АдвокатЪ

Глава 1

Я держал часы на коленях, пока помощник вёз меня по проходу между столами на каталке. Старые швейцарские, тяжёлые, с вмятиной у петли. Они шли ровно, как шли всегда, и это успокаивало. Сердце могло дурить, кровь — бить в виски, руки — жить своей дрянной жизнью, а механизм работал честно. Часы показывали, что у меня осталось семнадцать минут и две секунды. На дело — хватит. На остальное уже было плевать.

Секретарь подняла глаза, когда каталка скрипнула у стола защиты. Узнала меня и сразу отвела взгляд. Прокурор тоже узнал. Он уже закрыл папку, убрал ручку и сидел спокойно, будто работа сделана и осталось дождаться, когда судья произнесёт приговор. Для него дело кончилось ещё до начала заседания.

Слева во втором ряду молодой помощник что-то шепнул соседу и усмехнулся. Сзади хмыкнули. Они видели старика в каталке, с дрожащими руками и мертвенно-бледным лицом. Остальное в таких местах обычно не проверяют. А зря. Голова у меня ещё работала лучше, чем у большинства в этом зале.

Мне позвонили ночью, когда в деле уже успели наломать всё, что обычно ломают люди, которым пару часов никто не мешал считать себя гениями юриспруденции.

— Аркадий Максимович, без вас никак!

Признание у Бурцева выбили до рассвета. Утром его уже крутили по каналам. Из него лепили готового сидельца, и к началу слушания публика пришла сюда не слушать защиту, а проверить, совпадёт ли приговор с вечерними новостями.

Двое адвокатов до меня уже успели посоветовать соглашение. Влезать в чужую грязь они, как и положено приличным людям, не захотели. С виду дело было дохлое, грязное и как раз из тех, куда залезешь последним — последним и утонешь.

Отказаться я не мог. Бурцев был сыном Лёньки, с которым мы когда-то ходили по одному краю. За таких не торгуются. Денег на нормальную защиту у пацана не было. Желания лезть в это дерьмо у остальных — тоже. Но тут вопрос давно уже был не в гонораре.

Не я придумал эту игру. Но играю я в неё лучше всех. А недоигрывать я не любил.

Материалы мне привезли глубокой ночью. Вообще-то я должен был лежать дома, глотать таблетки и готовиться к операции. Таблетки так и остались на тумбочке. С ними я, может, и прожил бы дольше. Сердечко шалило, в инвалидное кресло я сел не от хорошей жизни.

Но сегодня мне нужна была не лишняя неделя, а чистая голова.

Трансляцию гнали в прямом эфире по телевизору и в сети, нонсенс — судебное заседание сделали открытым и разрешили видеофиксацию. Но самоуверенность — штука тонкая, а здесь все были уверены, что похоронят меня, а вместе со мной и Бурцева публично и унизительно.

Я знал, что Витька смотрит. Упрямый пацан, весь в нашу породу. Он был уверен, что дед у него ещё держит удар. Пришлось соответствовать. Я не хотел, чтобы он запомнил меня под капельницей. Пусть лучше запомнит за работой.

Бурцев сидел за стеклом и не поднимал головы. Судья листал дело, осторожно придерживая углы большим пальцем. Он был старой школы, упрямый и страшно не любил, когда ему помогали решать заранее. На это я и поставил: судья был упрямый, а обвинение уже успело расслабиться.

Публичные процессы портят людей. Чем больше шуму, тем быстрее обвинение начинает лениться.

В последние годы ремесло и вовсе обмякло. Развелось слишком много таких, кто сперва лезет в чат-бот за статьёй и формулировкой, даже за позицией, а потом тащит в дело всю эту жвачку, как свою мысль. Потому и мажут. Ошибка у них перед носом, человек живой, дело живое, а в голове уже готовый ответ, пережёванный кем-то другим.

Вот и сейчас, пока они любовались признанием Бурцева и красивой телевизионной картинкой, я полез не в чат бот, а в журнал регистрации. В старую серую дрянь, которую обычно читают только клерки и по-настоящему злые адвокаты. Там у них и разошёлся шов.

— Защита, вам слово, — сухо сказал судья.

Помощник подкатил кресло ближе к трибуне. Руки у меня дрожали всю дорогу из дома и всю дорогу до суда. Я положил ладонь на край стола. Дерево было холодным. Дрожь ушла. И я открыл папку с материалами.

Поднял глаза на судью.

— Ваша честь, защита не оспаривает, что под протоколом допроса стоит подпись моего подзащитного.

В зале прошёл короткий сдвиг, почти неслышный. Бурцев сразу поднял голову. Прокурор даже не шелохнулся. Только уголок рта у него тронулся в усмешке. Он решил, что я пришёл просить помилование в красивой форме.

Я перевернул лист. Прокурор всё ещё улыбался. Приятно, когда люди помогают себе сами.

— У защиты другой вопрос. Протокол, который обвинение считает ключевым, зарегистрирован в журнале канцелярии в девятнадцать ноль восемь. Это лист четыреста семнадцатый, приложение семь. Следствие же настаивает, что сам допрос начался в девятнадцать сорок.

Секретарь подняла голову.

Прокурор перестал улыбаться, заёрзал на стуле, пока не понимая, куда я клоню и что будет дальше.

— Либо ваш допрос зарегистрировали за тридцать две минуты до его начала, — сказал я, — либо человеку подали на подпись бумагу, которая уже существовала в готовом виде до первого вопроса следователя. Меня устроят оба варианта. Подсудимого, полагаю, тоже.

— Ваша честь… — начал прокурор.

Судья поднял ладонь и снял очки. Это был хороший знак.

— Обвинение может пояснить? — спросил он.

Прокурор торопливо открыл папку, ту самую, что уже закрыл до моего появления.

— Это техническая ошибка регистрации, — уверенно сказал он. — Очевидная. Она не влияет на существо…

— Влияет, — бросил я, не глядя на прокурора. — Время вывода файла на печать — девятнадцать ноль четыре. Следствие предлагает суду поверить, что мой подзащитный давал признательные показания по документу, который уже лежал готовым в деле. Я слишком давно работаю, чтобы верить в чудеса. Бумаги у вас, конечно, шустрые. Но не до такой же степени.

Прокурор открыл рот и заморгал, я выбил опору из-под его ног. Бурцев вцепился пальцами в край скамьи за стеклом и слушал меня, в глазах у подсудимого мелькнула искра потухшей надежды.

Судья потребовал журнал. Потом распечатку метаданных. Потом вызвал секретаря следственной группы, которая несла дело в канцелярию. Та бледнела по мере того, как листы переходили из рук в руки.

Прокурор пытался говорить быстро, рубить с места, ссылаться на технические огрехи, человеческий фактор и формальности. Чем больше он говорил, тем глубже себя закапывал. В зале уже все понимали, что картинка с телевизора умерла, а под ней лежало плохо сшитое дело.

Когда судья ушёл в совещательную, у меня на часах оставалось десять минут и девятнадцать секунд.

Я откинулся на спинку кресла. Бурцев стоял за стеклом, держась за него ладонью.

— Аркадий Максимович… — тихо сказал он.

Я поднял на него руку.

— Сиди, мальчик, — сказал я. — Рано ещё благодарить.

Судья вернулся быстрее, чем рассчитывал прокурор. Это я понял по его лицу.

Судья читал ровно, устало, почти монотонно. На словах про недопустимость ключевого доказательства в зале уже никто не дышал. На словах про отсутствие достаточной совокупности остальных доказательств прокурор сжал челюсть так, что на виске у него выделилась тонкая вена. А потом прозвучало главное:

— …в связи с недоказанностью участия подсудимого в совершении инкриминируемого деяния — оправдать. Освободить из-под стражи немедленно, в зале суда.

Бурцев не шевельнулся.

Прокурор вскочил, как будто ему хорошенько наподдали под зад.

— Ваша честь, я протестую!

Стул под ним скрипнул. Голос сорвался. Судья даже не повернул головы.

— Порядок обжалования вам известен, — сказал он сухо. — Судебное заседание объявляю закрытым.

Вот тут до прокурора наконец дошло, что произошло. Он смотрел на меня тяжело, с запоздалым, голым унижением. Хороший был взгляд. Честный.

— Как? — процедил он.

Я защёлкнул папку.

— Читать надо было внимательно, — сказал я.

А потом в голове сухо стукнуло.

Я понял, что моё время вышло.

Свет над столом качнулся, голоса в зале пошли врозь, и я успел подумать, что всё вышло правильно. Парня я вытащил. Дело довёл до конца. Голова осталась ясной до конца, а большего я у жизни уже не требовал.

Я ждал, что сейчас провалюсь туда, где не надо больше спорить и держать лицо, но вместо пустоты над самым ухом вдруг рявкнул чужой голос. Злой, молодой, с дешёвой барской развязностью:

— Аркашка, ай я тебя выпорю, сучий потрох!

Глава 2

— Аркашка, ай я тебя выпорю, сучий потрох!

Ох ты ж… это мне?

Я даже не поверил сперва. Да и толком не понял ничего — меня дёрнуло на этот окрик, и на один короткий миг я увидел комнату как бы сверху, будто прилип к потолку. Высокие окна с тусклым, пыльным светом. Кафельная печь у стены. Вычурный шкаф со стеклянно-деревянным фасадом, за которым просматривалось множество внушительных томов “Полного собрания законов Российской Империи”. Конторка в центре, будто это чье-то рабочее место, а не просто предмет антикварной мебели на выставке. Жесткие венские стулья в рядок. На стене – портрет бородатого императора с благодушным лицом и орденами.

Стол, покрытый зеленой суконной скатертью. На столе – письменный прибор, песочница, пресс-папье, тяжелая пепельница из малахита и… золоченая трехгранная призма “зерцала”, увенчанное двуглавым орлом.

Судом тут и не пахло. Я видел контору, явно дореволюционную, судя по зерцалу и портрету императора. Из времён, когда дело держалось на чернилах, тесёмках и памяти писаря…

Девятнадцатый век, вторая половина, а то и самый конец. Грязнее моего времени? Ещё как. Медленнее? Само собой. Зато здесь пока не разучились думать своей головой. Тут никто не суёт живое дело в чат-бот, чтобы вытащить оттуда готовую мысль вместе со статьёй. Тут ещё надо самому видеть, где у бумаги слабое место и где человек соврал. Неужто я в рай попал?

Мысль резко оборвалась, потому что меня с размаху швырнуло вниз.

Ощущение было такое, будто я сутки пролежал в беспамятстве, а потом очнулся в чужом теле, которое меня не ждало. В голове мелькнуло чьё-то жалкое, стыдное, мальчишеское: «П-п-помогите».

Я сразу понял, что мысль не моя. Мой разум в этот миг оставался чистым. Свой страх я давно приструнил. Но тут тело уже вело по-своему: живот скрутило, колени задрожали, рефлекторно захотелось сжаться заранее, будто затрещина уже летела.

Точно, так бывает при страхе высоты: разум видит твёрдый пол под ногами, а мышцы уже решили, что сейчас сорвёшься вниз.

Что это? Последний выверт умирающего мозга? Чужая память? Чужое тело? Времени на длинные гадания не было. Требовалось понять главное: я ещё мыслю, значит, игра не кончена.

Ди и долго думать мне не дали.

Хлоп!

В следующий миг мне в лоб прилетела смятая бумажка.

Реальность стала отчетливее, и тут же резко включились запахи. Густая полузнакомая мешанина из табачного духа, только не сигаретного, а трубочного, кисловато-пыльного запаха старой бумаги, железистого аромата чернил, которыми только что писали. И еще масса оттенков со всех сторон.

Мокрая овчина и конский пот со стороны входа, где вешалка.

Дубленая кожа и дерево.

Сладковато-дымный плавленный сургуч, как на почте. Старой почте, в современных почтовых отделениях, с цифровой очередью и бездушным офисным интерьером, так не пахнет.

Едва уловимая нотка сырости и плесени от стен.

Волна запахов была такой густой, что чуть не сбила меня с ног.

Но самым неприятным во всей ситуации был отнюдь не запах…

Я проморгался и увидел у себя в руках корзину для мусора. И тут уж я не сразу понял, что меня больше приложило: сам этот фарс — я, лучший адвокат, стою с корзиной, как последний дурак, — или мои руки. Без морщин, с гладкой молодой кожей и длинными пальцами в чернильных пятнах.

Бумажный ком отскочил от лба и шлёпнулся внутрь. За корзиной проступил стол того самого кабинета, который я секунду назад видел будто с потолка. За столом по-хозяйски развалился молодой мужчина лет двадцати пяти, может, чуть старше. Ноги на столешнице, жилет расстёгнут, галстук сполз, рожа злая и самодовольная. Перед ним лежали листы — исписанные, перечёркнутые, местами надорванные. Он брал их по одному, выдирал из общей пачки, комкал и швырял в меня, а мальчишка, в чьё тело меня вбило, должен был ловить эти комки корзиной.

Вот тут меня по-настоящему передёрнуло. Тело отлично знало эту игру.

Следующий комок только сорвался с пальцев пижона, а моя правая рука уже сама пошла в сторону, как ходила до меня. Чистый, выученный рефлекс. Привычка. Дрянь, вбитая глубоко на подкорку мозга. Я успел остановить руку в полпути. Бумажка ударилась мне в грудь и упала на пол.

Молодой человек приподнял бровь.

— Что с вами сегодня, Голенев? Совсем обмякли?

И этим своим «вы» он тоже издевался. Но тело предало хуже него — из горла почти само вдруг вылезло:

— Простите, милостивый госу…

Я задушил фразу на полуслове. Во рту стало горько, и я закашлялся. Слова были не мои. Покорность тоже. Но вот новое тело тянуло по этой дорожке так уверенно, будто ходило по ней каждый день.

Я шагнул назад, собираясь хотя бы выпрямиться, и в ту же секунду меня окончательно вдавило в чужую плоть до самых костей. Голова поплыла, ноги потеряли сцепление с полом, точно меня только что вернули на землю и я ещё не договорился с тяжестью собственного веса.

Я резко попятился, ухватился за край стола, зацепил стопку бумаг, дёрнул за собой весь угол, и листы поехали вниз. Следом рухнула папка, потом ещё одна, чернильный прибор жалобно звякнул о дерево, а я сам, пытаясь хоть за что-то уцепиться, опустился на пол, сбив коленом низкий табурет.

– Ах ты ж бесёныш! – взвился молодой человек и мгновенно сбросил ноги со стола.

Он вскочил, шагнул ко мне, потом к бумагам, подхватил один лист, другой, зло впился глазами в номера и пометы по краям.

– Это ты мне бумаги спутал, гадёныш? Ты, больше некому. Что я теперь господину Емельянову скажу? Что у меня письмоводитель двух пачек разобрать не может?

Ответа он не ждал. Уже всё для себя решил.Я ему под руку подвернулся, это да. Но бесили его, похоже, бумаги. Глядел он на них так, будто именно они его и подвели.

И тут чужая память всё-таки дёрнулась, коротко, малым клочком. Имя всплыло грубым толчком: Павел Ефимыч. Помощник присяжного поверенного. Мой старший в конторе. Любитель прикрикнуть и надуться, будто сам уже хозяин, а не чужой помощник на побегушках.

Значит, занесло меня в старую судебную машину… туда, где вес слова ещё зависел от сословия, а вес бумаги — от того, кто её подал и чьей печатью она прикрыта.

Больше память пока не дала ничего, да и этого хватало.

Павел скомкал ещё один лист и сам швырнул его в корзину.

– Размазали нас, как училищат, Аркашка, – процедил он. – Вчистую причём. Я им толкую: расписка всплыла поздно, её чистой бумагой брать нельзя. Я им тычу в канцелярскую отметку. Показываю, что подача идёт криво. А мне в ответ с невозмутимой физиономией: купеческая книга сходится, приказчик подтвердил, подпись есть. И всё! — Павел всплеснул руками. — Будто этого довольно, чтобы проглотить любую дрянь.

Тут у меня и сошлось всё. Бумаги, которые он рвёт и мечет, шли по делу. Сам щёголь, похоже, только что сел в лужу в суде, вот теперь и беснуется. И не просто беснуется — трусит. Такое лицо, как у Павлика сейчас, я видел не раз: человек уже знает, что сейчас войдёт хозяин и начнёт решать, нужен он здесь дальше или нет. Вот помощничек и суетится, как перед поркой.

А через секунду стало ясно и где именно он опростоволосился.

– Вот, Аркашка, полюбуйся!

И он сунул мне бумагу под нос.

– Хотя что я тебе тут толкую, ты ж тупой как пробка. И читать умеешь разве что по слогам!

Щеголь бросил бумагу на пол, лист упал прямо передо мной, и я скользнул взглядом по содержимому, спотыкаясь на дореволюционной грамоте. Яти, еры, этот старый канцелярский строй фразы – глаз цеплялся, но смысл я ухватил сразу. Бумага была старая по виду, а вот ошибка в ней засела самая обыкновенная. Люди и правда меняются медленнее, чем орфография.

Так-так… Пашка полез спорить с содержанием бумаги, которую сперва надо было вышибить из процесса.

Мозгов у помощника не хватило, вот он теперь и ходил по комнате, подбирал листы, бросал их на стол и тут же снова сдёргивал.

— Они связку собрали, — говорил он уже больше себе. — Запись в торговой книге у них, видите ли, есть. Потом расписку нарисовали. И приказчик, Аркашка, будто бы всё это видел. Вот председатель потому и встал на то, что купец врёт реже мужика. А мне это чем крыть? Одними сомнениями?!

Это я отметил сразу — перед судом здесь, может, и все равны, но явно есть те, кто равнее. В старой России сословие говорило куда громче любого довода разума.

Я ещё сидел на полу. Пальцы мелко дрожали. Горло саднило от недодавленного извинения. Только голова уже встала на место, и чем яснее я видел расклад, тем сильнее меня брала злость.

Павел Ефимыч сел в лужу на пустом месте.

Влез в середину конструкции и начал умничать про достоверность текста, хотя сперва надо было разбирать сам вход бумаги в дело. Кто внёс, когда приняли, как отметили и когда подшили. Азбука для желторотых. А этот павлин, видно, вышел красоваться.

Я поднял голову и открыл рот:

— Вас… вас…

Меня самого передёрнуло. В голове мысль стояла чисто и жёстко, а наружу полезла какая-то пережёванная каша. Слова цеплялись друг за друга, будто рот у меня был набит тряпками.

Щёголь резко обернулся.

— Что?

Я опёрся ладонью о пол и поднялся. Хотел сказать по-своему. Коротко. Так, как говорил всю жизнь, когда надо было резать по живому. Но наружу опять вышло не то.

— Не туда… полезли, — выговорил я, морщась от собственного голоса. — Не расписку надо было смотреть. Сперва, как она туды, в дело, вошла.

Он уставился на меня так, будто заговорил табурет. Да я и сам охренел, будто внутри у меня был встроен синтезатор речи.

— Ты чего, Аркашка, лепечешь… Ну-ка повтори! – Павел метнулся ко мне и ухватил за грудки.

— Ежели… — начал я и сам себя оборвал. Чёрт. Опять чужим ртом. Хоть бы перекрыть эту чужую болтовню. Я втянул воздух и заговорил уже ровнее:

— Коли расписка поздняя, чего вы в её слова вцепились? Сперва надобно было спрашивать, кто её принёс и отчего в дело подшили.

Вот… уже лучше. Дрянно, конечно, но заметно понятнее.

Павлик выпустил мою одежду и застыл, как истукан. Я видел по его туповатому лицу, как до него дошло всё разом. Его проняла своя собственная глупость.

Он рванул со стола выписку, потом вторую, ткнулся в дату, в отметку, в край подшивки и побледнел.

— Так… — сказал он уже себе. — Так.

Потом вскинул на меня глаза.

— Кто тебе это сказал? Александр Сергеевич?

Я молчал. Вот же павлин. Я ему дыру показываю, где у него потекло, а он вместо жалобы тянет с меня признание.

— Я тебя спрашиваю, пакостник, это он тебя натаскал?

Кто такой Александр Сергеевич, я тоже, кстати, вспомнил. Нет, не Пушкин, а Полотно, второй помощник хозяина конторы. А заодно — кость в горле этого щеголя.

В этот момент дверь со скрипом открылась, и в комнату вошёл хозяин конторы.

Лет пятьдесят, может, чуть больше. Сухой, подтянутый, с тяжёлым усталым лицом и собранностью человека, привычного к власти. Он вошёл быстро, на ходу снимая перчатки, и одного взгляда ему хватило, чтобы увидеть всё сразу: бумаги на полу, опрокинутый табурет, меня у стола и Павла Ефимыча с листами в руках.

— Что стряслось? — спросил он коротко.

Павел Ефимыч развернулся к нему мгновенно и открыл рот.

— Я сам вижу, что стряслось, — отрезал хозяин. — Вы мне в окружном суде и без того довольно показали. После такого помощника присяжного поверенного не хвалят, Павел Ефимыч. После такого ему долго припоминают — и в конторе, и в палате.

Вот тут щёголь и проявил себя в своей натуре тонкой крысячьей организации. Мою мысль он сожрал быстро, а теперь уже устраивал её поудобнее в собственном рту.

— Сергей Аполлонович, ну зря вы так… я вообще-то понял, где у нас дело осело, — заговорил он поспешно. — Я… ну, в смысле, Александр Сергеевич, взял спор по расписке не с того конца. Надо было сперва жать на самый порядок её внесения в дело. Кто подал, когда приняли, как прошла отметка и в какой день её подшили к делу. Пока происхождение бумаги мутно, суду нельзя было вязать её с торговой книгой и приказчиком.

На секунду Павлик перевёл дух и начал стелить себе солому:

— Мне, видно, подали выписки вразброс, и я поздно увидел разрыв по датам. Да и копия канцелярской отметки, что принёс Аркашка, была переписана кое-как. Если бы сводка лежала у меня в порядке ещё до заседания, я бы за этот шов взялся сразу.

Вот же сука, гляди как стелет! Шустрый какой! Он не просто украл мысль, а сразу отмыл себя и удобно перевёл стрелки. Такие люди в ремесле всегда водятся. Проиграют, тут же объяснят, почему виноват кто-то другой, и заодно успеют утащить чужой ход.

Присяжный поверенный подошёл к столу, взял у него листы, быстро пробежал глазами даты, отметки и поля. Лицо у него почти не изменилось.

— Для нынешнего заседания поздно, — сказал он. — Для жалобы, возможно, годится. Если разрыв по приобщению там и вправду есть, надо брать канцелярию за горло, а не рассуждать о правдивости расписки.

Павел кивнул слишком поспешно.

— Я сейчас же сведу всё по дням, Сергей Аполлонович. И Аркашку заставлю переписать как следует. Ошибка, конечно, не моя…, но мы ведь с Александром Сергеевичем всё-таки работаем в одной конторе.

— Сведите, — холодно сказал хозяин. Потом окинул взглядом бумаги на полу, опрокинутый табурет и будто бы вспомнил что-то попутное: — Так что вы с Аркашкой решили? Выкидывать его на улицу, как намедни толковали?

Неожиданно? Да как-то не особо, честно говоря. Но Павел Ефимыч теперь посмотрел на меня иначе. Без прежней ленивой злости, что ли. Теперь в глазах у него жадно поблёскивало.

— Нет, Сергей Аполлонович, — сказал он после короткой паузы. — Я передумал. Пускай пока останется.

И добавил, кривя рот:

— С него, как видно, ещё можно взять пользу.

Ага. Сам только что едва шкуру спас — и сразу вспомнил, что выбрасывать полезное рано. Я удержался, чтобы не подмигнуть Павлику.

Молча слушал и опустил взгляд на свои руки. Тонкие, подростковые. На костяшках мелкие ссадины. Под ногтями чернильная грязь. Рукава дешёвой рубахи вытерты на локтях. Жилет сидел дурно, будто перешит с чужого плеча. Башмаки хорошо так поношенные, на одном вместо шнура тесемка, подошва на левом уже отходила.

В тёмном стекле шкафа мелькнуло отражение — долговязый бледный мальчишка, лет семнадцати, не больше.

Аркашка Голенев. Письмоводитель при конторе. Сирота.

Память кольнула и на этот раз дала больше. Отец умер, оставив долю в деле и деньги, которые до моего совершеннолетия числились за мною, но ходили не в моих руках. По закону распоряжаться ими я ещё не мог. Мною и моим добром ведал опекун. Тем самым опекуном и был Сергей Аполлонович.

Расклад вырисовывался занятный.

Минуту назад моё имя поднимало на ноги судей и прокуроров. Здесь меня звали Аркашкой, как дворового мальца, которому можно бросить бумажку в лоб и велеть ловить корзиной.

Но вычленил я другое — по здешнему закону я и вправду ещё числился чьим-то подопечным добром. С неплохим капиталом за спиной… некогда неплохим. Эта троица, похоже, успешно сливала всё нажитое непосильным трудом моего отца в унитаз.

Вот почему меня держали здесь. Даже не из жалости. Чтобы мальчик был на глазах, а его будущее — под рукой. Кормили меня, одевали кое-как, учили работе и каждый день напоминали, сколько я им должен за то, что они не дали мне пойти по миру с моим же собственным капиталом.

Раньше меня ещё терпели под рукой. Теперь, выходит, готовы были и за забор выкинуть. Полезное уточнение.

Что ж.

Хватит.

Я уже понял главное. Я в прошлом, в Российской империи, где-то под самый конец девятнадцатого века, судя по портрету Александра III на стене. Я никто. За мной нет имени, положения и силы. Есть только голова, ремесло и несколько минут форы, пока они не догадались, что мальчик у корзины кончился.

Этого достаточно.

Говорить пока следовало меньше, чем слушать. Сначала следовало понять людей. Сергей Аполлонович — хозяин, присяжный поверенный и бывший компаньон моего отца, державший меня здесь только потому, что по закону положено. Павел Ефимыч — помощник, тщеславный, быстрый, вороватый до чужих мыслей. Где-то рядом есть ещё Александр Сергеевич, на которого уже успели скинуть вину.

Первой задачей я видел осмотреть тело до конца, вытрясти из памяти Аркашки всё, что может пригодиться, выяснить год, город, круг дел и причину, по которой мальчишка жил здесь в таком виде. И больше не отдавать мысль в чужие руки.

Я наклонился, поднял с пола рассыпанные листы, сложил их в ровную стопку и положил на край стола. Потом поднял глаза на Павла Ефимыча. Он уже отвёл взгляд, словно ничего не случилось. Понял, подлец, что я понял.

Ладно.

Первый ход ты стянул. Дальше придётся платить.

Дверь за Сергеем Аполлоновичем закрылась тихо, только ручка сухо щёлкнула. Павел Ефимыч постоял, прислушался к шагам в коридоре, потом медленно повернулся ко мне. Лицо он уже собрал, только правое веко ещё дёргалось. У людей, которых только что ткнули мордой в их собственную оплошность, часто остаётся такая мелкая судорога. Пусть привыкает.

Он подошёл близко, так, что я уловил запах его помады для волос и слабую кислинку винного перегара, спрятанного за мятной пастилкой.

— Ну-с? — спросил он тихо. — Кто тебя научил?

Глава 3

Я молчал. Спешить тут было вредно. Щеголь ещё не решил, злиться ему или торговаться.

— Александр Сергеевич? — продолжил он тем же вкрадчивым голосом. — Или ты под дверями уши грел? Что слышал?

Вот же любознательный какой. Я поднял на него глаза. Голова у меня работала ясно, но вот чужой рот всё ещё жил по своим правилам. Я чувствовал, как в горле поднимается привычная для этого тела вязкость, как язык будто ищет привычную дорожку и словесные конструкции.

— Сам… смекнул, — выдавил я и сам поморщился.

Павел коротко усмехнулся и важно качнул головой, будто разговаривает с молью.

— Ты? Сам? Аркашка, ты хоть ври складно. Мне байки не нужны. Слушай сюда. Ежели хочешь остаться при конторе, будешь говорить, о чём Александр Сергеевич болтает. Что про меня хозяину носит и про дела шепчет. Ясно?

Вот оно. Даже благодарность у таких, как он, ходит кривой тропой. Только что шкуру спас, а уже решил купить себе уши подешевле. И ведь, если память прежнего тела не врёт, прежде Пашка ходил по струнке перед моим отцом. Расслабился, видать…

Я опустил взгляд на свои башмаки. Правый держался честным словом, левый скрипел при каждом шаге так, будто внутри сидел мышиный хор и упражнялся в пении.

— На улицу я поди и в этих выйти могу, Пал Ефимыч, — сказал я медовым голоском, глядя вниз. — Только в таких башмаках за людьми не набегаешься. Скрипят, заразы, выдадут с потрохами. Александр Сергеевич поди через полкоридора услышит.

Ну вот. Хоть этот чужой язык начал слушаться.

Павлик пару секунд смотрел на меня, потом до него дошло. Щёки у него залились тонкими красными пятнами.

— Ах ты ж мелкая дрянь, — сказал он почти с уважением. — Ладно. Будут тебе сапоги. Только язык держи за зубами.

Я кивнул. Обещать тут ничего не требовалось. Он сам уже всё решил: купил услугу, которой не получит. А я что, с ним спорить буду?

Павел Ефимыч ткнул пальцем в груду бумаг на столе.

— Садись и разбирай, что к жалобе можно приложить. Раз такой догадливый выискался, руки пусть тоже пользу приносят. Только смотри, Аркашка, ещё один фокус мне нынче не устрой. У меня и так день недобрый вышел.

Он дёрнул стул, сел, подтянул к себе выписки по проигранному делу, но читать не начал. Сидел, стучал ногтем по столешнице и думал уже не о бумагах, а о том, как вывернуть своё падение в пристойный вид.

В приёмной скрипнула половица. Потом ещё одна. Павел раздражённо поднял голову, и в дверях показалась женщина.

— Разрешите…

Она остановилась у порога, замялась. На ней было чёрное платье, старое, почищенное, аккуратно подштопанное на обшлагах. Тёмный платок стягивал волосы. В руках она держала свёрток бумаг, перевязанный выцветшей лентой. Лицо у женщины было бледное, осунувшееся, с серым оттенком, выдававшим с головой, что она уже несколько ночей не спит и живёт на одном усилии воли.

— Милостивые государи… — начала она и запнулась, растерянно переводя взгляд с Павла на меня и обратно.

— Чего вам, сударыня? — спросил он с показной вежливостью. — Вам же вчера всё сказали!

Женщина нерешительно сделала шаг внутрь.

— Да, сударь, я вчера приходила. Мне сказали сегодня. По делу мужа моего, Ивана Трофимовича Ведерникова. Бумаги я принесла, чтобы не со слов говорить. Мне говорили, господин поверенный, может, взглянет, если бумаги будут.

Павел Ефимыч протянул руку без всякого желания.

— Давайте сюда. Сергея Аполлоновича нет, я сам посмотрю.

Женщина подошла и подала свёрток обеими руками, словно отдавая последнее, что осталось. Павлик деловито развязал ленту, разложил верхние листы на столе и стал смотреть. Я сразу понял, что в суть он вошёл с первой страницы, хотя явно читал между строк.

— Муж мой три дня как преставился, — сказала женщина, видя, что Павел молчит. — Лавка у нас бакалейная была, на Ильинке, в нижнем ряду. Иван Трофимович сам держал, с компаньоном своим, Кузнецовым. А теперь этот Кузнецов говорит, будто муж ему лавку с товаром уступил в счёт долга. Расписку показывает. Бумагу показывает. Приказчика своего привёл. И всё ему верят.

Павел перевернул лист, глянул на подпись, потом на запись в книге.

— Дальше, — бросил он, хотя слушал с явным безразличием.

— Сегодня с заднего двора уже людей присылали, — продолжила вдова, и голос у неё заметно дрогнул, но она удержала его. — В кладовую лезли. Говорят, к вечеру часть товара увезут, чтоб не пропало. А завтра с приставом придут на опись. У меня двое детей малых. Мальчик десятый год, девочка седьмой. Нас оттуда выставят, сударь.

Павел брезгливо развернул ещё один лист.

— И что вы хотите от конторы?

Женщина сглотнула.

— Чтоб защиту мне дали. Чтоб остановили это. Бумага у них говорит, будто Иван Трофимович сам всё им отписал. А я вам говорю, сударь, он в тот день уже ложку в руке не держал. Он с позапрошлого вечера лежал в горячке. Людей путал. Доктора мы ему звали. Батюшку звали. Из аптеки лекарство носили… — она тяжело вздохнула. — Какой там долг переписывать, он имени своего толком выговорить не мог.

Я, в отличие от Павлика, внимательно слушал вдову. И сразу понял, куда смотреть. Спорить с распиской на столе было поздно. Бить надо было в тот день, когда её будто бы подписали. Ежели Ведерников тогда уже не понимал, что ему суют под руку, всё остальное начинало шататься.

Павел Ефимыч меж тем уже сложил для себя полный расклад. Я видел это по тому, как он перестал листать и стал слегка поджимать губу. Всё. Приговор он вынес. В его глазах перед ним сидела вдова без денег, с делом против купца с именем, с распиской, с книгой и свидетелями, да ещё накануне описи. Для конторского карьериста такой посетитель хуже холеры.

— Сударыня, — мягко сказал он, возвращая верхний лист на стопку бумаг, — против расписки, торговой книги и живого свидетеля вдовьим словом в палату не ходят. Тем паче против господина Кузнецова. Человек он известный, с весом. А с чем вы пришли? С горем своим? Горю я верю, а суду надобно другое.

— Так вы скажите, где у них ложь, — ответила вдова быстро, будто только этого и ждала. — Вы ж по таким делам учёные люди. Я за тем и пришла.

— Ложь я, может, и чую, — сказал Павлик, нехотя поднимая глаза. — Только суду чуять мало, ему до моего чуяния дела нет. Ему подавай, чем ударить. А у вас что? Муж умер. Компаньон расписку показывает. Приказчик подтверждает, и книга с сим сходится. Завтра опись. Вы пришли, когда тесто уже в печи, так сказать. Я, конечно, разные дела вытаскивал, скажу вам без ложной скромности, но, увы, дела, подобные вашему, вот так с разбегу не переворачивают.

Паршивец уже продавал себя, как большого мастера. Будто не он только что сел в лужу.

Вдова держалась, но я видел — из последних сил.

— Мне в первой конторе сказали, сперва деньги класть, — проговорила она. — Во второй и слушать не стали. Сказали: против Кузнецова без чуда не ходят. В церковь сходить посоветовали. А денег у меня вперёд нет. Я потом заплачу… из того, что отобьёте, заплачу. Лавкой стану платить, ежели лавка останется.

Вон оно что, денег у неё тоже не было. Оплата предполагалась в счёт «будущих побед».

Павел развёл руками.

— Контора не богадельня, сударыня. Я вам прямо скажу: дело дурное. Бумаги можете оставить. Когда руки дойдут, посмотрим внимательнее, конечно. Но обещать я ничего не стану.

Он произнёс последнее так, что стало ясно — ставит точку. Для Павлика на этом всё закончилось. Для вдовы тоже, если никто сейчас не двинет дело с места.

Вдова не взяла бумаги. Стояла и смотрела на Павла спокойно, устало и с едва заметным презрением, будто он только что отказался вытащить ребёнка из воды, потому что сапоги жалко мочить.

— Коли так, оставлю, — сказала вдова. — Хоть след будет, что я приходила. Моё дело правое.

Павел явно хотел отмахнуться и от неё, и от следа, и от всего, что могло потом напомнить ему об этом визите. Потому собрал бумаги в свёрток, сунул их на край стола и встал.

— Мне право некогда, сударыня. Аркашка, гляди за столом, у меня тут срочное дело образовалось!

Он схватил шляпу и вышел в соседнюю комнату, оттуда — дальше по коридору. Я слышал, как дверь в передней хлопнула сильнее, чем требовалось. Значит, ушёл. Может, за сапогами или выдохнуть на улице, подождать, пока вдова уйдёт. Мне было всё равно. Вернее, мне его отсутствие как раз было на руку. В комнате остались я, вдова и её свёрток.

Несколько секунд она стояла молча. Потом будто только теперь позволила себе выдохнуть и показать слабость. В глазах блеснули слёзы.

— И здесь так же, — прошептала вдова. — Что ж, видно, Господь велит терпеть.

Я поднялся из-за стола. Чужое тело всё ещё слушалось неохотно, но прежняя дрожь постепенно затихала. Подошёл, подтянул к себе свёрток и развязал ленту.

— Сядьте, сударыня, — сказал я. — И говорите по порядку.

Вдова посмотрела на меня настороженно. Я был для неё мальчишкой в потёртом жилете, из тех, что подают шляпу, бегают в канцелярию и портят перья. Серьёзно слушать такого человека в её положении — последняя степень нужды. Видно, до неё она уже дошла.

Женщина села на краешек стула. Я разложил бумаги. Торговая книга. Расписка. Показание приказчика. Прошение. Выписка о смерти. Ещё какая-то приписка, переписанная чужой рукой. Глаз у меня цеплял смысл быстро, но я нарочно шёл медленно. Дореволюционный почерк уже перестал резать взгляд так, как в первый миг.

— Полное имя ваше, — спросил я, вытаскивая к себе журнал входящих.

— Прасковья Андреевна Ведерникова.

— Лавка ваша где?

— На Ильинке, нижний ряд, рядом со свечной лавкой Парамонова.

— Муж когда умер?

— Двенадцатого марта, под утро.

— А бумагу эту Кузнецов когда вам показал?

— В тот же день к вечеру и показал. Сказал, мол, покойный ещё за день до смерти всё определил.

Я сделал пометки на отдельном листе и поднял глаза.

— За день до смерти он в уме был?

Вдова сцепила пальцы так, что те аж побелели.

— Какой там в уме. С вечера жаром горел. Руки ватные. Узнавал через раз. Меня ещё звал Анисьей, а то сестра его покойная. Я ему воды подношу, а он смотрит в стену. Доктор приходил дважды. Потом батюшку звали, потому что я уж думала, не дотянет до утра.

— Доктора как звали?

— Лебедев. Николай Степанович. Он на Солянке живёт, у них там табличка на воротах.

— Аптека?

— У Варгина, у Покровских ворот. Оттуда мальчишка лекарство носил. Жёлтая бутылочка была и порошки в бумажках. Я уже и не вспомню название.

— Батюшка из какого прихода?

— Из церкви Николы у Ильинских ворот. Отец Василий звать.

Я записывал коротко, быстро. Ещё пару минут назад тут лежало мёртвое дело. Теперь в нём появлялись двери. Доктор. Аптека. Священник. Люди, которые могли видеть состояние покойного не со слов вдовы и не со слов Кузнецова.

— В день, когда по дате бумагу подписывали, кто в комнате был? — уточнил я.

Она нахмурилась, вспоминая.

— Я сперва там была. Потом приказчик кузнецовский, Егорка, меня вывел. Сказал, мужчины о деле говорить станут. Я пошла за водой, потом обратно, а дверь прикрыта. Через малое время Кузнецов выходит и говорит: всё, Прасковья Андреевна, Иван Трофимович в себя пришёл, своё слово сказал, и теперь я лавку на себя приму, как было между нами условлено. Я-то думала, он проститься пришёл с муженьком, а оно вон оно как…

— Муж после того что-нибудь говорил про бумагу?

— Да где ж. Он ещё с утра совсем поплыл. Я только руку ему трогала — холодная была.

Я потянул к себе журнал, нашёл чистую строку и записал: «От Прасковьи Андреевны Ведерниковой принято прошение по спору о лавке и товаре после смерти мужа её, Ивана Трофимовича Ведерникова. Приложены: расписка, выписка из торговой книги, свидетельство, прочее». Поставил дату. Рука чужого тела сперва пошла неровно, потом выправилась. Я перевязал свёрток заново, приложил к нему клочок бумаги с короткой пометой и положил поверх журнала.Прасковья Андреевна следила за моими руками молча.

— Что вы делаете? — спросила она наконец.

— Ваше дело в ход пускаю, — ответил я.

Она смотрела на меня так, будто я заговорил по-китайски.

— А толк? Павел Ефимович же…

— Толк будет, — мягко перебил я. — Коли доктор подтвердит, в каком виде ваш муж лежал в день подписи. И батюшка. И аптека, ежели там записано, что за лекарство брали.

На слове «доктор» она подалась вперёд.

— Вы думаете, это поможет?

— Думаю, это лучше, чем слёзы лить, — сказал я. — Ежели покойный в тот день не понимал, что ему подсовывают, всё остальное ляжет уже не так криво.

Вдова долго смотрела на меня. Потом кивнула, замялась.

— Николай Степанович человек строгий, — проговорила она. — Только честный. Ежели видел, скажет. И батюшка скажет. Он Ивана Трофимовича исповедовал.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Вы пока ступайте домой. В лавке глядите за книгами и за кладовой. Коли товар к вечеру тронут, запомните, кто вывозил и куда. Имя мальчишки аптечного помните?

— Федька, кажется. Рыжий такой. Лет двенадцать.

Я кивнул, дописал и это.

Она поднялась. Уже у двери остановилась и обернулась.

— А как вас звать?

Вопрос вышел простой, а ударил глубоко. Аркашка Голенев. Чужое имя ещё воспринималось во мне плохо, будто новый сапог на ноге. Хотя и было созвучно моему.

— Аркадий, — представился я. — Ступайте, Прасковья Андреевна. И ждите.

Глава 4

Когда дверь за ней закрылась, я ещё раз пробежал глазами запись. Теперь след уже остался. Для вдовы это могло стать спасением, для конторы — заработком, а для меня — первым настоящим входом в дело.

В коридоре раздались шаги. Ровные, быстрые. Дверь открылась, и в комнату вошёл Александр Сергеевич.

Он сперва окинул взглядом стол, разбросанные бумаги, перевёрнутый табурет, журнал, раскрытый не на том месте, где ему следовало лежать, и только потом посмотрел на меня.

— Опять Павел Ефимыч дурь срывал? — спросил он сухо.

Я пожал плечами и потянул к себе свёрток вдовы, будто просто освобождал край стола. Александр Сергеевич заметил это движение сразу, подошёл ближе и коснулся пальцем строки в журнале.

— Хм. Кто дело принял?

— Я записал, — ответил я. — Бумаги вдовы Ведерниковой. Павел Ефимыч велел оставить.

Александр открыл свёрток и быстро перебрал листы. На меня он пока не смотрел. Глаза у него шли по бумагам споро, привычно. Расписка. Выписка из книги. Показание приказчика. Свидетельство. Прошение.

— Кузнецов… — проговорил он негромко. — Вчера я этой вдове уже отказал, Аркашка. Видать, не поняла.

Я промолчал.

Он перевернул расписку, задержался на дате, потом на выписке о смерти.

— Завтра опись, — сказал он уже себе. — Денег вперёд у неё нет. У того расписка, книга, приказчик и купеческий свидетель. Дело скверное. Не знаю, на кой-чёрт Павел Ефимович велел его в ход пустить.

Тут он увидел мой листок. Взял, пробежал глазами и поднял на меня взгляд.

— Это кто писал?

— Я.

— С чего ты взялся тут умничать?

— Вдова сказала, вот я и записал, Александр Сергеич.

Он кивнул, ещё раз взглянул на мои каракули и чуть поджал губу.

— Ежели Лебедев в записной книжке отметил жар и помрачение, ход тут может быть, — сказал он. — Ежели батюшка подтвердит, ещё лучше.

Александр въехал сразу. Куда быстрее Павлика. Я даже уже решил, что он возьмётся, но Александр лишь положил листок на стол и отступил на шаг.

— Только всё это пустые разговоры, голубчик, — продолжил он ровно. — Против Кузнецова в такую пору идти — себе шею ломать. Контора и так нынче по уши. Ты зря бумагу марал, Аркашка — заниматься этим делом никто не будет.

