Вороновым на праздники, дружили домами… А я вспомнил о “Летнем саде” и Парке Горького, в которых когда-то давным-давно, в прошлой…

Странное чувство, чем-то похожее на то, когда в лифте вспоминаешь о том, что забыл выключить утюг, вдруг заставило вздрогнуть. А потом и второй раз, когда в Роминой памяти полыхнул сигнал тревоги.

– Катя, – тихо сказал я, догоняя начальницу на тропинке, – у меня ощущение, что за нами кто‑то следит.

– За нами постоянно кто‑то следит. Хотя почему кто-то – вся деревня! – отмахнулась она одновременно и от меня, и от низко висевшей ветви.

– Нет, я серьёзно. Прямо сейчас. Прямо вот… – я оглянулся, – …здесь.

Катерина остановилась, внимательно посмотрела по сторонам, затем замерла, прислушиваясь к лесным звукам… Я тоже. Вроде ничего необычного я не видел и не слышал, но ощущение чужого взгляда было очень реалистичным и не исчезало. А память молодого дворянина, получившего хоть какое-то магическое образование, к тому же имевшего какие-то родовые секреты и приёмы, недоступные почему-то подселенцу-мне, говорила о том, что взгляд был недобрым. И следовало начать приготовления к встрече с его хозяином. Для начала, достав из ножен шпагу. Но у меня, увы, не было ни того ни другого.

– Не знаю. Я ничего подозрительного не чувствую.

Она выглядела вполне уверенной в себе, будто полжизни подбиралась по лесам к хуторам, где оборотни держали кожевенные мануфактуры. Но я заметил, как скользнула её узкая ладонь в карман платья. Видимо, на всякий случай нащупывая какой-то обережный талисман. Или оружие. Кто-то же должен быть в команде умным? Чтобы и в лес незнакомый без оружия не ходить, и саквояжами волшебными молодых пижонов на место ставить.

Через полчаса мы вышли к реке.

Волчанка оказалась речкой быстрой и шумной, с холодной водой, которая бежала со скоростью, вполне похожей на течение горного ручья. Ширина – метров двадцать, может, тридцать. По берегам толпились тревожные вётлы, корявые, с длинными ветвями. В некоторых местах они окунали листья прямо в воду. Пожалуй, ночью тут было бы страшновато. Тут, говоря откровенно, и днём-то…

– Место атмосферное, – сказал я, оглядываясь по сторонам.

– Место рабочее, – уточнила Катерина. – Мануфактура у воды всяко удобнее…

И правда, за поворотом реки, чуть дальше по течению, виднелись несколько домов, сложенных из старого тёмного бруса. Дым из труб поднимался ровно, я всё ещё не видел признаков обещанного Асей дождя. Но девушка говорила так уверенно, будто ей погоду личный консультант из Гидрометцентра передал по прямому секретному каналу, как в Кремль. Мистика какая-то. Ещё и взгляд этот, неизвестно чей и не пойми откуда…

Мы пошли дальше по тропинке. Катерина шагала уверенно. Я несколько раз оглянулся, но ничего подозрительного так и не заметил.

Тропинка постепенно вывела нас к повороту реки и резко пошла вверх, так что пришлось иногда даже руками за стволы хвататься, чтобы не скатиться обратно. Подъём был коротким, но крутым, и когда мы выбрались наверх, я остановился, перевёл дыхание и огляделся.

С холма мануфактура и хутор за ней были видны как на ладони. Пять больших старых домов, в каждом из которых могли жить по две-три семьи. Несколько длинных навесов, десяток хозяйственных построек: какие-то сараи, чаны, печи – всё это выглядело очень основательно, внушительно. От хутора, можно сказать, веяло стариной и консерватизмом в самом хорошем смысле этого слова. Ну и старой мочой, конечно – технологии выделки шкур, судя по всему, применялись тоже самые что ни на есть архаичные, прадедовские.

Но от созерцания мануфактуры меня и Катерину отвлёк шум голосов, донёсшийся справа, из-за поворота тропы, где она снова ныряла в подлесок. Голоса были мальчишеские – резкие, взвинченные. По интонации сразу чувствовалось, что там назревает конфликт, причём довольно серьёзный.

Мы переглянулись, замерли и прислушались. Затем, не сговариваясь, тихонько двинулись вперёд, внимательно глядя под ноги, стараясь не хрустнуть ни сучком, ни веткой.

Голоса становились отчётливее. Один – высокий, ломкий, дерзкий. Второй – ниже, спокойнее, но в нём тоже чувствовалось раздражение. Третий – совсем тихий, и появлялся лишь с короткими фразами.

Я почувствовал, как напряглись сами собой мышцы, сжались кулаки и челюсти. В памяти Ромуальда всплыли сцены из кадетского корпуса – как старшие «воспитывали» младших. И как он сам однажды вмешался, получив за это вывихнутую руку и два выбитых зуба. А я, нынешний я, вспомнил школьные разборки за гаражами, где всё тоже редко заканчивалось мирно. Хотя какой там – редко? Никогда ничего хорошего за гаражами не происходило.

– Похоже, сейчас кому-то… будут наносить травмы, – пробормотал я почти беззвучно.

Катерина кивнула и чуть наклонила голову, прислушиваясь внимательнее. Ладонь её снова скользнула в карман платья.

Мы подошли ещё ближе, и я осторожно выглянул из-за кустов, стараясь не высовываться слишком сильно. И увидел троих пацанов лет четырнадцати-пятнадцати.

Двое стояли напротив друг друга, один – высокий, жилистый, с длинной светлой чёлкой, падающей на глаза, другой – пониже, коренастый, темноволосый, со скуластым лицом, угловатой мощной нижней челюстью и тяжёлыми надбровьями. Но несмотря на такое строение черепа, подошедшее бы больше неандертальцу или ещё какому-нибудь первобытному человеку, тупым и злобным он не выглядел. В голубых глазах под сведёнными бровями был разум, и была решительность. Между ними явно шёл спор, и судя по тому, как светловолосый держал руки, разговор был на грани драки. Третий стоял чуть в стороне, переминаясь с ноги на ногу, и по нему не было заметно, что находился он здесь с удовольствием. Кажется, будь его воля – рванул бы сейчас прочь, судя по тому, как он оглядывался, настороженно и как-то даже тоскливо.

Я сделал шаг вперёд, собираясь выйти из кустов, но Катерина положила ладонь мне на локоть остановив.

– Подождём, – прошептала она. – Послушаем.

Разговор у парней был от дружелюбного очень далёкий. А вот к драке близкий, и тоже очень.

– Ты, блохастый, совсем нюх потерял? – процедил светловолосый. – Думаешь, раз у тебя там… семья при деньгах и земле, при работе, так тебе всё можно?

– Я ничего не думаю, – огрызнулся тот, что пониже. – Это ты, Витольд, думаешь, что можешь на людей собак спускать.

– На каких людей? – белобрысый Витольд фыркнул. – На твою Алесю, что ли? Да она же убогая и умишком скорбная! Я только помогал ей не заплутать доро́гой.

– Помогал? – темноволосый мальчишка зло усмехнулся. – Ты своих шавок на неё травил. Две недели подряд. Так, что она вернуться из школы в Ликановку самостоятельно не могла…

– Это она сама тебе, что ли, сказала? – он заржал. – Так она же не говорит вроде?

Он презрительно сплюнул себе под ноги.

– В любом случае… собаки твои сдохли, хоть и жалко их, не на них вина… А заведёшь новых – с ними будет то же самое…

Я даже не успел моргнуть.

Светловолосый ударил парнишку кулаком в лицо так резко, что тот отлетел на пару шагов назад, едва сохранив равновесие, и схватился за нос. Из-под ладоней тут же закапала кровь. Третий пацан пискнул что-то вроде «Витя, не надо!», но его друг уже был в каком-то бешеном кураже, точно не отдавая себе отчёта в том, что делает. Я помнил из своего прошлого такое, и теорию, и практику. То, что преступления, совершаемые подростками и детьми, часто отличаются особой жестокостью. Именно из-за того, что дети не понимают последствий и не думают о них. А у подростков зачастую ещё и сил - почти как у взрослого. А вот ума – нет.

Я без колебаний вышел так, чтобы меня было видно сразу всем троим, потому что смотреть, как один разъярённый подросток избивает другого, не зная меры, не видя краёв, зверея от безнаказанности и чужой крови – это уж слишком.

– Эй! – сказал я громко, но уверенно и спокойно. – Что здесь происходит?

Реакция была не то чтобы неожиданной, но какой-то уж слишком молниеносной. Пацанов сдуло с тропинки мгновенно. Просто раз – и нет никого. Только ветки кустов остались колыхаться… И больше ничего… Ни звука, ни шороха… Тишина.

Катерина подошла ко мне, тоже посмотрела на потревоженные кусты.

– Шустрые ребятки, быстро бегают, – сказала она. Я кивнул.

Глава 10 Катерина

Со стороны мануфактуры доносился стук топора и слышался ровный, глухой металлический лязг.

Мы вышли к хутору минут через десять после того, как тропинка вывела нас из леса. Несколько длинных строений, крытых тёмной дранкой, большие и явно старые сушильные рамы, натянутые на них коровьи шкуры, ряды каких-то бочек. Крепкие суровые люди в грубых фартуках работали молча, сосредоточенно.

Мануфактура оказалась довольно большой, больше, чем я себе представляла. Когда мы подошли ближе, на нас оглянулись. Не враждебно, но настороженно.

– Добрый день, – сказал один из рабочих. Голос у него был низкий, хрипловатый.

Я поздоровалась в ответ.

Практически все работающие на мануфактуре были оборотнями. С первого взгляда незаметно, но если приглядеться к мужчинам – плечи шире обычного, движения мягкие, пружинистые, а глаза… у всех одинаково оранжевые и какие-то неуловимо отличавшиеся от обычных. Кроме цвета их отличало что-то ещё – не то цепкость взглядов, подмечавших каждую мелочь, не то хищный прищур. Без угрозы, просто по привычке – они всегда так жили и на каждого так смотрели. По крайней мере, мне очень хотелось на это надеяться.

Мы подошли к большому навесу, где растягивали на раме коровью шкуру. Люди-волкодлаки работали так быстро и слаженно, что я невольно залюбовалась.

– Удивительно. Это же… почти промышленная линия, – и от комментария не удержалась.

– Мы давно работаем, – с довольной улыбкой сказал один из мастеров. – Считайте это стажем, выслугой лет. Ещё до того, как сюда пришли первые поселяне. Этот хуторок тут, на этой самой реке, чуть меньше тысячи лет стоит. По нему и речку прозвали.

Но больше всего меня поразило другое – порядок и чёткая организация. Каждый работник знал своё дело и место, а у каждого инструмента был свой крюк. Возле склада рядами висели готовые изделия: сумки, ремни, пояса, сапоги. И качество у них было близко к идеальному, все швы ровные, кожа мягкая, гладкая, дорогая.

– Это… – я потрогала ремень. – Это просто невероятное качество. Такого на базаре не найти.

– Мы продаём на всю губернию, – сказал мастер, – и в столицу. А на базарах торгуют другие. И другим.

Через несколько минут из-за одного из сараев появился Григорий. Высокий, крепкий, с густыми седыми волосами. На нём был рабочий фартук, руки в дубильных пятнах.

Увидев нас, он не удивился, только коротко кивнул и сказал:

– Проходите. Поговорим в доме.

Провёл нас в дом, оказавшийся таким же высоким и крепким, как и его хозяин. Странно – из-за околицы и даже с улицы казалось, что строения на хуторе приземистые, низкие, но внутри было просторно и светло. Григорий снял фартук, не глядя, давно привычным движением бросил на крюк у двери и жестом предложил нам садиться за стол в столовой.

Стоявший там самовар почему-то удивил ещё сильнее того, что дом оказался внутри будто больше, чем снаружи. Никогда не бывала прежде в гостях у оборотней, может, у них так принято? Что тайн больше ожидаемого, и что они на каждом шагу? Но здоровенный медный пузатый красавец, блестевший, как солнце, раз за разом приковывал мой взгляд. Артефактный он, что ли?

– Катерина Верховецкая, – сказал он низким голосом. – Рад видеть.

– Я тоже, Григорий.

Хозяин мануфактуры перевёл взгляд на Рому.