В этот момент в передней хлопнула дверь, и в комнату вернулся Павел Ефимыч. В одной руке шляпа, в другой сапоги. Крепкие, разношенные, на толстой подошве. Он огляделся, убеждаясь, что вдова ушла. Увидев Александра Сергеевича у стола, мигом собрал лицо в деловую мину и бросил сапоги мне под ноги.

— На. Чтоб бегалось, — сказал он. — И помни, за что.

Я промолчал. Павел тут же повернулся к Александру Сергеевичу и увидел, что тот всё ещё стоит у бумаг вдовы.

— А, это она. Всё-таки оставила своё мёртвое хозяйство? Мне нынче не до неё. У меня жалоба на руках, и там дело живое. Я уже понял, где брать канцелярию, Александр Сергеевич. Надо сводить даты приобщения и давить на разрыв.

Павлик произнёс это с таким видом, будто собственным умом дошёл до механики.

Александр Сергеевич закрыл свёрток и отодвинул его к краю.

— И мне не до неё, — сказал он. — С таким мешком на шею хоть сейчас в реку.

Павел усмехнулся.

— Вот и я о том же. Там тебе и книга, и расписка, и Кузнецов. До описи ночь. Хоть сам Сенат сюда сажай, не вытащит.

— Стало быть, оставим, — сказал Александр Сергеевич.

— Пускай полежит, — подхватил Павел. — До лучших времён.

Они уже почти закрыли тему, когда в коридоре раздались тяжёлые быстрые шаги, и в комнату вошёл Сергей Аполлонович. Он был хмурее прежнего. Перчатки стягивал на ходу, с раздражением, которого раньше на лице не было.

Окинул комнату одним взглядом: Павел у стола, Александр в стороне, я, сапоги на полу, журнал раскрыт.

— Что у вас тут теперь? — спросил он.

Павел заговорил первым, почти бодро:

— Сергей Аполлонович, я уже разобрал утреннее дело. Готовлю жалобу. А это так, вдова Ведерникова. Бумаги оставила. Дело там дюже дурное: господин Кузнецов завязан…

Сергей Аполлонович глянул на него без всякого удовольствия.

— Жалоба — это после, — сказал он. — Сначала мне скажите, чем контора будет жить завтра.

Павел замолчал.

Хозяин подошёл к столу, увидел запись в журнале и задержал палец на строке.

— Принято к рассмотрению? — прочитал он. — Это кто распорядился?

Павел на миг запнулся. Влезть под это дело он не хотел. Спорить за него — тоже.

— Я велел оставить бумаги, — сказал он осторожно. — Посмотреть потом…

Сергей Аполлонович поднял глаза.

— Потом? — спросил он. — Кредиторы тоже мне нынче сказали «потом». Вексель к пятнице гасить надо, аренду к концу месяца, типографу за бланки платить нечем. А у нас в журнале новое дело лежит, и оба помощника стоят над ним, как над покойником.

Он перевёл взгляд на Александра Сергеевича.

— Дело вислое, — сказал Александр Сергеевич. — Можно не трогать.

Сергей Аполлонович посмотрел на журнал ещё раз, потом на свёрток.

— Можно не трогать, — повторил он. — А можно сдохнуть от аккуратности. Нам дела нужны, господа. Живые. Хоть с отсрочкой, хоть с процентом. Большие клиенты идут на имя. Имя делается на делах, от которых сперва воротят нос. Иначе через месяц будете умничать уже в другой конторе.

Вещал этот милостивый государь, или как его там надо величать, складно. Будто не он развалил некогда цветущую контору отца Аркаши.

Павел Ефимыч быстро сообразил первым.

— Сергей Аполлонович, у меня жалоба срочная, — сказал он. — Я бы взялся, да там по утреннему делу всё висит на мне. Александр Сергеевич свободнее.

Вот тут он и выскользнул. Ловко, как уж с горячего камня. И тотчас, подхватив шляпу, выскользнул из конторы.

Хозяин повернулся к Александру.

— А вы?

Тот помолчал, глядя на бумаги, и я понял: сейчас он тоже скажет, что дело дрянь, срок горит, шансов нет. Секунда была самая опасная. Уйдёт оно сейчас со стола — и всё.

Я поднял свой листок.

— Я уже выписал, куда бить сперва, Александр Сергеевич. Доктор, батюшка и аптека по дню подписи. Вдова сказала, муж тогда уже в горячке лежал и людей путал.

Все трое посмотрели на меня.

Сергей Аполлонович протянул руку.

— Что у тебя, Аркашка?

Я подал листок. Он прочитал, потом перевёл взгляд на Александра.

— Это верно?

Александр Сергеевич нехотя кивнул.

— Ежели доктор подтвердит состояние покойного в день подписи, зацепка будет. Вот только, вы ж понимаете, что Кузнецов…

— Вот и отлично, — перебил Сергей Аполлонович. — Стало быть, у нас не труп на столе, а дело с ходом. Александр Сергеевич, берите. Сейчас же. И смотрите мне: ежели вытащите, это нам очень кстати придётся. А то нас и вправду скоро прикроют.

Тот взял свёрток, ещё раз быстро перебрал бумаги.

— Ну-у…

— Ежели идти, то сейчас, Александр Сергеевич.

— Да я ж не успею всех сразу-то опросить, — предпринял последнюю попытку отбрехаться Александр.

— Мальчишку возьмите, — отрезал Сергей Аполлонович. — Вы правы, вам нынче нужны ноги. Не помощник присяжного поверенного по дворам бегает и аптекарей по задним дверям ловит. Для того писчие и держатся.

Александр только коротко кивнул.

— Понял.

Сергей Аполлонович забрал перчатки со стола и вышел так же быстро, как вошёл.

Дверь закрылась.

Александр Сергеевич не двинулся сразу. В нём как-то сразу ушло всё лишнее, осталась одна злая ясность.Он шагнул ко мне вплотную, стискивая кулаки.

— Ты что натворил? — процедил он.

Голос Александр не повышал, и от этого выходило хуже. Павел шумел, как дешёвая посуда. Этот резал тихо.

— Я нитку нашёл, — сказал я, не отводя глаз.

— Ты мне не нитку нашёл, — отрезал он. — Ты мне на шею удавку накинул. Кузнецов — человек тяжёлый. Завтра опись. У вдовы денег нет. У нас контора трещит. И ты решил, что самое время мальчишке с чернильными пальцами брать на себя приём дела?

Я стоял и смотрел на него. Возражать тут следовало очень осторожно. Он злился не на пустом месте. Я и сам прекрасно понимал, что сделал. Для Александра это был не умный ход, а чужой самовольный рывок, конкретная такая мина.

Он ещё раз ткнул в журнал.

— Я теперь должен либо бежать сломя голову, либо выглядеть трусом перед Сергеем Аполлоновичем, перед кредиторами и перед этой вашей Прасковьей Андреевной. Так ты это понимал, когда чернила сюда лил?

— Понимал, — ответил я.

Он смотрел ещё секунду, зло, едва заметно шевеля ноздрями.

— Надевай сапоги, — сказал он наконец. — Павел Ефимович хотел тебя выкинуть из конторы, так вот если не справишься — я его только в этом поддержу!

Я нагнулся за сапогами.

— Куда сперва? — спросил я, уже меняя свои скрипучие развалины на крепкую кожу.

— К Лебедеву, — ответил он. — И молись про себя, чтоб в его книжке нашлось то, ради чего ты весь этот цирк затеял. Потому что ежели там пусто, вдову утром выставят из лавки, а я ещё очень подробно объясню тебе, во что обходится конторе чужая самодеятельность.

— Пойдёмте, Александр Сергеевич, — сказал я.

Первое почти мёртвое дело я себе уже добыл. С этого я и начну, пожалуй.

Глава 5

– Паааберегись! – раздалось над самым ухом, едва только я успел выйти на улицу. Бородатый извозчик нахлестывал взмыленнную лошадку пегой масти. Колесо пролетки с маху въехало в лужу, едва не обдав нас с Александром Сергеевичем жидкой грязью.

Промозглый мартовский воздух тут же забрался под мой жиденькмй кафтанчик.

– Под ноги смотри, – бросил Александр Сергеич. – Чтобы не изгваздался, как порось, пока мы до Лебедева дойдем.

Не очень-то он обрадовался моей компании.

– Позади держись, – Александр Сергеич дернул щекой. Натянул перчатки, поднял ворот пальто и стремительно зашагал вперед. Тело мое тут же ссутулилось, как черепаха втянув голову в плечи. И вознамерилось припустить следом, разве что хвостом мокрую мостовую не подметая униженно. Пресек это дело, распрямил плечи, походку подправил.

– Вперед не лезть. И не умничать мне, понял? – бросил на меня взгляд через плечо Александр Сергеич. – Доктора напугаешь, шкуру с тебя спущу!

– Понял, – коротко кивнул я.

В спор ввязываться смысла не было. На месте разберусь, следует мне умничать или нет. Раз Лебедев доктор в эту эпоху, то не факт, что мы вежливыми реверансами от него чего-то конкретного добьемся.

Больше Александр не оборачивался. Он быстро шагал вперед. Чтобы поспевать за ним, мне пришлось шустрее перебирать ногами. Новые сапоги были великоваты и хлюпали пятками, то и дело оскальзываясь на мокрых камнях булыжной мостовой. Знакомо-незнакомые запахи щекотали ноздри. Улица была одновременно и шумной, полной разноголосого гомона, скрипа колес и кожаных ремней, цокота копыт и лошадиного ржания. И лишенной привычного по прошлой жизни техногенного звукового мусора.

В голове Аркашки дорога до Солянки отражалась смутно. Так что я внимательно смотрел по сторонам, подмечая свои уже ориентиры. Сейчас меня не интересовала ни пасторальная живописность улиц, ни кучи конского навоза. Я сканировал свою новую реальность, запоминая важные детали.

Я отмечал вычурные и не очень вывески практически на каждом доме, занося их в будущую мысленную карту города. Это явно не столица. Но и не деревня – справный уездный городок. Дом с часами – это явно городская управа. На крыльце толкутся просители.

Высокая башня колокольни правее от нашего пути – церковный приход, куда нам еще предстоит нанести визит.

Это только на первый взгляд люди идут по улицам хаотично. Город – это всегда живая система, которая держится на маршрутах денег, бумаг и слухов.

Александр ни на секунду не замешкался. Чем ближе мы подходили к дому доктора, тем напряженнее он становился. У ворот, недавно покрашенных синей краской, он так резко остановился, что я чуть не вписался в его спину.

Мой уже попривыкший к местным реалиям глаз отметил жестяную табличку:

“Николай Степанович Лебедев, врач.

Приемные часы с 9 до 13.

Вызов на дом по вторникам и пятницам”.

Александр просверлил меня тяжелым взглядом и проговорил вполголоса.

– Доктора нашего нажимом не возьмешь. Потребуется такт и обходительность.

– Понял, – просто кивнул я. Не знаю уж, кого он в этом убедить пытался, себя или меня. Александр сжал губы, еще раз дернул щекой, прочистил горло.

Затем просто толкнул дверь и, придержав шляпу, шагнул внутрь.

– Маша, кто там? – раздался из глубины дома меланхоличный голос. – Сегодня я больных уже не принимаю!

– Прошу прощения, Николай Степанович! – вежливым елеем растекся голос Александра Сергеевича. – Я не отниму у вас много времени. Всего-то несколько несложных вопросов.

Пока мои глаза привыкали к полумраку и выхватывали фрагменты обстановки докторского дома, нос мой подвергся атаке местного “коктейля” ароматов.

– Меня зовут Александр Сергеевич Полотно… – журчал голос Александра.

Взгляд на вешалку. Тяжелое пальто с овчинным воротником. Пахнет мокрой шерстью и табаком. И второе пальто, изящное, темно-синее, с пелериной. Явно женское.

На полу две пары галош со следами коричневой глины. Надеюсь, что глины.

В дальнем углу – метла. Рядом брошена полотняная подстилка, густо покрытая рыжей шерстью. Кошка или собака?

“Кошка”, – решил я. Запаха псины в местном коктейле ароматов не было.

Как не было и спирта, который я ожидал учуять.

Но парадом правили совсем другие запахи. Как будто я не в кабинете врача, а в обувном цехе. Пахло как будто гуталином. “Карболка”, – подсказала память Аркашки. И еще чем-то приторно-сладким, как в кондитерской.

Дверной проем закрывали полотняные шторы, сквозь который я просочился вслед за Александром и скромненько встал позади него.

“Любой историк медицины душу бы продал, чтобы оказаться на моем месте”, – подумал я, внимательно оглядывая кабинет доктора. Если бы не удушающая духота, то место было бы даже приятным. Основательный стол из темного дерева, стеклянный шкаф, полный разного размера флаконов и инструментов, с потемневшими деревянными ручками. На стенах – пара акварелей в элегантных рамах. На самом видном месте – портрет лысого бородатого мужчины с цепким взглядом.

Взгляд мой вернулся к столу. Инструменты, декор, портрет медицинского светила – все это было любопытно, но не более. Врач без записей – или шарлатан, или святой. Лебедев на святого не похож. Значит записи где-то есть. Но где? Этот стол был скорее авторитетной декорацией, а письменным прибором на нем никто давно не пользовался.

– Отчего ж не ответить, конечно отвечу, – меланхолично и монотонно сказал доктор. Сам он восседал на весьма потертом, но очень удобном на вид кресле с гнутыми подлокотниками. Никакого белого халата на нем, разумеется, не было. – Язык, как известно, без костей. И дел у меня других нет, кроме как лясы точить.

– Николай Степанович, посещали ли вы Ивана Трофимовича Ведерникова? – не обращая внимания на яд и сарказм в голосе доктора, начал свое интервью Александр.

– Молодой человек, в иной день мне приходится посещать и по двадцать больных, – тон голоса доктора ничуть не изменился. – Как известно, голова врача устроена иначе, чем у обычного человека, так что каждого мы помним по имени-отчеству…

Он устало поднялся с кресла, попутно стягивая с себя фартук из суровой ткани. Вышел из-за стола, бросил фартук на кушетку, покрытую клеенкой. Остался в изрядно помятой белой рубашке и полосатом жилете весьма щегольского вида.

– Позволю себе уточнить, – угодливо подался вперед Александр Сергеевич. – Это тот самый Иван Трофимович, который преставился третьего дня. Держатель лавки близ Ильинских ворот.

– Ах этот Иван Трофимович, – голос доктора все так же не выражал ровным счетом никаких эмоций, кроме ледяного ядовитого сарказма. Но вместо продолжения он открыл деревянный чемоданчик и принялся складывать туда медицинские инструменты со своего стола.

– Не припомните, был ли он в ясном рассудке? – с ноткой нетерпения спросил Александр.

– А кто ж его знает, молодой человек? – вздохнул доктор. – Иной раз думаешь, вот человек в здравом уме и рассудок у него чист и прозрачен, аки хрусталь. А потом, глядь, а он змеиное масло на рынке покупает. И вот как после такого можно судить о ясности его ума?

Замочки медицинского чемоданчика щелкнули. А доктор вернулся за свой стол и снова уселся в кресло.

– Могу я еще чем-то быть вам полезен? – не поднимая головы, произнес он. – Если я удовлетворил ваше любопытство, то прошу меня простить, но вынужден просить вас откланяться…

Ну что ж, самое время начать умничать. Иначе мы так и уйдем – вежливо расшаркавшись, но ни грамма информации не узнав. У меня появилась гипотеза, насчет настоящего рабочего места доктора. Только надо было ее проверить.

– В котором часу вы прибыли к Ивану Трофимовичу Ведерникову в первый раз? – сказал я и сделал шаг вперед. – Кто отпер вам дверь?

Меланхоличный доктор дернулся, окинул меня поверх очков брезгливым взглядом.

– Кто это еще тут? – сказал он. Велеречивая многословность ему изменила.

– Аркадий Голенев, к вашим услугам, – сухо кивнул я и сделал еще один шаг вперед. – Постарайтесь припомнить, узнал ли вас Иван Трофимович, когда вы вошли? И в котором часу последовал второй вызов, до сумерек или после?

– Я не собираюсь отвечать на вопросы дворового мальчишки! – возмущенно воскликнул Лебедев. Теперь он уже не был похож на вальяжного усталого кота, как во время беседы с Александром.

– Дворовый мальчишка и не стал бы задавать вам вопросы, – холодно сказал я. – Я дворянин и состою при деле моего покойного отца, а к данному разбирательству имею самое прямое отношение.

Доктор слегка пригасил свой гнев, но пальцы его заметно подрагивали. А взгляд метнулся в сторону ширмы в левой части комнаты.

– Николай Степанович, мои вопросы преследуют только одну цель, – сказал я. – Восстановить четкую картину событий того вечера. Ведерников назвал вас по имени, когда вы вошли?

– Все! – доктор резко поднялся. И глаза его снова стрельнули в сторону той самой ширмы, на которую я сначала не обратил внимания. Зато сейчас отметил этот его взгляд. – Я рассказал вам все, что помню! И дальнейшую беседу считаю не-це-ле-со-об-раз-ной! Надеюсь, вам известно значение этого слова? Потрудитесь покинуть мой кабинет, часы приема закончены!

– И мы благодарны вам за теплый прием, – поспешно ответил Александр. Незаметно схватил меня за рукав и оттащил назад. Его взгляд был красноречивее всяких ругательств. Глаза метали молнии почти в прямом смысле. “Ты все испортил, мальчишка!!!” – почти слышал я его мысли.

– Просим прощения за беспокойство, – едва заметно дрогнувшим голосом сказал Александр. Он неплохо владел собой, но в интонациях все равно угадывался и стыд за “проваленную” беседу, и гнев на нерадивого “помощника”.

Доктор напротив уже овладел собой, так что провожал нас до прихожей весьма степенно и уверенно.

– Да что вы, молодой человек, какое тут беспокойство? – все тем же монотонно-меланхоличным голосом, что и в начале встречи, говорил докор, вежливо тесня нас к выходу. – Вот на прошлой неделе ко мне на прием Никанор Иванович хряка принес, вот то было беспокойство. Изволите ли видеть, хряк для него практически как человек, и негоже ему у коновалов всяких лечиться. Так этот самый хряк испугался, вырвался и с визгом начал метаться по моему кабинету…

Если мы сейчас просто так уйдем, я так и не узнаю ответа на свой вопрос.

– Простите, Николай Степанович, а можно мне в нужник? – немного невежливо перебил я хозяина кабинета. И даже как-то изобразил на лице нетерпение.

Доктор поморщился и махнул рукой, как бы показывая дорогу. Мол сначала в ту дверь, а потом налево.

– …больные из передней все поразбежались, Марья на стол забралась… – не стал прерывать своего рассказал доктор. А я удостоился еще одного яростного взгляда Александра Сергеича.

Я прошмыгнул в дальнюю часть передней к двери во внутренний двор дома доктора. Открыл ее и закрыл. Воспользовался тем, что доктор увлеченно рассказывает душещипательную историю про хряка, а Александр – очень внимательно его слушает, скользнул обратно в кабинет. Чисто! Даже полотняные шторки не шелохнулись.

Времени у меня было не особенно много, но когда я задавал свои вопросы, доктор несколько раз бросал тревожные взгляды на ширму, перекрывающую левую часть кабинета, ту, что за кушеткой.

Ага! При первом беглом взгляде я подумал, что ширма здесь просто для переодевания пациентов. Но сейчас чутье и профессиональная интуиция требовала прежде всего проверить, что именно скрывается за суровой тканью, на которой чьи-то умелые руки вышили простенький вроде бы цветочный узор. Но из-за него ширма выглядела почти произведением искусства.

Два быстрых шага наискосок приемного кабинета, и вот я за ширмой.

Что ж, я оказался прав дважды. Здесь действительно стоял видавший виды простецкий стул и рогатая деревянная вешалка.

Но также за ширмой скрывалась еще одна дверь.

Приоткрытая.

Не задумываясь, я тихонько нырнул туда. Судя по развитию событий в прихожей, до финала истории с хряком время у меня еще было.

Я огляделся и удовлетворенно хмыкнул.

У любой работы есть парадная сторона и изнаночная.

Парадную показывают публике, а с изнанки – работают. Вот и у доктора Лебедева имелась “изнанка”. Я обратил внимание, что в приемном кабинете нет шкафа, в котором бы хранились бумаги. Только устрашающий медицинский шкаф со стеклянными дверцами. Но доктору ведь требуется вести записи, истории болезни, журналы посещений. И это никак не зависит от века, в котором все происходит.

Целая стена была отведена под полки, на которых были свалены журналы и папки. На первый взгляд – как попало и хаотично, но если присмотреться, то система все же имелась. На каждой полочке нацарапана буква, а на столе…

Да уж, это прямо-таки не стол, а чертоги разума!

На краю – раскрытый кожаный саквояж, рядом с ним на столешне выставлены стройным рядком пузырьки с лекарствами.

Наполовину полный графин с граненой хрустальной пробкой. И высокий стакан рядом. На раскрытой газете “Ведомостей” – чашка с неведомым порошком и ровная стопочка нарезанных бумажек. Мерная ложечка. Неровные клочки бумаги с пометками и короткими фразами.

И толстая тетрадь в клеенчатой обложке. На которой крупными буквами написано “Тетрадь посещений”.

Ничего не двигая, я окинул стол взглядом, чтобы запомнить, что и где лежало.

И открыл тетрадь.

Мне нужны записи за двенадцатое марта.

Ага, вот они.

Я вел пальцем по незнакомым фамилиям. Письменная речь Лебедева была гораздо более скупой, чем устная. Рубленые фразы, а то и вовсе обрывки слов.

Будто шифровки пишет для самого себя.

Вот оно.

“Ведерников.

febris continua

помут.

muscae volitantes”

Латынь? Ну да, разумеется. Я напряг память, вызывая свои знания в этой области. Благо, приходилось уже сталкиваться. Медицина двадцать первого века тоже смешивала русский и латынь.

– Постоянная лихорадка, – прошептал я перевод. – Ловит мух. Что это за медицинский термин, интересно?

Однако главное мне было понятно – доктор точно помнит больше, чем сказал нам.

Я осторожно развернул вложенный между страницами огрызок бумаги.

– Ты кто еще такой? – раздался строгий девичий голос.

Я обернулся. Невысокая девчонка, светлые волосы заплетены в косу, рукава рубахи засучены до локтя, подол юбки подоткнут за пояс для удобства. Пришла наводить порядок после приема. Вот только лицо не “служаночье”. Уверенное, губы плотно сжаты, а в руке не швабра вовсе, а увесистая кочерга.

– Марья, – быстро сопоставил я.

– Марья Николаевна! – поправила меня девчонка и взвесила в руке кочергу. – А вот ты кто? Немедленно отойди от бумаг отца!

Она шагнула к столу так, будто была готова вырвать тетрадь у меня из рук. В её голосе не было ни смущения, ни девичьей мягкости. Дом был её, бумаги были отцовские, а перед ней стоял какой-то чужой мальчишка, который посмел сунуться туда, куда не звали.

– Дайте мне минуту, – сказал я.

– Я сейчас же позову отца! – Марья качнула кочергой.

– И вашим отцом прикроют чужую аферу, – тихо сказал я.

– Что? – замерла Марья.

– Что слышали, – отозвался я. – Ваш отец промолчит в суде, одному жулику все сойдет с рук, а одну вдову с ее детьми просто вышвырнут на улицу.

– Да как вы смеете! – глаза девушки сверкнули. – Забрались к нам в дом, лезете в чужие дела…

– Я лезу туда, где взрослые решили сделать вид, будто ничего не происходит, – спокойно сказал я. – У вдовы забирают то, что должны были оставить детям. Ваш отец видел больного. Помнит больше, чем сказал. Этого уже довольно.

Марья опустила кочергу и упрямо сжала губы. Однако же… не закричала.

– Вы обвиняете моего отца в трусости? – с нажимом спросила она.

– Я думаю, ему удобнее промолчать, чем потом объяснять, почему врачебная память вдруг стала такой рыхлой, – ответил я. – А тем, кто давит на вдову, этого и надо.

Марья не ответила сразу. В её лице что-то сместилось. В глазах мелькнуло сомнение и она с досадой отвела взгляд к столу, к разложенным бумажкам, к пузырькам, к промокашке, словно сердилась уже не только на него, но и на весь этот беспорядок, среди которого отец жил день за днём.

– Вы ничего не понимаете, – сказала она глухо. – Он по полдня на ногах, потом его дёргают по чужим домам, потом опять сюда с расспросами. Он и поесть толком не успевает.

– Но записи вести все же успевает, — тихо заметил я.

Она резко повернула голову.

– Всегда успевает! – с гордостью ответила она – Он всегда говорит, что вести строгий учет – это часть его работы!.

Я молчал, чтобы не мешать девушке довести мысль до конца.

Марья досадливо поправила лежавший на краю стола рецепт и почти сердито добавила:

– Рыхлая память, скажете тоже… Да он просто в ярость приходит, когда кто-то имеет наглость подумать, что он не знает, что за пациент перед ним, и что с ним за недуг!

Потом она фыркнула и замолчала. Как будто заставила себя замолчать.

– Зачем я вообще с вами разговариваю! – бросила она. – Я не собираюсь вам помогать, вам вообще здесь не место!

– Вы мне не помогаете, – ответил я. – Мы просто поговорили как цивилизованные люди.

Марья поджала губы.

Теперь я посмотрел на стол по-другому. Не на общий беспорядок, а чтобы найти то, что такой человек как Лебедев всегда оставляет на память.

“Ловит мух”, – подумал я.

Узкий листок аптечного назначения.

Ведерников. Хинин… Антипирин… Бромистый калий в микстуре…

Средство от лихорадки… Второе, кажется средство, сбивающее температуру, антибиотики пока еще не появились. А бромистый калий… Бромистый калий назначали от бреда, истерии и спутанного сознания. “Ловит мух” – по всей видимости, означает потерю контакта с реальностью…

– Не смейте ничего трогать! – воскликнула Мария и рванулась ко мне.

Я машинально уклонился, стакан опрокинулся, и лужа воды расплылась по столу, заливая тетрадь, рецепты, обрывки рыхлой промокашки.

– Господи! – воскликнула Мария и мгновенно бросилась спасать записи. Только что она готова была поднять шум, а теперь обеими руками поднимала тетрадь, вытаскивала из-под воды рецепты, сдёргивала промокашку. – Да что же вы наделали!

– Виноват, – сказал я, поднял графин, убрал с края стола те бумаги, до которых вода еще не добралась.

Сказал ровно, без суетливого ужаса, и это тоже сработало. В стрессовый момент человек легче доверяет тому, кто не мечется. Марья злилась, дышала резко, хватала бумаги, а я быстро и аккуратно убирал со стола мокрое, освобождая место.

За деловитой суетой Марья не заметила другого: я успел дочитать аптечный листок до конца. В рукав я его не сунул. Ворованная бумага в деле стоит дешевле грязной тряпки. Зато теперь я знал, какую запись Лебедев будет бояться вспомнить вслух.

Со стороны это выглядело как обычная неуклюжесть в тесном, живом доме, где всё стоит одно на другом и любая лишняя рука приводит к беде. На пропажу одной маленькой бумажки сейчас никто бы не посмотрел. Здесь было что спасать и без того.

Марья выжала мокрую тряпицу прямо в таз у печки и резко сказала:

– Теперь ступайте! Немедленно!

– Ступаем, – ответил я. Коротко улыбнулся в ответ на ее сердитый взгляд. И стараясь не топать все еще непривычными сапогами, вернулся к шторке, отделяющей кабинет от передней.

– …ну что вы, молодой человек, какое же это беспокойство? – некоторый сарказм уловил я в монотонной речи доктора. – Иная работа сама по себе что развлечение. Вот возьмем, к примеру, аптекаря нашего. Так он в прошлом месяце…

Я вынырнул из-под шторки, и грохнул дверью во двор, словно неловко ввалился в переднюю.

Доктор обернулся и прищурился подозрительно. Может, заметил мой маневр, а может слышал суету в своем кабинете.

– Аркашка, да что же ты такой неловкий тюфяк… – закатил глаза Александр Сергеевич.

– Благодарим вас, Николай Степанович! – с вежливым полупоклоном сказал я.

– За что именно? – снова потеряв свою убаюкивающую манеру говорить, спросил Лебедев. – За визит в нужник? Так это завсегда пожалуйте…

– За то, что вы всё же помогли нам больше, чем хотели, – ответил я.

Теперь Лебедев уже даже не пытался выглядеть вежливым и обходительным.

– Молодой человек, вы, кажется, начинаете забываться, – с угрозой в голосе сказал он.

– Напротив, — спокойно сказал я. — Я очень рассчитываю, что ко времени официального расспроса память ваша станет точнее. Было бы досадно, если бы врачебную аккуратность потом стали мерить по чужим бумагам и чужим словам.

В кабинете на секунду стало тихо. Я прямо смотрел на доктора, а он на меня. И по глазам его я уже видел, что он все понял. Ну, или если не все, то многое. На виске вздулась тревожная венка. Веко правого глаза нервно задергалось.

Он не стал ничего отвечать. Стянул с носа очки и принялся тереть их платком так, словно хотел выдавить стекла.

Александр Сергеевич бросил на меня быстрый взгляд. Теперь в нём было уже не одно раздражение.

– Благодарим за приём, Николай Степанович, – быстро сказал он. – Не смеем более занимать.

И мы вышли на на улицу. В первый момент промозглый мартовский воздух показался мне сладким после натопленной духоты и запахов врачебного кабинета. Я с наслаждением вдохнул запах мокрой земли, прелой соломы и конского навоза.

По мостовой тянуло холодом, лошадиный пар висел у самых морд, а колеса проезжающей телеги лениво месили кашу у обочины.

Александр Сергеевич шёл быстро, сдерживая раздражение. Шляпу он надвинул глубже, трость переставлял резко. Потом всё-таки не выдержал:

– Что это было?

Я не ответил.

– Я вас просил стоять спокойно. Вместо этого вы взъерошили врача, влезли поперёк разговора… Только время зря потеряли!

Мы миновали лоток с рыбой, от которого тянуло сыростью и солью. Я шагнул левее, пропуская подводу, и только после этого сказал:

– Время мы не потеряли.

– Да ну? – Александр Сергеевич покосился на меня.

– Он помнит больше, чем сказал, – новые сапоги, скользкие камни мостовой и весенняя грязь все еще требовали моей сосредоточенности. Чтобы и поспевать за быстрым шагом Александра Сергеевича, и в лужу не плюхнуться.

– Это я и без вас понял, – скептически заметил Александр

– А я понял, чем его можно будет заставить вспомнить как следует, – усмехнулся я.

Александр замедлил шаг.

– Вот как.

Аркадий посмотрел прямо перед собой, на серую улицу, на мокрые спины прохожих, на сутулого мальчишку с корзиной в руках. Голос у него оставался ровным.

– Что ж, этого пока довольно…

Ещё несколько шагов Александр Сергеевич молчал. Потом усмехнулся себе под нос, уже без прежнего раздражения.

– Ох и прижал ты его, Аркашка! Сбил спесь, можно сказать. А я-то недоумевал, что у него с лицом творилось…

Я промолчал.

– И ведь не всё сказал, – продолжил Александр и теперь уже смотрел на меня совсем по-другому. — Ну, показывай, что унёс.

– Ничего, – я медленно покачал головой.

Александр Сергеевич задержал на мне взгляд, потом медленно кивнул.

– То есть, как? – Александр Сергеевич удивленно вскинул брови. – Тогда зачем ты весь этот спектакль устроил?!

– Ничего такого, Александр Сергеич, – сказал я. – Просто теперь я знаю, что именно доктор записал. И знаю, чего он боится больше всего.

– И чего же? – криво усмехнулся Александр.

– Выглядеть врачом, который сам не понял, что видел у постели больного, – ответил я.

Взгляд Александра Сергеевича стал цепким, будто он что-то просчитывал в голове.

Потом он коротко кивнул, и губы его дрогнули, обозначив довольную улыбку. Не стал дальше пытать вопросами, повернулся и уверенной походкой зашагал к конторе.

И это было важнее любой похвалы. Впервые он не осадил, не приказал, не потянулся сразу сверху. Впервые признал за мной право держать в руках собственный кусок игры.

Глава 6

Пока мы ходили к доктору, контора явно не пустовала. Половик в передней пропитался жидкой уличной грязью настолько, что был похож утонувшую в болоте попону. Сапоги выжимали из него мутную воду. Но в настоящий момент никого из тех, кто нанес внутрь грязи, в помещении не наблюдалось.

Писарь за столиком у дальней стены быстро переписывал бумагу. Запах сургуча смешивался с запахом чернил. И в этот деловитый коктейль вливался аромат резкого одеколона со стороны стола, за которым сидел Павел. Он с усердным видом изучал содержимое какой-то папки.

Едва заметив нас, он метнул быстрый взгляд на Александра. Напряженное такое лицо у него, явно ищет признаки нашего провала, чтобы расплыться в самодовольной ухмылке. И явно не нашел, так что пришлось вместо этого поджать губы и вернуться к своему занятию.

Сергей Аполлонович стоял у окна и просматривал лист против света.

– Ну что, был толк от этого разговора? – спросил он, не оборачиваясь.

Александр Сергеевич, не спеша, снял перчатки и степенно прошел к своему рабочему месту. Не спешил сразу отчитываться, по горячему.

– Пустыми не вернулись, – скупо произнес он. Уголки губ его дрогнули, но в улыбку не сложились.

– Это как так? – Павел криво усмехнулся. – Поговаривают, что Лебедев тот еще скользкий жук! Таких с наскоку не возьмешь!

– Так мы и не с наскока брали, – Александр бросил быстрый взгляд на Павла. Потом на меня. И до того, как Павел успел открыть рот, добавил. – Аркадий себя отлично показал в этот раз.

– Аркадий? – брови Павла взлетели на лоб. – Это наш Аркашка что ли?

Писарь перестал скрипеть пером. Сергей Аполлонович оторвался от разглядывания своей бумаги, и взгляд его уперся в меня. Уже не снисходительный и мимолетный. Внимательно так смотрел.

– Вот как… – протянул он.

Я промолчал, но остался с прямой спиной. Хотя тело Аркашки от такого поворота событий прямо-таки взвыло от множества противоречивых желаний и эмоций. От желания пуститься в пляс и броситься благодарить Александра Сергеича за признание своей полезности до порыва ссутулить плечи и скромно потупить глаза. Мол, да что там за заслуга еще, подумаешь…

Но я не позволил себе сделать ни того, ни другого. Выдержал прямой взгляд Сергея Аполлоновича.

Александр Сергеич положил на стол шляпу, со стуком прислонил к стулу трость.

– Как и следовало ожидать, Лебедев юлил и плел словеса, – нарушил он повисшую паузу. – Но нитка по делу все же пошла живая.

– Ну не томи же, Александр Сергеич, – натянуто усмехнулся Павел. – Порадуй нас уже подробностями, кто и как эту нитку потянул?

– Кто надо, тот и потянул, – отрезал Александр.

А Сергей Аполлонович, не вмешиваясь в перепалку, все еще смотрел на меня внимательным и цепким взглядом. Как будто в голове уже что-то просчитывал. С учетом обнаруженных у меня полезных качеств.

Снова повисла пауза. Которой я и решил воспользоваться, чтобы выжать из ситуации возможный максимум.

– Сергей Аполлонович, мне по делу нужны тетрадь, бумага, приличная одежда и немного денег на расходы, – самым естественным тоном произнес я. Сухо и по-деловому.

Александр одобрительно кивнул. Павел тихо фыркнул в сторону. Сергей Аполлонович опустил лист на стол.

— На какие еще расходы? – прохладно спросил он.

— По делу вдовы Ведерниковой, – ответил я. – Есть места, где с пустыми руками лучше не появляться.

Взгляд Сергея Аполлоновича стал пристальнее и холоднее. Так смотрят на человека, который вдруг шагнул чуть дальше дозволенного и сейчас услышит, где проходит черта.

– Бумагу тебе выдадут через писаря, сколько положено, – произнес он. – Тетрадь тоже, старую, если найдется чистая. Одежда твоя ещё держится. А деньги… – он чуть помедлил. – Когда начнёшь приносить конторе доход, тогда и поговорим о деньгах.

Глаз я не отвел, хотя Сергей Аполлонович явно ждал, что я отступлю и скукожусь.

– Речь идет не о моих личных хотелках, – сказал я. – Деньги могут потребоваться, чтобы принести пользу делу Ведерниковой…

– Возможную пользу, — парировал Сергей Аполлонович. — Маловато для того, чтобы стать хозяином кошелька.

Вот теперь Павел наконец-то расплылся в самодовольной улыбке.

– Сначала, Аркадий Ильич, на ноги встают, а потом распоряжаются серебром, – снисходительно бросил он.

Но когда я перевел на него взгляд, Павел резко осекся и ухмылку с лица убрал. В глазах появилась растерянность и недоумение. Словно на месте привычного “мальчика для битья” он вдруг обнаружил превосходящего соперника.

Он моргнул и отвел глаза. Сделав вид, что очень увлечен содержимым той самой папки, которая лежала перед ним на столе.

Снова заговорил Сергей Аполлонович. Ровно, почти мягко, но от этого речь его звучала еще неприятнее:

— Живёшь при конторе, кормишься при конторе, делу учишься здесь же, – сказал он. – Стало быть, не тебе пока считать, сколько на тебя тратить.

Это звучало как привычный порядок вещей, разумно и рассудительно. Сергей Аполлонович даже не пытался как-то особенно меня, то бишь, Аркашку, принизить, просто спокойно указывал на его место.

– Я понял, – кивнул я. Спорить сейчас не имело смысла. Пока не имело.

Впрочем, я и не рассчитывал, что Сергей Аполлонович немедленно раскроет мошну конторы. Цель была как раз в том, чтобы проверить имеющуюся длину аркашкиного поводка.

Проверил.

Принесешь пользу – возьмут и не поперхнутся. А права на ресурс за эту пользу на меня покамест не распространяются. Вот и вся арифметика. Пользу принёс — молодец. Ресурс попросил — рано. Значит, в конторе моя голова уже чего-то стоит, но… я сам пока ничего не стою.

Я не стал дожидаться, когда мне выдадут очередное поручение или просто турнут из конторы и вышел во внутренний двор. Мне и хотелось самостоятельно освоить свое новое жилище, да и вдохнуть свежего воздуха после конторской духоты.

На двор-колодец уже опустился вечер. Чуть сгустились сумерки, потянуло сизым дымом. Внутренний двор был простым, без вычурности и показухи. Вдоль стены – сложенные в поленницу дрова, в углу свалены кучей старые ящики и коробки. У колонки поблескивала лужа. С кухни тянуло тушеной капустой, хлебом и печкой.

Несмотря на неуютный март, было во всем этом что-то честное и где-то даже трогательное. Важные бумаги с фасада, дрова, помои и прочие составляющие совсем не городского быта – с другой. Впрочем, не городским этот быт был только для меня, пришельца из другого времени. Вряд ли местные обитатели умилились бы от запаха хлеба и жареного лука из кухни.

Рядом с колонкой терся Федька, ученик писаря. Сутулый, длинноносый с вечно обиженным лицом. При виде меня он оживился, тонкие губы растянулись в неприятную улыбку.

– О, барин наш вернулся, – проквакал он. – Ну что, приняли тебя в большие люди?

– Куда ему в большие-то? – включился в разговор еще один дворовый паренек. Постарше, но потупее. Этот ничему не учился, помогал таскать дрова, иногда бегал с мелкими поручениями, не требующими особой сообразительности. – Он у нас сидит при бумагах, как кот при лавке!

Я собирался пройти мимо, но Федька бросился мне наперерез.

– Погодь, Аркашка, куда спешишь? Когда мне двугривенный вернешь? – Федька уперся рукой в стену дровяного сарая, перегораживая мне дорогу.

– Какой двугривенный? – спокойно спросил я.

Аркашкина память мне на этот счет ничего не подсказывала. Из всех дворовых мальчишек имя я смог вспомнить только у Федьки. Остальные воспринимались как аморфная, но пугающая масса. Источник беспокойства и опасности, с которым прежний Аркашка предпочитал никаких дел не иметь.

– Да тот самый! – оскалился Федька, но взгляд его заметался, будто искал подсказку. – Третьего дня за табаком для Павла бегал, так мне не хватило, и я из своих добавлял. Запамятовал? Память короткая, как у девки, да?

Федька говорил громко, явно с расчетом на публику. Которой как раз прибавилось – из кухни высунулась конопатая девчонка с тазом в руках, к колонке приковыляла еще парочка чумазых мальцов. И вся эта публика радостно скалилась, предвкушая, как наглый Федька будет щипать малохольного Аркашку, у которого ни денег своих не было, ни смелости дать настоящий отпор.

– И сколько ты добавил? – уточнил я.

– Двугривенный, – громко заявил Федька. Глаза его снова метнулись туда-сюда.

– Врешь, – спокойно сказал я.

– Чего это я вру?! – возмущенно взвизгнул Федька.

– У тебя глаза бегают, – ответил я. – И левая щека дергается каждый раз, когда ты врешь, сейчас дважды дернулась.

Конопатая девчонка ухватила таз поудобнее и захихикала. Пацаны у колонки переглянулись и синхронно сунули руки в карманы.

Федька покраснел.

– Да что ты… – начал он.

– Кроме того, если бы я и правда был тебе должен, – не обращая внимания на его возмущение, продолжил я. – Ты бы подошел тихонько в конторе или комнате. А раз ты прилюдно это все затеял, значит просто хотел прицепиться. Прицепился. Дальше что?

Федька шагнул ближе, попытался нависнуть, в глазах сверкнула злоба.

— Смотри, какой зоркий стал, – процедил он.

Я тоже сделал шаг вперед. Коротко, без замаха и смены позы, просто вошел в Федькино личное пространство в тот момент, когда по его разумению должен был отступить. И Федька от такой неожиданности попятился.

– Смотри лучше ты, — произнес я тихо, чтобы разобрать мог только Федька. – Ещё раз полезешь ко мне с выдуманным долгом при дворе, устрою тебе настоящий долг. Такой, чтобы тебе до пенсии проценты пришлось подсчитывать.

Федька набычился, ноздри его раздувались. Но злоба в глазах сменилась на тревогу. Или даже на страх.

И через пару секунд игры в гляделки, Федька отвел взгляд, дернул подбородком, пробурчал что-то неразборчивое и убрался с моей дороги.

– Вот еще, связываться… – пробурчал он. Остальные зрители вмешиваться не рискнули. Впрочем, я бы не рассчитывал, что дворовые мальчишки вот так просто от Аркашки, то есть теперь от меня, отцепятся. Но этот раунд явно был за мной.

Девчонка с тазиком пискнула и шмыгнула обратно в кухню. Вместо нее на крыльцо вышла дородная и теплая Пелагея. В облаке кухонного тепла и запахов еды. В руке половник, на голове повязан платок в мелкий цветочек. Из кармана засаленного передника торчит деревянная ложка.

Осмотрелась по-хозяйски, уперла свободную руку в бок.

– А ну хватит! – прикрикнула она на Федьку, замахнувшись половником. – Сам на чужом огрызке живешь, а все туда же!

Это придало Федьке еще большее ускорение, а за ним и остальные дворовые мальчишки поспешили убраться с глаз долой.

А Пелагея повернулась ко мне и сочувственно, с пронзительной бабьей жалостью покачала головой.

– Идем, Аркашка, со мной, – сказала она, сграбастав крепкой рукой мое запястье. – Щи еще теплые, похлебаешь хоть. Опять ведь целый день без продыху носился туда-сюда!

Я почувствовал досаду. И первым порывом было детское желание вырвать у Пелагеи руку и гордо отказаться. Делать этого я, конечно же, не стал. Во-первых, Пелагея была в чем-то права, и при мысли о еде, желудок хищным образом заурчал. Поесть мне в этой своей новой жизни пока что не случалось.