– А это кто?

– Практикант, – сказала я.

– Помощник, – сказал Рома одновременно со мной.

Григорий хмыкнул.

Мы устроились за столом, оборотень сел напротив, сцепил руки.

– Значит, нападения, – начал он. – За прошлый месяц их было три. Все три раза – ночью. Следов толком нет.

– Своих никого не подозреваете? Давайте начистоту…

Он пожал плечами.

– Если бы это были мои, я бы уже знал. У нас дисциплина. А кроме неё - чутьё. Я точно знаю, кто, когда и где находился из моих родичей. В деревне никого из них в те ночи не было.

– И всё же… кто-то заинтересован, чтобы подумали именно на вас.

– В Подбирючье я уже говорил, – продолжил Григорий, – есть один… деятель. Арсений. Тоже кожевенник. Только у него подход другой: цена как можно ниже, и плевать какое качество, сколько кожа прослужит. Но покупателя не обманешь… За его барахло в итоге три раза переплачивать придётся, потому что оно сыплется через год. Дратву будто из сена делают, кожа тоньше, словно они одну шкуру по толщине вдоль распускают, чтоб выход вдвое больше был.

– Конкурент, – уточнил Рома.

– Конкурент, – подтвердил Григорий. – И не самый удобный. Сложно торговать, когда года не проходит, чтоб на их барахле нашего клейма не находили. И к нам с вопросами не обращались. Я велел бесплатно менять каждую такую вещь, не объясняя того, что клейма и бирки поддельные. Оказалось выгоднее – хвалят люди, не нарадуются, друзей, знакомых присылают.

Мы переглянулись.

– Ну, – сказала я, – раз уж день свободный, можем и Арсения навестить. Осмотреться, познакомиться. Об особенностях локальной конкуренции и деловой этики пообщаться.

– И заодно, – добавил Рома, – сравнить технологический процесс. Удовлетворить мой чисто дилетантский научный интерес и посмотреть, насколько у вас, действительно, отличаются качество и цены.

Я едва удержалась, чтобы не пнуть его под столом.

– Итак, – сказала, переходя к главному, – о плате за выездную консультацию.

Григорий нахмурился, но кивнул и не торгуясь выложил сумму, которую я ему назвала. К слову сказать, я считала её справедливой, а если и завысила, то лишь самую малость – в качестве компенсации за ночёвку на сеновале.

Я пересчитала деньги и убрала в кошель. Мы уже почти собрались уходить, когда дверь распахнулась, и в дом влетел темноволосый мальчишка. Щёки красные, дыхание сбившееся, нос… синий и в крови. Мы с Ромой, конечно, сразу же его узнали. Как его было не узнать, когда вот только недавно мы его на тропинке в лесу видели?

– Влад? – Григорий вскочил. – Что случилось?

Мальчишка заметил нас и замер. Потом после лёгкой заминки пробормотал:

– Упал. В канаву. Носом. Тропа из-за дождя скользкая…

И посмотрел на нас очень выразительно.

Мы молчали. Хотя о каком дожде он говорил, для всех осталось загадкой.

Григорий нахмурился ещё сильнее.

– Упал? Или кто-то тебя уронил?

– Сам, – упрямо повторил Влад. – Скользко было.

Я видела, как у него дрожит нижняя губа, как он избегает взгляда отца… Тот, конечно же, тоже всё это видел, но устраивать допрос сыну при посторонних не стал. Я лишь заметила, как шевелились его ноздри, пока он оглядывал паренька.

Оборотень выдохнул, потёр руками лицо.

– Ладно, Влад. Иди умойся, потом поговорим.

Тот кивнул и исчез. В доме воцарилась тишина. Григорий медленно сел.

– Что-то неладное происходит, – сказал он тихо. – Впрочем, я вам об этом уже говорил…

***

Мы вышли от Григория ближе к полудню – солнце уже порядочно припекало. Дорога в Подбирючье шла сначала через лесок, потом через какие-то луга вдоль берегов Волчанки, где трава стояла по пояс высотой, дожидаясь пока её в очередной раз скосят на радость коровам и прочей живности.

Село показалось нам нарядным и, не в пример всем остальным здешним населённым пунктам, вполне оживлённым. И жили в Подбирючье совсем не бедно. После Ликановки, где всё было аккуратно, но как-то тихо, зашуганно, что ли, выглядело почти настоящим городком – народ на улицах среди дня, немного, но всё-таки, телеги, скрипящие туда-сюда. Дворов на сотню, а то и две. На холме – высокая белая церковь с колокольней.

Среди домов виднелось несколько двух-трёхэтажных зданий. Вероятно, здешние ратуша, школа и больница.

– Слушай, – сказал Рома, – а тут… цивилизация.

– Да, – согласилась я, но от сарказма не удержалась. – Сити практически. Мегаполис.

Подойдя ближе, мы разглядели фермы, коровники, конюшни. Всё ухоженное, крепкое, без покосившихся заборов или прохудившихся крыш. На полях за селом ровные полосы пшеницы, золотистой, густой, как ковёр, переливавшийся под ветром, покачиваясь и играя на солнце.

Мы шли по улице, и люди на нас смотрели не так, как в Ликановке. Там – настороженно, с недоверием. Здесь – почти равнодушно, как в столице.

Нашли дом нечистого на руку конкурента старинной мануфактуры оборотней без труда. Большая двухэтажная изба с резными наличниками и свежей краской на ставнях – ориентиры нам скупо поведал Григорий – такую и вправду тяжело пропустить.

– Похоже, это его, – сказала я.

– Похоже, – согласился Рома. – Ну что, идём знакомиться?

– Идём. Только улыбайся.

– Я улыбаюсь.

– Так, как ты улыбаешься, нам недавно на хуторе скалились. Оборотни. Давай, вспоминай этикет и правила хорошего тона, – чуть более поучительно, чем, пожалуй, следовало бы, велела я.

Мы постучали, подождали, постучали ещё раз… и только потом дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щёлку могла просунуться женщина лет сорока или пятидесяти, тощая, как жердь, в цветастой косынке.

– Арсения нету! – сказала она, даже не спросив, кто мы. – Уехал.

– А когда вернётся? – попыталась я вежливо “навести мосты” и перейти к деловому знакомству.