А во-вторых, дворовой пацанве я и так достаточно выдал тем для пересудов. Незачем раньше времени подкармливать их еще одной.

Так что я последовал за Пелагеей на кухню. Сделал шаг, другой. Замер, чтобы глаза привыкли к темноте. И поневоле принюхался. Из чугунков аппетитно тянуло капустным паром, лавровым листом и перловкой с грибами.

В центре стоял здоровенный крепкий стол-поварня, на скамье рядом с печкой – черно-белая кошка. Под лавкой – кадка, от которой исходит кисловато-дрожжевой дух. У единственного окна – обеденный стол. В дальней части – рукомойник.

Помещение явно содержалось в чистоте. Разумеется, по понятиям этого века, а не будущего. Стол и пол явно недавно терли, печь – многократно белили. Медные тазы, развешанные по стенам, отполированы до солнечного блеска.

– Садись давай, – Пелагея подтолкнула меня к столу у окна. Я опустился на колченогий табурет. Пелагея сноровисто зачерпнула из чугунка половником супа, плюхнула его в глиняную миску. Поставила передо мной. Откуда-то извлекла краюху серого хлеба, ловким движением отпластала от нее здоровенный кусман. Кроме этого на столе как по волшебству появилась деревянная ложка и миска с мочеными яблоками.

А сама Пелагея уселась напротив меня, подперла щеку кулаком и уставилась немигающим взглядом.

– Спасибо, – сказал я погрузил ложку в мутноватые щи, на поверхности которых поблескивали круглые жиринки с кусочками жареного лука. Рот поневоле наполнился слюной.

– Спасибо… – проворчала она. – Спасибо на хлеб не намажешь, и в миску не нальешь. Ну что ты уставился, ешь, пока не совсем не остыло. Кроме меня ж никто про тебя и не вспомнит, так? Один таскается, другой пишет, третий считает… А ты, выходит, между всеми.

Пелагея бормотала и качала головой. От ее жалостливого взгляда хотелось спрятаться. Но хуже всего в этом ее взгляде и бормотании было другое. Это была не просто сиюминутная жалость к парнишке, которого она, по ее мнению, спасла от зубастых дворовых волчат. И кормила она меня вовсе не из жалости. И уж тем более не как равного. А как латают хозяйскую вещь, чтобы не вышла из строя раньше времени. Не от душевной крестьянской щедрости и не от широты души.

Но обидную горечь этого наблюдения в полной мере я не почувствовал. Теплые кислые щи всколыхнули во мне совсем уж детские воспоминания, когда я сам, настоящий я, был еще младше вот этого Аркашки. Гостил у бабушки в деревне. И она готовила вот в точности такие же щи. С жиринками, с горчинкой от лаврового листа, капустным паром и дымком от русской печки.

Так что под причитания Пелагеи я выхлебал всю миску, в прикуску с хлебом. Грубый и серый, самый простой и дешевый. Но при этом в том будущем, откуда я прибыл, именно такой хлеб станет считаться самым здоровым и модным. Из цельнозерновой муки, с отрубями, чрезвычайно полезными для кишечника…

– Сапоги надо подбить, а то скоро каши просить начнут, – продолжала свои наполовину причитания, наполовину нравоучения Пелагея.

– Ага, подобью, – кивнул я, задумавшись о том, не попросить ли добавки.

– Сам конечно, – горестно вздохнула Пелагея. – Кто ж вместо тебя-то…

Я пододвинул пустую миску к краю стола и встал. Похоже, жизнь моего Аркашки каждый встречный давно уже разложил по полочкам. Кто-то накормит, кто-то будет трясти мелочь, кто-то проигнорирует, кто-то пожалеет. Как мягкая клетка, выбраться из которой – та еще задачка, которую мне предстоит решить.

– Спасибо, Пелагея, – сказал я и улыбнулся. – Очень вкусно!

– Иди уже! – она махнула пухлой рукой, на круглых щеках проступил румянец. – Только Павлу под ноги не попадайся, а то у него к вечеру лицо такое, будто его черти драли.

Я вышел из кухни, а дальше ноги понесли меня уверенно – наискось через двор, к шаткой двери в самом дальнем углу. Туда, где находилась аркашкина комната. Так называемая комната. Но тело Аркашки направилось туда с готовностью и прытью, как рабочая лошадка в свое стойло.

Я прошел узким коридором с заметно вспученным полом, открыл чуть покосившуюся дверь и оказался в тесном закутке, где остатки аркашкиного сознания в голове испытали облегчение. Я оглядел обстановку. Справа узкая кровать, или скорее сундук с постеленным сверху жиденьким матрасом. Слева – кое-как сколоченный стол. Один угол обгоревший, словно его вытащили с какого-то пожарища. Облезший стул. Рядом со столом – простецкий жестяной рукомойник с пипкой, а под ним – мятый таз на табурете. Но главное у меня все-таки имелось. Несмотря на крохотность, это была отдельная комната. С дверью, рабочим столом и стулом. Я давно привык к другому, но для работы адвоката мне и этого было более, чем достаточно.

На столе – пачка листов рыхлой сероватой бумаги, чернильница-непроливайка с пером, стакан с огрызками карандашей и подсвечник-лепесток с огарком свечи. Рядом в бумажном конвертике – несколько спичек. Спички оказались вонючими «люциферчиками», зато горели. Огарок тоже годился. Света хватит на час, может, меньше. Значит, писать надо было коротко.

Я взял спичку, присел на стул и шеркнул ее о подошву своего сапога. Вышло неловко, но получилось неожиданно с первого раза. Головка задымилась, зашипела, плюнула вонючим дымом и искрами. Запахло чесноком и серой.

– А может вот из-за этого запаха их “люциферчиками” и прозвали,, – усмехнулся я и поднес шипящий огонек к фитилю свечки.

Пламя запрыгало, по стенам метнулись тени. Но живое пламя словно добавило моему убежищу жизни.

– Ничего, Аркашка, мы с тобой разберемся со всем этим, – тихо проговорил я.

С минуту у меня ушло на то, чтобы найти для подсвечника такое место, чтобы света хватало, чтобы писать. Я выбрал из огрызков карандашей самый длинный.

Досаду, злость на несправедливость мира и прочие эмоции я задвинул в дальний угол. Какой в них смысл?

Ясно, что Аркашка, а теперь и я, находится в таком положении вовсе неслучайно. В том времени, откуда я прибыл, это называлось бы устроенной зависимостью.

А что еще надо? Сирота при деле. Как-то накормлен. Тощее одеяло хоть и с прорехами, но как-то не дает замерзнуть ночью. У комнаты есть дверь, которая дает иллюзию автономности. А теснота и общая убогость напоминают, чтобы знал свое место.

Чернильница с трещинкой, в конторе такие же стоят. Подсвечником по доброте душевной Пелагея поделилась, видел такие же на кухне. И “люциферчиков” отсыпала из кухонных запасов.

Вроде бы, всем обеспечен и должен быть за это благодарен. Но ничего своего нет.

Или только кажется, что ничего?

Самое время начать считать и записывать.

Я пододвинул к себе лист сероватой бумаги и взял из стакана огрызок карандаша. Мимоходом похвалив Аркашку за то, что держит весь этот арсенал заточенным.

На первом листе я крупно и аккуратно вывел:

Что мне дают?

Кто решает?

Откуда берут?

Потом подумал и добавил еще одну строчку.

Почему меня держат на голодном пайке?

Провел несколько линий, расчерчивая лист на таблицу. Слева написал: Ведерникова.

Ниже отдельным столбцом - “мои деньги”.

Справа – “люди и кто за кем стоит”.

Внизу оставил пустое место под еще одну строку.

Но после короткой паузы вывел “проверить срочно”.

Мысли, дела и вопросы, сваленные до этого в голове кучей стали расставляться по полочкам и складываться в систему. В одну сторону – дело вдовы Ведерниковой. В другую – мое содержание и чужой расчет на нем. Сотрудники конторы и их интересы – третье. Когда все свалено в одну кучу, тобой управляют.

Когда куча разобрана, управлять становится труднее.

Пока что я знал слишком мало, чтобы ответить на все поставленные вопросы. Никаких бумаг, где прямо бы объяснялось мое положение, я в руках не держал. Никто не сел напротив и не объяснил, что вот это, мол, твое, а вот этим до срока распоряжаются другие люди за тебя. Но весь сегодняшний день, весь этот дом, все разговоры в конторе прошли так, словно вся моя жизнь была расписана до самой последней мелочи. И мое вмешательство в этот расчет никак не подразумевалось. Аркашке полагалось опускать глаза, униженно кивать, соглашаться и исполнять все, что приказывают.

Я записал в столбик имена.

Сергей Аполлонович.

Павел Ефимович.

Александр Сергеевич.

Пелагея.

Поставил напротив каждого вопросительный знак.

Задержал карандаш над бумагой.

Медленно вывел еще одно.

“Кто решает, сколько мне довольно?”

И отложил карандаш.

Мало. Пока это все только запах, интуиция.

Для настоящего дела требуется что-то солиднее, чем устное слово, тон разговора или хозяйская усмешка. Нужен сухой факт, бумага или цифра, за которую можно будет ухватиться и начать копать всерьез.

И в тот момент, когда я это обдумывал, до меня донеслись чьи-то приглушенные голоса.

Я стянул сапоги и вышел из комнаты тихо, будто просто собрался за свечой. В коридоре было темно, из главной части конторы тянуло копотью, бумагой и прогорклым маслом. У двери в счётную оставили узкую щель, и через неё на пол ложилась полоска света.

Я замер в тени у косяка.

Внутри Сергей Аполлонович был не один. Голос второго был незнакомый, за сегодня я его не слышал. В памяти Аркашки тоже не ворохнулось узнавания.

– …я ведь не о невозможном прошу, – вежливо, почти подобострастно говорил гость. – Упаси Боже, чтобы контора вовсе от дела отказалась. Это было бы уж слишком заметно. Но и раздувать его сверх меры, сами понимаете, к чему?

Сергей Аполлонович промолчал.

А гость продолжил мягко, доверительно с придыханием:

– Вдова пусть увидит старание. Бумаги подать можно. Порядок соблюсти тоже. Но без лишнего жара. Без охоты за каждым свидетелем. Без попытки переворачивать всё вверх дном. Попробовали – не вышло. Суд решил иначе. Все при своих.

Я не шевельнулся, хотя сердце гулко застучало от азарта.

Вот оно что.

Значит, дело Ведерниковой уже щупают и с противоположной стороны. Ещё не давят в лоб и не покупают открыто, но уже приходят проверять, нельзя ли заранее притушить удар.

– Вы очень легко рассуждаете о чужом старании, – сухо сказал Сергей Аполлонович.

– Я рассуждаю о взаимной осторожности, – гость почти перебил Сергея Аполлоновича. Но тон его все еще оставался приторным. И хриплое придыхание, словно он перед этим долго бежал. Или очень грузный. — Нам всем еще предстоит жить в одном городе. А доброе соседство всегда лучше, чем ненужные никому… хе-хе… коллизии. Вы же понимаете, о чем я?

Зашуршали бумаги. Потом голос гостя переменился, елейная сладость из него исчезла, появилась прохладная деловитость.

– Разумные люди, Сергей Аполлонович, сейчас не в тяжбы вкладываются, – сказал он. – Сейчас деньги в обороте держат. Кто понял дорогу, тот и живёт.

– Это вы про своих новых хозяев жизни? – спросил Сергей Аполлонович без насмешки.

– Почему сразу хозяев, – усмехнулся гость. – Просто люди умеют считать. Одни в шпалы идут, другие в лес, третьи в перевоз, четвёртые в страхование. Кто держит капитал мёртвым, тот сам себе враг.

– Старые деньги любили тишину, – сказал Сергей Аполлонович. – Новые любят бег.

– Так отчего же не бегать, коли бег кормит? – охотно подхватил гость. – Вон Крестов опять через подставных вошёл и в складской подряд, и в перевоз. У него деньги не лежат. У него они бегают быстрее курьера.

Имя прозвучало почти вскользь, но после него в комнате стало тише.

– Слышал, – сказал Сергей Аполлонович. – И слышал также, что рядом с ним лучше не стоять, когда он начинает считать.

– Это верно, – отозвался гость. – Крестов сперва вкладывает, потом уже решает, кто вокруг него нужен.

Судя по шороху, на столе развернули какую-то ведомость.

– Вот глядите, – сказал гость. Уже без приторной вежливости вовсе. С деловитым азартом. От прежнего тона только придыхание осталось. – С арендной части по малолетнему этой зимой вышло восемьсот сорок чистыми. И что? Думаете, такие деньги в сундук кладут? Нет. Часть туда же и пустят, в оборот. Один доход другим прикрывают. Так и растут.

В груди у меня похолодело. Сердце гулко ухнуло вниз.

По малолетнему.

Речь шла не о какой-то чужой усадьбе. Речь шла обо мне, моем имуществе и моих деньгах. Эти двое сейчас именно это обсуждали.

– Что на мальчишку тратить? – усмехнулся Сергей Аполлонович. – Ему и так дают крышу да хлеб. А живые деньги должны работать.

Оба негромко засмеялись.

Я не шевелился. Только повторял в голове открывшиеся факты.

Восемьсот сорок чистыми.

Их не берегут, а отправляют работать дальше.

Это уже не просто предположения. Это цифры, которые можно и нужно превратить в настоящее дело.

Ну и между делом мягонько намекнули, что по делу вдовы контора только для виду поработала, а по-настоящему не укусила.

Скрип половиц под тяжелыми шагами гостя возвестил о том, что беседа закончилась. Я немедленно вернулся к себе в комнату и снова взялся за карандаш.

Вот теперь мне было что записать, и рисунок начал складываться.

Меня держали на скупом содержании не потому что у меня нет денег. А просто потому что эти деньги давно уже жили своей жизнью. Бегали, крутились, приносили прибыль в чей-то чужой карман.

Я начал быстро писать на чистой странице:

Дело первое. Голенев А. И.

Предмет: имущество малолетнего.

Факт: 840 рублей чистыми с арендной части за зиму.

Расход на содержание: неизвестен.

Кто распоряжается: Сергей Аполлонович.

Проверить: опекунский отчёт, арендные книги, договоры, срок совершеннолетия.

Подумал, и в разделе “Ведерникова” записал следующее:

“По этому делу приходили заранее. Хотят, чтобы мы сделали вид, но по-настоящему не защищали”.

Поставил точку и улыбнулся. Вот это уже было начало настоящей охоты.

Пламя оплывшей свечки затрепетало, намекая, что скоро погаснет. Но пока она еще горит, я успею написать еще несколько строчек.

Итак, что нужно купить за свои деньги:

1. Крепкую тетрадь.

2. Подбить сапоги.

3. Пачку плотной бумаги.

4. Тесьму или шнур для перевязки пачек.

5. Новую свечу.

На последнем пункте фитиль свечки зашипел, пламя заискрило и погасло. Оставив меня в полной темноте. Что ж, главное я уже сделал. Наощупь я сложил листы бумаги друг на друга. Вернул карандаш в стакан. Забрался под тощее одеяло и теперь уже мысленно набросал план на завтрашний день.

Первым делом нужно пощупать аптекаря. Этот след может быстрее всего протухнуть быстрее всего. Второй очередью – церковь. Батюшку в лоб, ясное дело, не взять, значит действовать придется через порядок и пономаря.

Доктора пока что трогать не следует, пусть он сам посидит какое-то время с мыслью, что его память могут начать мерять по его же собственным записям.

А что касается моих денег… Так, стоп. Прежде всего, не надо смешивать. Дело вдовы – отдельно, мои деньги – отдельно. Не тащить за одну нитку, пока она не оборвется, а держать в руке сразу несколько. И знать, за которую тянуть первой.

Глава 7

В первую секунду после пробуждения я подумал, что бытие Аркашкой Голеневым мне привиделось. Но всего на короткий миг, ровно до того момента, как я понял, что именно меня разбудило.

Что еще за неприятный дробный стук, отдающийся прямо в мозг?

Но уже в следующую секунду я понял, что стучат мои зубы. А сам я скукожился каралькой под тощим одеялом. За ночь моя комнатенка выстудилась, от окна сифонило уличным холодом. Снаружи едва-едва брезжил рассвет.

Усилием воли я заставил свое закостеневшее тело разогнуться, спустил со своего сундука-кровати ноги. И к списку необходимых для жизни вещей добавилось большое теплое одеяло. Пока что только мысленно, потому что для записи было еще темно.

Аркашкино тело отчаянно сопротивлялось, я чуть ли не ушами слышал хныканье и ощущал каждой клеточкой тела желание заползти обратно под одеяло, чтобы провести там как можно больше времени. До тех пор, пока кто-нибудь не придет и не ткнет под ребра. Авось до полудня и не вспомнит никто про Аркашку, а чем меньше на глаза попадаешься, тем меньше тычков получишь.

Это все тоже укладывалось во вчера открывшуюся мне картину. И я твердо вознамерился эту картину изменить.

Сжав зубы, я взял верх над убогими желаниями аркашкиного тела и заставил его сделать несколько энергичных махов руками, чтобы разогнать кровь. Потом несколько приседаний. Крупная дрожь, бьющая тело, унялась, но чтобы согреться по-настоящему, требовалось чуть больше, чем утренняя зарядка.

Желудок подвело от голода.

И с этим тоже следовало что-то сделать. Для Сергея Аполлоновича держать Аркашку “в черном теле” – это такой же инструмент. Голодный и замерзший парнишка туго соображает. А значит и я вместе с ним. Значит мое тело в первую очередь следовало накормить. И позаботиться о том, чтобы не стучать зубами от холода вместо здорового и крепкого сна.

Мое положение, мои деньги и мой статус – вопросы несомненно важные. Но решить их я не смогу, если буду голодным и замерзшим. На одной тренированной воле из моей прошлой жизни далеко не уедешь. И само аркашкино тело, и его бытовые условия следовало привести в порядок.

Я высунулся во внутренний двор. У колонки стояла давешняя конопатая девчонка и наполняла ведро водой. Как ее звали, аркашкина память мне не подсказала.

– Что это вы в такую рань поднялись, барин? – девчонка стрельнула глазами и захихикала, прикрыв рот ладошкой.

– Доброе утречко, красавица, – я улыбнулся и подмигнул.

Девчонка снова прыснула. Но тут из кухни раздался недовольный окрик Пелагеи.

– Таська, тебя только за смертью посылать!

“Таська – это, видимо, Анастасия”, – про себя отметил я. А девчонка ойкнула, обнаружив, что вода уже переливается через край. Схватила ведро и скрылась в кухне.

Внутренне содрогнувшись, я подошел к колонке. Контакт с ледяной водой – это последнее, чего мне сейчас хотелось. Но блюсти человеческий вид было важнее. Так что я тщательно умылся и прополоскал рот. И, причесав волосы пятерней, тоже устремился в кухню. Дворня просыпалась еще до рассвета, так что здесь уже вовсю кипела работа. А еще здесь было тепло. После ледяного умывания, мне показалось, что вообще как в бане.

– Аркашка, ты чего в такую рань? – повторила вопрос Таськи Пелагея. Руки ее были по локоть в муке, а на поварском столе перед ней – большой ком пышного теста. – Спал бы еще себе.

– Кто рано встает, тому бог подает, – ответил я. – Пелагея, а что у нас насчет завтрака?

От удивления она даже тесто месить перестала. Не от возмущения просьбой, а именно от удивления. Как будто раньше никогда не слышала от Аркашки подобной просьбы. Да еще и в такой час. По глазам было заметно, что в голове ее сейчас идет усиленная работа мысли, чтобы какой-то логикой данный феномен объяснить.

Удивление сменилось напряжением. А потом снова жалостью.

По всей видимости, логическая дорожка привела ее в выводу, что раз Аркашка, который раньше пискнуть боялся и ждал, когда она его накормит, сам пришел за едой, значит совсем плохи его дела.

– Таська, ну ты где там? – прикрикнула она. – Поухаживай за гостем, не видишь, у меня руки в муке!

Конопатая Таська показалась из-за печки. Щеки разрумянились, глазами постреливает. Хихикает.

– Есть вчерашний пирог с луком и кашей, – жеманясь, сказала она. – Каша-размазня есть, ночь в печи томилась, картошечка печеная… Сбитень, грузди соленые с ужина остались…

– Все давай, Настасья, я голодный, как стая волков! – я подмигнул девчонке, от чего она тут же покраснела до ушей. – Может помочь чем?

– Нет! – взвизгнула девчонка. – Ты садись лучше, а не крутись под ногами!

Возражать я не стал и сел. Поймал на себе внимательный взгляд Пелагеи. Потом та посмотрела на Таську, которая металась по кухне, собирая на стол. И что-то такое цепкое в ее взгляде появилось. Будто снова закрутились невидимые глазу шестеренки, разгоняющие мысли в голове кухарки. Она смотрела то на меня, то на Таську.

– Ты маслица-то побольше лей, – сладким голосом пропела Пелагея.

Словно что-то переменилось в кухне. Как будто из жалкого приживалы я перешел в какое-то другое качество…

Таська, все еще пунцовая, то ли от жара печки, то ли от смущения, подскочила к столу и плюхнула передо мной миску, полную разварившейся гречневой каши, политой сверху каким-то ароматным жидким маслом. Следом появилась плоская тарелка с кусками теплого пирога. И кружка, из которой одуряюще пахло медом и ароматными травами – сбитень. Ни яиц, ни молока, ни мяса… Ах да, на дворе – шестнадцатое марта. Великий пост, должно быть. Впрочем, вид и запах еды все равно заставили мой рот наполниться слюной. И желание было самое что ни на есть приземленное – смолотить всю эту вкуснятину до последней крошки. И еще и добавки попросить!

В конце концов, раз я пока что работаю у Сергея Аполлоновича за еду, то воспользоваться своей “зарплатой” намерен целиком и полностью.

– Вот, – Таська положила рядом с тарелкой большую оловянную ложку, отдернула руку и снова захихикала.

– Настасья, ты присядь вместе с Аркашей-то, – все тем же сладким голосом пропела Пелагея. – Что же он будет в одиночку-то трапезничать?

Таська с готовностью уселась на табуретку напротив. “Ах вот как оно, значит”, – подумал я и взялся за ложку. Судя по некоторому фамильному сходству, конопатая Таська – дочь или племянница Пелагеи. И в голове нашей кухарки созрел ни много, ни мало, матримониальный план. Так-то Аркашка не просто приживалец при доме. Пелагея в курсе, что ему какое-никакое наследство полагается. Плюс дворянство, хоть и не бог весть какое. Путевка в жизнь, можно сказать, для ее дочки.

После сытной еды всяческие позывы прежнего Аркашки утихли, так что заниматься своими делами стало не в пример проще.

Я поблагодарил Пелагею с Таськой за вкусный завтрак, чем вызвал у последней еще один приступ смущенного хихиканья.

Время до начала рабочего дня в конторе еще было, так что я отправился искать кладовую. Обрывочная память Аркашки рисовала мне довольно смутную картину устройства этого места. Детство парень явно провел не здесь, это была крепость Емельянова. И Аркашка после смерти отца особенной прыти в изучении этого места не проявлял. Хорошо помнил только дорогу от конторы до своей конуры с редкими заходами в кухню. Судя по разговору вечернему разговору Сергея Аполлоновича, моя недвижимость в настоящий момент набивала чьи-то чужие карманы. Но с этим я еще разберусь. А пока что мне нужно было решить прямые насущные вопросы.

И именно – обеспечить себя должным уровнем комфорта, чтобы каждый раз не приходилось бороться с прежними реакциями тела Аркашки.

И это были очень просты вещи – нормальный матрас, теплое одеяло и собственный светильник. Хорошо бы, конечно, еще обогревательный прибор в мою каморку. Но я не намерен в этой келье задерживаться надолго, так что эту задачу я всерьез не рассматривал.

Задавать вопросы Пелагее я не стал, чтобы не вызывать встречных вопросов. Аркашка здесь все-таки не первый день. Просто прикинул логически – подворье у Емельянова довольно просторное, в этом времени частная жизнь была неотделима от семейной. Но при этом весь дом представлял собой довольно хитрые лабиринт, в котором “господская”, “присутственная” и “дворовая” части соприкасались, но не пересекались. Кухня сообщалась со столовой, но при этом сам хозяин с семьей и клиенты не сталкивались с горничной, выносящей ночные вазы в отхожее место. Кроме хозяйственного двора имелся еще и садик с беседкой, но сейчас там пока что царило запустение. Март – неподходящее время для долгих чаепитий в саду.

В какой-то момент во мне проснулось прямо-таки мальчишеское любопытство, требовавшее исследовать весь этот сложный бытовой механизм от подвала с ледником до чердака.

Но я унял в себе это чувство, сконцентрировавшись на ключевых моментах.

Мне нужна хозяйственная кладовая. В таком большом хозяйстве обязательно должно быть место, где хранят белье, посуду и всякие хозяйственные мелочи, вроде тех же свечей. Прикинув логически, я решил, что подобное место не должно находиться в подвале или рядом с кухней или примыкающей к ней бане-прачечной – слишком сыро, подобное помещение должно быть сухим, а значит искать его надо на втором этаже.

Я поднялся по внешней черной лестнице и тихонько прокрался узким коридором для прислуги. И уткнулся в дверь, запертую на замок. Судя по запаху лаванды и полыни из-за нее, это была нужная мне дверь. Вот только она была заперта.

“Что ж, логично, – подумал я. – Теперь нужно найти того, кто этим ключом распоряжается”.

В памяти Аркашки тотчас всплыла румяная пухлощекая госпожа Емельянова, супруга Сергея Аполлоновича. Капризная, крикливая и злая особа.

Я покачал головой.

Должен быть кто-то еще… Экономка? Кастелянша? Горничная?

– Ты чего здесь? – раздался тихий шепот. – Заблудился или потерял чего?

Я повернулся и тотчас встретился взглядом с женщиной, одетой в длинное темное платье и белый передник. Гордая осанка, чуть желчное сухое лицо с плотно сжатыми губами.

– Рано проснулся, думал, может помощь нужна какая, – сказал я без всякой суеты. Сытое тело подчинялось мне беспрекословно, аркашкино трусливое желание сбегать и заискивать практически не ощущалось.

– Помощь, говоришь? – дамочка подозрительно прищурилась, окинув меня взглядом с головы до ног. – Где это видано, чтобы помощь за просто так предлагали? Давай уж сразу выкладывай, что надо.

Ну вот, конкретный разговор. Это я уважаю.

– Мне нужно одеяло и матрас, – честно сказал я. – И свечи. И если я могу быть чем-то полезен, то…

– Ты же письмоводитель, так? – спросила дама.

– Так, – кивнул я.

– Значит писать-считать умеешь?

– Умею.

– Тогда идем, – она царственным кивком указала мне в сторону той самой двери, в которую я уткнулся, когда искал кладовую.

– Прошу прощения, – сказал я. – Запамятовал, как вас зовут…

– Ой, да ври больше, – фыркнула она. – Запамятовал он! Честно скажи, что и не знал никогда. Софья Ильинична я.

Она сняла с пояса связку ключей, быстро выбрала среди них нужный. Щелкнул замок.

Помещение было просторным, сухим и состояло из двух комнат. Первая – царство полок и сундуков. Во второй был крепкий рабочий стол, на котором царил рабочий швейный беспорядок. И несколько корзин с кучами разнообразных тряпок.

– Садись! – скомандовала Софья Ильинична и положила передо мной толстую тетрадь в клеенчатой обложке. – Я на неделю отлучалась в деревню к родне, за это время накопилось учета, одна я за весь день не справлюсь. А Глашка ни писать, ни читать не умеет. Вдвоем мы споро управимся. А потом поглядим, что можно сделать с твоим одеялом.

Я кивнул и открыл тетрадь. На первой странице печатными буквами было выведено

“Бельевая книга”.

А дальше мелькали записи, вроде:

“Простыней голландского полотна хозяйских — 4 шт.”

“Салфеток столовых больших с вензелем С.Е — 12 шт.”

“Штанов кухонному мужику — 2 пары (выданы июля 15-го дня)”.

Я с уважением хмыкнул. Заполнена тетрадь была с тщанием и подробнейшим образом. Четкий юридический документ!

Фронт работ был понятен. Софья Ильинична доставала из корзины предмет, тщательно его осматривала, а потом диктовала мне. А я макал металлическое перышко в чернильницу и записывал в нужный раздел – либо на починку, либо на тряпки.

С четырьмя корзинами постельного белья, штор, скатертей, прочего мы вдвоем управились меньше, чем за час.

– Одеяло тебе, значит… – сказала в финале нашего трудового подвига Софья и вышла в соседнюю комнату. Скрипнули дверцы шкафа. Потом горничная вернулась обратно, неся в руках серое шерстяное одеяло. Не новое, но весьма теплое даже на вид.

– Сейчас, погодь, – деловито сказала она и подвинула тетрадь к себе. Уверенно листнула страницы, открыла нужную и сделала приписку в нужной строчке “трачено молью до непригодности”.

И только после этого отдала мне одеяло.

– Все, ступай! – она подтолкнула меня к выходу. – И чтобы ни слова никому, понял?

– Понял, – кивнул я, прижав к груди грубовато-колючий сверток. – А матрас…

– Вот ведь наглец какой! – она всплеснула руками. – Палец в рот положи, норовят целую руку отхватить!

– Спасибо, Софья Ильинична! – сказал я. – Вы мне, можно сказать, жизнь спасли!

– Ступай уже! – она махнула рукой. – Недосуг мне тут с тобой лясы точить!

Но на бледных щеках проступил румянец. А я тихонько отправился в обратный путь, удовлетворенный результатом своих действий. Потому что обрел я не только одеяло, но еще и первого настоящего союзника.

Власть в любом доме – она не только в кабинете хозяина. Она еще и в массе незаметных мелочей, которые прячутся в записях. Журналах, книгах, отчетах. Кто ведет книгу, тот и решает, сделать вещь существующей или исчезнувшей. Софья только что списала одеяло из мира хозяйского имущества в мир моего выживания. И сделала она это не по доброте, это был честный обмен.

Мелочь?

Нет.

Можно считать это первым ресурсом, который я добыл работой.

Теперь уже пора было поторапливаться. Хозяйская половина дома оживала. Из-за стены слышались голоса детей, высокий капризный голос хозяйки и звон посуды.

Не задерживаясь, я прошмыгнул через внутренний двор обратно в свои “покои”. Замка на моей двери никакого не было, так что новое приобретение следовало замаскировать, чтобы в глаза не бросалось. Я снял весь постельный инвентарь со своего сундука-кровати, сложил первым слоем новое одеяло, накрыл его сверху тощеньким матрасом, а поверх застелил все своим прежним одеялом, состоящим целиком из прорех.

И едва я успел все это сделать, как в дверь требовательно постучали.

– Эй, Аркашка! Горазд же ты дрыхнуть! Там тебя уже Александр Сергеевич требует, смотри, как бы весь на яд не изошел! – раздался за дверью голос Павла Ефимовича.

И дверь тут же раскрыл. Он увидел меня подле заправленной кровати, и разочарованно оттопырил губу. Видать, планировал застать меня скукоженного под одеялом.

Но последнее слово решил за собой оставить.

– И уговор наш помни, – угрожающе прошепал он. – Сапоги, знаешь ли, сами собой не приходят…

По моему разумению, аптекаря следовало навестить прежде священника, но спорить с начальством я не стал. Александр Сергеевич был, вопреки словам Павла, ядом вовсе не брызгал, был благодушен и спокоен.

– Батюшку нашего нажимом не берут, – сказал он, когда мы вышли на улицу. – Тут нужно добром и тактом.

– Понял, – просто кивнул я.

Город теперь ощущался иначе, чем в первый мой выход. Словно бы, ничего и не изменилось – те же колеса, вязнущие в грязных лужах, те же окрики извозчиком, те же заборы и лавки, те же запахи конского навоза, мокрой земли и дыма из печных труб. Но азарт новизны пропал. Вчера я шел по улице как чужак, озираясь и с любопытством впитывая новые впечатления. Сегодня я уже держал в голове две вещи – по делу вдовы Ведерниковой, которое я уже считал своим, контору начали “щупать” заинтересованные лица со стороны. А мои собственные деньги где-то живут чужой жизнью. Теперь город со всеми его окнами и заборами стал системой, где все повязаны друг с другом невидимыми нитями. И я тоже стал теперь частью этой системы.

У церковной ограды земля размякла так, что сапог входил в жижу почти по щиколотку. У ворот стояла телега с мешками, в глубине двора копошился работник в потёртой поддёвке. Церквушка скромная, без куполов. Внутренний двор никакой роскошью и не пахнет, скорее наоборот. Здесь все устроено так, словно местный батюшка всеми силами старается подчеркнуть свою скромность и где-то даже бедность.

Когда он сам вышел нас встречать, я понял, что первое впечатление верное. Отец Василий был невысок и худощав. И лицо его являло собой смесь смиренности и усталой покорности. Он выслушал причину нашего визит, вздохнул, покачал головой и все с той же покорной смиренностью пригласил нас следовать за собой. Разговор наш явно с самого начала был ему неприятен, но он пока что это довольно умело скрывал.

В маленькой комнате было тепло от печи и тесно от вещей. На столе лежала раскрытая книга, у окна сушились детские чулки, в углу стоял мешок с мукой, а на лавке — корзина со свечными огарками. Такая же история, как и у доктора – не было разделения на частную и рабочую жизнь.

– Отец Василий, вы простите, что мы вас вот так беспокоим и отрываем от праведных дел, – начал Александр, вежливо присев на стул. – Иван Трофимович преставился…

– Царствие ему небесное, – тихо пробормотал священник.

– Его вдова оказалась в бедственном положении, – Александр разгладил скатерть. – У нее двое детишек малых, она ищет правды, а вы, батюшка, навещали Ивана Трофимовича в его последний день.

– Навещал, навещал, – вздохнув, покивал священник.

– Отец Василий, а не могли бы вы вспомнить, в каком он был тогда состоянии? – вежливо и как бы извиняясь за бестактность, спросил Александр Сергеич.

– Страдал он тогда сильно, – уклончиво ответил отец Василий.

– Не упомните, что как именно он себя чувствовал? – мягко уточнил Александр. – Быть может, жар у него был?

– Да-да, жар был, – снова покивал отец Василий.

– Может упомните, был ли он в ясном сознании? – задал следующий свой вопрос Александр Сергеич.

– Дык давно уж дело-то было, разве все упомнишь? – виновато развел руками отец Василий.

– Вы постарайтесь, батюшка, – Александр снова разгладил ладонями скатерть. – Ведь вдова Ведерникова может с детишками малыми на улице оказаться…

– Мне в купеческие тяжбы лезть не след, – тихо ответил отец Василий.

– Речь не о тяжбе, батюшка, – со всем возможным тактом и без нажима продолжил допытывать Александр Сергеевич. – Речь о правдивых словах о состоянии человека. Был ли он в тот день таков, чтобы разуметь значение подписи?

Отец Василий опустил взгляд.

– Правда, сударь, вещь хорошая. Только у каждого своя обязанность. Моя не подливать масла туда, где и так пылает, – тихо, очень тихо проговорил он.

Я понимал, что разговор никуда не ведет. В ответах отца Василия был не столько страх, сколько привычка жить так, чтобы сильные потом не вспоминали свое имя вслух. Александр снова вернулся к живописанию бедственного положения вдовы, но в этот момент в сенях раздались уверенные шаги, и дверь бесцеремонно распахнулась. На пороге стоял плечистый мужик в хорошем армяке, явно не из церковных. Из таких, которые умеют стоять на чужом дворе так, будто делают одолжение одним своим присутствием.

– По здорову, батюшка! – сказал он, чуть коснувшись шапки. Наше присутствие он проигнорировал вовсе. – От Кузнецова.

Отец Василий тотчас торопливо вскочил. В комнате сразу стало теснее.

– Что там? – взгляд отца Василия на секунду метнулся к Александру.

– Ящик привезли, – пришлый мужик махнул рукой в сторону дворе. – Чай, сахар, свечи. И ещё на словах просили передать: у хозяина человек совсем плох. Если успеете, надо бы поспеть, пока он ещё в памяти, исповедать да причастить. А если не выйдет, пономаря после оставим Псалтирь читать.

Последняя фраза прозвучала буднично, но я за нее зацепился. У всех действий есть протокол, в том числе у церковных. Если в памяти – один расклад. Если в беспамятстве – другой.

– Скажи, не могу сейчас, – быстро ответил отец Василий и снова тревожно посмотрел на Александра. – Как освобожусь, поеду.

– Ты освобожайся быстрее, батюшка, – добавил мужик. – Дела уже совсем плохи, говорят, совсем на краю.

Говорил он вежливо и почтительно, вот только почтительность эта была скорее ширмой, прикрывающей уверенность, что священник поедет, куда ему указывают. А имя Кузнецова входило сюда очень уж хозяйским порядком.

– В сенях поставьте пока что, – тихо произнес отец Василий.

Мужик кивнул снисходительно, оглядел Александра, меня опять проигнорировал и скрылся.

Отец Василий сел обратно. По лицу у него прошло мгновенное неудобство человека, чью жизнь слишком явно поправляют чужой рукой.

Когда шаги в сенях стихли и хлопнула дверь, Александр открыл рот, чтобы снова заговорить, но я успел первым.

– Батюшка, а вот когда к такому тяжёлому больному зовут, как сейчас к Кузнецовым… – с любопытством начал я. – Что сперва делают?

Священник посмотрел на меня с недоумением.

– Сперва, сын мой, должно провести душеполезную беседу, помочь осознать свои грехи, примириться с богом и ближними, укрепиться в вере, – заговорил отец Василий, сочтя мой вопрос простой любознательностью. – Затем умирающему должно покаяться в грехах и испросить прощения. Затем следует совершить таинства евхаристии, причастив сына божьего телом господним. И соборование, когда надлежит семикратно помазать елеем... А после – прочесть положенные молитвы из “Канона на исход души”.

– А ежели умирающий не в сознании? – спросил я.

– Ежели не в сознании и к покаянию не способен, то и причастие с соборованием проводить не след, – продолжил отец Василий. Голос его окреп, зазвучал уверенно. В этом вопросе он явно чувствовал свою экспертность. И вопрос звучал нескользко и безопасно. – Однако же если я точно знаю, что человек жил благочестивой церковной жизнью, то беру на себя смелость причастить, ежели он глотать способен.

– А молитвы отличаются? – спросил я.

– Ежели человек отходит без покаяния и причастия, то нам должно молиться о спасении его души, – тон священника стал почти назидательным. – Много молиться.

– В этом случае оставляют пономаря псалтырь читать, верно? – спросил я.

– Верно, сын мой, – кивнул отец Василий.

– Спасибо, батюшка, – сказал я и бросил на Александра почти торжествующий взгляд. Не то, чтобы я узнал истину, но первая доска через болото наконец-то переброшена. Вот только Александр Сергеич моего маневра не понял. И ответил на взгляд хмуро и недовольно. Ну да, пожалуй, со стороны это выглядело как мальчишеское любопытство. Услышал незнакомые слова, влез с расспросами.

Но главное я узнал – есть разница в церковном протоколе!

– Отец Василий, давайте вернемся к Ведерникову, – мягко сказал он.

– В каком состоянии вы его застали?

– В тяжелом, очень тяжелом, – вздохнул отец Василий.

– Попробуйте все же припомнить, свой визит последовательно, – терпеливо гнул свою вежливую линию Александр.

– Да нечего там вспоминать, – отец Василий сгорбился. – Пришел, прочитал положенное у постели. Пономарь потом на ночь остался, а я ушел.

Ни слова про исповедь, причастие и соборование. Конечно, это еще не доказательство, но уже не пустое место.

– И более ничего не можете вспомнить? – допытывался Александр.

– Более ничего не могу, – покачал головой отец Василий. Отвел взгляд и поднялся. – Довольно уже, все одно да потому у вас. Все я сказал, что должно. Пока я тут с вами беседы беседую, очередная душа может на тот свет непокаянной отправиться!

– Благодарю вас, батюшка, – Александр тоже поднялся. – Не смеем вас задерживать более…

Мы вышли в сени. У двери стоял открытый фанерный ящик из которого тянуло крепким ароматом чая. На печатных этикетках было написано “Первосборный чай”.

И чуть ниже: “Торгово-промышленное товарищество “Кузнецов и Ко”.

И еще чуть ниже: “Преемник Алексея Губкина”.

А поверх лежала связка белых толстых свечей, стянутых бечевкой.

Во дворе стоял давешний мужик, который проводил нас с Александром внимательным взглядом. Глаза спокойные, уверенные. Счетные. Ему даже не было интересно, кто мы и зачем приходили, настолько он был уверен в своей власти здесь.

На улице Александр Сергеич через несколько шагов посмурнел лицом. От благодушия даже следа не осталось.

– Пусто, – процедил он сквозь зубы.

– Вовсе нет, – возразил я.

– Да? – иронично хмыкнул Александр. – И что же мы там услышали? Лекцию по церковному протоколу? По существу-то священник юлил и вертелся, как карась на сковородке.

– Все так, – кивнул я. – Он сам рассказал нам порядок, который у Ведерникова соблюден не был.

– Объяснись, – нахмурился Александр.

– Ну вот смотрите, Александр Сергеевич, – начал я. – Когда человек в сознании, священник ведет с ним беседу, потом принимает исповедь, причащает, умасливает, и читает молитву, так?

– Ну, – прищурился Александр.

– А когда без сознания – значит покаяться не может, и за него на всю ночь оставляют молиться пономаря, – сказал я. – А когда вы спросили, что он делал у Ведерникова, то он сказал, что помолился и пономаря оставил. А про исповедь с причастием ни слова не сказал.

– Хм, а ведь и то верно, – задумался Александр. – Только это еще не доказательство.

– Но это может стать доказательством, – сказал я. – Если пономарь читал всю ночь у Ведерникова, то он это точно помнит. И вдова помнит, за что именно она платила.

– Осади, осади, Аркашка, – с довольным видом усмехнулся Александр. – Ты пока еще не в суде выступаешь.

По его лицу блуждала легкая улыбка. Он уже увидел, что это ход. И к нему вернулось не просто утреннее благодушие. В уме он явно прокручивал нашу будущую победу.

Глава 8

Обратно в контору Александр Сергеевич не спешил. Выглянуло робкое весеннее солнце, лужи заблестели бликами, на лицах прохожих даже начали появляться улыбки. Люди останавливались, щурились на солнце, подставляли лица его лучам.

Мой начальник шел все медленнее, а потом и вовсе свернул с прямого пути в сторону. На подходе к базарной площади кликнул мальчишку с пачкой газет.

– Что у тебя сегодня? – спросил он, достав из кармана горсть мелких монеток.

– “Симбирские губернские ведомости” есть, – шмыгнув носом, ответил мальчишка. – “Волгарь” есть еще, только старый.

– “Сплетник”есть? – понизив голос, спросил Александр Сергеич.

– Последний номер остался, – яростно подмигивая, прошептал мальчишка. – Меня один важный господин просил придержать, ну дык я его уже час держу, а он все не идет и не идет…

– Значит опоздал твой важный господин, – хмыкнул Александр Сергеич. – Давай “Сптетника” и “Ведомости”.

Ловкие пальцы, покрытые пятнами от типографской краски, вытащили две газеты – авторитетные “Ведомости” и вторую. “Торговые записки Заволжской пристани”. Монетки перекочевали из рук Александра Сергеича к мальчишке. Тот сверкнул довольной улыбкой и помчался дальше. Меня так и подмывало спросить, почему мой начальник назвал “Торговые записки” “Сплетником”, но я попридержал любопытство. Во-первых, это могло оказаться чем-то общеизвестным, и мое незнание этого факта вызовет у Александра ненужные вопросы. А во-вторых, это не имело отношения к нашему делу. Позже узнаю. Если потребуется.