– Когда надо будет, тогда и вернётся!

Тон был если не вызывающим, то склочным. Так себе выбор.

– Мы бы хотели поговорить… – начал Рома.

– Нету его! Не с кем лясы точить, – перебила она. – И в дом не пущу.

Ну… имеет право, собственно говоря.

Мы немного помялись на крыльце, огляделись по сторонам: двор ухоженный, забор в свежей краске, на верёвке сушится бельё, на окне – герань. Всё прилично и обычно, глазу не за что зацепиться.

Женщина стояла, не моргая, пока мы не сделали шаг назад. Тогда она закрыла дверь, а после прозвучал громкий щелчок замка.

– И тут все гостеприимные донельзя, – вздохнул Рома.

– Угу, – кивнула я. – Пойдём пообедаем. На голодный желудок думать можно, но зачем, если можно на сытый?

Практикант кивнул в ответ, не став отказываться.

Что-то, похожее на корчму с постоялым двором, нашлось быстро – низкое деревянное здание с открытыми окнами, откуда пахло жареным луком и свежим хлебом. Аромат был не сказать, что уж очень завлекательным в гастрономическом плане, но тем не менее, обнадёживал. Над дверью висела вывеска с нарисованным петухом. И неожиданно пришедшие первыми на ум слова “корчма” и “постоялый двор”, в отличие от привычных “ресторация” и “гостиница” всему этому сельскому шику подходили значительно больше.

Внутри было прохладно, чисто и довольно тихо. На стойке, отделявшей, видимо, кухню от зала, намывался здоровенный рыжий котище. Судя по его холёной ряхе – на чистом сливочном масле и домашней сметане воспитанный.

Хозяйка – крепкая, румяная, женщина с косой толщиной с мою руку – подошла к нам сразу.

– Чего желаете?

– Перекусить бы, – сказал Рома, и я поняла, что улыбаться незнакомым людям он всё же умел. Лёгкий изгиб резко очерченных губ, благожелательный взгляд, ямочка ещё эта на подбородке…

– И новостей бы местных узнали у вас, – добавила я, ловя себя на мысли, что начинаю непрофессионально и предвзято относиться к хозяйке, которая аж расплылась, глядя на моего практиканта. – Но сначала перекусить.

Мы уселись за стол у окна. Хозяйка принесла чугунок, кажется, со щами, тушёную картошку с мясом на здоровенной сковородке и половину огромной ковриги свежего ноздреватого хлеба.

– А вы издалека – сказала она, ставя миски на стол перед нами. Не спросила, а именно сказала.

Я улыбнулась.

– Ага. Неужто так заметно? Но мы здесь по делу.

– У меня на пришлых глаз намётан, давно тут стою. А по какому делу?

– С переписями, – ответила привычно. – Проверяем, как ведутся.

Хозяйка хмыкнула.

– Переписи… Ага. Конечно.

Было ясно, что богатый жизненный опыт прожжённой бабы не позволял верить первым встречным. И даже просто говорить с ними по душам. Но тут Рома, пока я лихорадочно раздумывала над тем, как бы найти подход к источнику информации, спросил эдак с ленцой:

– А фартук-то твой, хозяюшка, я гляжу, Арсения работы? И подложки вон, что по столам раскиданы, под посуду да приборы гостям? На такие и локти ставить тревожно – того и гляди рассыплются…

– Да не говори, гость глазастый! Вовсе берега потерял, мироед! Раньше его поделок хоть на лето хватало, а нынче пару раз горячее поставишь – враз волной да горбами пойдёт! Я уж говорила ему, чтоб нормальные шкуры брал, а не с горбатых коров! – оживилась та.

Хозяйка, разговорившись, уже не могла остановиться. Видно, сплетни она любила всей душой, а свободные уши, готовые внимать им с благодарностью, попадались не так уж часто.

– У Арсения сын есть, – сказала она, щедро подливая нам квасу. – Витольд. Тот ещё оторва! Сколотил вокруг себя ватагу пацанов… лет по двенадцать-пятнадцать, но ведут себя, как взрослые хулиганы. По всей округе шастают, детишек задирают, подворовывают, где что плохо лежит. Поговаривали, и взрослых, кто в подпитии, пару раз обносили, да никто за руку не ловил. Нет на них управы.

– А отец? – спросила я.

Хозяйка очень выразительно фыркнула.

– Отец… Арсений… – она покачала головой. – Толстый увалень. На лавке сидит, пузо греет. Ни на что не способен. Если бы не жена его, хозяйство бы давно развалилось.

– Жена? – уточнил Рома.

– Зинка. Вот она – голова. Всё держит: и людей, и деньги, и порядок. Завистливая, правда… – хозяйка понизила голос. – Но трусоватая. На прямую гадость не пойдёт. А вот исподтишка… может. Ох, как может, – по лицу хозяйки было видно, что познакомиться с возможностями трусоватой, но завистливой, она успела, и не раз.

Мы с Ромой переглянулись.

– А собаки? – спросила я. – Говорят, у них псы какие-то особые были, не то сторожевые, не то охотничьи.

– Были, – кивнула хозяйка. – Две сторожевые, верно говоришь, красавица. Злые, как черти. Но что-то в последнее время их не слышно. Может, продали. Может, сдохли… – она пожала плечами. – Кто знает? Народ-то, как водится, всякое говорит.

– А про то, что оборотни лютуют, чего народ говорит? – склонился ближе к ней Рома. Ближе, чем мне хотелось бы. Да что же это такое?!

– Ох, переписчики столичные, в недобрую пору в Подбирючье со своей перепиской нагрянули. Как мамка моя покойная говорила: “В такую пору, Надюха, дома надо сидеть! За забором, за стеной, а лучше даже за печкой – она каменная!”.

Мы справились с обильным обедом, да ещё пару раз просили хозяйку подать то чаю, то к чаю. Она от щедрот выставила какую-то наливочку, вишнёвую, кажется, под которую нарассказала столько, сколько от старосты или Григория мы бы не узнали ни за что. Надежда, родившаяся и выросшая в этих краях, оказалась не просто ценным, а поистине бесценным источником информации. И я даже почти смирилась со взглядами, которые она нет-нет, да и бросала в сторону невозмутимо улыбавшегося Ромы.

Мы вышли из Подбирючья под вечер. Солнце ещё висело над полями, но воздух стал каким-то тяжёлым, душным, и небо быстро затягивало низкими серыми тучами, которые будто скребли толстыми пузами по верхушкам дальних ёлок.

– Похоже, дождь всё же будет, – сказал Рома, с тревогой глядя на них.

– Ася говорила, – напомнила я, и мы ускорили шаг, но до Ликановки идти было ещё порядком.

Первую холодную тяжёлую каплю я почувствовала на щеке. Затем вторую, третью, а дальше уже было не разобрать, потому что через несколько минут поднялся сильный ветер и небо обрушилось наземь проливным яростным ливнем.

Дождь хлынул резко, сплошной стеной. Очень быстро мы промокли до нитки. Вода текла по волосам, по спине, хлюпала при каждом шаге в обуви. Дорога моментально превратилась в кашу.

– Чёрт, – выдохнул Рома. – Надо переждать, по такой погоде бегать опасно.

Мы добрались, поминутно оскальзываясь на ставшей будто мыльной дороге, до небольшой рощицы и спрятались под раскидистой липой. Помогло… но не сильно. С нас всё равно текло, одежда промокла насквозь и противно липла к телу.

И сразу стало очень холодно. Лето летом, но когда на тебя вылили несколько вёдер ледяной воды, а после задул ветер такой силы, что даже насквозь мокрый подол платья шевелил, бесстыдно забираясь под него и холодя сырые ноги, казалось, что вокруг минимум октябрь.

Рома посмотрел на меня, нахмурился и без лишних слов притянул к себе.

– Иди сюда.

Я хотела возмутиться. Сказать что-нибудь вроде «не надо, я сама». Но зубы стучали от холода, и я не стала сопротивляться.

Он обнял меня и прижал к себе, прикрыл от ветра. Стало ощутимо теплее. Я уткнулась лбом ему в грудь.

Мы стояли так, прижавшись друг к другу, слушая, как дождь барабанит по листве, как шумит вода, собираясь в лужи на дороге, как где-то вдалеке гремит гром.

Я подняла взгляд на Рому, а он смотрел на меня… И прежде, чем я успела что-то подумать, наклонился и поцеловал. Тепло и нежно.

На секунду я замерла, а потом ответила. На миг показалось, что земля сделала один лишний оборот – так закружилась голова. Дождь шумел, миллионы капель били по листьям старой липы, оглушительно, так же как стучала кровь в ушах. Мир вокруг исчез, остались только мы вдвоём под старой липой.

Я обнимала Рому за шею, прижималась всем телом, чувствовала его руки, уверенные, но бережные. Сердце громко колотилось где-то в висках и в животе.

Мы целовались, и всё было… правильно.

Но неожиданно память брыкнулась образами прошлого. Теми, которые вспоминать я не собиралась, и уж тем более здесь, под этой липой, где, кажется, становилось значительно теплее. Почти жарко.

Вспомнилось, как в том самом прошлом я вот также целовала человека, которого любила до безумия. И как всё это закончилось – больно, грязно, унизительно. Как моё сердце тогда разбилось на такие мелкие кусочки, которые, казалось, уже не собрать. И как я тогда клялась самой себе, что больше никогда…

Прошлое зачем-то вернулось и вмиг меня отрезвило. Рома почувствовал. Он ещё продолжал целовать моё лицо, мокрое от дождя, губами собирая капли, а я уже пыталась мягко отстраниться.

– Ты плачешь? – тихо спросил он.

– Нет, – выдохнула я. – Это дождь.

– Солёный?

– Наверное, – голос предательски дрогнул.

Я разжала руки и отвернулась. Сделала шаг в сторону – маленький, но достаточный, чтобы между нами снова появилась дистанция.

Рома замер. Растерянный, сбитый с толку. Он не стал меня удерживать, не попытался вернуть обратно. Просто стоял рядом и молчал, а дождь всё лил и лил не переставая.

Глава 11 Роман

Когда мы вернулись в Ликановку, ливень почти стих. Ася с отцом уже поужинали, но девушка любезно предложила нам пирогов и чаю. Но сперва, к счастью, ахнула и бегом помчалась за сухими полотенцами.

Переодеваться в сухое на сеновале по очереди было, конечно, не самым приятным событием в обеих жизнях, что моей, что Ромуальдовой, но когда в сапогах перестало хлюпать, а мокрая одежда не липла к телу, стало полегче. Но не сильно. Память о том, что случилось под липой, никуда не делась.

Тёплый воздух кухни и сытный ужин были очень кстати. Вспомнился старинный вывод, сделанный давным-давно, в “утраченной молодости” профессора юриспруденции, в ту пору, когда он не был ещё даже кандидатом: женщины – явление приходящее и уходящее, а кушать хочется всегда.

Я почти расслабился, но тут увидел, что Катерина к своей порции еле притронулась. Потом повнимательнее вгляделся в её лицо при свете лампы и понял, что расслабляться рано.

Щёки девушки горели, глаза блестели явно нездоровым стеклянным блеском. Я протянул руку и сжал её ладонь, безвольно лежащую на столе, и вздрогнул от того, насколько ледяными оказались пальцы.

– Кать… – спросил встревоженно. – Что случилось? Как ты себя чувствуешь? С тобой всё в порядке?

Она попыталась вяло возразить:

– Я… да, в порядке… просто немного устала…

В кухню, видимо, привлечённый моим взволнованным тоном, вошёл Фёдор Лукич. Подошёл к Катерине, пристально и без каких-либо церемоний её оглядел. Потом положил руку на лоб и на несколько секунд замер.

– Ага. «В порядке», как же! Я таких «в порядке» за жизнь повидал… – он убрал руку со лба и повернулся ко мне. – Барышня твоя вся горит. Лихоманка у ней. Видать, застудилась под дождём-то. А ветер какой был! На сеновал ей нельзя. В горницу пойдёт. Ась! Стели постель и чай с малиной да клюквой завари! Одеяла – два! И грелку!

– Не надо… – пробормотала Катерина, но ни слова её, ни тон убедительно не прозвучали.

Девушка закрыла глаза, будто ей стало тяжело держать их открытыми, и положила голову мне на плечо.

Я замер.