– Ты вот что, Аркашка… – Александр Сергеич повернулся ко мне, задумчиво окинул взглядом, будто что-то прикидывая в голове. – Ты у нас молодец, делаешь успехи. Хорошо себя показал последний раз… Последние два раза. Сможешь сам расспросить аптекаря?

– Смогу, Александр Сергеевич, – уверенно кивнул я.

– Вот и ладушки, – обрадованно кивнул Александр Сергеич. – В таком случае, ступай. Адрес знаешь?

Я снова кивнул.

– В конторе доложишься, – Александр Сергеич повернулся и неспешно зашагал наискосок через Базарную площадь.

В голове у меня возникло две мысли. Первая – радостная. Наконец-то я оказался предоставлен самому себе. Можно, не спеша оглядеться. Понять, наконец, что это за город такой, сориентироваться, как он устроен. Вторая мысль более приземленная. Что за дело такое образовалось у Александра Сергеича посреди рабочего дня?

Нет, я не собирался дотошно за ним следить. И уж точно не планировал докладывать об этом Пашке. Но с того момента, как я узнал, что с моего имущества кто-то получает прибыль, я старался подмечать все несообразности.

Александр Сергеевич шел, не оглядываясь. И не сказать, чтобы торопился. Он пересек Базарную площадь, прошел вдоль Гостиного двора и скрылся за дверью “Чайной г-жи Лузенковой”. Через стекло было видно, как он прошел к одному из столов, развернул газету и вытянул ноги. Столик был на одного, значит это не запланированная встреча.

Похоже, ему просто по какой-то причине не хотелось идти в аптеку, вот он и скинул этот визит на меня.

Ну что ж, так даже лучше, по какой бы причине Александр Сергеич не решил в этот час побездельничать.

Я огляделся, чтобы сориентироваться. На Базарной площади было многолюдно, но не то, чтобы очень. Сегодня явно не было никакой ярмарки или иного мероприятия, так что уличные торговые ряды пустовали вовсе, а вся активность происходила вокруг Гостиного двора, который здесь ничем принципиально не отличался от других подобных же сооружений во многих других городах – арки с колоннами и множество лавок с вывесками разной степени художественности. По правой части имелось внушительное здание городской управы. Согласно табличке здесь была штаб-квартира городского головы, здесь заседала городская дума и словесный суд.

От площади веером расходились пять улиц. Дворянская, Мещанская, Базарная, Волжский спуск и почему-то Рябиновая. К нужным мне Покровским воротам вела Мещанская улица, с которой потом следовало свернуть возле приметного здания с башенкой.

Шел я не торопясь и крутил головой, подмечая свои ориентиры, чтобы меньше опираться на память Аркашки, которая мало того, что пестрила пробелами, так еще и не всегда была надежным источником. Городок, в который меня занесло, назвался Заволжском. Располагался он в Симбирской губернии. Но знание это ровным счетом ничего мне не дало. Потому что в прошлой жизни я ни разу в этих местах не бывал.

Сейчас, неспешно двигаясь в сторону аптеки и внимательно все осматривая, я пришел к выводу, что городок не лишен определенного обаяния. А уж летом, когда голые деревья покроются зеленью, и закончится распутица на дорогах, так тут вообще настанет благодать.

– Пааааберегись! – раздался за спиной зычный окрик. И я едва успел отскочить в сторону, пропуская пролетку с давешним лихачем-извозчиком. Колесо плюхнуло грязной жижей, несколько брызг попали на мои сапоги, но от основного потока я все же увернулся.

Солнце скрылось за тучей, зябкий ветерок насквозь продул мою убогонькую одежку.

“И то верно, – хмыкнул я. – Сначала дело, прогулки потом!”

Я припустил быстрее, уже не отвлекаясь на мысленное составление своего собственного путеводителя по городу. Вышел к маленькой площади, вокруг которой, кроме аптеки столпилось несколько лавок и возвышалась каланча пожарной части.

Взялся за отполированную латунную ручку, открыл тяжелую дверь и шагнул в полумрак аптеки. Прямо с порога меня окутал густой аромат сухих трав. С примесью как знакомых по кабинету доктора карболки и эфира, так и чего-то отчетливо парфюмерного. Никакой белоснежной стерильности, как принято в моей прошлой жизни. Здесь царил полумрак, тяжелая мебель из темного дерева и плотно зашторенные окна. Прилавки были заполнены склянками с печатными и рукописными этикетками. Фарфоровыми чашечками и коробочками. В прозрачных колбах извивались пиявки, а под потолком висели пучки сушеных трав. Аптека была похожа и на алхимическую лабораторию, и на логово сельской ведьмы.

– Чего изволите? – раздался звучный баритон из-за прилавка. Хозяин баритона поднял глаза от толстенной книги перед ним и теперь внимательно следил за мной. – Лебедев прислал или Миллер?

– Добрый день, – сказал я. – Я Аркадий Голенев, письмоводитель господина Емельянова.

Аптекарь выглядел импозантно. Пышные седеющие волосы зачесаны назад, чтобы открыть высокий “умный” лоб. А усы были прямо-таки героических размеров. Из-под густых бровей темные глаза смотрели грозно и высокомерно.

– Кто? – героические усы грозно встопорщились, как только он услышал фамилию. – Да как ты посмел явиться сюда, мальчишка! Выметайся прочь!

Он с грохотом захлопнул книгу, и на обложке я успел прочитать название “Российская фармакопея, издание третье, 1880 год”. Склянки на ближайших полках жалобно звякнули.

“Вот и поговорили, – философски подумал я. – Не зря, видать Александр Сергеевич сюда идти не захотел…”

Но отступать я не собирался. Парадная дверь закрылась. Значит, нужен чёрный ход. В каждом деле он есть. У дома, у человека и у бумаги. Сердитый аптекарь, явно имеющий личные счеты с Сергеем Аполлоновичем, собственно, не был свидетелем. Вдова Ведерникова говорила, что лекарство из аптеки дважды приносил мальчишка. Некий рыжий Федька.

Аптека, как и контора Сергея Аполлоновича, располагалась на первом этаже двухэтажного дома. Первый этаж – каменный, “присутственный”, с авторитетной парадной дверью. Второй этаж – деревянный, с нарядными резными наличниками, жилой. А у подобного типа городских домов всегда есть второй вход, черный. С другой стороны, той, где забор. Чтобы грузчики и слуги с клиентами и гостями не пересекались.

Я обошел дом, огляделся, чтобы убедиться, что никто не наблюдает, и перемахнул через невысокую оградку. Тихонько подошел к приоткрытой двери, заглянул внутрь.

Ну точно, картина маслом. Вот и рыжий мальчишка. Приоткрыл дверь, чтобы светлее было. И занят чрезвычайно важным и ответственным делом: высунув от усердия язык переливает прозрачную жидкость из большой бутыли в маленькую бутылочку. И оглядывается воровато. Но не в мою сторону, а куда-то вглубь аптечного склада. Явно не поручение аптекаря выполняет, а вовсе даже наоборот.

Я проскользнул в дверь, в три шага достиг пацана и ухватил за руку. Тот сдавленно пискнул, закрыл рот другой ладошкой и чуть было не выронил свою бутылочку.

Я принюхался. Запах этой жидкости был мне знаком. Это был спирт.

– Ай-яй-яй, нехорошо так делать, Федька! – громким шепотом проговорил я.

– Я Митька! – возмущенно зашипел он в ответ. – Пусти, эй!

– Приятно познакомиться, – усмехнулся я. – Я тебя отпущу, но ты уже понял, что я все видел, ведь так?

Парнишка задергался, его конопатое лицо побелело от ужаса. Он не вырывался всерьез, а скорее испуганно трепыхался, боясь еще и нашуметь.

Замер и затравленно посмотрел на меня. И в глазах такая паника, что и ежу понятно, что он до одури боится аптекаря.

– Ну так что, отвести тебя к господину аптекарю? – спросил я. – Сможешь объяснить, почему его спирт в неположенном месте прогуливается?

– Нет! Не надо… – осипшим голосом прошептал Митька.

– Но могу и не вести, – сказал я, не выпуская его руку. – Если договоримся.

– Чего вам? – посмурнев, буркнул Митька.

– Мне нужно поглядеть книгу отпуска, – сказал я. – За двенадцатое марта, в тот день, когда ты к Ведерниковым два раза бегал.

– Да вы что… Мне же… – Митька снова затрепыхался. – Мне же голову за это снимут!

– А это уже от тебя будет зависеть, – сказал я. – Толково все устроишь, то сделаю так, что со спиртом ты не попадешься.

Митька снова замер, глаза его заблестели и забегали.

– Как? – живо спросил он.

– Моя забота, – сказал я. – Твоя – придумать, как показать мне книгу.

– Там она, – Митька мотнул головой в глубину дома. – Но если там старший, то тебе тоже не поздоровится.

Я похлопал его по плечу и разжал руку. Собственно, держать его особой необходимости не было, бежать ему смысла нет. Это была предосторожность, чтобы он не метнулся и что-нибудь не разбил тут случайно.

– Погодьте тут, сейчас проверю, – прошептал он и, крадучись, пробрался к двери. И буквально через пару секунд обратно вернулся. – Идемте, только быстро! Там в аптеку пришла вдова Костюхина, она поболтать любит.

Я последовал за ним.

– А с чего вы взяли, что я к Ведерниковым бегал? – шептал он, оглядываясь. – Может там и не Ведерниковы были, а вовсе даже Воронихины! Я вот сейчас не помню в точности!

– Брось играть, – ответил я. – Врешь только затем, чтобы время оттянуть. А у нас его и так мало.

– Да я ничего такого… - заюлил Митька. Приложил палец к губам, прислушался, а потом заглянул в дверь. Теперь мне тоже стало слышно голоса – опереточный баритон аптекаря и другой, женский надтреснутый. Они активно беседовали, дама жаловалась то на поясницу, то на сына непутевого, аптекарь ей поддакивал и отчаянно сочувствовал.

– Думаете, мне охота из-за вас под палку ложиться? – он зырнул на меня зло и отчаянно.

– За спирт уже бы лег, – пожал плечами я.

– Дык не в спирте-то все дело! – почти вслух воскликнул он. – Он бы и так все на меня свалил! Чуть недостача – Митька. Чуть пылинку на склянке найдет – Митька виноват, плохо помыл! В тот день тоже бесился! Мол, пять гонят и гонят, уже во второй раз, в ночи, считай что. Будто у нас одна аптека на всех, а этот ихний жар Ведерникова – важнее всех!

– Все-таки Ведерниковы, значит, – хмыкнул я.

– Значит, – буркнул Митька. – Вон она ваша книга, хотите смотрите, а хотите… что хотите. Хоть с постным маслом ее ешьте, проклятущую.

Он надулся и сложил руки на груди.

Я открыл тетрадь в темной обложке.

Запись тут велась четко, в разлинованные графы были вписаны все подробности – чье назначение, время отпуска, названия лекарств.

Так.

Я перелистнул книгу на двенадцатое марта. Вот первая запись:

“Отпустить по распоряжению Лебедева Н.С для Ведерникова И.Т. Хинина в порошке, Антипирина в порошке, Бромистый калий в микстуре”. Время тринадцать тридцать. Получила Ведерникова П. А.

Я вел пальцем по странице, пробегая глазами незнакомые имена, фамилии и лекарства.

– Да быстрее вы, быстрее же, ну! – крутился рядом Митька. Его невозмутимости хватило не больше, чем на двадцать секунд. – Он же в любой момент может войти!

– Не кипишуй… – отмахнулся я, не отводя глаз от страницы. Ниже, ниже, здесь должна быть еще одна строчка, о повторной выдаче лекарства. Ага, вот оно! В самом низу, в той части, где даже разлиновка заканчивалась, приписана еще одна строчка. От Лебедева для Ведерникова, повторить все то же самое, удвоено. Срочно!” И время – за час до полуночи. И опять - “получила Ведерникова П.А.” Значит в ночной выдаче лекарство не только выписали, но еще и удвоили. Значит первая доза не справилась ни с жаром, ни со спутанностью сознания. Вряд ли человек в этом состоянии мог находиться в здравом рассудке…

– Она собирается уходить уже! – зашипел мне в самое ухо Митька.

– Порядок, – я закрыл книгу и повернул ее в точности как она и лежала. В передней аптеки голоса смолкли, хлопнула внешняя дверь. Раздались шаги.

Но мы с Митькой уже выскользнули в темный склад, осторожно прикрыв дверь.

– Фух… Успели… – Митька отер разом взмокший лоб рукавом.

Тут в аптеке хлопнула дверь и звякнул колокольчик. Баритон аптекаря снова зазвучал. Пришли клиенты. Но кончиться это могло в любую секунду.

На лице Митьки в этот момент расплылась блаженная улыбка. Такая счастливая, словно он только что избежал смертельной опасности, не меньше.

– Не расслабляйся, – я ткнул его в бок. – Покупатель в любой момент может уйти, а нам с тобой надо еще порядок навести.

Тут Митька моментально вспомнил про бутыль со спиртом и снова побелел, и глаза его забегали.

– Тащи тряпку чистую, только быстро, – сказал я. Оглядел большую бутыль, потом маленькую. Где-то граммов двести он набулькал. Если долить водой, не заметят. Спирт никогда не бывает стопроцентным, сколько-то воды там всегда присутствует. Так что если немного разбавить, ничего критичного не произойдет.

Я взял с полки пустой стакан, зачерпнул воды из бака и аккуратной струйкой влил в большую бутыль. Митька смотрел на мои манипуляции обалделым взглядом. Самому ему такое решение в голову не приходило.

– Сам так не делай, – прошептал я. – Прием одноразовый. И это тебя только на сегодня прикроет, понял?

– По-по-понял, – мелко закивал Митька.

Но в глазах алчно заплясали бесенята, а взгляд метнулся в сторону полки с остальными бутылями.

– Давай, помоги мне! – скомандовал я. И мы переставили бутыли со спиртом так, чтобы сегодняшний стоял у самой дальней стены.

– А тряпка зачем? – спросил Митька, крутя в руках кусок ветоши.

– Давай сюда, – я забрал у него тряпицу и тщательно протер все бутыли, которые мы с ним трогали. А заодно и те, что стояли на той же полке. Чтобы отсутствие пыли в глаза не бросалось. Не то, чтобы ее было много… Все-таки аптека. Здесь был относительный порядок даже в девятнадцатом веке.

– Теперь не учует твой старший ничего, – сказал я и вернул тряпку.

– Фух, пронесло… – облегченно вздохнул Митька, и мы оба вышли во внутренний двор.

– Ну это… Того, этого… – Митька стрельнул глазами в сторону улицы. Мол, пора и честь знать, гость дорогой. Но нет, наш разговор еще не закончен.

Я ухватил его за рубаху и подтянул поближе. Этот Митька нужный, но совершенно ненадежный свидетель. Нет никакой гарантии, что он не примется снова юлить и увиливать. Так что следовало кое-какие вещи закрепить.

– А теперь слушай меня внимательно, – сказал я.

– Чччто еще? – пискнул он и снова побелел.

– Когда я тебя потом найду и приведу в суд, ты не будешь юлить и врать, что забыл и не помнишь, понял? – произнес я, глядя прямо ему в глаза. – Не станешь приплетать лишнего и ничего выдумывать. Скажешь все, как есть.

– Это как это? – сдавленно прошептал он.

– Когда ты к Ведерниковым с заказом бегал?

– Двенадцатого.

– Кто выписал лекарство?

– Так это… Лебедев же, как обычно.

– Сколько раз ты ходил в Ведерниковым двенадцатого марта?

– Два раза же!

– Когда был первый, а когда второй?

– Первый через час после полудня где-то… А второй почти к полуночи уже, в потьмах, старшой меня растолкал, я спал уже.

– Кому ты отдал заказ?

– Так это… Супружнице этого, купца-то.

– Оба раза?

– Да. Второй она зареванная вся была, опухшая.

– Аптекарь что в тот день делал?

– Ругался очень, водой на меня плеснул. Кричал, что гоняют нас почем зря, как будто самому пришлось на Ильинку бежать!

– Хорошо, – сказал я. – Теперь еще раз повторим все то же самое.

Второй раз Митька отвечал уже не так задушенно, как в первый. Увереннее. Кое-где даже попытался пуститься в подробности, но я его оборвал.

– Ничего не приукрашивай! Как было, так и говори!

– Понял, – буркнул Митька.

– Давай-ка я тебе объясню, Митька, – сказал я. – Если ты начнешь врать и выдумывать, то ты станешь мне не нужен. И я пойму, что зря тратил на тебя свое время.

Митька втянул голову в плечи и насупился.

– А ежели спросят, откудова я знаю все? – пробурчал он.

– Что – все? Ты рассказал мне сейчас только то, в чем сам принимал участие и видел своими глазами, – сказал я.

– Да не, я не про то, – Митька мотнул головой. – Ежели они про вас спросят, что им сказать?

– А сам-то как думаешь? – усмехнулся я.

– Никогда не видел и разговор этот не разговаривал? – прищурился Митька, и в глазах его запрыгали алчные искорки.

– А ты сообразительный, – похвалил я. – Зря тебя аптекарь палками лупит.

– А вы меня правда на суд позовете? – с неожиданной надеждой вдруг спросил Митька. С таким видом, будто ему теперь отчаянно хотелось побыть полезным. И рассказать все то, что он мне сегодня рассказывал. И чтобы это обязательно было важно.

– Если по собственной глупости в овраг не свалишься, позову, – подмигнул я.

– Не свалюсь, – Митька шмыгнул носом и сжал губы.

Можно считать, что подготовка свидетеля прошла успешно. Впрочем, обманываться насчет этого Митьки я все равно не торопился. Пройдет время, чувство важности сведений и страха у него притупится.

К конторе я пошел напрямую, не заглядывая на Базарную площадь. Во-первых, мне уже хотелось есть, а во-вторых, нужно было внести результаты сегодняшнего дня в заметки, пока еще светло. Потому что свечу я все еще не добыл.

Минуя парадный вход, я прошел во внутренний двор и заглянул на кухню. Пелагея сначала замахнулась половником, но когда увидела, что это я, лицо ее тут же расплылось в улыбке. Она позвала Настасью, та живенько усадила меня за стол, налила тарелку щей и щедро наложила перловой каши с грибами. От вида еды, даже такой простецкой и без мяса, у меня заурчало в желудке. Все-таки, у Аркашки организм молодой. И если я хочу, чтобы он, то есть я в его теле, нормально соображал, то нужно регулярно и полноценно его кормить.

Так что я быстро опустошил все тарелки, поблагодарил Пелагею и Таську. Девушка от моего спасибо покраснела и снова принялась хихикать смущенно.

Теперь в комнату.

Я прикрыл дверь, сел за свой стол и достал заметки.

Задумался.

Никаких замков на моей двери не было, так что зайти в мою комнатенку может кто угодно. Так что вести заметки нужно осторожно и без подробностей. ЧТобы только мне было понятно, о чем речь.

Я взял карандаш написал на клочке бумаги:

“Память — исповедь, причастие.

Потом — пономарь, Псалтирь.

Проверить – время, пономарь, плата”.

Я припомнил снова весь разговор у священника. Как он мне с важным видом рассказывал церковный протокол, как юлил и уворачивался, когда речь заходила про Ведерникова. Записка мне это все напомнит. Но никому больше ничего не расскажет.

Теперь аптека…

“2 отпуска. Веч. срочно. Не сам. Лебедев. Митька”.

Митьку следовало записать отдельно. На память свою я и в прошлой жизни не жаловался, но как известно, даже самый тупой карандаш надежнее самой острой памяти. Митька был одной из мелких шестеренок дела, которое чем дальше, тем больше будет обрастать подробностями. И менее значительные будут волей-неволей из памяти стираться и замещаться вроде бы более значимыми. На таких вот мелочах не одно дело рассыпалось…

“Митька. Аптечный мальчик.

Боится старшего.

Жадный, злой, врет мелко.

Помнит нерв дня.

Годится на короткое показание.

Ненадёжен — держать на рычаге”.

Дописав последнюю букву, я понял важную вещь. На таких, как Митька, мне нужны мелкие деньги. Неприятно, но честно. Большие люди берутся тщеславием, страхом или выгодой. Мелкие — сапогами, едой, прикрытием, двугривенным, возможностью не лечь под горячую руку старшего. Значит, свои первые деньги придётся тратить не на красивую жизнь, а на рабочую сеть.

Глава 9

Новое одеяло сделало свое дело. Сегодня я проснулся не от стука собственных зубов, сразу в сознании и всеоружии, если можно так сказать. Но я все равно сделал энергичную разминку, сходил к колонке умыться, а заодно заново наполнил свой рукомойник. Час был еще ранний, до рабочего часа в конторе у меня еще оставалось время позавтракать, так что я отправился к Пелагее.

— Что же ты, Аркашенька, в такую рань-то поднялся? — с приторной заботой сказала Пелагея. — Спал бы еще да спал… Да ты садись, садись! Сейчас я Таську кликну, она тебя покормит!

Тональность заботы Пелагеи теперь стала даже слегка навязчивой. Очевидно, идея породниться с настоящим барином полностью ее захватила. Я от ее планов был далек, для меня было важно прежде всего устроить своему телу полноценное питание. Потому что голодный адвокат — плохой адвокат. Особенно если тебе семнадцать лет.

Пелагея выскочила из кухни, вытирая руки о фартук. А я сел за знакомый уже стол.

Ждать мне пришлось недолго. Раздался торопливый шепото Пелагеи, потом она втолкнула в кухню чуть растрепанную и растерянную Таську. Да покраснела, спрятала глаза и принялась хлопотать вокруг меня. На столе появилась миска пшенной каши, щедро сдобренная медом, тарелка с румяными пирожками с яблоками и кружка сбитня. А сама Таська уселась напротив, уставившись на меня пристальным взглядом.

— Спасибо, красавица! — сказал я и быстро умял все, что она принесла.

— Пирожки я сама готовила! — похвасталась Таська.

— Очень вкусно, — похвалил я и встал.

Пелагея стояла за столом и делала вид, что не смотрит в нашу сторону. Когда я поднялся, она мнгозначительно покашляла.

Таська тоже вскочила и уставилась на меня круглыми глазами.

— А… это… Я погулять хотела сегоня… — пролепетала она. Покраснела и быстро оглянулась на Пелагею. — Может… Может… того… это… вместе погуляем?

— Может, — кивнул я. — Я бы с удовольствием, но как работа позволит.

Я вышел из кухни, и уже за дверью услышал, как Пелагея громким шепотом отчитывает Таську, что та проявила, мол, недостаточную настойчивость. Мимоходом мне стало жаль девчонку, вот уж у кого прав здесь еще меньше, чем у меня. Но мысль эта оставила меня, как только я вернулся за свой рабочий стол.

Я извлек из своего тайника все свои рабочие материалы по всем делам. Разложил их отдельно. Вот дело вдовы. Вот дело о моих деньгах. Вот доктор Лебедев. Вот церковные вопросы. Вот аптечная тема. Вот Митька, тоже как отдельный ресурс.

Взял из имеющейся у себя стопки пару чистых листов, выбрал из стакана огрызок карандаша. Подготовил заодно все то, чем разжился вечером в конторе — кусок тесьмы, булавку и плотный конверт. Пробежал глазами лист со своими пометками по делу.

Затем собрал все это и сунул во внутренний карман.

Вот теперь я был полностью готов к работе.

Первым на свое рабочее место заявился Павел Ефимович. Вид он имел смурной, чуть опухший, а на правой скуле наливался синяк. Еще более заметный, потому что Павел явно пытался его замазать женской пудрой. Видать, из-за этого синяка Павел даже цепляться ко мне не стал, прошмыгнул к столу и уткнулся носом в бумаги, стараясь не поворачиваться «раненым» боком.

Потом пришел Александр Сергеевич, и почти одновременно с ним с жилой части дома спустился Сергей Аполлонович. Вальяжно и неспешно.

И не успели все обменяться дежурными приветствиями, дверной колокольчик звякнул. В контору вошла, даже почти вбежала, запыхавшаяся Прасковья Андреевна Ведерникова. Пальто распахнуто, вязаную шаль держит в руках, будто схватила ее дома и так и несла, забыв накинуть на голову. Кисти на углах запачкались в грязи.

— Увозят! Они товар увозят! Подводу подали уже!

— Успокойтесь, Прасковья Андревна, — неторопливо проговорил Сергей Аполлонович. — Давайте степенно и по порядку. Кто увозит? Что увозит?

Александр Сергеевич вежливо взял вдову за локоток и усадил на стул. Женщина была бледной и испуганной.

— Люди Кузнецова прямо с утра в лавку заявились, — чуть задыхаясь, объяснила она. — А у склада подвода уже стояла, когда я пришла.

— Аркашка, налей водички Прасковье Андреевне, не видишь, волгуется она, — распорядился Сергей Аполлонович.

Без возражений я наполнил стакан из графина и подал вдове. Та бросила на меня тоскливый взгляд и вцепилась пальцами в стакан так, что они побелели.

— Я им говорю: «Вы что тут такое затеяли?!» — продолжила она, так и не сделав ни глотка. — Решения еще нет, а они меня, считай что, грабят уже!

— Не отвлекайтесь, Прасковья Андреевна, — покивал Сергей Аполлонович, листая какие-то бумаги на своей конторке. — Какое обоснование у них было?

— Да какое еще обоснование? — воскликнула Прасковья Андреевна. — Они меня, считай что, с дороги отодвинули! Лопотали что-то, мол, надо товар от сырости уберечь, пересчитать… Так ведь у нас справный склад, по осени только крышу правили. И пересчитывать ничего не надо, весь товар в учетные книги внесен. Что же делать-то мне, Сергей Аполлонович?

— Вы пейте водичку, — посоветовал Сергей Аполлонович, посмотрев на нее поверх очков. — И не переживайте так, мы вашим делом занимаемся, а значит все будет в порядке.

— Вы… вы уверены? — с сомнением спросила вдова и покачала головой.

— Разумеется, уверен, Прасковья Андреевна, — важно кивнул Сергей Аполлонович. — Ступайте домой и не разводите панику. Сейчас мы с Александром Сергеевичем со всем разберемся. Верно, Александр Сергеевич?

— Не извольте сомневаться, — подтвердил Александр Сергеевич и поднялся со своего стула.

— Вы ступайте, Прасковья Андреевна, — вежливо, но с небольшим нажимом сказал Сергей Аполлонович.

Вдова встала, бросив на меня испуганный взгляд. Словно поддержки искала, робея перед Сергеем Аполлоновичем.

— Аркашка, прояви вежливость, проводи даму к выходу, — бросил Сергей Аполлонович, возвращая взгляд к бумагам.

— Что же делать-то мне? — у самой двери оглянулась вдова.

— Ничего не делать, — ответил Сергей Аполлонович. — Ваши дела теперь наша забота.

Перед тем, как выйти, вдова схватила меня за руку и крепко ее сжала. Явно хотела что-то сказать, но в последний момент передумала. Тревога, страх и совсем чуть-чуть надежды перемешалось в ее взгляде.

Я накрыл ее пальцы своей ладонью, чуть сжал.

— Не уходите далеко от лавки, — едва слышно сказал я. — И ничего не подписывайте.

Она вздрогнула, будто я сказал больше, чем мог позволить себе конторский мальчишка, но руку отпустила.

Вот, значит, как. Противник перешел к действиям. И если сейчас ничего не предпринять и позволить Кузнецову закончить действие, то потом придется спорить не о фактах, а о воспоминаниях.

Александр Сергеевич, видимо, пришел к тем же выводам. Он поднялся с места и потянулся за своим пальто.

— А далеко вы собрались, Александр Сергеевич? — приподняв очки, спросил Сергей Аполлонович.

— Так к Ведерниковым же! — развел руками Александр. — Ведь ежели товар сейчас перевезут, то…

— Не спешите так, — Сергей Аполлонович захлопнул папку, которую просматривал, и отошел от своей конторки. — Не след служащим серьезной конторы допрежь бумаги по дворам суетиться.

— Но Сергей Аполлонович… — попытался возразить Александр Сергеевич.

— Вы, кажется, запамятовали, что у нас есть и другие клиенты, — холодно заметил Сергей Аполлонович. — Так я вам напомню. Дело Смолянинова. Отправляйтесь в канцелярию, мне нужно, чтобы за сегодняшний день вы подготовили выписку для словесного суда.

— Так оно же не срочно, — проговорил Александр Сергеевич.

— Оно БЫЛО не срочно неделю назад, — с нажимом сказал Сергей Аполлонович. — Смолянинов исправно платит за наши услуги. Так что потрудитесь заняться его делом.

— Получается, мы бросаем дело Ведерниковой? — упавшим голосом спросил Александр Сергеич, принимая папку из рук начальника.

— Ни в коем случае, — покачал головой Сергей Аполлонович. — Но всему свое время. Понимаете, о чем я толкую? Вы же не собираетесь мне возражать?

Александр Сергеевич задумчиво покачал головой.

— Вот и ладненько, — коротко улыбнулся Сергей Аполлонович. Бросил пристальный взгляд на Павла Ефимовича, который старательно прятал от него синяк, так что старался не отсвечивать. И покинул контору.

Как только начальник вышел, Павел тут же вскочил и скрылся в дальней комнате. Было слышно, как он гремит посудой.

— Александр Сергеевич, вы же понимаете, что если мы сейчас ничего не предпримем, то Кузнецов попросту присвоит себе эти товары? — тихо сказал я.

— Так-то оно так, — вздохнул Александр Сергеевич. — Но поперек слова Сергея Аполлоновича я пойти не могу.

— Но мне-то он не оставил никаких указаний, — сказал я и уже начал собирать бумаги.

— Так и что? — приподнял бровь Александр Сергеич. — Поперек подводы костьми ляжешь?

— Зачем же костьми, Александр Сергеич? — возразил я. — Разве наша работа в том, чтобы кого-то силком останавливать? Разберусь на месте, что делать. Если никого из нас там не будет, то момент будет безвозвратно потерян.

— Так-то оно так… — Александр Сергеевич задумчиво покачал головой и бросил быстрый взгляд в сторону двери, за которой скрылся Павел.

— Мне ведь не нужно там представлять контору, — продолжил я тихо. — Нам нужны глаза на месте. На меня с меньшей вероятностью обратят внимание, так что я имею все шансы увидеть и услышать больше: вы же понимаете?

— Да все я понимаю, — скривился Александр Сергеич. На лице его отразилось тяжкое раздумье. — Влетит ведь нам с тобой по первое число, Аркашка…

— Если влетит, то только мне, Александр Сергеич, — я подмигнул. — Вы же мне не отец, откуда вы можете знать, куда я побежал?

— Ох, Аркашка, прыткий какой ты стал, — вздохнул мой начальник.

— Сейчас спор идёт уже не о расписке, — сказал я твердо. — Сейчас спор идёт о том, оставят ли нам предмет спора в живом виде.

— Дай слово, что не будешь лезть на рожон! — Александр коротко кивнул и полез в карман. Извлек пару мелких монет и протянул мне. — Смотри во все глаза, запоминай, но в драку не ввязывайся, понял?

— Понял, — коротко ответил я и почти бегом помчался к выходу. И уже за дверью услышал разговор Александра и Павла.

— А куда это наш бесенок умчался уже? — спросил Павел.

— Отправил его с поручением, — равнодушно ответил Александр. — Пущай бубликов из чайной принесет, все польза от него какая-никакая.

Я мчался по улице, сломя голову. Мне было понятно, что Сергей Аполлонович внял просьбам своего тогдашнего собеседника и принялся аккуратно вмешиваться в дело Ведерниковой. Притормаживать темп другими срочными поручениями. Развалить такое дело, как у вдовы Ведерниковой — плевая история. Даже ничего делать особенного не надо. Надо просто кое-чего НЕ делать.

Напрямую он ничего Александру Сергеевичу не запрещал, поручение его было вполне настоящим…

Вот только Александр был не в курсе, что к делу вдовы надо относиться без рвения. И с моей подачи успел почуять возможный успех в этом деле. Настолько почуять, что даже впервые сознательно доверил мне самостоятельно действовать по обстоятельствам.

По мере приближения к лавке я прокачивал в голове возможные варианты своих действий. Вне конторы — я никто. Полезу спорить — оттолкнут и продолжат заниматься своим делом. Полезу в драку — дадут по шее. Начну кричать о праве — перекричат.

Значит мне нужно что-то такое, что заставит противников оставить след. Не на словах, а в таком месте, откуда уже не выскользнешь пустой болтовней.

Я вспомнил еще раз вдову. Но не ее умоляющий о помощи взгляд, а то, о чем она говорила. Подводу заранее подали. Отделывались от нее отговорками кормили…

Отодвигали в сторону, как досадную, но совершенно безопасную помеху.

Как будто чувствовали себя хозяевами положения.

Ага, вот оно!

Самое опасное в подобных делах — это заранее почувствовать себя хозяином положения! Это и есть самое удобное место для ошибки.

А значит туда и нужно целиться…

Я свернул на Ильинку, миновал три лавки, нырнул в подворотню и оказался аккурат у склада Ведерниковых. Где вовсю царила деловитая суета. Ворота распахнуты, подвода, запряженная парой тяжеловозов, уже наполовину заполнена ящиками и тюками. Несколько крепких мужиков продолжают выносить добро из склада.

И заправляют всем этим «парадом» два человека — суетливый щеголеватый приказчик, с кучерявыми бакенбардами и выпирающим из-под модного сюртука пузиком. И матерый дядька более традиционного вида — в справном армяке, с бородой лопатой — человек Кузнецова. Приказчик визгливо покрикивает на грузчиков, теребит напомаженный чуб, злится. Человек Кузнецова говорит мало, авторитетно стоит близ ворот с видом «я тут босс». И судя по всему, как на него все оглядываются, так оно и есть.

Чуть поодаль стоит сама вдова. В глазах бессильные слезы и безнадежность. Рядом с ней — мальчишка лет семи. Теребит ее за руку и хнычет.

Погрузка почти завершена, мужики выносят уже не тюки и коробки, а более мелкие вещи. И как попало швыряют на деревянный поддон, несмотря на команды приказчика быть с товаром аккуратнее.

На меня никто внимания не обращал. Все заняты делом, подумаешь, еще какой-то парнишка трется. Я воспользовался этим и подошел к вдове.

— Ты? Вы?! — ахнула она и огляделась. — А где Александр Сергеевич? Они… они ведь уже весь товар почти погрузили…

— Прасковья Андреевна, подумайте и скажите, что именно им никак нельзя забирать? — тихо спросил я.

— О господи… — всхлипнула вдова. — Да как же это… Они же все забирают, все, понимаете вы?

— И все-таки подумайте, — мягко надавил я. — Что здесь самое ценное? Не по деньгам, а для дела вашего? Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да что же… — вдова снова всхлипнула и начала заламывать руки. Но потом вдруг замерла, увидев как мужик тащит из склада несколько толстых книг разного формата. Вдова прошептала. — Это же гроссбух наш, — посмотрела на меня и объяснила. — Товарная книга Вани… Ивана Трофимовича. Там все дело его, вся история.

— Которая из них? — уточнил я, кивая в сторону сваленных кучей книг.

— Те, что потертые — это мемориалы, там все рабочие записи, приказчик наш там писал, я писала. Они тоже ценные, — сказала она, указывая пальцем. — Но главную, гроссбух, только Ваня вел, никому не доверял… Вон тот том, самый большой, зеленый, с медными уголками, в коленкоровом переплете.

Я кивнул и приблизился к забору. Медно поблескивающий медный уголок торчал из кучи других книг. Обрез был не золоченый, как часто у купцов принято, а малахитовой расцветки. Любил, видать, покойный Иван Трофимович свое дело, раз с таким тщанием к оформлению своей товарной книги подошел. Зачем только связался с этим Кузнецовым?

Человек Кузнецова отошел к подводе. Мужики всей гурьбой направились вглубь склада, а следом за ними, перепрыгивая через грязные лужи, помчался приказчик.

Вот сейчас как раз самый подходящий момент!

Я выскочил из-за забора и рванулся к поддону со свалеными кучей вещами, еще не погруженными на подводу. Я ухватил зеленую книгу с медными уголками, прижал ее к груди и бросился наутек.

Показательно бросился, прямо по улице, так, чтобы меня всем было хорошо видно.

— Вор! Вор! — раздался первый вопль даж не со склада Ведерникова, а из соседней лавки.

— Держите воришку!

— Ах ты ж бесенок!

— Городового! Городового кликните!

— Держи его! Держи!

К моменту, как опомнились мужики, обносящие склад Ведерникова, меня уже схватили за руки и плечи более прыткие соседи. А из-за угла выскочил, сверкая начищенной бляхой и медно-рыжими усами, пухленький и невысокий городовой.

— Кто кричал? Что за шум?! — важно вопросил он, выпустив изо рта свисток.

— Воришку споймали! — заявил вихрастый высокий мужик из тех, кто меня держал. — А ну стой спокойно, слышь?!

Вырывался я только для вида, продолжая прижимать к себе зеленый гроссбух. Вокруг начала собираться толпа любопытствующих.

— Вот же наглец какой, посередь бела дня!

— Всыпать ему по первое число, чтобы неповадно было!

— Ишь, глазами зыркает, шпана малолетняя!

— Проходу от них не стало, совсем стыд потеряли!

Толпа галдела, промежь всеми ко мне протолкался напомаженный пузатенький приказчик.

— Вот паршивец! — завизжал он. — А ну-ка отдай наше имущество!

— Так-так-так! — городовой встал между мной и приказчиком и важно заложил пальцы за пояс. — Давайте не кипишуйте мне, давайте толком разберемся! Чье имущество этот малец украл?

— Наше имущество, — заявил человек Кузнецова, поглаживая бороду.

— На глазах у всех стащил!

— Все видели!

— Ты чего ж это, шельмец такой, а? — грозно навис надо мной городовой.

— Да бес попутал, ваше благородие, — со вздохом проговорил я, но книгу из рук не выпустил, несмотря на то, что цепкие пальцы приказчика уже ее ухватили.

— Бес попутал, говоришь? — рыжие усы приказчика грозно встопорщились. — А ежели всех нас будут такие бесы путать, а? Что за беспорядок тогдч начнется, ты понимаешь, дубовая твоя голова?!

— Да всыпать ему по первое число, да и дело с концом! — выкрикнул кто-то.

— А вы тут мне не указывайте, кому и что надо всыпать и высыпать, мил человек! — палец городового уперся в грудь агрессивного зеваки. — Порядок быть должон. Факт воровства был? Был. У имущества хозяин есть? Есть. Сталбыть, следует протокол составить, все чин чином!

Городовой огляделся, выцепил взглядом распахнутые ворота склада, ухватил меня за шиворот и двинулся в том направлении. Схватившие меня неравнодушные граждане с неохотой выпустили свою добычу и потянулись следом. Но при виде топчущихся у входа мужиков, толпа рассосалась.

Городовой подвел меня к столу, уселся на пошарпанный табурет и разложил на столе свои бумаги.

— Ну-с, граждане, — городовой оглядел всех скопом. — Кто будет говорить от имени потерпевшей стороны?

— У нас, у нас украли! — сбиваясь на визг, заголосил приказчик.

— У кого это, у нас? — переспросил городовой. — Как мне записать в протоколе, чье имущество?

— Так и запишите — имущество Кузнецова, — веско процедил человек Кузнецова, оттирая приказчика широким плечом.

— Куз-не-цо-ва, — повторил городовой, старательно выводя буквы. — Стало быть мальчишка украл имущество Кузнецова… Что за имущество? А ну покажь!

Вот теперь я разжал руки и положил гроссбух на стол перед городовым. Тот раскрыл титульный лист и старательно переписал все с него в свой протокол. Потом продолжил допрос, выпытвая у всех свидетелей обстоятельства происшествия.

И все с готовностью и уверенностью заявляли одно и то же — наглый мальчишка при всех схватил ИХ имущество. Украл ИХ книгу.

Дотошность расспросов городового начала действовать на нервы человеку Кузнецова.

— Да что вы все про одно и то же спрашиваете? — не выдержал он. — У нас и другие дела тоже есть!

— А разве ж я вас держу? — продолжая водить пером по бумаге, спросил городовой. — Вы свое дело сделали, теперь дайте мне закончить свою работу… Вы попытку воровствства пресекли, а моя задача — дать делу ход, чтобы виновный понес заслуженное наказание…

Вдова наблюдала за происходящим молча, ее взгляд метался от городового ко мне, потом к приказчику, к человеку Кузнецова… Взгляд ее будто вопрошал в недоумении, что это я молчу и никак себя не защищаю? Только бы она не бросилась что-то доказывать и спорить сейчас. А я не спорил вполне намеренно. Начну умничать, и людям Кузнецова может прийти в голову, что это была вовсе не тупая попытка кражи от бехысходности. Начнут юлить, крутить…

— Отправьте кого-нибудь за Александром Сергеевичем, — сказал я ей в тот момент, когда она почти решила вступить в разговор.

Еще один недоуменный взгляд.

Городовой поднял голову, нахмурил брови, но возражать не стал. В его картине мира я озвучил нормальную просьбу. Натворил дел, а теперь прошу послать за взрослым, чтобы тот пришел и разобрался.

Люди Кузнецова, которые и до устроенного мной инцидента уже поторапливались, бросили недогруженный товар и покинули склад. Заскрипели колеса подводы.

В разоренном «гнезде» Ведерниковых остались только я и городовой. С его пера сорвалась капля чернил, клякса ему не понравилась, и он принялся переписывать свой протокол начисто.

А к моменту, когда он открыл свой журнал, чтобы внести в него запись о происшествии, к открытым воротам почти подбежал запыхавшийся Александр Сергеевич.

— Аркашка, ты что тут такое натворил?! — от входа напустился на меня Александр Сергеевич. — Я тебе что приказывал?!

— Не шумите, — городовой положил на чистовой протокол промокашку. — Дело уже заведено, имела место попытка кражи имущества, так что…

— Ничего я не крал, — заявил я. — Увидел гроссбух Ивана Трофимовича Ведерникова в куче, взял и собирался отнести Прасковье Андреевне.

— Что еще за новости? — набычился городовой. — Какого-такого Ивана Трофимовича?!

— Так вот же тут на титульном листе написано, — сказал я, снова раскрыв обложку.

— Ве-дер-ни-ко-ва, — прочитал городовой. — И впрямь… Это же тот Ведерников, что преставился недавно? А Прасковья Андревна, стало быть, вдова его?

— Все верно, — подтвердила вдова.

— Так что ж вы раньше-то молчали?! — возмутился городовой и посмотрел на свой протокол. Потом на запись в журнале. Лоб его покрылся морщинами тугодума. Бумага составлена, в ней фигурирует попытка кражи имущества Кузнецова, а сейчас выясняется, что имущество это вовсе даже Ведерникова.

— Вот закавыка какая… — пробормотал городовой.

— А кто вам сообщил, что это имущество Кузнецова? — вежливо, но холодно полюбопытствовал Александр Сергеевич, бросив на меня короткий взгляд.

— Вы мне тут свои хитрые вопросики не задавайте, Александр Сергеевич! — возмущенно воскликнул городовой. — Я свою работу знаю! И докладываться вам не обязан!

— Вы обвиняете моего помощника в краже, — невозмутимо продолжил Александр Сергеевич. — А никакой кражи на самом деле не было. Получается, что вы приняли на веру слова каких-то проходимцев?

— Не забывайтесь, Александр Сергеевич! — городовой вскочил и грозно встал напротив Александра Сергеевича.

Воспользовавшись суматохой, я поднял с пола протокол с кляксой, который аккуратист-городовой туда в сердцах бросил.

В гляделки городовой с моим начальником играют, наверное, с минуту. Потом встопорщенные рыжие усы городового поникли. Он сжал губы и принялся складывать свои бумаги обратно в папку-планшет. Безадресно ворча на то, что его дергают почем зря и заставляют тратить время на всякие пустяки. Сами, мол, разобраться не могут, чье имущество, а ему потом отвечай. Бланки переписывай по сто раз. И вообще…

Городовой покинул склад.