– Катя? – спросил почти шёпотом.

– Я… просто… посижу немного… – прошептала она, но голос был совсем слабый.

Ася уже суетилась. Пробежав сперва с двумя скатками из одеял, кажется, пуховых, а потом зазвенели в кладовке какие-то банки-склянки. Весомо так, наверное, из каких-то закромов извлекались упомянутые сельские лекарства.

– Всё, барышня, всё, не волнуйтесь, сейчас уложим, согреем, всё будет…

Катерина поднялась на ноги, её слегка шатало. Я тут же оказался рядом, чтобы её поддержать. Она посмотрела на меня блестящими от болезни глазами, щёки и губы от высокой температуры раскраснелись, и это делало её такой трогательной и красивой…

– Ром… – прошептала она. – Я… Там под липой… Ты не подумай… Я не хотела… то есть хотела… но… Я объясню…

– Тсс, – сказал я. – Потом поговорим. Сейчас тебе надо поспать.

***

Я проснулся на сеновале совсем рано. Сунул ноги в ещё сырые после вчерашнего дождя сапоги и выскочил на улицу. Утренний воздух был холодный, будто вчерашнее лето осталось во вчерашнем дне, там под старой липой.

Староста с Асей уже встали. Девушка оставила ведро парного молока на крыльце и пошла выгонять корову за ворота к общему деревенскому стаду. Отец её подтёсывал на крыльце какую-то доску с лицом крайне занятого человека. В деревнях, сколько себя помню, каждому было чем заняться, от детей до стариков. Не работали только дураки. И больные.

Я зашёл в дом, и в лицо сразу дохнуло теплом – натоплено было на совесть. В горнице, в которой лежала Катерина, царил полумрак, окно запотело. Я подошёл ближе к кровати. Катерина спала, но сон её был беспокойным. Щёки горели, губы пересохли, ресницы подрагивали, а дыхание было сиплым и тяжёлым.

Следом за мной в комнату вошла Ася.

– И всю ночь так, – прошептала тихо, чтобы не разбудить. – То в жар её кидает, то знобит… А под утро кашлять начала. Да сильно так. Я ей отвар ромашки и чабреца давала, полотенце меняла… вот только не лучшает ей.

Я подошёл ближе, положил ладонь на влажный, горячий лоб, температура явно зашкаливала за сорок.

Староста появился на кухне хмурый.

– Ну что? – спросил он, почёсывая подбородок. – Плохо ей?

– Да, ничего хорошего, – понуро ответил я.

Фёдор Лукич вздохнул.

– Лекарств-то мы дома не держим, слава Богу, никто не болеет. Трав немножко есть, от простуды, от живота да от бессонницы. А от лихоманки – ничего. Ася холодной водой обтирала, но что это за лечение…

Я сжал зубы. В Москве я бы уже стоял в аптеке, покупал бы жаропонижающее, антибиотики, что-нибудь от кашля, от горла, и ещё миллион всего нужного и ненужного.

А здесь вот или травку заварить, если есть, или холодной водой умыться. Молиться ещё можно. Вот тебе и прогресс, вот тебе и магия с чудищами…

– В Подбирючье есть лечебница, – сказал я. – И при ней аптечная лавка. Я вчера видел вывеску.

– Есть, – согласился староста.

– Я пойду.

Ася закивала.

– Идите, я присмотрю! – девушка замахала руками. – Я ей и тряпку холодную поменяю, и попить дам ещё, не сомневайтесь даже, всё-всё сделаю!

Фёдор Лукич нахмурился.

– Прям так сразу и пойдёшь с самого утра? Давай хоть позавтракаем!

– Нет, – сказал я. – Чем раньше схожу, чем быстрее вернусь – тем лучше.

Я взял свою сумку, накинул куртку.

Староста проводил меня до ворот.

– Под ноги гляди внимательнее, – сказал он. – Дорога после дождя раскисла, в овраг скатишься – костей не соберёшь.

– Постараюсь, – сказал я.

***

Весь путь до Подбирючья занял чуть меньше часа – шагал я широко, хоть и поглядывал на размытую обочину и тележные колеи. Но повезло – кроме пары неловких пируэтов и успешных попыток сохранить равновесие – ничего страшного со мной не произошло. И этих судорожных взмахов рук, будто странник готовится взлететь, тоже никто не видел.

Где находилась больница, я помнил и сразу направился туда.

За невысоким забором высилось двухэтажное здание с облупленной вывеской “Земское лечебное учреждение “Подбирючье”. А рядом – небольшая пристройка с кривой табличкой «Аптечная лавка».

Я вбежал туда по невысокому крылечку, ввалившись, просто толкнув дверь, не удосужившись даже постучать. Дверь была не заперта, но внутри стояла мёртвая тишина и никого не было.

– Эй? – позвал я оглядываясь. – Есть кто живой?

Из-под прилавка раздалось шуршание, потом глухое «ой!» и оттуда вынырнула тётка лет пятидесяти, с пучком седеющих волос на голове и с подозрительным и настороженным взглядом.

– Чего орёшь? – спросила она, отряхивая юбку. – Я ж тут, не глухая.

– Мне лекарства нужны! Срочно! У нас женщина больная, температура высокая и кашель…

– Да подожди ты со своими лекарствами, – отмахнулась тётка. – У нас тут, милок, происшествие! Нападение на больницу!

– Что значит – “нападение”? – я даже моргнул дважды, предполагая, что ослышался.

– То и значит! – сказала тётка, выходя из-за прилавка и завязывая на голове платок. – У Пахомыча приступ! Делириум тременц какой-то, дохтур сказал, абстинентный синдром, это тебе не кашель твой. В больничку он за спиртом пришёл. Ему, видите ли, в долг больше никто похмелиться не даёт. Ну он и решил, что в лечебнице ему помочь обязаны. Не с похмелюги ж мается, а цельный синдром у него, видите ли... Скальпель где-то спёр, медсестру за горло держит. Требует трёхлитровую банку спирта. Трёхлитровую! – она воздела руки к потолку. – Упьётся ж, придурок, и помрёт!

Да уж... Неприятная ситуация, мягко говоря. И сейчас совсем некстати. Мне к Катерине надо, с лекарствами, а не с синдромами чужими разбираться.