Александр Сергеевич уставился на меня тяжелым взглядом.

А я, вместо оправданий положил на стол смятый бланк, расправил его и пригласил своего начальника ознакомиться. Черным по белому там было записано сегодняшнее число — семнадцатое марта. Час составления протокола — половина одиннадцатого утра. И многократно повторено, что «означенный гроссбух в зеленом коленкоровом переплете является имуществом Кузнецова».

— А вот это уже добыча, Аркашка, — покачал головой Александр Сергеевич. — Настоящая добыча.

— Что вы имеете в виду, Александр Сергеевич? — растерянно пролепетала вдова.

— Не извольте беспокоиться, Прасковья Андреевна, — улыбнулся Александр Сергеевич, успокаивающе погладив вдову по плечу. — Мы занимаемся вашим делом.

В контору мы вернулись молча. Но это было не напряженное молчание. Александру Сергеевичу явно хотелось отчитать меня за рискованную проделку, но полученный результат был настолько хорош, что делать он этого не стал. В глазах его теперь горел тот самый огонек азарта, который горит у хищника, который чует близкую добычу.

Близ своротка к конторе, у мостика через ручей, мы остановились.

— Ты вот что, Аркашка… — начал Александр Сергеевич и запнулся.

— Не надо нам в контору вместе возвращаться, — продолжил я вместо него. — А то шум еще поднимут, мол, нечего было вам к Ведерниковой ходить. Так что вы идите вперед, а я чуть погодя.

Александр Сергеевич коротко кивнул и быстрым шагом направился к конторе. А отошел в сторонку, присел на перила мостика, достал из кармана лист бумаги и карандаш и набросал быстрые заметки по горячим следам.

«Ответ противника.

17 марта.

10-30 утра.

Склад Ведерникова на Ильинке.

Гроссбух И. Т. Ведерникова.

Рябов П.И, человек Кузнецова заявил, что книга принадлежит ему.

Городовой Савраскин М.М. зафиксировал этот факт в протоколе и в своем журнале.

Люди Кузнецова покинули склад до выяснения всех обстоятельств.

Важно — люди Кузнецова назвали чужое своим в присутствии представителя власти.

Это не было спором. Это был захват под видом поддержания порядка».

Глава 10

Рассовывая писчие принадлежности по карманам, я поднял голову и обнаружил, что прямо ко мне направляется человек весьма респектабельного вида. Лицо этого барина не выглядело знакомым, но он явно меня знал. Он привычным образом перешагнул лужу начишенными сапогами. Соболий воротник, длиннополое пальто хорошего сукна, цилиндр. Породистое лицо в возрасте. Не из городских пижонов, одежда его не кричала что-то “на модном”, но вид имела основательный и дорогой. Олд-мани, как говорили про таких в том веке, который я покинул.

– Голеневский мальчик? – как бы мимоходом бросил он. И, не дожидаясь ответа, покачал головой. – Надо же, до чего дошел…

С таким видом обеспеченные люди смотрят на нищих и опустившихся. Смесь жалости и брезгливости.

Отвечать я не стал.

– Сапоги, я смотрю, справные у тебя, – продолжил барин, разглядывая меня как обезьянку в зоопарке. – Добрые люди пожалели, или сам добыть сподобился?

Испытующий взгляд. Подозрительный. Рука его привычным жестом метнулась придержать бумажник.

Я снова не стал отвечать. Не видел смысла поддерживать этот разговор, голова у меня была занята совсем другими вещами.

Тем временем, рука незнакомого барина продолжила движение к карману. Он извлек кожаное портмоне с золотым тиснением. Холеные пальцы выудили пару мелких монет. Одну из которых он на вытянутой руке протянул мне.

– Вот, возьми, – сказал он, поворачивая голову так, словно хотел еще и лицо платочком прикрыть. – Купишь себе чего-нибудь поесть. Не дело это, когда Голенев вот так… прозябает.

– Благодарю, – холодно ответил я, не сделав ни единого движения навстречу. Отступать тоже не стал. – Но деньги я беру только за работу.

Барин нехорошо ухмыльнулся, дернул плечом, но монету спрятал. Окинул меня еще одним взглядом, задержавшись чуть дольше на истертом до ниток рукаве, на почти сквозной прорехе сбоку, на пятне грязи, которое я получил, когда гроссбух Ведерникова показательно утаскивал… Потом отвернулся и торопливо зашагал прочь.

Я проводил барина взглядом. Потом посмотрел на свое отражение в окне-витрине скобяной лавки, рядом с которой эта встреча случилась.

Представил, что я в таком виде заявился в суд или на встречу с клиентом в своем прежнем мире.

Усмехнулся зло.

Я могу быть каким угодно профессионалом, но ум свой еще надо доказать и показать. Но на это может не быть шанса. Слишком многие, как например, этот барин, “встречает по одежке”. А новые сапоги с лохмотьями вызывают скорее подозрение.

Я машинально попытался стряхнуть грязь с одежды, пригладить непослушные вихры пятерней. Только результата это, конечно, не принесло никакого.

Внешним видом своим мне следовало заняться основательно. Не в том смысле, что стать модником и одеться от кутюр и приобрести “барский вид”, а обеспечить себе минимальный “рабочий вид”. Без прорех, торчащих ниток и грязных потеков.

Никто не доверит вести дела парнишке в лохмотьях.

С этими мыслями я в контору и вернулся. Павел Ефимович, подремывающий за столом, сразу оживился, губы его расплылись в мерзкой ухмылочке.

– Аркашка, ты где был? – со смешком спросил он. – В деле Ведерниковой или в грязной канаве?

– Любое дело лучше , чем безделье, – негромко отозвался я.

– Да ты осмелел, как я погляжу! – угрожающе прищурился Павел. – Что, барские сапоги гонору прибавили?

Я промолчал. Пикироваться с Павлом мне не хотелось. Тем более, что сегодня он не более, чем озвучил мои же собственные выводы, к которым я пришел после встречи с незнакомым барином. В своей манере, конечно, но если сейчас влезть в перепалку, то я так до ужина завязну.

Я сел за стол подальше от Павла. Судя по брошенной газете, на этом месте недавно сидел Александр Сергеевич. Достал из карманов свои заметки и разложил перед собой. Разочарованно хмыкнул. Сероватая рыхлая бумага, которую “ от щедрот” мне выделил Сергей Аполлонович, и так была не очень хорошего качества. А рассованная клочками по карманам вообще пришла в плачевное состояние. Края махрились, в месте сгиба надорвана. Да уж, хорош адвокат. Сам одет в лохмотья, и заметки ведет на туалетной бумаге. Очень респектабельно…

Как будто весь сегодняшний день складывался так, словно хотел показать, что если я хочу по-настоящему добиваться результатов, мне следует прежде всего заняться своим внешним видом и рабочим минимумом. Обеспечить себя крепкой тетрадью, папкой для бумаг, починить и почистить одежду, раз уж новая мне не светит.

Да, я уже знал, что где-то у меня есть хорошее имущество.

Но восстановление доступа к нему – это небыстрая история. А деньги мне нужны прямо сейчас. При этом сами они мне в руки не попадут. Значит, надо брать мелкие дела от которых господа морщатся. Там меньше чести, это факт зато быстрее результат.

С этими мыслями я пододвинул к себе оставленную Александром Сергеевичем газету. Это были “Торговые записки Заволжской пристани”. Простецкий листок, отпечатанный на желтоватой бумаге. Первая страница была посвящена коротким заметкам, вроде “На складу Горохова прибыло семь тюков зерна” и “Семь повод завязли в грязи под Завражнино”. Сухо и по делу, никаких пространных передовиц или долгих рассусоливаний. А вот оборот был интереснее. Там публиковались частные рекламные объявления, а на свободном месте от руки, но довольно разборчиво, были дописаны весьма желтушные новости. В результате получилась этакая газета-самоделка, у которой все свободное от печати пространство занимали свежие сплетни. “Хм, это может быть весьма полезным источником информации…” – подумал я, но зацепился взглядом вовсе не за матерную частушку про упругие и общедоступные прелести некоей А.Р. И не за туманные намеки о некоем игорном притоне, в котором третьего дня некий неназванный купец изволил проиграться в дым, после чего устроил громкий скандал.

Мое внимание привлекли два объявления рядом. Практически слепившиеся в один прямоугольник.

“Мастерская “Миллер и сын” предлагает услуги по пошиву светского костюма”, обращаться в дом с зеленым мезонином близ перекрестка Мещанской и Сытного спуска”

И второе:

“Принимаю старье, ветошь и вещи, починяю одежду, штопка, подгонка и прочия услуги. Стуков. Ильинка, нижний ряд, ближе к пристани”.

Значит, сначала заработать хоть что-то, потом нужна бумага и тетрадь, а следом — починка одежды. Не барская жизнь, конечно, зато рабочий минимум у меня будет.

– Рано тебе еще такие газеты читать, Аркашка! – воскликнул над ухом Павел и вырвал листок у меня из-под носа. – Ишь ты, “Сплетник”! Откуда только ты его взял еще…

Павел снова уселся за стол, загородил лицо газетой. И тут же громко и сально захохотал.

В этот момент звякнул колокольчик на входе. На пороге появился невысокий кряжистый мужичок в кривоватом, но справном пальто, сапогах гармошкой и с окладистой бородой. Стащил с головы шапку и неловко по-мужицки поклонился.

– Прощения просим, господа хорошие, – сказал он.

– Что у вас там? – не отрываясь от газеты, раздраженно спросил Павел.

– Так, значит, сосед мой, Гришка Борзых, с утра вчерась у меня взял бумагу да чернила до вечера. На продажу, мол. Бумагу продал, а сегодня в отказ полез. Мол, бумага плохая, чернила жидкие, шиш тебе, а не деньги… Спор вроде как копеечный, однако что ж теперь, спускать ему такое? Но ежели поможете, я могу товаром отплатить, товар хороший, в мою писчебумажную лавку и из Симбирска, и из Саратова приезжают…

– Вы, мил человек, видно вывеской ошиблись, – высокомерно и с ленцой отозвался Павел. – У нас тут вроде не меняльная лавка, чтобы с нами товаром рассчитываться. А ежели облапошил тебя сосед, ступай к городому, пусть он разбирается…

– Так я же платить-то и не отказываюсь, – развел руками посетитель. – Вот ежели Гришка деньги бы мне вернул с вашей помощью, то я бы непременно…

– Ежели… – хохотнул Павел, продолжая закрываться газетой. – Расписку твой Гришка тебе дал, что товар взял? Что головой мотаешь – нет? И с чем ты предлагаешь к мировому судье идти? С твоим обиженным лицом только?

Посетитель в нерешительности потоптался на пороге.

– Вы присаживайтесь здесь, – вступил в разговор я, показывая на стул рядом с собой. – Вас как зовут?

– Егор Савелич я, – представился мужик, слегка приободрившись. Вид щеголеватого и наглого Павла его явно смущал. А оглядев меня, робеть перестал. – Вот у меня тут, ежели что, есть образцы товара, все справное, у вас же в конторе бумаги должна уйма уходить, вот я и…

– Егор Савельич, давайте вы по порядку все вспомните, – положив перед собой лист бумаги, сказал я. – Товар ваш сосед вернул?

– Так я же о чем и толкую! – всплеснул руками Егор Савельич. – Взял вчера до вечера, а сегодня в отказ. Мол, чернила жидкие, бумага плохая…

– Но часть товара при этом он продал? – уточнил я.

– Продал, точно продал! – закивал Егор Савельич.

– Запись о выдаче товара есть в вашей товарной книге? – спросил я, делая пометку.

– Так это… конечно! Записи я исправно веду! – снова закивал Егор Савельич.

– Кто-нибудь видел, как ваш сосед брал у вас товар?… Он Григорий Борзых, верно? – я посмотрел на мужика.

– Гришка, да, – ответил Егор Савельич и задумался. – Сенька видел, племяш мой. Он мне всегда в лавке помогает.

– А сейчас Григорий Борзых спорит, что товар плохой, или отрицает сам факт передачи? – продолжил задавать вопросы я.

– Чернила, говорит, жидкие, – повторил Егор Савельич. – Товар, мол, плохой, говорит.

– Остаток чернил все еще стоят у него в лавке? – спросил я.

– Сам видел, сегодня поутру, – подтвердил Егор Савельич.

– О какой сумме сделки у нас идет речь? – спросил я, дописывая документ.

– Один рубль сорок копеек, – уверенно ответил Егор Савельич.

– С такой суммой к мировому судье идти – только коз смешить, – высказал свое веское мнение Павел из-за “Сплетника”.

– Скорее всего, именно на это Григорий Борзых и рассчитывает, – сказал я, обращаясь к Егору Савельичу. – Поэтому в суд мы, конечно, не пойдем. Мы поставим вашего соседа на развилку. Либо речь идет об обычном расчете между торговцами, либо он взял чужой товар и не возвращает деньги, прикрываясь пустыми словами о недолжном качестве.

Слово “мошенничество” я вполне сознательно вслух не произносил. И в бумаге не писал. Но составил досудебную претензию по всем правилам. И формулировки подобрал такие, чтобы должник сам испугался именно такой трактовки. Потому что одно дело “да подумаешь, рупь сорок, из-за чего огород городить?” и “Григорий Борзых промышляет мошенничеством” производят очень разное впечатление.

Я придвинул составленный документ поближе к Егору Савельичу. Тот принялся читать, беззвучно шевеля губами.

– Экая наука! – хмыкнул Егор Савельич. – И как все четко изложено-то, комар носа не подточит! Шешнадцатого марта… товар не возвращен… при отказе будет подано заявление о завладении товаром…

– Один к соседу не ходите, – сказал я, когда увидел, что Егор Савельич дочитал документ. – Возьмите с собой племянника и позовите еще кого-то из соседских торговцев, кто сможет быть свидетелем вашей беседы. Не ругайтесь. Ничего не требуйте вернуть прямо сейчас. Дайте прочесть бумагу и потребуйте расписаться на втором экземпляре. А если откажется, то пусть свидетель зафиксирует, что ответчик отказался подписывать. Если начнет кричать про плохую бумагу, потребуйте назвать, кому он ее продал.

– Смотрите-ка, Аркашка-то наш в прокуроры метит! – ехидно прокомментировал Павел, который явно прислушивался к разговору, хотя газету так и не опустил.

– Благодарствую! – выдохнул Егор Савелич и подвинул ко мне по столу сверток. – Вот я тут принес кое-какой товар, чтобы услуги ваши, значит, компенсировать…

– Оплату я до результата не возьму, – я покачал головой и отодвинул сверток обратно к хозяину.

– Ишь ты, гордый какой! – заржал Павел Ефимович. – А кто тебе сказал, что результат будет?

– Не будет результата, значит я рано взялся, – жестко отрезал я. И снова обратился к Егору Савельичу. – Но бумагу все равно сохраните. Она пригодится для второго хода.

Павел сдавленно фыркнул.

Когда Егор Савельич ушел, он положил листок перед собой и насмешливо уставился на меня.

– Вот не понимаю я, Аркашка, чего ты с ним возиться взялся! – высказался он. – Бумаги два листа извел, чернила, опять же. На что нам его товар? Шило на мыло менять?

Я опять не стал вступать в спор. Объяснять Павлу, что как раз на делах вроде вот этого Егора Савельича и строится репутация? Втолковывать, что доверие стоит много дороже платы? Раз он сам этого не понимает, то уж точно не я его буду учить прописным истинам нашей работы…

Егор Савельич вернулся быстро, четверти часа не прошло.

Влетел в контору взвинченный, раскрасневшийся, в глазах злой и веселый блеск.

– Сработала бумага-то! – с порога закричал он. – Я ему ее только под нос сунул, а он читает, глаза бегают. А я же не один пошел, Гаврилу позвал из скорняжной лавки. А он здоровяк, Гришка при нем сильно борзеть робеет. Проблеял, что бумага плохая. А я тогда говорю, как вы учили: “Говори, кому продал, вот мы у него и спросим!” И тут он сразу заднюю дал. Положил рубль серебром. И чернила вернул, как понял, что речь не про соседские обидки уже. И что ежели в его лавку городовой со свидетелями явится на разбирательство, то он век потом не отмоется…

Павел слушал, поджав губы. А под конец рассказа Егора Савельича так и вовсе поднялся и вышел в соседнюю комнату. Было слышно, как он там звенит кофейником.

– Пойдемте в мою лавку… эээ.. Аркадий… как вас по батюшке? – прищурился Егор Савельич.

– Аркадий Ильич, – представился я.

– Пойдемте, Аркадий Ильич, – сказал он. – Без вашей помощи Гришка ни в жизнь бы мне деньги не вернул. В лавке и выберете, чем я отплатить вам смогу.

Лавка Егора Савельича была небольшая и занимала один из отсеков местного подобия гостиного двора. Внутри пахло сургучом, типографской краской и свечным салом. За прилавком дежурил длинный нескладный парнишка, косящий на один глаз. Когда мы вошли он как раз разговаривал с клиенткой, лицо которой оказалось мне хорошо знакомым. Это была Мария Лебедева, дочка доктора. И когда она меня увидела, то как-то не особенно обрадовалась. Сжала губы, гордо вздернула подбородок и сделала вид, что мы незнакомы.

– Здравствуйте, Марья Николаевна, – поздоровался я.

Она буркнула в ответ что-то невнятное. Егор Савельич же провел меня сразу за прилавок и принялся объяснять, где у него что.

– Вот тут, значит, у меня бумага рисовальная, писчая и почтовая – показывал он на ячейки по очереди. – Вот тут, значит, все писчие принадлежности. Непроливайки немецкие на той неделе привез, две штуки еще осталось. Вот тут, значит, свечи. Есть сальные, есть стеариновые. Конторские книги, значит… Сургуч вот есть еще.

Прилавок был сделан из множества ячеек, каждый товар занимал отдельную ячейку. На каждой ячейке – бумажный ярлык с подписью, что здесь лежит и ценой.

– Выбирайте, что вам нужно, Аркадий Ильич! – широким жестом обвел свой прилавок Егор Савельич. – Вы ведь мне не просто бумагу сегодня составили. Вы Гришке нашему такого фитиля этой бумагой вставили, что он теперь до Купалы заикаться будет.

– Вам уже платят за бумаги? – прохладно спросила Марья, которая пристально наблюдала за нашим разговором.

– Мне платят за результат, – ответил я. – За бумаги платят писцам.

– Не просто бумага, барышня! – вступил Егор Савельич. – А целая оглобля, которая одного ловкача нашего по маковке огрела! Память у него отшибло, ишь… А тут и память вернулась, и рубль серебром, и чернила.

Марья перевела взгляд на меня. Уже скорее заинтересованный, чем холодный.

Я же внимательно оглядел прилавок. Выбрал тетрадь в плотной обложке с крепким корешком. Выбрал ту, что с замятым уголком. Прямо сейчас прочность мне была важнее внешнего вида. Моток тесьмы взял. Несколько листов плотной бумаги. И свечу. Вот тут не стал скромничать, взял гладкую стеариновую. Такая горит дольше и ярче. И не так чадит. Секунду подумал и добавил к своему гонорару картонную папку для бумаг.

– Вот это я возьму, Егор Савельич, – сказал я.

– А чернильницу как же? – спросил хозяин. – И перо еще могу положить, тоже немецкое, гладко идет.

– Перо в конторе найдется, – усмехнулся я. – Мне же нужно, чтобы бумаги мои как тараканы по карманам не разбегались.

Тут Марья впервые слегка улыбнулась. И даже как будто сдержала смешок.

Егор Савельич что-то пробормотал и скрылся в подсобке. Вихрастый Степка тут же засуетился.

– Вот бумага, что доктор заказал! – торопливо проговорил он и плюхнул перед Марьей упакованную пачку листов. Глаза его быстро стрельнули в сторону двери, за которой скрылся Егор Савельич.

– Благодарю, – сказала Марья и потянулась к своему заказу.

Меня смутило даже не то, что Степка торопился. Торопятся все, когда хозяин за спиной. Смутило меня другое — пацаненок не взял пачку из ячейки с хорошей писчей бумагой, на которую перед этим показывал Егор Савельич. Сунул руку ниже, к сероватым стопкам, и слишком быстро плюхнул сверток перед Марьей.

– А ну-ка разверни пачку, – негромко сказал я.

– Чего еще? – огрызнулся Степка. – Ты тут теперь каждую бумажку что ли проверять будешь?!

Но говорил при этом тихо, будто не хотел привлекать внимание своего дяди.

– Давай разворачивай, – настаивал я. – Что-то мне подсказывает, что ты совсем не то, что заказано, подсовываешь!

В этот момент из подсобки вышел Егор Савельич и хмуро уставился на племянника.

Скрестил руки на груди. Степка втянул голову в плечи и принялся разворачивать сверток. Показались сероватые листы, рыхлые и неровные, вроде тех, что мне наш конторский писарь отсыпал.

– Степка, дурья твоя башка! – взорвался Егор Савельич. – В заказе что было сказано? Бумага писчая “верже”, наивысшего качества! Я же специально на Окуловской писчебумажной фабрике ее заказывал! Вчера только привезли! А ты что положил?!

– А чего?! – задиристо шмыгнул носом Степка. – Доктору на писюльки и такая сгодится!

– Доктору как раз нужна хорошая бумага, – сказал я. – На рыхлой бумаге чернила расплываются так, что не разобрать, что написано.

– Батюшка сказал, что ему надо до суда записи в порядок привести, – сказала Марья. – И заплатил за самую лучшую бумагу!

Вот значит как. Значит доктор Лебедев не просто жалуется на память, он хочет формулировки переправить, чтобы в суде было не подкопаться. Вовремя же я тут оказался! В моей памяти зафиксирована одна запись, а на суде Лебедев намерен предъявить другую.

– Новая чистота порой выглядит подозрительнее грязи, – негромко проговорил я.

– Вы в чем-то подозреваете моего отца?! – тут же вспыхнула Мария.

– Пока ни в чем, кроме страха, – пожал плечами я. – У честных людей он тоже бывает.

Марья смотрела на меня исподлобья. Я не отводил взгляд.

Нашу игру в гляделки прервал Егор Савельич. Который отвесил своему племяннику подзатыльник.

– Выдавать надо, что заказано, остолоп! – в сердцах сказал он. – Ежели будешь каждый раз подсовывать дрянную бумагу по цене хорошей, что про мою лавку говорить станут?! Головой своей бестолковой подумай! Вот ежели к доктору человек придет и совета спросит, где ему писчую бумагу купить, он что скажет? А я тебе скажу! “Не ходи, мил человек, к Егору Савельичу! Он три шкуры за рыхлую бумагу с меня содрал! Бестолочь…

Егор Савельич вздохнул и посмотрел на меня.

– Нет, Аркадий Ильич, не могу я вот эдак вот! – всплеснул руками он. – За бумагу вы с меня товаром взяли, ладно. А сейчас вы мне племянника за руку поймали, пока он мою лавку перед доктором опозорить не успел. Это уже отдельная услуга, так сказать — вот, ваша оплата.

И Егор Савельич вручил мне стопочку монет.

Красный как рак Степка пристыженно достал с полки другую пачку бумаги и, не глядя на Марью, положил перед ней. Она забрала покупку, и мы вышли на улицу.

– Если вы так хорошо поработали, то почему выбрали негодную тетрадь? – спросила Марья. – Обложка с пятном и уголок загнулся.

– Зато корешок крепкий, – сказал я. – Своим целям она послужит, на листы не распадется.

– Интересно, а вы все вот так раскладываете по пользе? – спросила она, снова глянув на меня искоса.

– Стараюсь, – просто ответил я. – Память врет, люди врут. Бумага тоже начинает врать, если скомкана кучей.

– Получается, что вы и меня вот так… уже раскладывали? – прищурилась Мария.

– Вас – нет, но ваши слова – да, – не стал спорить я.

– Осторожнее с моими словами, – тихо сказала она. И усмехнулась. По-взрослому, с горечью. – Мои слова не всегда только мои.

– Поэтому я и не прошу ничего лишнего, – проговорил я.

Марья остановилась и долго смотрела на меня. В глазах читалась сложная смесь эмоций от недоверия до благодарности.

– Паааааберегись! – зычно закричал лихач-извозчик. Девушка вздрогнула, быстро повернулась и почти бегом направилась к дому доктора, прижимая к груди пачку бумаги.

Я огляделся. Разговаривали мы как раз на Ильинке. На этой же улице находилась и лавка Ведерникова. Но не только. Рекламное объявление в газете сообщило мне, что где-то здесь же квартирует тот, кто оказывает услуги починки вещей. Раз уж так случилось, что Егор Савельич выдал мне гонорар деньгами, нечего откладывать починку одежды в долгий ящик. Так что я быстро зашагал в сторону пристани. На новый сюртук моего гонорара явно не хватит, но вот залатать прорехи и подшить удобный карман для бумаг – вполне.

Лавку этого Стукова из газеты я нашел не сразу. Вывески там никакой не было, чтобы найти вход, пришлось даже спрашивать окрестных торговцев и прохожих. Оказалось, что нужно зайти зайти в подворотню, а мастерская располагается в полуподвале дома.

Впечатление эта лавка производила тягостное, сюда явно приходили не от хорошей жизни. Вдоль всех стен набиты грубые деревянные полки. На которых плотными стопками сложены старые тряпки, надколотые миски, негодная домашняя утварь и прочий хлам. Сам же хозяин помещения размещался близ полуподвального окна и что-то шил, вооружившись иглой с ниткой и очками.

– Ну и видок у вас барин, – оглядев меня с головы до ног сказал старьевщик. – Словно сапоги от одного человека, а сюртук от другого.

– Вот и я думаю, что этих двоих давно пора познакомить, – усмехнулся я. – В газете написано, что вы штопаете вещи. Сможете залатать?

– Залатать? – засмеялся старьевщик. – Этот сюртук уже проще выбросить, чем залатать!

– Было бы проще, пошел бы к Миллеру, – пожал плечами я.

– К Миллеру! – фыркнул он. – Миллер этот твой только щеки надувать и умеет! И цены! Думает, раз один костюм из английского сукна сшил, так уже модный портной! Снимай свой сюртук, посмотрим, что можно сделать. Деньги-то у тебя есть?

– Есть, но немного, – сказал я. – Мне бы отвороты в порядок привести. И вот этот шов прихватить разошедшийся. А еще мне нужен внутренний карман. Чтобы вот эта папка вмещалась…

– Тээээкс, задачка, значит, у нас… – старьевщик почесал я затылке, взлохматив свои жесткие соломенные волосы. И взялся за иглу. – Латать на манжетах уже нечего, там сама ткань негодная. Так что я вот так полоской ткани перекрою. Распорол недавно старый барский жилет, немного годной ткани осталось. Будут у тебя отвороты как у барина. А карман этот… Чтобы бумаги носить – это портфель нужен, а не карман. Да ладно-ладно тебе, не надо на меня зыркать вот эдак. Понимаю, что от хорошей жизни ко мне не приходят. А грязный-то какой… Погодь, я щеткой еще пройдусь!

Он болтал все время, пока споро махал иголкой. Работал он быстро и ловко. Неродные отвороты на рукавах смотрелись неплохо. Понятно, что мой сюртук новым они не сделали, но вид стал посвежее. Нитки не лохматились, шов на плече больше не расползался. Понятно, что мера была временной. И что жизни у этой вещи осталось не так уж и много. Но теперь вид был точно опрятнее.

– Ну вот, теперь и на свидания можно бегать! – с довольным видом изрек старьевщик. – Проверь, влезает твоя папка в карман!

Папка помещалась. Правда, сюртук от этого топорщился, но так точно было лучше, чем рассовывать записки по карманам.

Ровное пламя новенькой свечи выхватило круг света на моем столе. Я раскрыл тетрадь и уверенно расчертил ее на разделы. Аккуратно, теперь уже чернилами, а не карандашом, вписал заголовки.

Ведерникова.

Деньги и выгода.

Люди.

Бумаги.

Подтверждено.

Проверить.

Кто меняет версию.

Мелкие контакты.

Перенес заметки с рыхлых и быстро приходящих в негодность бумажек. Вписал Егора Савельича как первый рабочий контакт. Также зафиксировал свой первый заработок, аккуратно внес все подробности работы – от сути претензии до гонорара из свечи, тетради, бумаги, тесьмы, папки и тридцати пяти копеек своего гонорара.

Что ж, мелкие дела может не столь и прибыльны, но приносят быстрый результат и работают на репутацию и доверие.

Потом перелистнул тетрадь обратно на дело Ведерниковой, вписал туда строчку:

“Лебедев хочет переписать старые записи. Зачем сейчас?”

– Расписка сама не ходит, – сам себе проговорил я. – И новые записи сами по себе не рождаются. Значит завтра нужно будет искать руки и ноги.

Я положил перо и вдруг понял, что не следует мешать доктору. Пусть переписывает. Новенькая бумага со свежими записями может сыграть мне на руку даже лучше, чем прежние заметки. Это будет уже не просто свидетельство. Это будет страх, пойманный за руку.

– Пишите, Николай Степанович, – прошептал я. – Аккуратно пишите. И вы сильно облегчите мою задачу…

Я записал: “Лебедев. Новая бумага. Не мешать”.

Подумал еще и добавил: “Завтра не искать новых слов, а готовить суд”. Всё, что мы успели добыть, пока было россыпью: врач, аптека, церковь, склад, вдова. В суде россыпь не живёт. Там живёт порядок.

Значит, завтра надо было превращать добычу в оружие.

Глава 11

Позавтракав, я вернулся в свою комнату. Это время я уже привычно тратил на то, чтобы составить план на новый день. В это время было уже достаточно светло, чтобы не требовалось жечь свечу. И до открытия конторы я был полностью предоставлен сам себе. Я положил перед собой лист бумаги и уже почти занес над ним перо. Но кое-что привлекло мое внимание. Я взял бумагу и посмотрел на просвет. В отличие от грубой и серой, эта была гладкая и плотная, а на просвет были видны полосы. Но не только. Кроме полосатого узора самой бумаги еще во всю страницу были видны водяные знаки. “Товарищество Окуловских Писчебумажных Фабрик”. Эти листы я взял из вскрытой пачки, а другую, в точности такую же, вчера забрала с прилавка Мария.

– Что ж, кажется у нас есть еще один свидетель по этому делу, – усмехнулся я и вернул лист обратно на стол. Доктор получил новую бумагу вчера. И сказал Марии, что собирается подновить старые записи по делу Ведерникова. Значит сегодня или край – завтра мы получим от него отредактированную версию событий на этой самой новой бумаге…

Я снова взялся за перо, но не успел написать ни строчки, потому что внимание мое привлекли громкие голоса со стороны конторы. Час был еще ранний, обычно в это время Сергей Аполлонович еще завтракал с семьей. Я быстро убрал все с рабочего места и поспешил на голоса.

Еще из двора понял, что участников беседы трое.

Голос Сергея Аполлоновича звучал громко и возмущенно.

Павел Ефимович скулил и оправдывался.

И был еще третий, незнакомый. Надтреснутый, но бодрый, будто хозяин голоса этакий бодрый и наглый старикашка.

– … о чем я тут и толкую! – вздорно вещал он. – Позавчерась, значит, этот ваш франт мне клятвенно клялся, что счета все закроет! А сегодня увидел, что я иду. И шасть – через окно. Думал, шельмец, что не знаю, где тебя искать?!

– Да что там тех счетов-то… – ныл Павел. – И не сбегал я вовсе, а в контору спешил, у меня дела срочные тут!

– Что тех счетов, говоришь?! – грозно вступил Сергей Аполлонович. – Вот это твоя подпись?!

Я остановился рядом с дверью, продолжая слушать разговор. Участники спорили и швырялись репликами, и у меня сложилась некая общая картина. Позавчера Павел Ефимович снес в ломбард конторский канделябр, причем не абы какой, а тот, который Сергей Аполлонович из Петербурга привез. И деньги эти ему были нужны на благое дело – взнос заплатить в некий тайный игорный клуб при Клубе Приказчиков, где по слухам, можно было целое состояние выиграть. Только до клуба он не дошел, потому что на радостях решил завернуть в кабак. После пары стаканчиков гипотетический миллионный выигрыш ударил нашему Павлу Ефимычу в голову. И тот проявил чудеса щедрости, несколько раз подряд угостив всех посетителей. Что там дальше ударило ему в голову, история умалчивает, но очередное невнятное “Налей всем полугару за мой счет!” Пашка произнес уже с пустыми карманами. Однако же на то, чтобы подмахнуть все счета его хватило. Потом, как водится, кто-то с кем-то повздорил, Пашке намяли бока, тем дело и закончилось.

Ну, почти.

Сергей Аполлонович, учитывая обстоятельства, держался хладнокровно. Изучив бумаги кабатчика, он загремел ключом от сейфа и без нареканий и споров оплатил пашкины счета. После чего кабатчик убрался восвояси.

– Сергей Аполлонович, век вам буду благодарен… – заблеял Павел, едва за кабатчиком хлопнула дверь.

– Еще как будешь, – вот теперь голос Сергея Аполлоновича звучал по-настоящему угрожающе. – Ты чем думал, шельмец, когда канделябр мой закладывал?!

– Сергей Аполлонович, прости дурака, все кабак этот, прямо на дороге попался ведь, зарррраза… – заныл Павел. – Ежели бы не это, то я бы вернул канделябр ваш на место, никто бы и не заметил…

– Ну ты дурааак, – протянул Сергей Аполлонович. – Ежели бы не этот кабак, страшно представить, сколько бы ты задолжал тогда… Ведро полугару оплатить мелочью бы показалось. Собирайся, идем!

– Куда? – испуганно вскинулся Павел.

– Показывай, где канделябр закладывал! – рыкнул Сергей Аполлонович.

В этот момент звякнул дверь скрипнула, впуская в контору Александра Сергеевича.

– Как, вы уже уходите? – удивился он, столкнувшись на пороге с Сергеем и Павлом.

– Занимайтесь своими делами, Александр Сергеевич, – раздраженно бросил Сергей Аполлонович. И в конторе стало тихо.

“Как удачно все сложилось!” – подумал я.

– А, доброе утро, Аркадий, – чуть рассеянно проговорил Александр Сергеич, раскладывая на столе бумаги. – Что, Павел Ефимович опять дебош учинил?

– Не без этого, Александр Сергеевич, – ответил я. И тут же продолжил без перехода. Не знаю, сколько именно времени займут “дела” Сергея Аполлоновича с Павлом, но пока их нет, нужно было успеть сделать наши с Александром. Потому что если бы я затеял этот разговор при старшем, то скорее всего, он немедленно придумал бы очередной повод затянуть процесс. Или задание какое “срочное” для Александра Сергеевича бы вспомнил. А медлить нам больше было никак нельзя. – Александр Сергеевич, нам нужно срочно подавать исковое прошение. Сегодня.

– Что это на тебя вдруг нашло? – нахмурился Александр Сергеевич. – Еще рано совсем! У нас нет полной врачебной выписки, нет свидетельства пономаря, нет аптечной книги на руках, нет твёрдой позиции батюшки, нет прямого свидетеля по расписке. Ты хочешь выйти в суд на догадках?

– Нам сейчас твердые доказательства ни к чему, – ответил я. – Мы подадим иск, и тем самым зафиксируем сегодняшнюю дату.

– Ой, ну вот что ты суету наводишь, Аркашка? – Александр Сергеевич поморщился. – Да нас на смех поднимут с таким иском. Скажут, вы бы еще вилами по воде написали…

– Зато все документы, которые сляпает наш противник, после этой даты, – терпеливо гнул я свою линию, – будут выглядеть гораздо менее правдоподобно.

– А с чего ты взял, что противник что-то сляпает? – спросил Александр Сергеич.

Я рассказал ему о том, что произошло в писчебумажной лавке. Но это его не сказать, чтобы убедило. Тогда я взял лист бумаги.

– Хорошо, Александр Сергеевич, давайте сейчас вместе соберем все наши кусочки в цельную картину, – сказал я и принялся делать именно то, чем собирался заняться в тот момент, когда мое внимание привлек шум в конторе. А именно – выстраивать все наши свидетельства и события по порядку. Начиная от приказчика с Кузнецовым и расписки, потом виляющий доктор Лебедев, которому вдруг внезапно приспичило переоформить свои записи после нашего визита. Батюшка, который с готовностью провел нам ликбез, касаемо протокола ритуальных действий в памяти и беспамятстве, но при этом срочным образом забывший, как там обстояли дела у Ведерникова. И про человека от Кузнецова, который в приход заходил, как к себе домой. Про аптекарскую книгу, в которой имелась запись о повторной выдаче лекарств в двойном размере. Про происшествие на складе, где люди Кузнецова вели себя так, словно лавка уже принадлежит им. И что этот факт у нас не просто в виде слухов, у нас есть и представитель закона, при котором они это сделали, и черновик документа, где об этом чернилами написано. И наконец о лавке Егора Савельича, куда Марья пришла забрать заказанную доктором бумагу.

– Кстати, эта самая бумага особого сорта, – закончил рассуждения и заметки я. – Хозяин лавки говорит, что привез ее только вчера, так что если на ней что-то будет написано, то бумага точно появилась после смерти Ведерникова.

– Ты формулируешь так, словно у нас уже все доказано, – покачал головой Александр Сергеевич.

– Я предлагаю зафиксировать дату, пока не доказано у них, – твердо сказал я. – Вот подумайте, Александр Сергеевич, ежели мы еще подождем, а за это время вот здесь, вот здесь и вот здесь появятся чистые и твердые документы, в которых врач будет утверждать, что пациент был вполне дееспособен, никакого помутнения не было. Аптекарь сделает пометку, что второй заказ был ошибочным, потому что Митька, болван, все перепутал. Батюшка еще что-нибудь придумает, а пономарь с лошади упадет и шею сломает. И если мы после всего этого подадим иск, то нас прихлопнут всеми этими документами, мы даже вякнуть не успеем. Но вот если мы подадим сегодня, то все бумаги, сфабрикованные позже, будут иметь уже совсем другой вес.

– Хм, – Александр Сергеевич в задумчивости смотрел на исписанный лист. – Хм… Ежели сейчас составить прошение и приложить к нему ходатайство об аресте спорного имущества… Запись из метрической книги у меня уже есть, испросить копию брачного свидетельства можно по дороге в суд. Пожалуй, прав ты, Аркашка, нельзя нам тянуть. Давай готовить прошение!

Закипела привычная работа. Александр Сергеевич вытащил из шкафа десятый том свода гражданских законов, выложил перед собой те документы, которые за это время подготовил – выписки из метрических книг на детей Ведерникова, ловко и четко составил прошение о временном аресте спорного имущества и положил перед собой лист гербовой бумаги. Но начисто исковое прошение писать покамест не спешил – сверялся со статьями свода законов и оттачивал в черновом варианте формулировки. Работал как твердый профессионал для своей эпохи.

Я же занялся составлением судебной матрицы – расчертил лист на таблицу, промаркировал графы и столбцы и принялся вносить в ячейки имеющиеся данные, чтобы восстановить последний день Ивана Трофимовича Ведерникова буквально по часам. Кто, что и когда сделал, кто видел, чем это подтверждается, какие бумаги нам еще предстоит собрать, в какие точки может ударить противник.

– Что это ты делаешь? – раздался за моим плечом голос Александра Сергеевича. И я понял, что он уже некоторое время за мной наблюдает. – Таблица? Ты судью собираешься таблицей кормить?

– Таблица – это для нас, Александр Сергеевич, – ответил я. – Суд мы будем кормить вопросами. А таблица поможет правильно их сформулировать. Вот смотрите, эта матица поможет нам четко понимать, где в нашей защите слабые места, которые нужно прикрыть. И где те точки, в которых будет врать противник. Вот таким образом становится понятно, что…

Тут я замолчал, не успев договорить “что именно нам делать в первую очередь”. Подробная матрица – очень наглядный инструмент, очень хорошо структурирует разрозненные части дела. А из структуры порой можно сделать совершенно неожиданные выводы.

За тщательно оформленными графами и столбцами все яснее проступала четкая картина происходящего. Слишком четкая для единичного спора между ушлым купцом и вдовой хозяина лавки.

Это явно была не просто расписка. Это была система. Четкая и отработанная схема, когда вокруг одного спорного документа планомерно и отработанно возводится бумажная стена…

– Я не привык так работать, – с сомнением покачал головой Александр Сергеевич. – Это уже счетоводство какое-то получается…

– Посмотрите сюда, Александр Сергеевич! – я указал карандашом в те пробелы в матрице, которые и навели меня на мысль о том, что, что именно их Кузнецов планомерно и заполняет. – Вот это наши с вами пробелы, то, у чего нет надежных свидетельств. В какое время первый раз пришел Лебедев? В котором часу появился пономарь? И вот еще, видите?

Я посмотрел на Александра Сергеевича. Тот хмурился, но в взгляд стал цепким. Он был представителем старой школы, в которой было принято держать цельную картину в голове и подходить к процессу скорее как к искусству, чем как к технологии. Но при этом он был несомненно умен. Перестроиться на другой метод ему было сложно, но оценить эффективность он точно смог.

– Что-то в этом есть, Аркашка… – хмыкнул он. – Это ты своим умом до такого дошел или подсказал кто?

Но отвечать на его вопрос я не стал. Меня все еще будоражила открывшаяся картина.

– Это не просто расписка, – тихо проговорил я, не отрывая взгляда от матрицы, – Это первый колышек. Вокруг которого старательно натягивают забор.

– Кто натягивает? – спросил Александр Сергеевич.

– Еще не знаю, – я покачал головой. – Вряд ли один только Кузнецов…

После этой догадки мне жутко хотелось открыть свою тетрадь и в подробностях разложить СВОЕ дело. О СВОЕМ имуществе. Это пока еще не была четкая параллель, но начали проступать как-то общие штрихи. Схема.

Некий спорный документ против слабой позиции. А после – собранная из кусочков правдоподобной лжи общая картина.

– Так, это получается, что в приложении один нам непременно нужно указать… – бормотал Александр Сергеевич, водя пальцем по моей таблице. – Также требуется испросить… Хм… Хм! Однако!

Мой начальник положил рядом лист и, сверяясь с матрицей, даже не потрудившись сесть, быстро и четко составил исковое прошение.

– …таким образом в момент подписания акта наследодатель не обладал сознательной волей и разумением, следовательно акт ничтожен ab initio*, – Александр Сергеевич поставил точку и выпрямился. – Готово. Прочти, Аркашка!

Я пробежал глазами черновик искового прошения, написанный четким размашистым почерком Александра Сергеевича. Перечитал еще на раз.

– Идеально! – сказал я и посмотрел на часы. – До полудня еще целый час, значит мы успеваем подать документы в окружной суд!

– Аркашка, я тут вот о чем подумал, – нехорошо усмехнулся Александр Сергеевич. – Мы подаем сейчас гражданский иск против Кузнецова. И если мы выигрываем, то ответчик оплатит судебные издержки и вознаграждение за ведение дела. Но ведь дело можно и переквалифицировать. Сейчас мы давим на недействительность расписки в силу беспамятства Ведерникова. Но ведь можем передать дело Прокурору. И согласно уложению о наказаниях, это статья “составление подложной духовной памяти от имени умершего. А это каторга.

– Я бы придержал подобный документ, – обдумывая предложение Александра, ответил я и снова посмотрел на часы. Понятно было, что мы имеем дело не просто с ситуацией, когда Ведерников в бреду и горячке подписал безумный акт о наследовании, а простодушный Кузнецов принял все за чистую монету и принялся с готовностью выполнять волю преставившегося. Здесь-то как раз была та самая каторжная статья. Но переквалифицировать никогда не поздно. А задача перед нами пока что стоит в том, чтобы сохранить имущество за вдовой и детьми, а не отправить Кузнецова валить лес и Сибирь осваивать.

– Да, ты прав, – по-своему истолковал паузу Александр Сергеевич. – Это может оказаться хорошим кнутом, которым можно будет пригрозить в случае чего.

Александр Сергеевич открыл портфель, сложил туда все бумаги и быстрым шагом направился к выходу. В дверях остановился. – Я пойду в окружной суд. А ты передай, пожалуйста, Сергею Аполлоновичу, что документы, которые он просил, готовы, я положил их к нему в бюро.

В конторе стало тихо. Только тиканье часов и звуки с улицы нарушали тишину. У меня снова зачесались руки немедленно достать из кармана свою тетрадь и еще раз пересмотреть записи по своему делу. Но делать это при постороннем я не хотел. Пока мы с Александром Сергеевичем азартно трудились над делом Ведерниковой, явился наш конторский писарь, прошмыгнул на свое рабочее место. Он научился вести себя настолько тихо, что я чуть было о нем не забыл.

Ничего.

С одной стороны, как показывает дело Ведерниковой, чем дольше медлишь, тем больше проигрываешь. С другой – суета еще никого до добра не доводила.

Над СВОИМ делом я буду работать только без посторонних. Даже без Александра Сергеевича. То, что мы с ним более или менее сработались, еще не означает, что он мой союзник.

Так что тетрадь осталась лежать во внутреннем кармане.

Минуты текли за минутами. Я мысленно прикидывал, как много времени займет дорога. Потом там может быть еще и очередь. Заволжск наш, конечно, не то, чтобы огромный город. И не сказать, что тут все, через одного, мечтают обратиться в окружной суд…

Часы прозвенели полдень. Затем четверть первого. Потом половину.

Без четверти час колокольчик над дверью звякнул, впуская в контору высокого чуть сутулого мужчину средних лет с щучьим лицом и тонкими усиками.

– Здрассьте, – сказал он, вцепившись “зубастым” взглядом сначала в меня, а потом в нашего писаря. – Меня тут доктор Лебедев просил в вашу контору бумажку одну доставить. Говорит, что вы из-за какого-то Ведерникова ему все нервы вымотали. Кто-нибудь из вас, щеглов, может ее принять?

Писарь обиженно засопел, но открыл журнал регистрации и обмакнул перо в чернильницу.

Посетитель навис над его столом, держа в двух пальцах плотный и свеженький лист бумаги. На свету просвечивали полосы и буквы водяного знака.

Писарь вывел сегодняшнюю дату.

– Время напиши, – сказал я, заглядывая ему через плечо.

– А время-то зачем? – подал голос он. – Кому вообще есть до этого дела?

– Тебе чернил жалко? – усмехнулся я. – Или цифры экономишь?

Писарь надулся еще больше, но вписал в журнал, что выписка доктора Лебедева о состоянии больного Ведерникова И.Т получена без четверти час восемнадцатого марта.

– Кто передал документ? – спросил он, поднимая глаза на посетителя.

– Кто передал? – криво ухмыльнулся тот. – Сычев передал. Все записали, души чернильные?

– Теперь все, – сказал я.

Сычев снова ухмыльнулся, шутовски приподнял цилиндр и вышел из конторы.

А я взял лежащую поверх журнала писаря бумагу и пробежал ее глазами.

“Бла-бла-бла, согласно записям за означенную дату… больной Ведерников страдал от лихорадки и фрагментарно пребывал в беспамятстве. Однако же в моменты прояснения говорил и рассуждал вполне здраво, что позволило… бла-бла-бла…”

“Что ж, чего-то подобного я от тебя и ожидал, Николай Степанович”, – удовлетворенно подумал я и посмотрел бумагу на просвет. На фоне полосатого узора на ней отчетливо проступили знакомые буквы. Это была та самая бумага.

Звякнул колокольчик, возвещая о возвращении Александра Сергеевича. Он имел вид поэтически-вдохновенный, почти как его знаменитый тезка.

“Не вот ловушка и захлопнулась, Николай Степанович, – холодно подумал я. – Опоздали вы, батенька, всего-то на четверть часа…”

– Что это? – нахмурился он, забирая у меня выписку доктора. Прочитал, нахмурился. – Вот, значит, как…

– Я как раз об этом и говорил, – напомнил я.

– Аркашка, выглядит так, словно ты радуешься, – скривился Александр Сергеевич. – Ну да, это новая бумага. И что с того? Это нормально, что доктор написал выписку на новой бумаге.

– Разумеется, нормально, – кивнул я. – Я и не собирался это оспаривать. Но день рождения этой бумаги зафиксировано с точностью до минуты. Без четверти час. Значит бумагу он принес уже после того, как дело было открыто.

– Но если он лжет, надо сейчас его уличить, тогда эту выписку к делу будет не подшить, – сказал Александр Сергеевич, держа бумагу Лебедева так, словно она ядовитая змея.

– Если сейчас прижать, он выкрутится, – покачал головой я. – А на суде ему придется врать при всех.

Александр Сергеевич кисло усмехнулся и покачал головой.

– И что, наш желчный и занятой доктор сам ее в контору доставил? – спросил он, меняя тему.

– Отправил какого-то Сычева, – ответил я.

– Сычев… Сычев… – Александр Сергеевич задумчиво побарабанил пальцами по крышке стола. – Что-то знакомое. Вроде это какой-то типчик из купеческих посыльных. С каких пор он работает на доктора?

Александр Сергеевич забрал выписку и уселся за стол, снова разложив вокруг все бумаги. Писарь тихонько встал и бочком просочился к задней двери.

Я опустил глаза на все еще раскрытый журнал регистрации.

“Сычев, – повторил я фамилию про себя, перелистывая страницы. – Сычев”.

Палец наткнулся на одну запись, вчера вечером.

“Конверт по делу малолетнего Голенева. Доставил Сычев”.

Пролистал дальше. Вот еще Сычев, три дня назад. “Вручено Сычевым, копия платежной ведомости”.

Хм.

Сычев, значит.

Я вспомнил щучье лицо последнего посетителя. Усики его дурацкие и опереточные ужимки.

Сычев.

Я повторил про себя эту фамилию.

Внезапно дело Ведерниковой перестало быть отдельным и отвлеченным делом. Человек, который принёс новую память Лебедева, раньше носил бумаги по моим деньгам. Значит, чужая расписка была не дверью в чужое дело. Она оказалась дверью в мой собственный карман.

_______________________

*ab initio (лат) с самого начала

Глава 12

Сквозь сон я слышал, как в окно барабанит дождь пополам со снежной крупой. Я кутался в одеяло с головой, но зябкая сырость все равно находила дорогу к моему телу. Когда утреннее небо посерело рассветом, я выбрался из-под одеяла. Как-то размялся, насколько позволял размер моей клетушки. Кожа зудела, чертовски хотелось принять горячий душ и помыть голову. Свет потихоньку заполнял комнату. Под окном натекла целая лужа, стол снова покрылся черной жирной пылью. Сквозь щели в полу можно было изучать содержимое подпола. Потолок в черных потеках. Не то копоть, не то черная плесень. Или и то, и другое сразу.

Чтобы заставить себя выйти во двор к колонке и умыться, понадобилось собрать всю свою волю в кулак — под утро после ночного дождя со снегом ударил еще и легкий морозец. Последнее, что хотелось делать в подобных условиях — это лезть под ледяную воду.

— На кухне согреюсь, — сказал я сам себе, скинул рубаху и, содрогаясь, облился обжигающе ледяной водой. Умыл лицо, пригладил волосы, рысцой вернулся к себе в комнату. Натянул сероватую рубаху, жилетку и сюртук. Поморщился. После починки старьевщиком тот выглядел чуть лучше, но грязь въелась в эту тряпку так, что банальной щеткой ее уже было не отчистить. После холодной беспокойной ночи все эти, казалось бы, мелочи, изрядно раздражали. Это отнимало ресурсы, пожирало мои силы и внимание.

И если в деле Ведерниковой мы продвинулись, более того, оно показало неожиданные и важные грани, то устроенность моего быта менялась медленно. Слишком медленно. В голове словно опять заворочались упаднические «аркашкины» мысли. Хотелось запереться в своей комнате, закутаться под одеялом, и чтобы меня никто не трогал и не дергал.

Делать это я, конечно же, не стал. Тщательно заправил постель, скрыв теплое шерстяное одеяло под обтерханным прежним. Убрал бумаги в сундук, сложил все самое важное в папку, сунул ее в карман сюртука. Оглядел еще раз свою комнатенку. Да, в целом, все базовое необходимое в ней было — кровать, сундук, стол, табурет. Но для бытового комфорта этого было недостаточно. Сифонящее окно неплохо бы закрыть плотной шторой. Пол застелить толстым половиком. Обзавестись жаровней для обогрева и просушивания.

Примерно с этими мыслями я пришел на кухню, прикидывая, где и как мне раздобыть необходимое. Вот только в этот раз я оказался не один такой желающий. Час, видать, был чуть более ранний, так что за столом кроме меня сидели еще двое мужиков, у печи бородатый конюх сушил портянки, источая неаппетитные запахи. Хлюпающая носом Таська сунула мне в руки миску с щами и куцый ломоть серого хлеба.

— А чего это ты, барин, с утра вот эдак вот руками-то размахивал? — толкнул меня в бок один из дворовых мужиков. — Мух что ли гонял?

— Откудова в его хоромах мухи? — отозвался второй. — Там даже комару развернуться негде!

Мужики засмеялись, прихлебывая такие же щи, как и у меня. Один из них беззлобно хлопнул меня по плечу могучей ручищей.

— Да ты не гужуйся, барин, ты ж знашь, что это мы среди своих токмо шутим, — сказал он.

Они снова засмеялись. Понятно было, что своим меня они не считают. Скорее жалеют. И еще этот разговор мне напомнил о том, что приватность у меня мнимая. Замка на двери никакого нет, даже простой щеколды. А окно так и вовсе словно экран, в которое любой любопытствующий может запросто в любое время заглядывать. И не просто может, а регулярно это делает. И каждое мое движение становится предметом активного обсуждения. Не потому что я для них какая-то там важная персона. Просто один из пунктов «информационной программы».

«Знают двое, знает и свинья», — поморщившись, подумал я и машинально коснулся своей рабочей папки сквозь сюртук.

Когда я почти дохлебал содержимое своей миски, явилась отлучавшаяся Пелагея. Ругнулась на мужиков, мол, засиделись уже, нечего лясы точить, работать пора. А когда они, отбрехиваясь, потянулись на выход, наклонилась ко мне.

— Ты бы, барин, тоже поторапливался, — тихо сказала она. — А то там уже Павел ни свет, ни заря, в конторе бушует, орет, что бестолочь, мол, ты, свечку лишнюю что ли извел.

Вскакивать и мчаться со всех ног в контору я не стал. Спокойно доел свои щи вприкуску с горбушкой. Поблагодарил Пелагею и Таську, и только потом направился в контору. Немного странно, конечно, что Пашка сегодня в такую рань на работу явился. Впрочем, после вчерашнего разноса Сергея Аполлоновича, он разве что хвостом не вилял и в рот начальнику не заглядывал.

— А, явился наш маленький стряпчий, — презрительно процедил Павел Ефимович, бросив в мою сторону злой взгляд. — Вон я там тебе работы оставил. Начисто все документы перепиши. И подшей, как полагается.

Сам же он перекладывал перед собой на столе бумаги. Очень знакомые бумаги. Вот он взял в руки расчерченный лист судебной матрицы, долго водил по нему глазами, потом отложил в самый низ папки.

— Фу, школьная забава какая-то, — фыркнул он. — Ерунда на постном масле…

Я подошел к столу, заваленному кучей черновиков прошений, актов и заявлений. Это была текучка работы Павла, причем еще за февраль. Видимо, валялось все, не приведенное в порядок.

— Я занимаюсь делом Ведерниковой, — сказал я спокойным голосом.

— Э, нет, Аркашка, вот тут промашка твоя, — во весь рот ухмыльнулся Павел, будто специально ждал, когда я это скажу. — Теперь ты больше НЕ занимаешься делом Ведерниковой. Назанимался уже.

— На каком основании? — не меняя тона, спросил я.

— «На каком основании», — кривляясь, передразнил Павел. — А на том, что в балаган серьезные дела превращать не надо, вот на каком! Наворотил тут всякой ерунды, а мне разгребай теперь!

— Это не ответ, Павел Ефимович, — сказал я.

— Сергей Аполлонович распорядился, вот на каком основании, — Павел зло зыркнул на меня, будто это я ему подсунул антикварный канделябр и нашептал на ухо в кабак заглянуть. — Так что заруби себе, а длинном носу, Аркашка! Никаких бумаг со стола без разрешения не трогать! Черновики прошений — сначала ко мне! Из конторы высовываться только по моему поручению, ясно тебе?

Он уставился на меня немигающим взглядом. Я невозмутимо принялся аккуратно складывать смятые и пошарпанные бумаги.

— И да, вот еще… — Павел встал и облокотился на руки прямо надо мной. — Тетрадь давай!

— Какую тетрадь? — спокойно спросил я.

— Ту тетрадь, где ты записи всякие ведешь, — нехорошо усмехнулся Павел.

— Это моя тетрадь, — я поднял голову и посмотрел ему в глаза.

— Ах, твоя?! — вызверился Павел. — А что еще тут твое? Может быть, стол этот? — он хлопнул двумя руками по столу. — Или может свечи тут твои, а?! Книжный шкаф твой? Крыша тоже твоя? — Павел зло прищурился и склонился ко мне еще ближе. — Запомни, Аркашка, ничего твоего здесь нет!

Я пододвинул поближе чернильницу, положил перед собой чистый лист бумаги и один из черновиков. Обмакнул кончик пера в чернильницу, давая понять, что разговор закончен.

Павел еще с минуту нависал надо мной, но потом вернулся за свой стол, и в конторе воцарилась напряженная тишина.

Я выводил буквы на бумаге, обдумывая сложившуюся ситуацию. Вряд ли Павел Ефимович устроил этот утренний концерт самовольно. Значит разговор о передаче дела случился вчера вне моих ушей.

Когда в контору пришел Александр Сергеевич, я понял, что все так и есть. Он хмуро посмотрел на меня, потом с досадой на Павла. Тот продолжал перекладывать бумаги одной рукой, а в другой держал чашку с кофе.

Потом спустился Сергей Аполлонович, сухо поздоровался и встал за свою конторку, нацепив на нос очки. Павел И Александр шепотом спорили. Павел отпускал язвительные комментарии насчет дела Ведерниковой, Александр глухо огрызался или отмалчивался. Он явно был не в восторге от перестановки, но идти против распоряжения Сергея Аполлоновича все же не решался.

Выбрав момент, когда никто не видит, Александр бросил на меня чуть виноватый взгляд и развел руками. Мол, прости, Аркашка, ничего тут поделать не могу.

Потом Сергей Аполлонович сложил бумаги в портфель, накинул пальто, и, перед тем, как уйти, обменялся с Павлом Ефимовичем многозначительными взглядами.

Следующим контору покинул Александр Сергеевич. Хмурясь и поджимая губы. И мы снова остались с Павлом Ефимовичем вдвоем. Он перекладывал бумажки, а я упражнялся в чистописании.

— Ах да! — дождавшись, когда я почти закончил, будто бы вспомнил Павел. — Поручение для тебя есть от Александра Сергеича. Нужно метнуться за выпиской из метрической книги по делу Ведерниковой.

— А что же он сам мне не сказал? — спросил я.

— Недосуг ему было с тобой лясы точить, своих дел по горло, — отрезал Павел. — Так что давай, гонец «золотые ноги», беги!

— За бумагой и Федька может сбегать, — ответил я, складывая отработанные черновики аккуратной стопочкой.

— Ты не спорь давай со мной! — рыкнул Павел. — Нечего на Федьку перекладывать!

Молчаливый писарь издал из угла фыркающий звук, прикрыл рот руками и сделал вид, что закашлялся.

Я пожал плечами и двинулся на улицу. Странное, конечно, поручение. Будто Пашка специально придуманное, чтобы из конторы меня выпроводить, чтобы заняться своими делами. Что ж, не буду спорить, предоставлю ему такую возможность. Заодно будет шанс проверить, что за игру он устроил.

Дорогу после дождя со снегом развезло еще больше, давешний извозчик-лихач с матюками вытаскивал из лужи свою застрявшую пролетку. Чтобы пробраться и не завязнуть понадобилось обходить эти хляби по стеночке. Зацепился ветхим своим сюртуком за торчащий гвоздь, ткань угрожающе затрещала. Но оценить масштаб повреждений сейчас я не мог, не раздеваться же на промозглом ветру.

У канцелярии, как назло, толпилась небольшая очередь — парочка приплясывающих от холода щеголеватых приказчиков, бородатый степенный купчина из старомодных, молодой посыльный, нетерпеливо мнущий шапку. И когда я подошел, вся эта очередь воззрилась на меня.

— Еще один, — фыркнул купчина. — Не подают сегодня, проваливай.

Приказчики захихикали.

Кажется, именно так выглядит фраза «день сегодня не задался с самого утра». Проторчать на крыльце пришлось еще около получаса, а потом, когда подошла моя очередь, письмоводитель канцелярии долго не мог понять, чего я от него хочу. Мол, никакой Александр Сергеевич Полотно ничего у него не заказывал. Рефлексы Аркашки снова ожили и требовали, чтобы я поджал хвост и вернулся. Но я уже закусился. Павел, видать, на это и рассчитывает, что я вернусь в контору с пустыми руками, и он до вечера будет меня шпынять.

— Мне нужна выписка из метрической книги на Ивана Трофимовича Ведерникова, — четко и уверенно повторил я.

— Вот ведь ты настырный, — насупился канцелярский. — Ладно, сделаю. Завтра придешь, заберешь.

— Прямо сейчас, — настойчиво повторил я.

— За срочность доплата требуется! — нагло оскалился канцелярский. Взгляд его как будто просканировал мой ветхий сюртучок. Несмотря на подшитые отвороты, сильно лучше он не стал. Я молча достал из кармана мелкую монетку.

— Сначала выписка, потом деньги, — сказал я.

Канцелярский горестно вздохнул, оторвал свой тощий зад от стула, вытащил с полки толстую метрическую книгу и заскрипел пером.

Когда я вернулся, Павла в конторе тоже уже не было. Один только дежурный писарь сидел над регистрационной книгой. Что ж, тем лучше. Я отдал ему выписку и направился в свою каморку. Во-первых, мне надо было проверить, насколько сильно я порвал свой сюртук, а во-вторых, по дороге обратно у меня возникло одно подозрение, которое мне очень хотелось проверить. Возможно, Павел не просто так отправил меня по несуществующему поручению. Возможно, ему зачем-то было нужно, чтобы я отсутствовал в доме…

Я остановился на пороге своей комнаты и внимательно осмотрелся. Первым делом открыл крышку своего сундука-кровати, чтобы проверить свою «сигнализацию». Привычка, впитанная еще в прошлой жизни — оставлять приметные «маркеры», на котрые обыскивающий не обратит внимания. Длинную нитку петлей, клочок бумаги под определенным углом. Что ж, вещи трогали. Нитка исчезла вовсе, бумажка свалилась. Впрочем, хватало и других свидетельств постороннего вмешательства. Нет, ничего здесь не было перевернуто вверх дном. Но рубаха свернута небрежно, угол торчит. Табурет сдвинут к окну. И в воздухе все еще витает едва уловимый запах едкого парфюма, которым Павел заливает себя с ног до головы.

Вещи были сложены так, будто некто (на самом деле, понятно, кто, конечно) старался все вернуть на свои места, но не сильно преуспел. Нашел он, конечно, немного. В сундуке под сменным исподним оставались только серые листы с пометками по делу Ведерниковой и самым первым бытовым списком покупок. Все важные записи я теперь носил при себе в папке. Я и в прошлом своем времени не был склонен разбрасывать важные документы.

Тут в коридоре скрипнула половица. Я распахнул дверь и оказался нос к носу с испуганной Таськой.

— Ой! — взвизгнула она и попыталась убежать. Но я удержал ее за руку.

— Настасья, стой, — сказал я. — Ты что здесь делаешь?

— Матушка велела полы помыть, — сдавленно пискнула она, заливаясь краской по самые уши. И прижимая к себе полотняный мешочек, из которого пахло свежей выпечкой.

— Без ведра и тряпки? — усмехнулся я.

Таська еще больше покраснела, на глазах проступили слезы. Мне стало даже как-то неудобно перед девчонкой.

— Да ладно, не хнычь, — примирительно сказал я. — Раз ты поблизости была, не видела, кто ко мне в комнату заходил?

Таська напряглась, глаза ее испуганно метнулись. Она снова дернулась, будто хочет убежать.

— Ничего я не видела, — скороговоркой выпалила она. — Не скажу тебе ничего. Пусти, чего ты вообще пристал?!

— Извини, Настасья, — я примирительно развел руками. — Не видела, значит не видела.

— Чурбан ты бесчувственный! — вдруг выпалила девушка. — Я ужо к тебе и так, и эдак, а ты все одно на меня как на пустое место глядишь! Вот, пирогов тебе принесла, матушка сказала, что тощий ты больно…

От неожиданности я даже не нашелся сразу, что ответить. А Таська вдруг еще и разревелась в три ручья. И принялась, всхлипывая, причитать.

— Матушка меня поедом ест уже… Привечай, мол, он нищий, но барин… Что ты, дура бестолковая, улыбнуться не можешь лишний раз?.. Иди, говорит, глазами поиграй… А вы вообще на меня не смотрите! А матушка говорит, чтобы… чтобы…

— Ага, кажется, я понял, — усмехнулся я. — Пелагея решила судьбу твою устроить, значит.

— Даааа…. — захныкала Таська.

— А сама ты не хочешь? — уточнил я.

— Нееееет, — замотала головой Таська. — Не хочу я взамуж, я хочу грамоте учиться. Как Сашка Митрофанова!

Кто такая Сашка Митрофанова я, разумеется, понятия не имел. Но на рыдающую Таську смотрел сейчас с пониманием и сочувствием. Если здесь и было более бесправное существо, чем я, то это как раз она. Вот уж на чьи желания вообще всем было начихать. Но кроме бессмысленной жалости у меня появилась и другая идея. Мне нужны были союзники. У меня уже появились рабочие контакты, вроде Егора Савельича и Софьи Ильиничны. Но этого было недостаточно.

— Слушай, Настасья, а что, если мы с тобой заключим договор? — сказал я.

— До-го-что? — встрепенулась Таська.

— Договор, — повторил я. — Соглашение. Принесем друг другу взаимную пользу. Твоей матушке что требуется? Чтобы твои женские чары на меня подействовали, я влюбился, и мы начали бегать на свиданки, так? Чтобы я тебе цветочки носил, подарочки всякие?

— Ну… да, — с сомнением кивнула Таська.

— Так давай сделаем вид, что у нас любовь-морковь, — сказал я. — Матушка твоя успокоится, а я тебя, если хочешь, могу грамоте поучить.

Глаза Таськи сначала азартно заблестели, но потом она подозрительно прищурилась.

— А тебе-то что с того? — спросила она. — Это ты все про мою пользу говоришь, а твоя тогда в чем?

«Надо же, какая толковая девчонка!» — с уважением подумал я.

— А я получу повод уходить из дома и не вызывать подозрение, — ответил я. — Бегать на свиданки в моем возрасте — это очень уважительная причина отлучаться, верно?

— А на самом деле куда ты будешь ходить? — допытывалась Таська. — Ой, то есть, вы…

— А кто заходил ко мне в комнату? — вернул я ей вопрос.

Она сконфуженно сморщила нос. Поняла намек.

Вытерла ладошкой слезы. Посмотрела на меня теперь уже довольно дерзко. И решительно кивнула.

— Да, давай! — сказала она. — Давай этот твой до-го-вор. Сил уже нет, матушкины наставления слушать. А ты грамоте правда меня можешь научить?

— Да, правда, — кивнул я и протянул ей руку. Она сначала покраснела и отскочила. Потом осторожно вложила свою ладошку в мою. — Давай условимся так. Заниматься грамотой будем по вечерам. Сначала прогуливаться при всех, чтобы нас видели, потом нам нужно найти уединенное место, где можно было бы спокойно позаниматься. Но иногда, когда мне будет нужно, я буду уходить по своим делам. Идет?

Когда Таська умчалась, я снова осмотрел свою каморку. Сегодняшний день показал мне, что это только видимость уединения. Я все равно оставался у всех на виду. В любой момент мои вещи могли перетряхнуть. Нужен тайник понадежнее, чем просто на дне сундука.

Я придирчиво осмотрел половицы. Пожалуй, если отковырнуть одну из досок у стены, то из этого выйдет неплохой тайник. Не самый надежный, на сейф не тянет. Но уж точно лучше, чем в сундуке под исподним.

Кроме того, неплохо бы обзавестись внешним тайником. Поговорить с Егором Савельичем? Я обдумал эту мысль. Просто просить, мол, дядя, спрячь у себя кое-какие мои вещи, не годится. Нужно предложить ему что-то конкретное. Чтобы сотрудничество было взаимовыгодным.

Я посмотрел в окно. Рядом с колонкой мыкался Федька, делая вид, что занят чем-то очень важным.

«Просто прятать недостаточно, — подумал я. — Наболтает дворня, что малолетний барин вчера писал что-то при свечке, а никаких записей Павел не найдет. Отстанет он? Точно нет, только вцепится пуще прежнего…»

Хороший тайник мне нужен, это точно. Но еще мне нужна ширма. Эдакая дымовая завеса. Видели, что парень пишет? Вот, пожалуйста, записи. Только не про то, чем я на самом деле занимаюсь. Поддельная рабочая тетрадь. Или… Или еще лучше — поддельный дневник Аркашки. Не сухие деловые выжимки, как я привык, а щедро сдобренные личными комментариями. Обиженными, язвительными, шутливыми. С намеренными ошибками и ложными следами. Что-то такое, что Павел примет за чистую монету.

И не только Павел, разумеется. Пока что у меня не выходило легальными и официальными методами «отгородить» свое пространство и время. Что ж, придется подойти к вопросу творчески. Вызовет ли подозрение, что Аркашка бегает на свидания? Нет, не вызовет. Даст ли его избранница Павлу повод для шуточек? О, несомненно! А когда Павел найдет тетрадь и прочитает заметки, до его не самого хитроумного мозга должно дойти, почему я ее прятал. Например, потому что в одной из записей я называю Пашку земляным червяком в цилиндре.

Я усмехнулся, представив его лицо в этот момент.

Но заставил себя притормозить раньше времени радоваться. План у меня появился, но все это еще только предстояло реализовать. И начать следовало с визита к Егору Савельевичу. Либо куплю вторую тетрадь на остатки своих денег. Либо договорюсь об услуге.

Но выйти из дома я не успел, во дворе меня перехватила Пелагея.

— Вот вы где! — воскликнула она. — Идемте скорее, Сергей Аполлонович отобедал в своем кабинете и требует вас сию же секунду к себе!

— На серьезный разговор вызывает? — уточнил я.

Пелагея посмотрела на меня пристально и проговорила вполголоса:

— Ты, Аркадий Ильич, больно умный стал. Только умный при чужой двери хуже дурака. Дурака пожалеют, а умного сначала обшарят.

Я про себя усмехнулся. Пелагея, сама того не подозревая, только что озвучила тот вывод, к которому я сам пришел.

Кабинет Сергея Аполлоновича находился в жилой части дома, на втором этаже. Он очень редко там кого-то принимал, это была чисто его территория. Личная и рабочая, как водится в этом веке. Письменный стол с дорогой настольной лампой соседствовал с книжным шкафом и удобным на вид мягким диваном. Бархатные портьеры с кистями и толстенный узорчатый ковер на полу…

— На ковер не наступай, не хватало, чтобы ты еще грязь мне тут натащил, — скомандовал Сергей Аполлонович в тот же момент, когда я вошел. — Вон там присядь, на банкетку.

Я послушно присел.

— Надеюсь, ты понимаешь, зачем я вызвал тебя на разговор? — прохладно осведомился Сергей Аполлонович.

Я честно покачал головой.

— Аркадий, в последнее время ты что-то слишком разошелся, — он покачал головой. — По городу без спроса носишься, свидетелей тормошишь, вмешиваешься в дела старших…

Он испытующе посмотрел на меня.

Я молча выдержал его взгляд. Но ничего не ответил. Пусть продолжает.

— Пользу твою я замечаю, что бы ты там себе не думал, — снова заговорил Сергей Аполлонович. — Но это не отменяет порядка. Ты здесь живешь, здесь учишься, в этом доме тебя кормят. Ты носишь фамилию, о которой без моей заботы уже никто и не вспомнил бы. Но в последнее время ты, кажется, обо всем этом стал забывать и много своевольничать.

— Я действовал в интересах дела, — сказал я.

— В интересах дела действует поверенный! — повысил голос Сергей Аполлонович. — А ты пока еще мальчишка при конторе! Должен мотать на ус, помалкивать и учиться! А не мнить себя… черт знает чем! Что за архивы тайные ты тут еще завел?!

Архивы? — переспросил я.

— Я хочу, чтобы ты раз и навсегда уяснил, — он угрожающе приподнялся со своего места. — Все, что касается работы, должно храниться в конторе! Никаких сторонних записей! Ты меня понял?

— Я понял, Сергей Аполлонович, — кивнул я.

Главное, что я понял, что Павел не по собственной инициативе провел в моей комнате обыск. Он получил четкие указания. Сергей Аполлонович только что показал главное: он не наставник, не благодетель и не временный покровитель. Он хозяин клетки. А клетку, если её не сломать вовремя, потом начнут называть домом.

— Надеюсь, что понял, — проворчал Сергей Аполлонович. — Иначе мне придётся решить, что забота о тебе была истолкована превратно.

— Благодарю за заботу, Сергей Аполлонович, — холодно сказал я. — Могу идти?

Я спустился в контору и столкнулся в дверях с Александром Сергеевичем.

— Был у хозяина? — тихо, так чтобы писарю было не слышно, спросил он.

— Был, — кивнул я.

— И что?

— Мне напомнили мое место.

Александр помолчал, потом губы его изогнулись в горькой усмешке.

— Место, Аркадий, вещь такая, — сказал он. — Его иногда дают. Иногда берут. Но когда берут рано, по рукам бьют.

— И что теперь? Ждать, когда дадут? — в тон ему усмехнулся я.

— Тогда дадут табуретку у двери и скажут радоваться, — в голосе Александра сквозил яд. Словно это была какая-то больная мозоль. Он наклонился ко мне ближе и еще тише проговорил. — Всё ценное при себе не держи. Всё нужное в одном месте не клади. И не показывай хозяину, что понял больше, чем он хотел сказать.

— Вы мне помогаете? — чуть удивленно прошептал я.

— Нет, — тот покачал головой. — Я себе помогаю. Мне с тобой дело тащить.

И он молча вернулся на свое рабочее место и разложил на столе бумаги. Его резонов мне помогать я не знал. Как и вообще мало что пока что знал как о своих союзниках, явных и потенциальных, так и о своих противниках.

Сегодняшний день был не просто иллюстрацией выражения «день не задался». На самом деле он мне напомнил об очень важных вещах.

Можно тащить дело Ведерниковой, можно играть против Кузнецова, можно обставить скользкого доктора Лебедева, можно вырвать информацию у отца Василия, можно повернуть в своих интересах бумагу городового… Все можно. Только это ничего не стоит, когда твои вещи в любой момент могут перетряхнуть, а записи присвоить.

С сегодняшним днем все в порядке. Он как раз задался. И напомнил мне о самом главном моем деле. И делом этим был вовсе не суд по Ведерниковой.

Этим делом был я сам.

«Спасибо, Сергей Аполлонович, — подумал я. — Сегодня вы сделали мне царский подарок. Вы напомнили, что у любой клетки есть дверца».

Пожалуй, настало время познакомиться поближе со своим имуществом. И выяснить, наконец, арендная часть чего приносит «по малолетнему — 840 чистыми».

Глава 13

После обеда Сергей Аполлонович, против обыкновения, остался в конторе и сидел за бумагами. Наш с ним разговор расставил все по своим местам, и у меня не осталось никаких иллюзий о том, что он желает мне добра. Респектабельный присяжный поверенный воспринимал меня исключительно как инструмент, который нужно держать на голодном пайке и почаще шпынять тем, что он здесь приживала. И напоминать, что я должен быть благодарен и за это. При этом выгода, которую он получал от «малолетнего Голенева» выражалась весьма внушительной, а главное — конкретной суммой. То есть, если говорить прямо и жестко — Сергей Аполлонович попросту обворовывает Аркашку. Присваивает себе доход, пускает его в оборот, получает выгоду, оставляя наследника оборванным и в нищете.

«По малолетнему — 840 чистыми».

Но вот что за имущество приносит подобный доход? По идее, в аркашкиной памяти должна храниться эта информация. Не настолько же он был дураком, чтобы не знать, чем владела его семья. Вот только выкладывать эти данные память не спешила. Придется самому разбираться. Тем более, что для этого мне даже не нужно выходить из конторы. Все есть в бумагах Сергея Аполлоновича. Просто нужно внимательнее смотреть.

Так что я сделал то, что выглядит вполне логичным после того, как получаешь разнос от начальства — стал услужливым до приторности. На подколки Павла не реагировал. Дважды принес Сергею Аполлоновичу кофе, сбегал на кухню за песочным печеньем, маячил на глазах, всем видом показывая свою готовность услужить и быть полезным. Писарь наш фыркал и похихикивал, Павел язвил и отпускал шуточки.

Но никто ничего не заподозрил, и мне удалось бросить несколько внимательных взглядов на документы, разложенные на конторке.

И отметил я два адреса, мелькнувших в отчетных ведомостях, которые просматривал Сергей Аполлонович. Первый — усадьба Дубки близ деревни Малое Устюжино. Это явно не в городе, вряд ли вот так сходу у меня получится дотуда добраться. А вот второй был уже интереснее. Подворье на Марьином спуске. Парадная, можно сказать, улица, ведущая от пристани к центру города. Не особенно далеко от конторы, так что заглянуть туда никакого труда не составит. Осталось только дождаться поручения «на выход».

Но давать мне его не спешили. Сначала Сергей Аполлонович потребовал от меня переписать для него начисто прошение от имени какого-то Сумарокова. Потом Павлу понадобилось, чтобы я нашел в архиве одно пустячное дело прошлого года и переписал оттуда одну из бумаг. Судя по его чрезвычайно сосредоточенному лицу, он просто изображал бурную деятельность при начальстве. Александр же был хмур и в мою сторону вообще не смотрел.

«Так я до вечера никуда не выберусь, — подумал я. — Пора брать дело в свои руки!»

Я отдал Павлу бумагу и направился к выходу.

— Далеко собрался? — тут же раздался повелительный окрик Павла.

— Обедать, — ответил я и посмотрел на Сергея Аполлоновича. Вот сейчас и проверим длину привязи.

— Смотри-ка, проголодался он! Переработал наш маленький стряпчий! — Павел издевательски захохотал. — А кто тебя отпускал?!

— Пусть идет, — вмешался Сергей Аполлонович, не подимая головы.

— Нет уж, пусть сначала работу сделает! — вдруг закусился Павел. — А то проголодался он…

— Павел Ефимович, что-то вы голос стали много повышать, — прохладно произнес Сергей Аполлонович. — Не соблаговолите отчитаться, как там обстоят дела с вашей жалобой, что вы третьего дня должны были подать?

Павел тут же прикусил язык и залепетал что-то невразумительное.

— Ступай, Аркадий, — снисходительно кивнул Сергей Аполлонович. — И передай заодно Пелагее, чтобы к ужину сегодня еще два прибора подала, гости пожаловали.

«Не только мне Сергей Аполлонович может указывать свое место», — не без злорадства подумал я и направился на кухню.

Пелагея была явно не в духе, зыркнула на меня хмуро, что-то проворчала, крикнула Таську. Та примчалась, запыхавшись и быстро собрала мне на стол. Обед сегодня состоял из тарелки пшенной каши и миски горохового супа. Я не без удовольствия взялся за ложку. Еда была простая, но Пелагея все же была явно неплохой поварихой. Плюс молодой аркашкин организм готов был поглощать любые угощения так, что за ушами трещало.

Улучив момент, когда Пелагея в нашу сторону не смотрела, я заговорщически подмигнул Таське.

— А что, Настасья, — громко сказал я. — Может нам с тобой погулять пойти, а? Ты как на это смотришь?

Таська, услышав это, сначала покраснела, потом захихикала, зажав рот ладошками.

— Ой, ну я не знааааю, — протянула она. — Меня матушка не отпустит, дел полон рот…

— И не выдумывай тут! — немедленно оживилась Пелагея. — Никаких-таких дел у тебя нет. Барин зовет, значит иди гулять! Только в порядок себя приведи сначала, чумазая вся!

Таська радостно хихикнула и убежала. А я неспешно доел второе, вприкуску с горбушкой серого хлеба.

— А куда мы пойдем? — спросила Таська, когда мы с ней благополучно выскользнули из дома через вход для прислуги.

— Прогуляемся до Марьиного спуска, а потом обратно, — сказал я.

— Ой, и на пристань спустимся? — радостно взвизгнула она.

— Можем и на пристань спуститься, — кивнул я.

— А когда ты меня грамоте начнешь учить? — тут же спросила Таська.

— Давай мы вот как с тобой поступим, — предложил я. — Назначим три дня в неделю, например, понедельник, среда и пятница, когда мы будем с тобой вечером встречаться и заниматься грамотой. Только нам нужно такое место, чтобы и светло было, и не мешал нам никто.

— На сеновале можно, — предложила Таська. — Там наверху как раз на закате солнце светит.

— Не заругают тебя за сеновал-то? — усмехнулся я.

— Ой, да мне матушка наказала, чтобы я что хошь делала, хоть понесла от тебя, — махнула рукой Таська. — А ежели мы с тобой… ой… с вами…

— Можно на ты, — усмехнулся я. — Мы же теперь парочка, не забыла?

— Хи-хи… — прыснула она и покраснела.

— А теперь не мешай мне, хорошо? — сказал я, потому что мы как раз подошли к тому самому подворью на Марьином спуске, документы на которое были помечены инициалами Г. И. Таська послушно примолкла.

Зрелище оказалось для меня неожиданным. По указанному адресу был не просто абы какой дом, это был целый комплекс зданий, если можно так сказать. На углу — каменный двухэтажный особнячок, сияющий свежей побелкой. Крыльцо приметное, с резной деревянной решеткой. Такое же резное «кружево» вдоль всей крыши. В примыкающем здании — обширная лавка или, скорее, магазин-склад. А за забором видны и другие постройки — конюшня, склад, амбар справный такой. И вид это подворье имело не просто жилой. А весьма благополучный. И даже преуспевающий. На окнах дома белели вышитые занавески, сами окна сияют чистотой, наличники свежепокрашенные. В приоткрытой калитке маячит бородатый дворник самого вздорного вида.

— Простите, а вы не подскажете, чей это дом? — вежливо спросил я, помахав дворнику.

— Чего? — дворник шагнул за калитку и прикрыл ее за собой. Пристально уставился на меня. На лицо, потом на сюртук… На сапоги. По глазам видно, что узнал. Но узнавание это его не обрадовало. Бороденка воинственно встопорщилась. — Нечего тута вынюхивать! Шуруйте отседова, а то метлой отоварю!

— Кто сейчас распоряжается этим двором? — настойчиво спросил я. — Могу я поговорить с приказчиком или управляющим?

— А ты сюда один не ходи, молодой барин, — прошипел дворник и замахнулся метлой. — Тебе ж сказано было шо пока Сергей Аполлонович не велит, к Морозову носа не сувать.

— Пойдем, пойдем! — Таська потянула меня за руку в сторону пристани. — Видишь, какой он сердитый!

Я отступил, удовлетворенно отметив две вещи. Первая — я не ошибся, и это подворье действительно имеет ко мне весьма прямое отношение. И второе — здесь тоже всплывает имя Сергея Аполлоновича, как человека, который распоряжается моей судьбой. Фамилию «Морозов» я тоже запомнил.

Не успели мы отойти и на десять шагов от ворот, как к ним подкатила крытая повозка. Не пролетка, которая выполняла здесь функцию городского такси. А из таких, которые пригодны для дальних поездок. Дворник про нас моментально забыл. Принялся кланяться в пояс, засуетился, ворота начал открывать. А из повозки важно вышел самодовольный купчина в пальто с соболиным воротником. Пузо у него было такое, что добротная ткань готова была вот-вот лопнуть. А следом за ним показалась молодая женщина, темноглазая, с точеным профилем, тоже богато одетая. Но с очень грустным лицом, будто ей совсем даже не хотелось находиться здесь.

Женщина окинула печальным взглядом сначала дом, потом улицу, а потом ее взгляд задержался на мне. Зрачки расширились, лицо стало испуганным. Будто она меня узнала. И испугалась именно этого узнавания. Мужчина заметил, что она замешкалась и посмотрел в ту же сторону, что и она. Когда увидел меня, прищурился, склонился к ней и что-то прошептал на ухо. А потом по-хозяйски взял ее за локоть и подтолкнул к крыльцу.

Незнакомая парочка вошла в дом. «Уж не на них ли Сергей Аполлонович распорядился сегодня приборы подать? — подумал я. — И кто они? Ведь эти двое явно знают Аркашку…»

Пока мы шли к пристани, я обдумывал то, что увидел. Если городская арендная часть выглядит так, значит, доход там точно есть. Если доход есть, значит, мое нынешнее положение — не просто «сиротская бедность». Меня держат на голодном пайке при наличии активов.

Конечно, я не знаю ещё, сколько там моего, сколько чужого, какие права, какие доли, какие опекунские ограничения. Но сама картина уже говорит: деньги существуют не в теории.

Обратно к дому я повел Таську так, чтобы в окна конторы нас было видно. А заодно и всем соседям и прочим прохожим. Самое что ни на есть умилительное зрелище — парочка романтично прогуливается. Чем не алиби? Понятно, что вредный дворник обязательно расскажет Сергею Аполлоновичу о моем интересе к подворью, но я не собирался особенно долго этот самый интерес маскировать.

— Где тебя носило так долго?! — тут же набросился на меня Павел, едва я переступил порог. — Ты на обед что ли коня целого обгладывал?!

— Да на свиданку он бегал, что тут непонятного? — вместо меня ответил Александр Сергеевич. Он как раз сидел рядом с окном, ему было видно, как мы с Таськой мимо проходили.

— Ах ты ж бесеныш, свиданка у него! — взвился Павел. — Усы еще не выросли, уже на свиданки какие-то бегает! Это с кем это?!

— С кем надо, с тем и бегал, — хмыкнул я. Пусть у него взыграет любопытство, и он займется расследованием этого чрезвычайно важного вопроса. Меня же сейчас занимала другая тема, следующий шаг моего расследования — мне нужно было получить «добро» на разработку этого мутного Сычева. И сейчас был как раз подходящий момент — Сергей Аполлонович куда-то отлучился, и можно обсудить это с Александром Сергеевичем.

— Я вот о чем хотел поговорить, — негромко сказал я, усаживаясь рядом. — Разве не странно, что бумагу от Лебедева принес какой-то Сычев? В лавку он Марью отправляет, дочку свою. А тут — Сычев. Кто таков? Может я покамест уточню, как и что по этому Сычеву?

— Ой, смотрите-ка, уточнит он! — тут же вставил свой ценный комментарий Павел Ефимович.

— Эх, Аркашка, не дают тебе покоя чужие тайны, — вздохнул Александр Сергеевич. — Смотри, с тебя же теперь Сергей Аполлонович глаз не спускает…

— Никаких тайны я выведывать не собираюсь, — уверенно ответил я. — Я собираюсь проследить путь бумаги, которую мы подшили к делу. Принес Сычев, что выглядит странно. Значит надо узнать, кто он таков, от кого ходит, часто ли его используют как посыльного, — и после паузы добавил. — И связан ли он с Кузнецовым.