– А аптекарь где?..

– Да побёг туда, – тётка показала рукой куда именно. – А я вот тут на посту осталась… медикаменты оберегаю. Потому что мне, милок, не до нападений. Я женщина хрупкая, у меня давление.

Очевидно, что пока в больничке не разберутся с террористом-алкоголиком, со мной разговаривать никто не станет и никаких лекарств мне не продаст…

Больница, несмотря на ранний час, была полна народу и гудела, как растревоженный улей. В приёмном покое, большом и светлом зале, первом после широкого крыльца с пандусом, толпилось человек десять: мужики с граблями, вилами, кто-то с кочергой. Все стояли полукругом, сосредоточив внимание на фигуре в центре.

Фигура впечатляла.

Огромному небритому мужику на вид было лет сорок. Лицо красное аж в синеву, опухшее, глаза бешеные, мятая рубаха расстёгнута, живот наружу. В одной руке, насколько я мог рассмотреть, он сжимал узкий нож или скальпель, другой прижимал к себе перепуганную девушку в белом халате.

– Спирту дайте! – орал он. – Банку! Трёхлитровую! И чтоб чистый был, не бодяга ваша аптекарская!

Медсестра жалобно всхлипывала.

Мужики вокруг то делали шаг вперёд, то отступали, когда псих начинал размахивать скальпелем в опасной близости от лица перепуганной девушки.

– Да уймись ты, Пахомыч! – кричал кто-то. – Отпусти девку, поговорим!

– Поговорим, когда спирт будет! – рявкнул тот. – Я ж по-хорошему пришёл! А вы мне: «в долг не дадим»! Да я вас всех!..

Он снова замахнулся, и мужики дружно отшатнулись.

Ещё в дверях я оценил диспозицию и шагнул вперёд, хотя здравый смысл протестовал, как мог: «Стой, придурок! У тебя ж ни оружия, ни магии, даже вменяемого плана нет!» Но ноги уже несли меня в самую гущу этого сельского триллера.

Пропуская меня, толпа расступилась.

Пахомыч повернулся. Глаза у него сфокусировались на мне не с первого раза, и, кажется, даже не со второго.

– Ты кто? – рявкнул он. – никак полицейский?

– Нет, – сказал я. – Но помочь могу.

– Спиртом? – уточнил он, косясь на меня по-прежнему подозрительно, но и мужиков с вилами из поля зрения не выпуская. С его сложной системой фокусировки у него это, как ни странно, получалось.

– Ну почти, – сказал я. Надо было отвлечь и заболтать его любой ценой.

Толпа за моей спиной застонала. Мол, ну всё, приехали, сейчас этого городского интеллигента прирежут, а нам потом с губернским следователем объясняйся.

Чтобы успокоить террориста и показать, что я безоружен – поднял вверх руки.

– Пахомыч, – я говорил очень спокойно, – давай так, ты отпускаешь девушку, а я… я достану тебе спирт.

– Трёхлитровую банку! – напомнил он.

– Ну а какую же ещё, – кивнул я и посмотрел почти ласково. – Холодную… Прямо из кладовой. Запотевшую аж, “со слезой”.

Лицо алкоголика расплылось в мечтательной улыбке, и он шумно сглотнул. Я же медленно присел, делая вид, что поправляю сапог, а сам едва заметно подвинулся в сторону табуретки. Хорошей такой, самодельной, обстоятельной. Она в моём только что сформировавшемся плане должна была сыграть первую скрипку. Точнее, бубен.

– Ты чё там делаешь?! – опомнился Пахомыч.

– Сапог давит, – ответил я с кристально честным лицом. – Так ногу намял, что аж в ухо отдаёт, представляешь?

Он моргнул. Видимо, мозг пытался обработать информацию, но не преуспел. Он и в обычном состоянии вряд ли скоростью оценки и реакции отличался, судя по лицу, а уж сейчас-то…

Я, не теряя времени, дождался секунды, когда Пахомыч немного ослабил хватку, а медсестра перестала дёргаться, резко выпрямился, успев-таки “дотянуться до снаряда”.

Левая моя рука стрелой метнулась в сторону. В книгах обычно пишут: “И растопыренные пальцы, как железные гвозди, пробили негодяю глаза до самого мозга”. Я был не в книгах. И, указав резким движением в сторону, завопил:

– Во! Трёхлитровка!

Здоровяк начал было поворачивать голову в сторону долгожданного лакомства, но не успел. Табуретка описала в воздухе дугу и глухо ударила его в копну немытых-нечёсаных волос. Опыт и знания анатомии и криминалистики, уверенное владение молодым здоровым и сильным телом Ромуальда, как своим – всё было мне на руку. А Пахомычу – на голову.

Он взвыл, согнулся, скальпель выскользнул из руки, медсестра вырвалась и отползла к стене.

Толпа взорвалась.

– Держи его!

– Лови!

– Вяжи, мужики!

Пахомыч попытался подняться, но мужики, увидев, что он безоружен, осмелели и навалились. Через минуту смутьян лежал на полу, связанный ремнями. В воздухе повисли гул голосов озабоченных и занятых делом людей и аромат валерьянки, которую капали рыдавшей и судорожно вздрагивавшей медсестре.

Я стоял, тяжело дыша.

– Ну ты даёшь, – сказал седой дедок благообразного вида, появляясь из-за угла. – Табуреткой… Это ж надо так попасть.

– Случайно, повезло, – отмахнулся я.

– Тем более впечатляет, – фыркнул он.

Никто ещё не успел толком опомниться от случившегося, как в двери лечебницы пустынным вихрем влетела маленькая, сухонькая старушка.

– Где мой Пахомыч?! – пронзительно выкрикнула она скрипучим голосом.

Толпа расступилась, как море перед Моисеем. Она была в стареньком платке, в стоптанных галошах, но держалась очень уверенно, как человек, точно знающий, сколько весит его крест, и готовый нести его столько, сколько нужно.

Пахомыч, связанный, лежавший на полу и пытавшийся изображать сурового бунтаря, сдулся прямо на глазах, едва заслышав голос бабки. Лицо вытянулось, глаза стали виноватыми и наполнились слезами.

– Ма-а-ам… – протянул он жалобно.