— Звучит разумно, — нехотя, кивнул Александр Сергеевич. — Займись, раз так рвешься, может что интересное накопаешь.

— Городового на свой афедрон он накопает, — фыркнул Павел Ефимович. — А ты, Аркашка, не забудь передо мной сначала отчитаться! Помнишь, что тебе Сергей Аполлонович приказал?

Павел развернулся и быстро вышел из конторы.

— Ежели ты полезешь дальше, чем по делу Ведерниковой требуется, я тебя прикрывать не буду, понял? — тихо проговорил Александр Сергеевич.

Я послушно кивнул. Но мысленно усмехнулся. Потому что я как раз и собирался лезть дальше.

В прихожей хлопнула дверь и тут же послышался голос Федьки.

— Ну Пааааавел Ефимович, можно хотя бы сломанный карандаш, а? — канючил он. — Я же быстро сбегал, мне третьего дня Сергей Аполлонович за такое поручение двугривенный дал!

— А ну цыц! — раздраженно осадил его Павел. — Врет и не краснеет!

— Ну Пааааавел Ефимович, скажите хоть, чтобы Пелагея горбушку лишнюю мне отрезала… — снова заныл Федька. — Или можно я бумаги у писаря возьму один лист…

— На что тебе бумага, ты же писать не умеешь! — обидно засмеялся Павел.

— Ну Паааавел Ефимович, я же бегом бегал! — канючил Федька.

— Бегом? Ты через Сызрань бегом что ли бегал? — язвительно сказал Павел. — За такие ноги ты хозяину еще и приплачивать должен, что не гонит! Иди с глаз моих!

Федька понуро побрел к черному выходу во двор. А Павел вышел на улицу, хлопнув дверью. Теперь было слышно, как Федька тихонько бурчит себе под нос.

— Ну и ладно… Ну и пожалуйста… Подумаешь, фон-фанфарон какой выискался… Сам перед хозяином на цирлах ходит, а на мне зло срывает…

Снова хлопнула дверь, теперь уже внутренняя. Я подошел к узкому окну и тихонько выглянул из-за шторки. Федька, опустив плечи, уселся на крыльцо и кидал в лужу под колонкой мелкие камешки. В общем-то, я хорошо понимал его чувства. Парнишке, как и всем, хотелось денег и признания. Или хотя бы человеческого отношения и чтобы не шпыняли. Он как раз был сейчас в том возрасте, когда мечты о великом будущем пока еще будоражат воображение, а суровая реальность еще не успела проехаться по всему этому немытыми суровыми колесами. Что ж, можно и проверить, достаточно ли он сообразительный…

Я открыл дверь, тоже вышел во двор и присел на крыльцо рядом с Федькой.

— Хочешь заработать? — спросил я.

— А что, у барина лишние деньги завелись? — кривя губами, буркнул он.

— Ну, лишние, не лишние, это еще вопрос, — сказал я, достав из кармана монету из своих не особенно богатых запасов. — Но поделиться могу, если достаточно ловким окажешься.

Глаза Федько алчно загорелись. Рука тут же метнулась к монете, но я ловко отдернул руку.

— И что надо делать? — прищурившись, спросил Федька.

— Помнишь пижона с усиками, который вчера бумагу от Лебедева принес? — спросил я.

— С откляченным задом ходит? — спросил Федька. — И рот щербатый, когда лыбится?

— Точно, — кивнул я, мысленно похвалив Федьку за внимательность. Четко ухватил особые приметы Сычева, молодец. Может и будет толк. — Так вот, задача такая у тебя будет. Найти этого Сычева в городе, посмотреть, куда он ходит, а вечером доложить мне. Не заговаривать, не лезть на рожон, не выдумывать отсебятины. Если потеряешь, так и скажи. Выполнишь в точности — получишь монету.

— Ха, легкотня! — напыжился Федька. — Да я за день пяток таких по Базарной площади вести могу!

— Значит сегодня поведешь одного, — терпеливо сказал я. — Проследишь, запомнишь, куда заходил и с кем разговаривал, вернешься и доложишь. Ясно?

— Да я и с первого раза понял, не дурее тебя, — огрызнулся Федька.

Я проводил его взглядом. Пока что я бы не спешил ему доверять. Если выгорит, получится из него хороший бегунок. А не выгорит, что ж… В любом случае, план у меня на сегодня был другой. И я неспешно направился к писчебумажной лавке Егора Савельича.

Когда я вошел в знакомую лавку, Егор Савельич сидел, низко склонившись над своим журналом и сосредоточенно скрипел пером, ворча сквозь зубы.

— Добрый день, Егор Савельич, — поздоровался я. — Ничего, что я к вам вот так, без доклада?

— Входите, Аркадий Ильич! — Егор Савельич гостеприимно взмахнул рукой, потом посмотрел в журнал и снова нахмурился. — Сам черт тут теперь ногу сломит! Вот Митрофанов брал под свое слово чернила да три книги, да карандашей еще… А вот закорючка эта что значит? Что он оплатил все? Или что частично оплатил? Не помню ведь, голова дырявая… Ладно, пустое. Вы с делом каким пожаловали, Аркадий Ильич? Или заглянули в гости просто так?

— С делом, Егор Савельич, — сказал я. — Даже с несколькими. Мне нужна тетрадь простецкая. И еще папка с двойной обложкой. Секретной. Чтобы если ее развязать, те бумаги, что в секретке было не заметно. Есть у вас такие?

— А то! — усмехнулся Егор Савельич. — Среди ушлых приказчиков страсть, какой ходовой товар!

— Но поскольку своих денег у меня нет, — продолжил я. — То в обмен хочу предложить свои услуги. Вы большим делом занимаетесь — снабжаете Заволжск нужными товарами, а я хорошо в бумагах разбираюсь. И могу оформить для вас такую систему, что никакая дырявая голова не помешает ни одного должника упустить.

— Хех, — крякнул Егор Савельич. — Слушаю я вас, Аркадий Ильич, и диву даюсь. Вроде и с просьбой пришли, а выглядит так, будто продаете что-то!

— Просьба, Егор Савельич, недорого стоит, — усмехнулся я. — Продажа честнее будет.

— И то верно, — кивнул Егор Савельич и хитро прищурился. — Ну что там у вас еще за дело? По глазам вижу, что не только за тетрадкой и папкой пришли!

— Про человека одного разузнать нужно, — сказал я. — Сычев его фамилия.

— Сычев? А на что вам Сычев? — Егор Савельич весь подобрался, будто не впервые эту фамилию услышал.

— Да вот, хочу узнать, что у него ко мне за интерес, — честно ответил я.

— Опасное это дело, в чужие тайны лезть, — покачал головой Егор Савельич.

— Чужие тайны мне ни к чему, — твердо сказал я. — Только то, о чем я сказал. Я хочу разузнать, имеет ли этот Сычев какое отношение ко мне и моей фамилии. И если вы мне в этом вопросе сможете помочь, то я вашу проблему с документацией обязуюсь решить в кратчайшие сроки. Чтобы никакой должник из дырявой головы больше не выпал.

— Ладно, — будто нехотя кивнул Егор Савельич. — Но только про интерес к Голеневу буду выспрашивать! Ни в какие другие дела Сычева я соваться не буду!

— Мне только это и требуется, — кивнул я. — Ну и тетрадь с папкой, про которые я раньше говорил.

Егор Савельич вышел на крыльцо, а я занял его место и пролистал его рабочий журнал. Ну да, в таком формате даже без дырявой головы можно мозг сломать. Он вел записи сплошняком, без всякой системы. Тут бумагу подвезли, тут он за муку расплатился, а тут Иван Афанасьевич попросил три пачки бумаги «верже» в обмен на три тюка соломы и пообещал еще два двугривенных в пятницу занести. В какую пятницу? К чему вообще относится эта запись? Учет должников в прошлой жизни не был моим профилем, однако знаний моих было достаточно, чтобы упрощенно внедрить стандартизацию и единую схему в работу писчебумажной лавки. Правда, за день тут не управится, но я все равно был настроен на продолжительное сотрудничество.

Первым делом я взял лист бумаги и расчертил его под кредитный бланк. Обозначил графы под имя, полученный товар, сумму долга и схему погашения с датами. Обозначил линию разреза пунктиром.

Егор Савельич, тем временем зазвал в лавку чумазого мальчишку с улицы. И тихонько отдавал ему указания.

— …ко двору Макара, переплетчик который, — доносились до меня слова Егора Савельича. — …найдешь Ивана Кузьмича из почтовых… к Маруське зайди тож, ежели застанешь… и у старого Порфирия, писаря на Базарной… Запомнил, что вызнать надо? Ступай тогда, вернешься, доложишь!

Я понимающе хмыкнул. Это я по адресу обратился. С бюрократией Егор Савельич может и не дружит, но информационная сеть у него явно отлажена. Мне еще только предстояло подобную выстроить. «Интересно, как там Федька спраится?» — подумал я, возвращаясь к своему занятию. Взял свежую тетрадь, расчертил ее под алфавитный указатель, пролистал журнал, занес в графы часть фамилий, для наглядности заполнив все данные в табличке. Через часа полтора, когда мальчишка вернулся, я как раз проводил для Егора Савельича наглядную презентацию, как работать с моей системой. Тот крякал, почесывал бороду, иногда задавал вопросы. Я терпеливо объяснял каждый пункт, показывая на примере, как и что нужно заполнять.

— Егор Савельич! — пацан приоткрыл дверь и сунул чумазую голову в лавку. — Подь сюды!

Доклад мальчишки оказался обстоятельным и толковым. Сычев, мол, этот, в купеческих вращается, но сам вроде как не купец, переплетных дел мастер как фамилию его услышал, так руками замахал, мол, чур тебя, говорить ничего не стал. Старый писарь с Базарной про Голенева ничего не знал, а вот самому Егору Савельичу велел поостеречься, мол спрашивал про него Сычев. Чего, мол, малолетний Голенев заходил? Что за дела у него? Маруська пирогом угостила да столько всего вывалила про Сычева этого, что не разберешь, что надо, а что не надо. Мол, и к доктору захаживает, как к себе домой, с аптекарем с Покровских ворот какие-то дела крутит, третьего дня с отцом Василием на пристани его видела. И про Голенева тоже высказывался, вроде как на крыльце чайной с каким-то господином в богатом пальто и очках они этого какого-то малолетнего Голенева обсуждали.

Егор Савельич слушал мальчишку и хмурился. А когда отпустил его, посмотрел на меня пристально.

— Ох, Аркадий Ильич, чую я, лучше не лезть мне в эти дела… — вздохнул он. — Как бы дело свое под удар не подставить…

— Некоторые вещи лучше заранее знать, — парировал я. — Если этот мутный Сычев к лавке тоже интерес имеет, неплохо бы выяснить, что у него есть.

— Так-то оно так… — он покачал головой.

— Не переживайте, Егор Савельич, — сказал я. — Если про меня спросят, можете все как есть выкладывать, скрывать мне нечего. Я никаких мутных дел не веду, только вам помогаю муть рассеивать. И чтобы должники ваши вовремя рассчитывались.

Егор Савельич помолчал, обдумывая мои слова, потом решительно кивнул и подошел к прилавку.

— Вот тетрадь и папка с хитрой секреткой, — сказал он, выкладывая передо мной товары. — Ежели будет у тебя дорога, загляни еще завтра, племянника моего пустоголового натаскай по этой своей системе. У меня так споро объяснить не получится.

— Обязательно зайду, Егор Савельич, — пообещал я. Мы пожали друг другу руки, и я помчался домой. Мне еще предстояло проверить, что за улов Федька притащил.

Федька ввалился во двор грязный, возбужденный, как встопорщенный воробей.

— До самого дома его проследил! — выпалил он. — Все видел! Я его на крыльце у дохтура поймал, когда тот с дочкой евоной миловался. Сю-сю, ля-ля, улыбой своей щербатой щерился, как будто хахаль ееный. А как дохтур сам вышел, так сразу деловой такой стал, в сторонку его отвел, так дохтур сразу с лица бледным стал. Потом прямиком к пристани отправился, там лабаз Кузнецова где. И туда шастнул с черного хода, я чуть было его не потерял. Но смекнул, что он с другого выхода вышел, снова догнал и повел до чайной. Там он чаи гонял с каким-то франтом заезжим, а потом они вместе к Марьину спуску направились. А я поближе подобрался, чтобы… Да не, он меня не словил, не-не…

Федька стрельнул глазами в сторону, и рука его дернулась, как будто в попытке прикрыть свежую прореху на рукаве.

— А ну-ка здесь подробнее, — скомандовал я. — напортачил что-то? Рукав как порвал?

— Ничего я не напортачил, — надулся Федька. — Об забор зацепился, когда утекал! А будешь придираться, не покажу, чего нашел…

— Ты не виляй, говори, как все было, — сказал я.

— Сычев этот с франтом зашли в дом, а я шасть, на крыльцо, — волнуясь, вещал Федька. — Сычев этот точно что-то про Голенева говорил. Точно-точно! И, главное, повернулся аккурат в тот момент, когда я в окно заглянул. Но я точно успел спрятаться, зуб даю…

— А что ты такое нашел? — спросил я, покачав головой. Совсем как Егор Савельич.

— Монету гони, тогда отдам! — заявил Митька, показав на ладони какую-то смятую бумажку.

— Ладно, держи, — кивнул я. — Отработал честно. Только в следующий раз будь аккуратнее, не надо геройствовать лишний раз.

Я развернул смятую бумажку. На ней знакомым уже почерком Сергея Аполлоновича было написано:

«Сычеву. Городское подворье Г. И. Арендатор — Морозов А. Ф. Расчет при встрече».

Сердце гулко ухнуло. От вспыхнувшего азарта даже пальцы задрожали. Я перечитал записку несколько раз, чувствуя еще не триумф, но уже большой шаг в моем деле. Оно обретало все больше и больше материальных улик, а значит я двигался в правильном направлении. Все эти мысли меня настолько захватили, что я едва успел заметить угрозу — дверь тихонько скрипнула, на пороге показался Павел. Я успел молниеносно спрятать записку в карман, и он тут же ухватил меня за рукав.

— Ну что, поймал своего Сычева? — в самое ухо прошипел Павел. — Или опять какие-то дела крутил?

Федька при виде Павла тут же сквозанул куда-то, только его и видели.

— Вот же, бесенок хитрозадый! — Павел с силой потащил меня на крыльцо. — А ну-ка пойдем в контору, доложишь, чем занимался. Опять половину города праву обучал? И сургучом от тебя воняет, будто ты на почте все это время пропадал… Чего молчишь, отвечай!

— Молчу, потому что слово вставить некуда, — спокойно ответил я, освобождая рукав от хватки Павла. Не хватало еще, чтобы рукав снова оторвался. — По Сычеву могу доложить. Александр Сергеевич на месте?

— Мне давай докладывай! — скомандовал Павел.

— Как скажете, — я пожал плечами. — Мне дважды повторить несложно. Сычев сегодня заходил и к доктору Лебедеву, и на склад к Кузнецову на пристани.

— Чего ты прицепился к Сычеву этому?! — Павел всплеснул руками. — Посыльный и посыльный, медом он тебе намазан?

— Он принес документ по нашему делу, — спокойно пустился я в пространные объяснения. — Делу уже дан ход, исковое прошение подано, я должен был убедиться, что дата проставлена правильная. Ведь ежели на суде в дате обнаружат ошибку, то документ исключат из рассмотрения. А раз принес документ Сычев, значит…

— Ох и дурачок ты, Аркашка… — разочарованно сморщился Павел. — Даты, рассмотрение, крючкотворство какое-то… Александру Сергеевичу иди рассказывай про свои даты, вы с ним два сапога пара…

Павел дернул плечом, отвернулся и направился к выходу из конторы, на время потеряв ко мне интерес.

Закрывшись в своей комнате я запалил вонючий «люциферчик». Пламя свечи выхватило мое рабочее место, а я разложил перед собой сегодняшний улов.

Для начала я открыл новую тетрадь и превратить ее в свой личный дневник. Публичный личный дневник, так сказать. Специально для Павла, как для приставленной ко мне ищейке. Насколько я успел его изучить, ищейка он довольно ленивая. Значит надо дать такой след, который он сам с удовольствием возьмет. Причем написать нужно так, чтобы когда он прочитает, у него не возникло даже мысли о том, что это подделка и пыль в глаза.

Я усмехнулся, взял карандаш и быстро набросал несколько заметок, датировав их прошлыми днями. Не забыл упомянуть там Павла, разумеется. Немного, совсем кратко, коснулся работы — мол, бегал, трудился, но без подробностей. Написал о том, что когда-нибудь обязательно надену Павлу корзину на голову. Обозвал его напомаженным фанфароном, не забыл упомянуть синяк. В общем, как мог подражал стилю Аркашки — обиженному и забитому мальчишке. Не забыл написать за сегодня парочку романтических фраз с множеством многоточий о своем свидании. Обозначив свою пассию только инициалом Т.

Пролистал странички, перечитал и остался, в целом, доволен. Тетрадку эту я завел еще и с тем прицелом, чтобы можно было, в случае чего, вписать туда ложный след и проверить, куда эта информация уйдет. Но чтобы она стала таким инструментом, нужно было для начала «подсадить» на нее Павла.

И только после этого перешел к своим настоящим делам.

Итак, мутный Сычев. Ты у нас не просто посыльный. Ты связующий мост двух дел — дела Ведерниковой и дела о наследстве Голенева. Я открыл дело Ведерниковой и вписал заметку:

«Сычев. Не просто посыльный. Из купеческих. Замечен у Лебедева, видели с отцом Василием, вхож на склад к Кузнецову. Проверить связь».

Потом открыл свое дело.

Расправил еще раз записку, написанную рукой Сергея Аполлоновича.

Обмакнул перо в чернила и вывел:

«Сычев. Подворье на Марьином Спуске. Морозов А. Ф. Сергей Аполлонович».

Вот, значит, как. Проверял ходока по делу Ведерниковой, нашел дверь в собственные ворота. Только дверь оказалась не запертой. Хуже. За ней уже кто-то жил.

Три фамилии — Емельянов, Сычев, Морозов. У каждого из них своя функция. Один из них держит меня на голодном пайке в конторе, второй — собирает деньги, третий — живет в моем доме. И все трое чувствуют себя превосходно, считая Аркашку беззубым молокососом. Но ничего, их уверенность в своей безнаказанности и моей безответности только играет мне на руку. Скоро я распутаю этот змеиный клубок.

Глава 14

«Такая вот комиссия по встрече», — подумал я, оглядывая троицу чумазых пацанов, которые терлись рядом с Федькой у колонки. Монета, которую вчера честно заработал Федька, возымела свои плоды. Вот только радоваться я бы не спешил. Эти дворовые мальчишки пока еще совсем не похожи на толковых исполнителей. Это только в книжках бывает так, что поманил их звоном мелкой монетки, так они уже все твои с потрохами. Эти были похожи на ершистую шпану, почуявшую легкую наживу. На стаю зубастых волчат, которых еще только предстоит приручить.

Я неспешно подошел к колонке и скинул рубаху. Пустил ледяную воду, умылся как следует. Облил плечи обжигающей водой. И только потом посмотрел на Федьку.

— Ну, чего тебе? — спросил я.

— В общем, это… — замялся тот. — Тут мои ребята про тебя спрашивали… Ну я и… того-этого…

— Слыхал, что ты, барин, за быстрые ноги живой деньгой платишь, — ощерился в хищной усмешке один, тот, что повыше. С торчащим чубом, будто корова лизнула. И глаз прищурил.

— Так мы это… — шмыгнул носом второй и поддернул штаны не по размеру. Все лицо его было характерными следами перенесенной оспы. — Могем тож, если надо. Я, ежели что, на Базарной всех знаю!

Третий пока молчал, зыркая на меня из-под отросшей челки. Взгляд хищный, цепкий. Росточком не вышел, но явно жилистый и верткий.

— Ребята толковые! — поспешно вставил реплику Федька. — Принести, разузнать, повести — все могут. Только за просто так ноги никто бить не будет!

— Рад за вас, — сухо усмехнулся я. — Буду иметь в виду.

Я растер горящую от ледяной воды кожу ветхим полотенцем. И повернулся, чтобы пойти обратно в свою комнату. Федька предсказуемо подскочил ближе.

— Я за них как за себя ручаюсь! — с тревогой в голосе воскликнул он. — Гадом буду, толковые ребята!

— А может раз у барина монеты завелись, нам его того… пощекотать? — ощерился в хищной улыбке третий, самый мелкий, который до этого молчал.

— Четверо на одного вы меня пощекочите, конечно, — спокойно отозвался я. — И много ли получите добычи?

Усмехнулся. Посмотрел на Федьку.

— Это точно толковые ребята, а не шпана подзаборная? — спросил я. — Если толковые, то должны вроде понимать, что такое «долгосрочное сотрудничество».

Не факт, что они поняли выражение, но тот, что щурился, ткнул локтем в бок мелкого.

— Да Куница шутит просто! — поспешно кинулся оправдываться Федька и тоже ткнул мелкого локтем.

— Ладно, — выдержав паузу, кивнул я, мысленно подсчитав оставшиеся «фонды». — Как звать то вас, ребята толковые?

— Гришка Щур, — первым представился самый здоровый и снова сощурил глаз. — Ежели что, я и читать по-печатному могу!

— Да врет он, не слушай его! — влез второй, с рябым от оспин лицом. — Я Сенька Рябой, у меня батя извозчик, и ежели на Базарной что разузнать надо, так я там всех знаю.

— А это Витька Куница, — вместо мелкого сказал Федька. — Ты не смотри, что он задиристый, он знаешь какой умный, уууу!

Я задумчиво разглядывал пацанов. Они пока еще «топорщили перья» и выделывались. Но в глазах у каждого — отчаянная надежда, что «дельце выгорит». Понятно, что кто-то из них рассчитывал облапошить барина и в легкую срубить монету. Но надежность несложно проверить. А свои люди мне очень нужны. Информаторы, бегунки, посыльные. Мое наследство — дело все еще темное и запутанное, когда и как его получу — это вопрос долгий, но это не значит, что мне нужно все это время сидеть, сложа руки. Своя сеть, своя команда — это первое, чем мне стоит озаботиться. А тут первые соискатели на вакантные места сами пришли. Гришка Щур явно прямой и конкретный, из таких получаются хорошие исполнители при должных инструкциях. Витька Куница — мелкий, но смелый и инициативный. Такие точно справятся с задачами, где нужно импровизировать. Сенька Рябой выглядит хвастливым фантазером. За такими глаз да глаз нужен. Но если грамотно использовать, то тоже может пригодиться. Кадры неоднозначные, но небезнадежные. Грех разбрасываться.

— Вот что, парни, — сказал я. — Есть у меня несколько заданий. Если справитесь, может и сработаемся. Попытаетесь шельмовать, ничего не получите.

— А монеты когда? — насупился Витька Куница.

— Когда работа будет сделана, — сказал я.

Пока что настоящих заданий я им давать не собирался. Но и бессмысленно гонять тоже. Сейчас мне нужно было несколько вещей. Во-первых, оценить их сообразительность и толковость. Во-вторых, вычислить, кто среди них реально полезен, а кто хочет «срубить бабла в легкую». А в третьих, у меня в голове уже третий день зрела мысль о том, что надо составить свою личную карту Заволжска и важных для меня мест. Отчего бы не начать с такой оказией?

— Задания буду давать по одному, — сказал я. — Чтобы другие не слышали. Кто проболтается остальным, что я поручил, с тем распрощаемся сразу. Это понятно?

— Понятно, — ответил Федька и зыркнул на остальных. Те синхронно кивнули.

Я поманил поближе Гришку Щура. Отвел в сторонку и шепотом спросил:

— Лавку портного Миллера знаешь?

Тот кивнул. Миллера этого я выбрал, потому что лавка его была совсем рядом с лавкой Ведерникова.

— Пройди весь путь от крыльца конторы до Миллера, — сказал я. — Сначала спокойным шагом и по улицам. Потом другим путем, где можно дворами и подворотнями пройти. И найди такое место, где можно затихариться так, чтобы тебя не было видно, а крыльцо этого Миллера было как на ладони. Понял?

Тот кивнул и сосредоточенно так нахмурился.

— Замечай места, где бдительные дворники, городовой ходит и дворы с собаками.

Тот снова кивнул. Я отпустил его, подозвал Сеньку Рябого. Выдал ему такую же задачу, только путь другой — от писчебумажной лавки Егора до пристани. Ваньке Кунице досталась дорога от конторы Покровских ворот. А Федьке я рассказал все три задания и наказал проверить, кто из троих соврет.

Федька сразу надулся, преисполнившись собственной важностью.

Я снова подозвал всех.

— Кто протреплется, о своем задании, — напомнил я, — с тем мы больше не работаем. Завтра утром доложитесь. Все понятно?

— Это мы что ли соревнуемся? — Куница шмыгнул носом. — Навроде бега в мешках на ярмарке?

— Вы показываете мне, на что способны, — ответил я. — Если справитесь, будут вам и задания, и монеты. Но только не всем вместе, а каждому по отдельности. Смекаешь?

Лица пацанов стали серьезными, они подобрались так, подозрительно покосились друг на друга и потянулись на выход.

Я проводил их взглядом и покачал головой. Шут их разберет, детей этих. Вроде получилось внушить им нужный настрой. Но в прошлой жизни у меня не было слишком большого опыта в этом вопросе, так что разбираться буду на ходу.

К портному Миллеру я отправил Щура не случайно. Этим же путем я собирался пройти сегодня и сам. Так что в каком-то смысле убью двух зайцев — и разведаю ценники настоящей одежды, и проверю, как именно справится с моим заданием Гришка. Понятно, что сейчас покупка нового сюртука мне не по карману, но чтобы нормально ставить финансовые цели, нужно знать — насколько не по карману. И к чему стремиться. Тем более, что сегодня я оказался предоставлен сам себе практически до вечера — Сергей Аполлонович с Александром Сергеевичем с раннего утра уехали в Симбирск по каким-то загадочным делам, а Павел завяз у мирового судьи со своей жалобой.

Так что я совершенно беспрепятственно вышел из конторы и направился к Ильинке знакомым уже путем.

Мастерская портного Миллера явно была повыше классом, чем лавка старьевщика, где я ремонтировал манжеты и пришивал карман в прошлый раз. Помещение светлое, два окна выходили прямо на улицу. И внутри жарко, как в бане. Хозяин лавки, сухощавый, с зачесанными назад волосами и желчным лицом, похожий на британского аристократа из старых советских фильмов, стоял над здоровенным закройщицким столом. В другом углу стрекотала швейная машинка «Зингер», за которой сидел вихрастый парнишка лет четырнадцати. Когда я остановился на пороге, оба они уставились на меня. Портной Миллер — с оценивающим прищуром. Подмастерье — с цепкой ревностью. Бросил взгляд, и тут же вцепился в машинку и застрекотал с еще большей скоростью. Держался, видать, за свое место парень.

— Добрый день, — сказал я. — Я бы хотел узнать цены на сюртуки.

Миллер владел собой идеально, чем еще больше стал похож на опереточного английского аристократа. Он же явно «срисовал» мой оборванный внешний вид. И взглядом-сканером оценил количество денег в моем кармане. Но виду не подал вообще.

— Что ж, давайте посчитаем, — невозмутимо сказал он. — Есть у меня аглицкое сукно, остаток, — он протянул руку и похлопал по рулону тёмно-синего цвета. — Выйдет вам полный сюртук, на хлопчатобумажной подкладке, с бортами и обтяжными пуговицами. За работу возьму пять рублей, за приклад, это бортовка, холст, пуговицы, — еще рубля три. Ежели хочешь подкладку шелковую, для форсу, тогда ещё накидываем.

«Хороший сюртук — восемь рублей», — сделал я мысленную пометку.

— Это для меня пока что дорого, — спокойно сказал я. — Но мне нужно все же решить проблему с одеждой. Давайте я покажу. Хочу знать ваше мнение, как профессионала, что с этим можно сделать.

Я снял свой сюртук, продемонстрировал пришитый старьевщиком карман. Объяснил, что в нынешнем виде карман топорщится, чтобы снаружи было незаметно содержимое, приходится придерживать папку и бумаги рукой.

— Боюсь, без замены подкладки здесь не обойтись, — покачал головой Миллер. — Но даже в этом случае решение будет временным. Сама ткань ветхая и рассыпается. Мой профессиональный совет таков — будете пытаться починить этот сюртук, просто потратите время и деньги. Но если новый сюртук, ладно сидящий по вашим меркам, у вас сейчас нет средств, то могу подсказать другое решение. В еврейской слободе, у Шмулевича, есть лавка готового платья. Если поторговаться, то можете заполучить… гм… неплохой экземпляр. Сидеть он будет ужасно, но вещь будет прочная и добротная. Обойдется вам подобная негоция примерно в рубль серебром. Либо близ пристани есть лавка старьевщика. Проезжие купцы часто сдают туда вполне добротные вещи еще дешевле. Подогнать сюртук по фигуре я возьмусь за семьдесят копеек, а соорудить крепкий карман для бумаг — еще тридцать копеек.

Я мысленно делал пометки, запоминая и укладывая в голове расходную часть.

Пока что в моих руках не побывало даже целого рубля. Но деньги — это в любом случае всего лишь посредник.

— Подскажите, возможна ли у вас оплата по частям или какой-то иной способ расчета? — спросил я.

Вот тут губы Миллера чуток дрогнули. Но желчное лицо при этом не стало презрительным или высокомерным. Скорее выражало грустную усталость.

— Увы, молодой человек, — он развел руками. — Разумеется, я допускаю и расчет частями, и работу в кредит. Но только в тех случаях, когда вижу клиента не в первый раз.

«Приходите с деньгами, тогда поговорим», — мысленно закончил я фразу за Миллера. Верить на слово тощему юноше пусть и с умными глазами он точно был не обязан.

— Справедливо, — кивнул я.

В этот момент дверь распахнулась, впуская в жаркое помещение еще одного посетителя. Это был тот случай, когда первым входит живот, потом — лежащая на нем борода, и только потом весь остальной человек.

— А я к вам с претензией, Альбертыч! — зычным голосом заявил посетитель. — Что это вы ко мне посыльного посредь бела дня отправляете? Да еще и такого наглого! Вперся посередь лавки и принялся горланить, что я, мол, вам должен! Что же вы меня перед людями-то добрыми позорите?!

— Так неделя прошла уже, — невозмутимо сказал Миллер. — В прошлый понедельник вы жилет вот этот изволили забрать, обещали к пятнице оплату…

— Вот! — громогласный посетитель выставил вперед палец и погрозил им Миллеру. — Платить, говорите?! А работа-то дрянь! По спине шов тянет так, что вот-вот разойдется! Складки какие-то спереди. Да и ткань, как мне чуйка подсказывает, вовсе не аглицкая! Да я, можно сказать, вам одолжение делаю, Альбертыч, что жилет этот неладный ношу, чтобы лавку твою не позорить!

Невозмутимое лицо Миллера потемнело. Скандалить с этим посетителем ему явно не хотелось. Репутацией он явно дорожил. В глазах мелькнуло бессилие — помощи он явно ниоткуда не ждал. И уже мысленно прощался с деньгами за хорошо сшитый жилет. Ткани на который понадобилось явно больше, чем мне на сюртук.

Пора было приходить на помощь портному.

Я шагнул ближе, на ходу извлекая из кармана бумаги.

— Раз такая оказия, давайте уточним несколько деталей для искового заявления Александра Сергеевича, — сказал я деловитым тоном. Миллер недоуменно моргнул, не понимая, что еще за Александр Сергеевич. Он про меня за этой руганью вообще, кажется, забыл.

Но вот его клиент сообразил сразу же.

— Ты что, мальчишка, судом меня пугать вздумал? — он захохотал, пузо его затряслось. И тот самый жилет этот натиск выдержал, ни одна пуговица не отлетела.

— Какого числа вещь была получена? — сухо спросил я и посмотрел сначала на клиента, потом на Миллера.

— Двенадцатого, — сказал Миллер. Или понял, что я затеял. Или ответил автоматически.

— После получения вещь носилась? — спросил я и посмотрел на клиента. — Я правильно понимаю, что речь идет именно об этом жилете?

— Альбертыч, мы же сто лет уже друг друга знаем! Что это еще такое затевается? — заплывшие жиром глазки клиента тревожно забегали.

— Верно ли я понимаю, что клиент отказывается платить, аргументируя тем, что вещь негодная? — продолжил я, продолжая писать на листе.

— Все верно, — кивнул портной.

— В таком случае вещь должна быть возвращена мастеру на исправление претензий, — сказал я и посмотрел на клиента.

Тот громко засопел и отступил на шаг к выходу.

— Афанасий Кузьмич, юноша все правильно говорит, — сказал он. — Раз жилет плох, снимайте, я исправлю высказанные недочеты.

Повисло напряженное молчание, только я продолжал скрипеть карандашом, составляя бумагу.

— Вот тут нужно будет подписать, — сказал я. — Что вы отказываетесь возвращать вещь.

— Я не собираюсь ничего подписывать! — зарычал толстяк.

— Что ж, придется обойтись подписями свидетелей, — я пожал плечами. — К счастью, вы так громко говорили, что кроме нас троих вас слышало еще как минимум семь человек…

— Альбертыч… Ну как так?! — всплеснул руками клиент. — Да нешто вы подумали, что я мошенник какой?!

Атмосфера в мастерской переменилась. Клиент полез в карман за носовым платком, чтобы вытереть крупные капли пота на лбу. То ли от жары в мастерской, то ли от волнения.

— Времена нынче такие, — невозмутимо проговорил Миллер. — Это у вас, Афанасий Кузьмич, торговый дом целый, а у меня — скромная мастерская. Не получу деньги, нечем будет за сукно рассчитываться. Так что…

— Да к чему такая мелочность, право слово! — клиент принялся шумно шарить по карманам и кошелькам. — Сразу бы сказали… Вопрос, так сказать, ребром, без этих вот ваших намеков-экивоков…

Клиент выложил на стол перед Миллером две мятых купюры. Следом зазвенела мелочь.

— Три рубля сорок копеек серебром прямо сейчас, — сказал клиент. — И тогда останется еще рупь двадцать…

— Два рубля двадцать, — поправил Миллер.

— Два рубля двадцать, — согласился клиент. — Сталбыть, на два рубля двадцать могу расписку написать, ежели вы мне на слово больше не верите. В среду — край отдам. А сам не смогу, так посыльного отправлю.

— Благодарствую, — сухо сказал Миллер, аккуратно прибирая деньги. Клиент ринулся к выходу. Когда проходил мимо меня, зыркнул в мою сторону и прошипел:

— Грамотных развелось, плюнуть некуда…

— А Проку забирать разве не будете?! — закричал вдруг вслед толстяку вихрастый подмастерье.

Клиент ругнулся сквозь зубы и остановился.

— Да на кой-шут мне эта птица? — поморщился он.

— Афанасий Кузьмич, вы еще в пятницу обещали… — тут Миллер снял с полки предмет, занавешенный до этого покрывалом. Клетка. А внутри — хохлатый бело-желтый попугай. Который тут же защелкал и закурлыкал так пронзительно, что у меня уши заложило.

— А я говорю, себе оставьте! — махал руками клиент.

— Да не могу я его у себя оставить, он мне спать не дает! — Миллер впервые проявил эмоции и повысил голос. — Заказчиков пугает своими воплями про долги и расписки!

— Должоооок! — заорал попугай. — Должоооок! Пиши расписку!

— Да куда хочешь девай, хоть в суп! — толстяк медленно отступал к двери.

— Сычев, неси! — заголосил попугай. — Не при свидетелях! Не при свидетелях!

Подмастерье засмеялся. Снаружи тоже раздался смех — на шум сбежались мальчишки, слонявшиеся по соседству.

А вот я не смеялся. Попугай очень уж четко произнес фамилию «Сычев».

— А откуда взялся этот попугай? — спросил я.

— У купеческих жил, мне его за долги сунули, — отмахнулся толстяк. — Мол, на витрине будет сидеть, народ привлекать. А он только орет, срет и вещи портит! Все, некогда мне!

— Рррррасписку! — заорал попугай, топорща хохолок. — В оборрррот! В оборрррот! Сычев!

С невиданной для таких размеров прытью клиент выскочил наружу, только стекла задрожали.

— Сычев неси! — снова завопил попугай.

— Да замолчи ты уже, бесовская птица! — в сердцах воскликнул Миллер и снова набросил на клетку покрывало.

Стало тихо. И портной снова посмотрел на меня.

— Так вы в конторе у Емельянова, стало быть, работаете? — спросил он, вернув себе невозмутимый тон.

— Верно, — кивнул я.

— Голенев? Аркаша? — уточнил Миллер.

— Да, — подтвердил я.

— То-то мне лицо показалось знакомым… — пробормотал он и покачал головой. — Аркадий, сколько вам лет?

— Сколько есть, все мои, — уклончиво ответил я. Точный возраст Аркашки для меня пока что неизвестная величина. «Малолетний», как меня называли, значит мне нет двадцати одного года, и управлять имуществом я права не имею. Но метрик своих я до сих пор не видел.

— Вы очень мне помогли, — сказал Миллер. — Признаться, я сначала даже не разгадал ваших намерений, и чуть было не осадил. Однако, не боитесь ли вы? Афанасий Кузьмич человек мстительный и злопамятный.

— Страхом кормится безнаказанность, — ответил я. — Пока такие, как он, уверены, что их боятся, они творят, что хотят. Мы ведь с вами даже не дали делу ход, а лишь намекнули, что наглость найдется управа, так он тут же сдал назад.

— Ваша правда, — согласился Миллер. Потом задумался на секунду и медленно кивнул. — Я помогу вам с вашим сюртуком. Вы, не задумываясь, пришли мне на помощь, хотя даже не были уверены в том, что я это оценю. Это очень благородно, Аркадий Ильич. И я не могу оставить это без встречной благодарности.

Я с готовностью снова стянул свой сюртук.

— Вот, поглядите, — сказал я. — Карман нужно сделать прочнее и глубже, чтобы бумаги в него плотно помещались и снаружи ткань не топорщили.

Я объяснял задачу и показывал сразу на своем сюртуке. Миллер внимательно слушал и кивал.

— Вы как будто совесть собираетесь в этом кармане носить, — усмехнулся портной.

— Совесть легче, — в тон ему ответил я. — А бумаги опаснее.

Тонкие губы Миллера снова дрогнули, и он забрал у меня многострадальный сюртук. Из-под покрывала снова раздался вопль.

— Рррррасписку! Неси рррррасписку!

— Остап, избавься уже от этой птицы! — поморщился Миллер.

— Не надо! — воскликнул я.

— Если хотите забрать его себе — забирайте! — махнул рукой портной.

Я представил, как приношу в контору громкого и скандального попугая. Даже если я его у себя в клетушке поселю, меня там живьем сожрут. Но упускать говорящее животное, которое как-то очень уж четко и часто произносит фамилию «Сычев» мне не хотелось. Попугаи никогда не выдумывают слова от балды. Они повторяют за людьми. Значит эта птица — своего рода свидетель. Живая улика.

— Заберу, — сказал я. — Но не сегодня. Потерпите его еще пару дней, ладно?

Миллер поджал губы и принялся за мой сюртук. А я устроился на подоконнике, прикидывая, куда могу спрятать шумную птицу.

В этот момент в стекло снаружи постучали. Я оглянулся и увидел прилипшее с той стороны к стеклу лицо Федьки. Он призывно махал мне руками, а за его спиной маячила троица его приятелей.

Я вышел наружу.

— Я же говорил — это он сидит! — запыхавшимся голосом завопил чуть не на всю улицу Гришка Щур.

— А мы все сделали, чего до утра-то ждать?

— А я шпиона поймал, честно-честно!

— Уже готовы докладывать? — спросил я, прерывая галдеж.

— Так все же просто было, чего там долго-то возиться? — насупился Витька Куница.

— Тогда давайте по очереди, — сказал я и ткнул в Гришку.

— Значицца, от конторы нужно дойти до Базарной площади, потом по Базарной улице до Ильинки, проще простого, — сказал он. — Но ежели нужно дворами, то от конторы надыть пойти не вперед, а назад, там возле свечной лавки будет проход замусоренный, но пролезть можно. И задами, задами до самых пристаней, а потом наверх, там деревянная лесенка будет шаткая… А ежели охота затихариться тута, то вооонт там сарайка старая есть, на нее с заду можно забраться, только тута городовой ходит, может согнать, ежели заметит.

— Дай я скажу, дай я скажу! — запрыгал от нетерпения Сенька Рябой. — Я видел, как в лавку зашел мужик в черном пальто, воротником лицо прикрывал. Я сразу за ним пошел, а он куда мне надо — на пристань шасть! И главное, на лодке потом на середину реки выплыл с другим фанфароном, толстый такой, с бородой лопатой и шапке высокой… А там кричат: «Городовой! Городовой!» Народ сбежался, а еще…

— И сколько из этого ты выдумал? — прервал я его поток сознания. И посмотрел на Федьку. Тот шмыгнул носом.

— Ничего я не выдумывал! — запальчиво выкрикнул Сенька. И рябое лицо его покраснело. — Ну малек приврал, чтобы интереснее было!

— Теперь ты, — я кивнул Витьке Кунице.

Тот довольно толково изложил путь до знакомой мне аптеки, добавив к моей копилке знаний о городе пару проходных дворов.

— Про птицу, про птицу расскажи! — толкнул его локтем в бок Сенька.

— А чего я буду про птицу эту рассказывать? — насупился Витька. — Задание было дорогу пройти. Я прошел, нарисовать могу.

— Нарисовать можешь — это хорошо, — сказал я и развернул чистый лист бумаги. И дал Кунице карандаш. — Давай, рисуй.

Витька держал огрызок карандаша довольно уверенно. И быстрыми штрихами вполне узнаваемо набросал карту центральных улиц города. Грубо, но более или менее верно, насколько я успел узнать.

— Вот тут, значит, все время на завалинке дед сидит, орет все время, — он ткнул карандашом, показывая место. — Токмо буквы я не знаю, написать не могу.

— А что за история с птицей? — спросил я.

— Ой, умора! — засмеялся Сенька. — Там один фанфарон другого по мордасам лупил и кричал, что он остолоп. И что от птицы нужно было избавиться, а не продавать ее! А тот, второй, визжал, как порось и кричал, что убытки одни, попугая на суп. Мол, он его из самого Петербурга привез! А тогда тот щербатый вообще…

— Да не так все было! — Витька Куница толкнул Сеньку. — Чего ты лезешь, вообще?

— Сычев, ррррасписку неси! — раздался вопль попугая из мастерской.

— Сычев, точно! — Витька хлопнул себя по лбу. — Тот фанфарон щербатый — Сычев. А лупил он приказчика, того, который у Клуба Приказчиков всегда трется.

— Что ж, мне все понятно, — кивнул я, достал из кармана монету в две копейки и монету в одну копейку. Две копейки вручил Гришке. Одну — Витьке.

— А мне? — всполошился Сенька.

— А ты не заработал ничего, — сказал я. — Сказки я и сам сочинять могу, вам платил за правду.

— А мне тогда почему одну? — возмутился Витька Куница.

— Я сначала предупреждал, что трепаться о заданиях не нужно? — спросил я.

— Так я про задание и не трепался, — насупился Витька. — А про попугая этого ты мне ничего и не задавал, а я только про него рассказывал. Федька, скажи?

— Не трепался он, — подтвердил Федька.

— Что ж, тогда справедливо, — я кивнул и добавил к гонорару Куницы еще одну монету в две копейки. — Вторая копейка за художественный талант.