– Молчать! – рявкнула она так, что вздрогнули все присутствующие. – Позор деревни! Позор семьи! Позор мне, старой женщине, что такого оболтуса воспитала!

Пахомыч попытался что-то сказать, но старушка наклонилась, ухватила его за ухо и дёрнула так, что мужик подскочил на ноги, не обращая внимания на ремни, а потом и вовсе просто скинул их с рук… вязальщики из деревенских явно были так себе...

– Ай! Ма-а-ам! – завыл громила.

– Не «мамкай» мне тут! – отчитывала она его, таща к выходу. – Сорок лет тебе, дубина, а ведёшь себя хуже Яшки-соседа, которому семь! В лечебницу он пришёл! Спирту ему подавай! Девку напугал! Людей переполошил! Да я тебя дома так отлуплю, что ты у меня месяц ни сидеть не сможешь, ни на рюмку смотреть!

Толпа стояла, разинув рты.

Пахомыч, который минуту назад выглядел грозным террористом, удерживающим заложницу и требующим выкуп, теперь шёл послушно, сгорбившись, и с таким виноватым видом, ну точно малолетний шалопай, пойманный с папиросой за сараем.

– Мам, я ж… я ж это… не ведал, что творил… я ж не со зла… – лепетал он оправдываясь.

– Со зла я тебе сама сейчас дам! Что впредь за поступки свои отвечал – голос женщины был почти командирским. – Иди давай! И не смей мне тут ныть! Стыдобища!

Под общий приглушённый хохот, старушка вывела сына на двор. Громила шёл, спотыкаясь и извиняясь перед каждым:

– Простите… бес попутал.

Когда дверь за ними закрылась, в здании на несколько секунд стало тихо, а потом кто-то сказал:

– Вот это женщина…

– Да, – согласился другой. – Петровна сильна. Всю жизнь на ферме, где у неё самые лютые бугаи по ниточке ходили, трёх мужей схоронила, а вон какая!..

К седому старичку, который удивлялся моей виртуозной игре ударными инструментами на живом человеке, подскочила та самая тётка, что осталась вроде бы сторожить и оберегать стратегический запас лекарств, и горячо зашептала что-то ему на ухо, косясь на меня.

– Чего-то хотели в аптеке, молодой человек? – осведомился он, едва ли не ладонью отодвигая провизоршу, которая, видимо, выходила с докладом-донесением на второй, а то и третий круг.

– Э… здравствуйте. Да, мне нужны лекарства. Жаропонижающее. Что-нибудь от кашля. И… если есть… антибиотики.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

– Антиби… кто?

– Ну… – я сглотнул. – Таблетки такие… против воспаления. Верхних дыхательных путей. Широкого спектра действия…

Аптекарь фыркнул.

– Широкого спектра действия у нас только этиловый спирт, юноша. Веха, краеугольный камень отечественной фармакологии. Всё лечит, от мозолей до белой горячки.

И кивнул на дверь, куда Петровна вытянула за ухо непутёвого сыночка.

– Нет, – сказал я. – Мне… для девушки. У неё высокая температура. Сильный кашель. Как бы в воспаление лёгких не перешло.

– Девушка, говоришь? – он посмотрел на меня заинтересованно. – Молодая?

– Да.

– Красивая?

– Очень.

– Тогда по-другому лечить надо, – аптекарь понимающе кивнул. – Растирать! Дважды в день, трижды можно. И ночью непременно. А то красивые у нас долго не живут. Мужики сразу влюбляются, а потом ревнуют. Напьются и давай выяснять, кто ей, молодой-красивой, больше по сердцу. Бывает, что и до поножовщины доходит, а то ещё кто-нибудь кого-нибудь случайно топором…

– Спасибо, – перебил я. – Давайте без подробностей.

Он махнул рукой.

– Ладно. Пошли.

Мы прошли в аптекарскую часть. Там стояли шкафы, похожие на древние допотопные резные буфеты со стеклянными дверцами. В моём прошлом им место было бы в запасниках краеведческих музеев какого-нибудь заштатного уездного городишки, здесь же они были совершенно точно к месту и ко времени. Хоть и напоминали то кино, где очкастый мальчишка учился зельеварению.

На некоторых были этикетки: «От живота». «От головы». «От придури» – самая большая банка.

– Вот, – сказала он, доставая несколько пузырьков. – Настойка ивовой коры. Она жар собьёт. – Вот это – от кашля. Горькое, но помогает. – А это… – он протянул маленький флакон. – Самое сильное. Только в крайнем случае принимать, если пять раз растирание не поможет. Вот этим, кстати, растирай: тут спирт, а тут – барсучий жир. Первое дело!

Он выставил бутылку емкостью почти в литр и баночку, накрытую коричневой мятой бумагой и перевязанную поверх серой тесёмкой.

– А антибиотики? – спросил я.

Он демонстративно закатил глаза и вздохнул.

– Молодой человек. У нас тут Подбирючье. Ну какие такие анти… би… кто-то там? – У нас, если кто заболел – мы его лечим. Если не вылечили – хороним. Если похоронили, а он ожил – значит, не болезнь это была, а колдунство. Тогда священника зовём или ведьмака – тут кто первее отзовётся.

– Потрясающая схема, – сказал я. – Очень… последовательная.

– Ага, – кивнул. – Только она и работает.

Я вздохнул.

– Ладно. Давайте попробуем лечить. Этот вариант точно получше второго и третьего.

Собрал лекарства в узелок, завязал и протянул мне.

– Держи. И скажи своей девушке, чтобы не студилась больше на ветру. А то молодёжь-то нынче не та уже – сперва под дождём целуются, потом хворать начинают. Нет бы сразу растираться!

Я поперхнулся.

– Мы… это… не…

– Ага, – сказала аптекарь. – Я так и понял.

– Сколько с меня? – спросил я, стараясь не смотреть в глаза аптекарю, ставшие мечтательными, и тем более – его провизорше, которая вытянула шею и, кажется, уши, ловя каждое слово.

Он назвал сумму. Я отдал, даже не задумавшись о том, много это или мало. Хотелось поскорее вернуться назад, и это было явно по мне заметно.

– Беги уж. А то твоя красавица там зябнет, поди. И растереть бедняжку некому, – напутствовал он.

Я развернулся и пошёл к выходу.