— Это нечесно! Я же тоже бегал! — обиженно заныл Сенька.

— Тебе же сказали, что надо! — вместо меня осадил его Федька. — Нечего было выдумывать, сделал бы, как надо, монету бы получил!

— Должооооок! — заголосил из мастерской Прока.

— Этого бы попугая да Павлу подсунуть, а? — засмеялся Федька. — Они бы отлично дуэтом пели, у Павла такой же противный голос, когда он орет! Скажи, а?

— Подумаем, — усмехнулся я.

Птица стала еще интереснее, раз этот загадочный Сычев хотел от нее избавиться.

Я наказал парням приходить завтра утром, а сам вернулся в мастерскую.

И пока ждал, набросал заметки о своих потенциальных агентах.

«Гришка Щур — прямой исполнитель, толковый, но звезд с неба не хватает. Четко выполняет инструкции.

Сенька Рябой — фантазер, вздорный и обидчивый. Нужно еще воспитывать. Приручу, будет ценным кадром, фантазеры — товар редкий.

Витька Куница — умный, въедливый, умеет рисовать. Готов защищать свои права.

Федька — толковый, имеет кое-какое влияние, амбициозный, но влияния пока что маловато. Помочь набрать набрать вес».

Потом я снова посмотрел на занавешенную клетку. Ох и непростой ты попугай, Прока!

Записал слова, которые повторяла птица.

«Прока.

Должок.

Расписку давай.

Сычев, неси!

В оборот.

Сычев требовал от приказчика избавиться от птицы. Но тот птицу продал.

Клуб Приказчиков».

— Все готово, молодой человек, — негромко окликнул меня Миллер. — Извольте примерить.

Я надел свой сюртук и повернулся к большому ростовому зеркалу.

— Однако, — невольно я удивленно покачал головой. Все-таки этот Миллер настоящий профи. После его вмешательства мой сюртук выглядел совершенно иначе. Он не стал новее или менее пошарпанным. Но сидел совершенно иначе. Плечи больше не свисали, ворот лежал ровно, отвороты на рукавах, которые старьевщик перелицевал, были отглажены и подшиты ровно. И даже прореха на спине была заштопана таким хитрым способом, что ее было вовсе даже не заметно. Я проверил карман. С ним тоже все было в порядке, как мне и было нужно. Миллер укрепил подклад и сделал незаметную застежку из петли и крохотной пуговицы.

Я повернулся к портному.

— Вы же не будете против, если мы оформим наше с вами «услуга за услугу» в бумажном виде?

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Миллер.

— Мы подпишем документ что вы оказали мне услугу подгонки сюртука в обмен на консультацию по юридическому вопросу, — объяснил я.

— Что ж, извольте, — Миллер пожал плечами. По его лицу было видно, что ему подобные бумаги без надобности. Но я сейчас находился под надзором. И если в прошлый раз на чуть подштопанный сюртук в конторе почти не обратили внимания, то сейчас изменения были слишком очевидны.

Я быстро написал бумагу, дал ее прочесть Миллеру. Тот кивнул и поставил свою подпись.

Я вернулся в контору без четверти три, задержался дольше, чем планировал.

Хорошая новость была в том, что Сергей Аполлонович еще не вернулся.

Плохая новость — Павел уже был на месте. Причем довольно давно, чуть ли не с полудня. Он стоял за конторкой Сергея Аполлоновича и активно жестикулировал, будто толкает какую-то эмоциональную речь.

На звякнувший колокольчик он повернулся и встретился со мной глазами. Тут же отскочил от рабочего места начальника, на щеках выступили красные пятна — он понял, что я видел, как он кривляется.

Но долго стыдится наш Павел не привык, поэтому сразу перешел в наступление.

— И где тебя носило? — раздраженно бросил он, усаживаясь за стол. — Опять на свиданку бегал?

Глава 15

Я молча прошел мимо него и устроился на своем месте. Павел пристально разглядывал мой сюртук. Лицо его с каждым моим шагом делалось все злее.

— Это тебе твоя зазноба что ли сюртук поправила? — подозрительно спросил он. — Как-то слишком уж хорошо… Деньги откуда?

— Услуга за услугу, — отозвался я.

— Смотрю, ты уже частную практику завел? — Павел вскочил и навис надо мной. — Что еще за услуга?! Именем Сергея Аполлоновича прикрывался?! Отвечай!

— Контору не упоминал, — ответил я. — Помог портному получить деньги с клиента.

Я выложил на стол бумагу, подписанную Миллером. Ее я предусмотрительно не прятал во внутренний карман, чтобы при Павле его не светить. Павел хотел схватить расписку, но я не выпустил ее из рук.

Он склонился ниже. Перечитал несколько раз. Громко засопел прямо у меня над ухом.

— Ой, смотри Аркашка! — фыркнул он, отпрянув. — Не доведут тебя до добра твои выкрутасы! Консультации он дает, смотрите-ка! Ты в университете что ли учился, консультации давать? Аттестат зрелости-то у тебя хоть есть?

Я промолчал, но в голове тут же тренькнул звоночек. Верно, аттестат зрелости! Аркашка дворянин, к тому же обеспеченный. Он должен был где-то получать образование. Насколько я помню систему этих времен, для полноценной адвокатской практики мне понадобится диплом университета. Верный пропуск в который — аттестат зрелости. Есть ли он у меня? Судя по глумливому выражению на лице Павла, с ним у меня какие-то проблемы…

— Что задумался? — Павел толкнул меня в плечо. — Правда глаза колет?

Он захохотал.

— Давно мы что-то с тобой не играли, — зло ощерился он и потянулся за мусорной корзиной. — Загордился, да? Стал забывать единственное дело, к которому пригоден?

Надо же, опять он за корзину схватился. Видать, мое послание в «личном-публичном» дневнике доставлено по адресу.

— Вы что-то нервный сегодня, Павел Ефимович, — с ледяным спокойствием ответил я. — Все еще не приняли вашу жалобу? Может с формулировками помочь?

Павел побледнел, губы его скривились от бешенства. Судя по всему, я попал не в бровь, а в глаз. Выражение его лица стало таким, будто он меня сейчас ударит.

Но я продолжал спокойно смотреть в его глаза.

Свободная рука Павла сжалась в кулак и затряслась.

В этот момент на двери звякнул колокольчик, и в контору быстрыми шагами вошел Александр Сергеевич. Посмотрел на Павла, на меня, нахмурился, прошел на свое место и положил перед собой папку.

— Аркадий, ты мне нужен, подойди, — сухо сказал он.

Павел нехотя разжал кулак, швырнул на пол корзину и отошел.

— Ну ничего, Аркашка, я все доложу о твоих выкрутасах Сергею Аполлоновичу, — сквозь зубы процедил он. — И про шпану твою малолетнюю, и про «консультации», и про сюртук…

Я сделал вид, что не услышал, поднялся и подошел к Александру Сергеевичу.

— Задание для тебя, Аркадий, — сказал Александр Сергеевич. — По нашему делу один свидетель остался неопрошенным.

— Пономарь? — спросил я.

— Пономарь, — кивнул Александр Сергеевич. — Сходишь в приход и тщательным образом его опросишь.

— Понял, — кивнул я и с готовностью шагнул к двери.

— Постой, не спеши! — придержал меня Александр Сергеич. — Только никаких твоих въедливых вопросиков! Нам не надо знать его мнение, пространный рассказ тоже недосуг выслушивать. В споры о богословии не вступай, ясно? Тебе нужно узнать только время и порядок. Понял?

— Понял, — кивнул я.

— Повтори, что понял! — потребовал Александр. Причем, кажется, скорее для Павла, чем для меня.

— Нам нужно узнать, в какое время порядок богословских действий возле Ведерникова перестал быть порядком для человека в памяти превратился в порядок при умирающем без сознания, — сказал я.

— Ступай, — кивнул Александр Сергеевич.

Я вышел из конторы. Уже в прихожей услышал слова Александра Сергеевича.

— Павел Ефимович, нехорошо это — срываться на мальчишке…

И раздраженный ответ Павла:

— Никто и не срывается! А вы суете свой длинный нос не в свое дело…

Слушать их перепалку дальше я не стал, вышел на улицу и двинулся к приходу. В послеобеденное время улицы городка были пустынными, да и погода была не очень прогулочная — пасмурно, пронзительный ветер, того и гляди дождь со снегом опять пойдет. Отчаянно мерзнуть я к этому времени уже перестал, видимо сказалось то, что я не стеснялся завтракать, обедать и ужинать. А Пелагея, увлекшись своими матримониальными планами на Таську и меня, еды не жалела. И молодой организм Аркашки довольно шустро «распрямился» и адаптировался.

Я уже привычным образом обходил и перескакивал лужи. И пока шел, прокручивал в голове обстоятельства нашего дела.

Доктор Лебедев записал «ловит мух», жар и путаную речь, выписал лекарства. Потом был повторный вызов, на котором он удвоил дозу. В книге аптекаря это записано. Батюшка отвечал уклончиво, но просветил нас о порядке действий у постели беспамятного умирающего. Теперь надо у пономаря выяснить, в какой момент этот порядок наступил.

Нужный мне дом находился совсем рядом с приходом, но пришлось чуток поплутать в узких переулках. Строение было бедненькое — низкая избушка с крохотными окнами. Я приоткрыл калитку из потемневших от времени досок. Во тесном дворике пожилая женщина в простом сером платье и фартуке развешивала постиранные вещи на натянутую веревку.

И что-то бормотала себе под нос.

Я прислушался.

— Копоть эта опять, — бурчала она. — Пятна от воска эти, будь они неладны. Как с ночи придет, так всю одежу хошь на помойку выбрасывай… Трешь ее трешь, а она все одно не оттирается…

— Это после Ведерникова такое? — спросил я.

— Так Ведерников уж неделю как преставился, — не задумываясь, отозвалась женщина. — Я тогда измордовалась вся, пока одежу отстирывала. Вчерась вот Ипполитов преставился, а мой снова до утра читал, весь в копоти да пятнах вернулся. Будто в шахте робил, а не псалтырь читал…

— А пономарь дома сейчас? — уточнил я.

— Дома, дома, где ж ему еще быть? — не меняя тона, ответила женщина. На меня она даже не смотрела. — Проснулся и щи хлебает. Что ж вы все к нему шастаете-то сегодня?

Я хотел спросить, что значит ее «вы все», но ответ появился сам собой. Из низкой двери, пригнув голову, выскочил… Сычев.

Увидел меня, расплылся в мерзкой улыбочке.

— А, молодой барин, — сказал он и по-шутовски приподнял шляпу. — По мертвым теперь вздумали ходить?

— А что, пономарь разве преставился? — спросил я.

— Нет-нет, что вы, — он ощерился, демонстрируя щербину в зубах. — Жив-здоров и рад гостям, если вы понимаете, о чем я…

И прошел мимо меня к калитке. Я проводил его взглядом и усмехнулся, вспомнив характеристику Федьки «отклячив зад все время ходит». Надо же, как метко.

Хотя на самом деле веселиться было не с чего, конечно. Что Сычеву нужно у пономаря?

Я тоже пригнулся, чтобы не задеть головой низкий дверной проем.

В комнате пахло кислыми щами, церковными свечами и немытым телом. Небольшая комната служила хозяину и спальней, и столовой, и мастерской. На низком подоконнике царил рабочий беспорядок из жестяных форм для отливки свечей, свечных огарков и круглых «плюшек» воска. Низкий табурет у подоконника валялся на боку.

Сухощавый сутулый мужик сидел на лавке, довольно далеко от стола. И от миски с недоеденными щами. Сначала он мне показался древним стариком, но дело было скорее в освещении, которое подчеркнуло глубокие тревожные складки на его лице, и в всклокоченной бороде. А еще он был напуган. Очень напуган. Взгляд блуждающий, костлявые пальцы беспорядочно мнут вышитый рушник. Сутулые худые плечи вздрогнули, когда я вошел. Будто он испугался, что вернулся прежний визитер. А когда увидел меня, мелко заморгал, будто не понимая, что происходит.

— Добрый день, — сказал я. — Меня зовут Аркадий Голенев, я занимаюсь делом вдовы Ведерниковой. Мы можем поговорить?

— Ась? Да-да, поговорить… Поговорить можем, отчего не поговорить? — быстро закивал он.

— В котором часу вас оставили читать у Ивана Трофимовича Ведерникова? — с места в карьер спросил я.

— В котором часу, говорите? Дак такое разве упомнишь, это когда было уже…

— Свечи для чтения в котором часу брали? — спросил я.

— Может брал свечи, может нет, не помню уже… — монотонно проговорил пономарь. Руки его продолжали мять рушник. На меня он не смотрел.

— Сколько времени вы провели в доме Ведерникова? — спросил я.

— Да кто ж его считает, время это, — вздохнул пономарь и затравленно посмотрел на меня. — Давно уж было-то, как я все это упомню?

Я покачал головой. Дело было явно не в провалах в памяти. На лице читалось скорее выученное беспамятство слабовольного человека. Уж не с визитом ли Сычева это его состояние связано?

Что ж, информацию можно получить и другим путем.

Я огляделся, в поисках нужного мне предмета. А именно — журнала учета или чего-то подобного. Ага, кажется вот оно… Слева стоял грубо сколоченный сундук, на нем — стопка потертых и закапанных воском книг. Часослов, Псалтырь, Требник… Все это рабочие инструменты пономаря. И толстая тетрадь, прошитая крученым шнуром, концы которого припечатаны сургучной печатью. Хороший знак. Значит страницы не изымали… На картонной обложке тетради крупными печатными буквами написано «Свечная книга».

— Вы не возражаете, если я посмотрю? — спросил я.

Пономарь молча отвел взгляд и принялся быстро креститься.

Я листнул загуршавшие страницы. Четкая линовка страниц, разборчивый, хоть и грубоватый почерк. Датировка, от кого и за что поступило, приход, расход…

Так, вот двенадцатое марта.

«За ночное чтение Псалтири по усопшем рабе Божием Иоанне: От вдовы Прасковьи Ведерниковой за 5 свечей восковых больших да за 2 свечи к аналою», восемьдесят пять копеек.

«Пономарю Симеону за труды нощные», пятьдесят копеек.

«За уголь и ладан кадильный», двадцать копеек.

«Вот и ответ на мои вопросы», — подумал я, закрывая книгу. Бумага дала мне ответ гораздо четче, чем перепуганный пономарь. Я достал из кармана папку, взял чистый лист бумаги и карандаш. Переписал дословно все записи, касающися Ведерникова. «Хорошо бы снять заверенную копию с нотариальным подтверждением целостности печати», — подумал я. Сычев уже один раз приходил к пономарю, дорогу знает. Но книгу не тронул. Однако нет гарантии, что он не вернется и не внесет соответствующие правки… Я еще раз пролистал страницы.

Незаметно вырвать страницу не получится — страницы четко разлинованы по датам, и если одна исчезнет, для суда это будет настоящей красной тряпкой.

Но могут взломать сургуч и переписать…

Я посмотрел на пономаря.

— Кто опечатывает свечную книгу? — спросил я.

— Благочинный отец Иоанн, — продолжая креститься, ответил пономарь. — Батюшка Собора Успенского…

Я внимательно вгляделся в мелкие буквы на листке бумаги, заклеивающей шнур.

«Сия книга, выданная из Консистории для записи прихода и расхода свечного сбора Всехсвятской кладбищенской церкви града Заволжск, содержит в себе пятьдесят (50) пронумерованных и прошнурованных листов, каковые и утверждаются подписью и приложением казенной печати.

Благочинный 1-го округа заволжского уезда, Протоиерей Иоанн Успенский.

Октября 1-го дня, 1887 года.»

А вот это было отличная новость! Нотариальную копию с книги снять нельзя, но вот эксперт для проверки целостности книги имеется.

Я тщательно переписал текст с этого листа тоже. Снова посмотрел на пономаря.

Вид у него был очень печальный.

— Прошу прощения за беспокойство, — сказал я, испытав укол мимолетной жалости к этому человеку.

Я вышел из калитки и нос к носу столкнулся с Сычевым. Он стоял, привалившись к забору, и шагнул ко мне, как только увидел.

— Молодому барину давно бы пора знать, что мертвые не любят, когда живые их покой тревожат, — с усмешкой сказал он. — Иные живые после таких тревог болеют, так-то…

— Значит иным живым надо меньше ходить к пономарям передо мной, — усмехнулся я в ответ.

Сычев шутовским жестом приподнял шляпу. Ощерился, развернулся и направился прочь. Я проводил его взглядом, а когда он скрылся, аккуратно встал за углом, чтобы он не заметил меня, если оглянется, и проследил еще некоторое время. Сычев шел неспешно, вихляющей манерной походкой. Приостановился, приподнял шляпу перед прохожим. Как бы невзначай бросил взгляд по сторонам. Ускорился, почти добежав до перекрестка, остановился на углу, присел, сделал вид, будто стирает грязь с обуви. Приемчики, конечно, простые, но Сычев делал их так привычно, будто проверять наличие слежки у него «вшито под кожу».

Не простой ты посыльный, Сычев. Ох, непростой… Плохо скрытой угрозы Сычева я не испугался. Не он первый, не он последний, кто бросается многозначительными фразами в мой адрес. Но выяснить подробности об этом человеке, несомненно, имеет смысл.

Когда я вернулся в контору, то застал там только Александра Сергеевича. Он все еще сидел на своем месте, разложив перед собой бумаги.

— А, Аркадой, — он бросил на меня короткий взгляд. — Что удалось узнать?

Я присел за стол рядом с ним и четко изложил подробности своего визита. Не упустив ни единой детали. И про ворчливую женщину, отстирывавшую пятна воска и копоти, и Сычева, который нанес пономарю визит до меня. И самого пономаря, у которого отбило память. Процитировал запись в «свечной книге» до копейки.

— Что ж, похоже, эта запись подтверждает порядок отпевания человека в беспамятстве, — задумчиво проговорил Александр Сергеич, записывая новые данные в свои документы.

На лестнице раздались громкие шаги Павла. Он спускался со второго этажа, не скрываясь. И даже напевал под нос что-то веселое. За время моего отсутствия его настроение явно скакнуло вверх.

— А, вот и ты Аркашка! — радостно ухмыльнулся он, едва войдя в контору. — Как ты кстати вернулся, ты же теперь занятой человек, Сергей Аполлонович сетовал, что тебя не враз и поймаешь!

— Вы же знаете, по какому делу я отлучался, — я пожал плечами.

— А про дела свои ты Сергею Аполлоновичу доложишь, — Павел снова радостно оскалился. — А то у него к тебе много вопросов накопилось. Очень много вопросов…

Он многозначительно подмигнул и жестом указал мне наверх.

— Сергей Аполлонович вызывает меня к себе в кабинет? — спросил я.

— Ох вызывает, Аркашка! — лицо Павла лучилось самодовольством. — Прямо жаждет видеть, как ты свою возлюбленную!

Лицо Александра Сергеевича закаменело. Перо в руке дрогнуло.

— Спасибо, что сообщили, Павел Ефимович, — подчеркнуто вежливо, словно обращаясь к прислуге, сказал я и еле сдержался, чтобы не отвесить шутовской поклон. «Это я на Сычева с его ужимками насмотрелся», — подумал я, проходя мимо Павла. Улыбаться он перестал,

Собственно, я не ставил себе цель как-то специально его задирать. Просто люди, вроде него, от безнаказанности наглеют. И если не поставить их на место, так и будут продолжать себя вести.

В кабинете Сергея Аполлоновича с прошлого визита ничего не изменилось. Разве что плотные шторы были задернуты, а в канделябре ярко горели свечи. Хозяин кабинета восседал за столом, перед ним на подносе стояла фарфоровая чайная пара и блюдце с песочным печеньем.

— Вот и вы, Аркадий Ильич, — прохладно констатировал Сергей Аполлонович и сделал глоток чая из чашки. — Не изволите доложить, как у нас обстоят дела с вдовой купца Ведерникова?

— Извольте, Сергей Аполлонович, — кивнул я и принялся четко излагать все имеющиеся свидетельства и бумаги. — Мы подали исковое прошение об аннулировании дарственной расписки в пользу купца Кузнецова на основании статьи 1017, десятого тома первой части Свода Законов Гражданских, поскольку в день подписания Иван Трофимович Ведерников находился в спутанном состоянии сознания и беспамятстве. О чем свидетельствуют следующие вещи…

Я последовательно перечислил и записи доктора, и журнал из аптеки, и консультацию батюшки о протоколе отпечания человека без полноценной исповеди, и уклончивые свидетельства пономаря, которые «свечная книга» сделала вполне точными. Не забыл уточнить более позднюю выписку доктора. На бумаге, партия которой появилась уже после смерти Ведерникова. Упомянул Сычева, который принес выписку вместо доктора. И людей Кузнецова, которые заранее присвоили себе содержимое склада, и бумагу городового, в которой это записано.

Я излагал, разумеется, только обстоятельства дела Ведерниковой. Никак не касаясь своих записей по доходу Голенева, услышанных разговоров Сергея Аполлоновича, моих отношений с мальчишками, портным Миллером и Егором Савельевичем. И разумеется я не стал с ним делиться своими догадками о том, что дело Ведерниковой и мое собственное как-то связаны.

Сергей Аполлонович слушал меня, прихлебывая чай. Лицо его становилось с каждым моим словом все более хмурым.

— Что-то мне подсказывает, Аркадий Ильич, что вы знаете больше, чем кладете на общий стол, — сказал он, когда я закончил доклад.

— Все это содержится в папке у Александра Сергеевича, — сказал я.

— Очень складно вещаете, Аркадий Ильич, — Сергей Аполлонович прищурился. — И очень ловко обходите те места, где вы сами себе интересны.

Сергей Аполлонович поставил чашку и принялся сверлить взглядом мое лицо. Павел явно доложил ему и результаты своей слежки, и свои подозрения. И Сергей Аполлонович заподозрил, что я начал вести свое собственное расследование. Но «заподозрил» это еще не доказательство. Вот и вызвал меня «на ковер», чтобы вывести на чистую воду снисходительным доминированием.

Впрочем, я и не собирался скрывать свой интерес.

— Кстати, о том месте, где я сам себе интересен, — сказал я. — Мне нужна выписка по доходам с моего имущества.

— Да как ты смеешь, мальчишка! — сорвался Сергей Аполлонович, но быстро овладел собой. — До вашего совершеннолетия, Аркадий Ильич, ваше имущество находится под моим присмотром. И вам незачем лезть в хозяйственные дела, вы все равно ничего в них не поймете.

— Но после совершеннолетия мне придется вступить во владение и управлять им, — ответил я. — К этому моменту я бы хотел разбираться в вопросе, а не ухнуть в него вслепую.

— Это мне решать, когда нужный момент настанет! — резко ответил Сергей Аполлонович. — По закону я твой опекун, твой отец не просто так оставил тебя под моим присмотром. Не терпится капиталы свои заполучить?

— Капитал я и не прошу, — сказал я. — И карманных денег тоже. Всего лишь ознакомиться с ведомостями доходов и расходов по моему имуществу. Или мой отец наказал их от меня скрывать?

Сергей Аполлонович сжал губы в ниточку. А пальцы его сжались на тонкой фарфоровой ручке чашки так, что я начал опасаться, что она рассыплется в крошку.

— Вы все получите в положенное время, — резко бросил он.

— Спасибо, — сказал я и остался стоять на том же месте, изучая выражение лица Сергея Аполлоновича. Оно выражало целую гамму чувств — досаду, злость, нетерпение. Что именно вы скрываете, Сергей Аполлонович? Неужели вами движет банальная жажда наживы? И ради нее вы готовы рисковать своей репутацией и карьерой?

— Ты еще здесь? — отрывисто проговорил он. — Наша беседа окончена, ступай!

Я вернулся в контору. Павла уже не было, рабочий день подошел к концу, а он не любил оставаться в конторе дольше положенного срока. Александр Сергеевич все еще был на месте. Сидел на своем стуле и нервно барабанил пальцами по столу.

— Что сказал Сергей Аполлонович? — быстро спросил он, поднимаясь мне навстречу.

— Спрашивал, как движется дело Ведерниковой, — ответил я.

— Ругал опять? — сочувственно покачал головой Александр Сергеич.

— Можно и так сказать, — усмехнулся я. — Но если выиграем дело, то это будет неважно. Давайте работать! Составим полную таблицу последнего дня Ивана Трофимовича, чтобы понять, какие слабые места нам еще нужно прикрыть.

Я взял лист бумаги, расчертил его по часам и последовательно внес в него все данные, которые у нас были.

Первый визит доктора Лебедева, состояние больного, первый отпуск лекарств, кто забирал заказ, появление людей Кузнецова, второй вызов доктора, срочный удвоенный отпуск лекарств, когда пришел батюшка, когда пришел пономарь. Когда появилась расписка.

— Многовато слабых мест осталось, — покачал головой Александр Сергеевич. — С поздней выпиской Лебедева нашу защиту могут и разбить…

— Это не слабые места, Александр Сергеевич, — я покачал головой. — Это наш с вами план работы.

— Так-то оно так, — вздохнул он. — Однако мы опросили всех причастных…

— Всех, да не всех, — ответил я, покачивая в руках перо. — До суда время у нас еще есть, Александр Сергеевич.

— Что ты задумал? — прищурился он.

— Дайте мне еще один день, — сказал я.

В голове появились идеи, в какие места следует посмотреть внимательнее. И для этого потребуется работа моей команды.

— Александр Сергеевич, можете ссудить мне немного мелких монет? — сказал я. — Это не на сладости, это нужно для работы.

Александр Сергеевич внимательно посмотрел на меня, покачал головой и полез в карман.

— Только не вляпайся в неприятности, — предостерег он, высыпая мне в ладонь горсть медной мелочи.

— Обещаю не вляпаться, — серьезно сказал я.

Вернулся к себе в комнату, запалил свечу, разложил бумаги. По горячим следам записал всю хронологическую таблицу.

Выписал вопросы, мысленно уже формулируя задачи для федькиных пацанов. Перо замерло в сантиметре от бумаги.

Я снова выложил рядом с записями по делу Ведерниковой записи по своему делу.

Меня не оставляло чувство, что исходят оба этих процесса из одного источника, хотя на первый взгляд ничего общего, кроме и тут, и там всплывающей фамилии Сычева в них нет.

Но вот сама схема…

Больной Ведерников, слабая позиция, расписка, потом целая система поздних «подпорок» превращающих абсурдную дарственную в пользу компаньона в свершившийся факт. И Сычев. Который то выписку от Лебедева принесет, то пономаря навещает в очень подходящее время.

И мое дело. Малолетний наследник, закрытые доходы, то и дело всплывающий Сычев. Мутный компаньон-опекун. Значит ли это, что скоро тоже должна появиться какая-то «расписка»?

От автора: Новинка от Ника Перумова и Валерия Гурова.

Попаданец-микробиолог объявляет войну блокадному Голоду: у него несколько недель, чтобы спасти Ленинград и довести обречённых до Победы. Фашист будет бит. https://author.today/reader/610765

Глава 16

Таська поставила передо мной тарелку с ячменной кашей, щедро сдобренной маслом, и изрядный кусок капустного пирога. Кружка исходила горячим паром и медовым ароматом. После зябкой ночи это было именно то, что надо.

Сама она уселась напротив меня и склонилась ближе, чтобы Пелагея, хлопочущая у плиты, не слышала.

— Хорошо мы придумали со свиданками, барин, — прошептала она. — Матушка теперь медовая ходит, вчерась мне обновочку купила! И важным гостям прислуживать пустила! Меня даже Софья Ильинична похвалила!

— А что за гости были у хозяина? — тихо спросил я.

— Какой-то господин Морозов, — продолжала шепотом трещать Таська. — И барышня с ним красивая очень. Как будто жена, только не жена. Сказали «спутница». Немужняя барышня с господином ездит, стыд-то какой!

— Друзья хозяина? — спросил я. Теперь я слушал уже очень внимательно.

— Да не! — мотнула головой Таська. — Они из Москвы вроде как приехали. И собираются у нас в Заволжске фабрику каку-то строить. Богатые очень, денег несчитано!

— Не передумала еще грамоте учиться? — тихо спросил я.

— Да ты что?! — Она быстро-быстро замотала головой, глаза ее азартно заблестели. Будто не про алфавит речь шла, а про очередные бусики. — Мне Софья Ильинична шепнула, что учиться мне надо!

Я посмотрел на нее и улыбнулся. С одной стороны, шефство над девчонкой — дело хлопотное, кроме того, я все-таки не учителем младших классов работал, чтобы в своих педагогических способностях быть на все сто уверенным. С другой — я привык планировать в долгую. И в моей ситуации вполне может оказаться, что Таська превратится в незаменимую союзницу. Когда-нибудь.

Я доел свой завтрак и встал. Подмигнул девушке и сказал громко, чтобы Пелагея слышала:

— А что, Настасья, погуляем сегодня?

— Ой, барин, пошто вы меня так смущаете?! — кокетливо захихикала Таська. Круглое лицо Пелагеи засияло самодовольством.

Я еще раз подмигнул Таське и вышел во двор. Федька, несмотря на ранний час, уже дежурил возле колонки. Я жестом подозвал его и прошептал.

— Собери ребят. У меня есть для вас всех задания на сегодня.

Тот с готовностью кивнул и пулей скрылся со двора, перемахнув через забор.

А я вернулся к себе в каморку и снова развернул дело Ведерниковой.

Стопроцентным выигрышем это пока что не было. Все еще оставались пробелы, куда противная сторона могла всунуть эти свои «временные прояснения сознания». Одного из парней я направлю, конечно, на заполнение пробелов, но дальше все будет зависеть от ораторского таланта Александр Сергеича.

А этого недостаточно. Мне нужен еще один инструмент. Страховочная дубина, можно сказать.

Сейчас наше дело — это гражданский процесс. И в таковых рамках нам и следует его удержать. Потому что если переквалифицировать дело в уголовное, например, о подделке подписи и мошенничестве, то Александр Сергеевич теряет возможность на нем выступать, потому что он, несмотря на возраст, всего лишь помощник присяжного поверенного. И на первый план должен будет выйти Сергей Аполлонович. А он, насколько я знаю, совсем не настроен на победу в деле Ведерниковой. Так что нам такой поворот категорически не выгоден.

Как он не выгоден, кстати, и тому же Кузнецову. Потому что одно дело — отделаться оплатой расходов и неприобретением вожделенного имущества, совсем другое — отправиться на каторгу.

Я постучал пером по исписанной странице.

Мне нужны были доказательства вины и злонамеренности Кузнецова. Свидетели, бумаги, действия. Чтобы у нас с Александром появился инструмент давления. Для того, чтобы оставить дело в гражданских рамках.

Я пересчитал мелочь, которую ссудил мне Александр Сергеевич «на оперативные расходы». Немало, на самом деле. Восемьдесят пять копеек. Записал сумму, твердо пообещав себе, что верну ему все до копейки.

Свернул все документы, вернул на место свой дневник — в сундук, аккуратно сунув под одежду. Там его Павел уже находил, вот и пусть считает, что я не знаю, что он читал мои записки. Полные заметки отправились в «секретный» отсек папки. Невинные и общие — в основной. Папку — в карман сюртука.

Окинул еще раз взглядом комнату, подмечая свою сигнализацию — нитку, торчащую из сундука, крохотный обрывок бумаги под ножкой стула, тонкая щепка на подсвечнике. Я уже знал, что мою комнату обшаривают, но действия были уже привычные.

Вышел во двор ждать Федьку, чтобы успеть раздать им задания до начала моего рабочего дня.

Пацаны прибежали запыхавшиеся, с горящими глазами. Только Сенька Рябой имел вид насупленный и недовольный.

— Только чтобы в этот раз без обмана! — с ходу заявил он. — Не буду я за просто так ноги бить!

— Без обмана сработаешь, все получишь, — усмехнулся я и перешел к делу. — Значит так, парни, задания у вас сегодня настоящие, так что на рожон не лезть, выполнять все четко, ясно?

Они кивнули. Витька Куница шмыгнул носом.

— Федька, ты Сычева в лицо знаешь, — сказал я. — Покажешь его Гришке и с глаз его скроешься, ясно?

— А чего? — возмутился Федька. — Я же сказал тогда, что он меня не заметил!

— Может заметил, а может и нет, но задание у тебя другое будет, — сказал я и повернулся к Гришке. — Поведешь Сычева. Куда ходит, с кем разговаривает, в каких местах бывает. Глаза ему не мозоль, н хитрый жук. И опасный. Получится послушать, о чем говорит, хорошо. Но зря не рискуй. Ясно?

— Ясно, — подтвердил Гришка.

— Витька, теперь ты, — я повернулся к Кунице. — Твоя задача — Кузнецов. Знаешь его?

— Кто ж не знает, — отозвался Витька.

— Поспрашивай, что о нем болтают, вызнай, в какие места ходит, — продолжил я. — На карте нашей потом отметишь. Сможешь?

— Смогу, — кивнул Куница.

— А я? — нетерпеливо подпрыгнул Сенька.

— Твоя задача — дом и лавка Ведерникова, — сказал я.

— Это который преставился неделю назад? — спросил он.

— Да, он, — подтвердил я. — Ты поболтать любишь, вот и поболтай. Выспроси, кто вокруг был в тот день, когда он помер. Кто на подводе подъезжал, когда доктор приходил, кто заходил в дом. Что соседи говорят про тот день. Все запомнить и рассказать мне. Понял?

— Понял, — насупился он. — Отделаться от меня хочешь, да?

— Дурак ты, Сенька! — вмешался Федька. — Барин дело евоной вдовы ведет, я сам слышал!

— Ну ладно тогда, — Сенька поддернул штаны.

— Все, бегите, — я махнул парням рукой, а Федьку придержал за локоть. — А ты подожди минутку, тебе одно особое задание будет.

Парни переглянулись, Федька распрямил спину и принял важный вид.

— Гришка, подожди Федьку за забором, — сказал я и, дождавшись, когда они отойдут, прошептал Федьке. — Сеньке пока что веры нет, сам понимаешь. Проследи, чтобы он лишнего не навыдумывал. Понял?

— А ежели он меня заметит, что сказать? — спросил Федька.

— Скажи, что его задание — самое важное, — усмехнулся я и подмигнул. — Ты сообразительный, придумаешь на ходу, что сказать. Давай, вперед! Время — деньги!

Федька рванул к забору, а я направился в контору. Изображать прилежного письмоводителя, как после разноса у начальника и полагается.

Сергей Аполлонович сегодня был нетипично весел, чему-то про себя улыбался, когда я зашел, кивнул мне небрежно, даже без видимого неудовольствия. Павла с порога загрузил горой текучки, чему тот явно был не очень рад, но в мой адрес язвить не пытался. Сухо передавал документы то на переписывание, то на регистрацию. Александр Сергеевич ранним утром заглянул, пошуршал бумагами и снова ушел.

Некоторое время в конторе царила обычная рабочая атмосфера, за которой внутреннюю напряженность даже заметить было сложно.

Время, как всегда бывает в таких ситуациях, тянулось очень медленно. Стрелки часов ползли, как улитки.

За пацанов своих я все же переживал. Рисковано, конечно, посылать пацанов против настоящих акул. По-хорошему, им бы кое-какое обучение пройти, потренироваться. А я вот так их, сразу в самую гущу событий, можно сказать. Сычев — человек явно непростой и опасный. А про Кузнецова у меня пока что очень мало информации, чтобы делать выводы. Но преступная схема с распиской исходила именно от него, так что неведомо, что у него на самом деле за душой.

Ближе к обеду снова явился Александр Сергеич, уставший и чуть встревоженный. Подозвал меня.

— Вот что, Аркадий, — сказал он. — Сбегал бы ты проверил еще разок того аптечного мальчишку. Что с ним, да как? Суд все ближе, из головы у меня не идет, что Сычев твой к пономарю заходил…

— Да, Александр Сергеевич, сейчас сбегаю, — кивнул я. Посмотрел на Сергея Аполлоновича прилежно. Тот, не глядя на меня, кивнул. После паузы, будто обдумывал, отпускать меня или нет.

Я шел по улице в сторону аптеки. С главного входа заходить сразу не стал, обошел сзади, заглянул через забор. Митька сидел на крыльце, подставив лицо выглянувшему весеннему солнышку. На щеке набухла свежая ссадина.

Я тихонько свистнул, привлекая его внимание.

Он встрепенулся испуганно, закрутил головой. Я помахал. Он тут же нахмурился и подошел к забору.

— Ты чего здеся шастаешь? — насупившись, сказал он. — Нечего тут. Проваливай!

— Короткая память? — спросил я.

— Ты меня не знаешь, я тебя не знаю, — буркнул он и шмыгнул носом. Оглянулся воровато в сторону входа на склад.

— Напротив, я тебя отлично знаю, — сказал я. — А вот почему у тебя память отшибло, это еще вопрос.

— Ничего у меня не отшибло! — возмутился он. — Ходят тут всякие! Сейчас городового кликну!

— А что же городового не кликал, когда тебе вот это на лице нарисовали? — спросил я.

— Не твое дело, ясно? — дернулся Митька.

— Очень даже мое, — сказал я. — Когда важный свидетель сначала говорит одно, потом другое — меня это очень даже касается. Ты же помнишь, о чем мы с тобой говорили? Про Ведерникова, к которому ты заказы носил двенадцатого марта?

— Не было ничего такого! — почти выкрикнул Митька. — А двенадцатого марта я вообще к бабке в деревню ездил, не было меня тут!

— В какую деревню? — спросил я.

— В такую деревню, — Митька стрельнул глазами. — В обыкновенную деревню, не знаешь, какие деревни бывают? Коровы, утки…

— А что тебя в это время в городе видели, ты не забыл? — спросил я. — Вдова у тебя лекарства принимала. Если в суде ты скажешь, что в деревне был, а вдова скажет, что ты ей лекарства приносил, знаешь, как это называется? Лжесвидетельство. Это, друг мой Митька, не просто шалость детская, это уголовное преступление, за него наказание полагается. Тебе сколько лет?

— Ну что ты пристал ко мне?! — Митька всхлипнул, растеряв свой агрессивный задор. — Что вы все вообще ко мне пристали с Ведерниковым этим?! Один говорит: «Скажи, что носил!» Другой говорит: «Молчи, если проболтаешься, выпорю!»

— Кто тебя выпороть обещал? — спросил я.

— Да хозяин, чтоб ему пусто было… — Митька снова всхлипнул, потом сплюнул. — А у него знаешь какая рука тяжелая?!

— Можем составить жалобу на твоего хозяина, — серьезно сказал я. — Рукоприкладство законом запрещается, так что хозяин твой сильно рискует, когда поднимает на тебя руку.

— Это в суд что ли пойти? — Митька испуганно сжался. — А ежели его на каторгу сошлют, кто ж меня тогда на работу возьмет?

— Мое дело предложить, — я пожал плечами. — Но про лжесвидетельство я не шутил. Наврешь на суде — совершишь преступление. И тогда не твой хозяин на каторгу пойдет, а ты сам. Зато работа точно будет. Гарантированная.

— Да делать-то мне что теперь? — растерянно пролепетал Митька, и глаза его набухли слезами.

— Правду говорить, вот что, — сказал я. — Когда спросят — отвечать, что носил, кому, куда и кто забрал. Это-то ты помнишь?

— Два заказа носил Ведерникову, — пробубнил он. — Один в обед, второй срочный ближе к ночи.

— Вот так и отвечай, — сказал я.

— А ты правда можешь? — зареванные глаза Митьки засветились надеждой.

— Жалобу составить? — уточнил я. — Правда могу. Так что если твой хозяин руку на тебя поднимет, прибегай. На каторгу его за это не отправят, но в тюрьму могут и посадить. А за то, что он несовершеннолетнего истязает, могут еще и лицензии лишить.

Митька захлопал ресницами и приободрился. Шмыгнул носом. Оглянулся снова на дверь склада.

— Не дрейфь, Митька, я уже ухожу, — я ободряюще похлопал его по плечу и направился в сторону конторы.

Подошел я в тот самый момент, когда на крыльцо торопливо поднималась вдова Ведерникова. И следом за ней семенил невысокий мужчина, похожий на приказчика.

— Прасковья Андревна, да что вы шум поднимаете? — лопотал он ей через плечо. — Вывеску все равно сменят, а раньше или позже, все одно…

— Чт случилось, Прасковья Андреевна? — спросил я.

— Ничего не случилось, юноша, — отозвался вместо нее приказчик. — Не вашего ума дела!

— Да вывеску же меняют! — воскликнул вдова. Она не выглядела заплаканной или затравленной. Глаза так полыхают яростью на исхудавшем от тревоги лице. — Мужа еще землей не закрыли как следует, а они его имя уже с доски снимают!

— Прасковья Андревна, ну что вы, в самом деле, — снова заботливо залопотал приказчик. — Вернемся домой, выпьете чаю ромашкового…

— Да отстаньте вы от меня, бога ради! — вдова оттолкнула руку приказчика, которой он пытался взять ее за локоток. — Аркадий Ильич, они же грабят меня при свете дня! Неужели ничего нельзя поделать?

— Да что вы так шумите, Прасковья Андревна… — заныл приказчик. — Люди же смотрят, что они скажут?

— Проходите в контору, — сказал я. Сердце часто забилось. Ход мыслей противника был понятен — сменить вывеску между делом, чтобы окружающие как-то попривыкли, тем более, что приставы имущество еще не опечатали.

Но это их ошибка. И очень большая ошибка! Понятно, почему приказчик всеми силами пытается вдову обратно домой утащить, чтобы сидела и горевала без резких движений…

— Александр Сергеевич, нам нужно срочно идти к лавке Ведерникова! — воскликнул я, едва мы с вдовой переступили порог.

— Ой, Аркашка, опять ты суету какую-то разводишь… — поморщился Павел Ефимович.

— С каких пор, Аркадий Ильич, вы раздаете указания моим помощникам? — не поднимая головы холодно сказал Сергей Аполлонович.

Я посмотрел на Прасковью Ильиничну.

— Они же вывеску на лавке меняют! — воскликнула она. — Пришли сегодня от Кузнецова, мол, он совладелец, его указание. Доску старую сняли уже, новую малюют!

— Кто пришел? Какие люди? — Сергей Аполлонович медленно повернул голову и окинул вдову с ног до головы. — Да вы не волнуйтесь, сударыня, водички попейте…

— Сергей Аполлонович, Аркадий прав, — Александр Сергеевич быстро встал. — Такое самоуправство нужно зафиксировать, это грубейшее нарушение, посягательство на спорное имущество…

— Александр Сергеевич, вы кажется повышаете голос в моей конторе? — недовольным тоном проговорил Сергей Аполлонович.

— Вы тянете время? — тихо спросил я и в упор посмотрел на него.

Сергей Аполлонович какое-то время выдерживал мой взгляд, лицо его слегка побледнело. Потом он сжал губы и отвернулся.

— Нам нужно идти, — сказал я Александру. — Или лучше даже бежать. Нам непременно нужно успеть до того, как новая вывеска будет прибита. И обязательно взять с собой все судебные документы. В идеале, конечно, вызвать судебного пристава, за которым закреплено наше дело. Но сгодится и простой нотариус.

— По дороге, на Мещанской, квартирует Григорий Пильман, — сказал Александр Сергеевич.

— Значит, зайдем за ним по дороге, — сказал я и схватил со стола деревянный сундучок дорожного письменного прибора Александра.

— Согласен, — Александр Сергеевич торопливо складывал документы в папку. — Так, копия искового прошения, определение…

— А мне что делать? — тревожно спросила вдова.

— Прасковья Андреевна, вам необязательно там присутствовать, теперь мы сами разберемся! — ответил я.

Александр Сергеевич набросил пальто и практически бегом выскочил из конторы. Я мчался рядом, не отставая ни на шаг.

Сердце колотилось от охотничьего азарта. Главное сейчас не опоздать и явиться к лавке до момента, когда работа по смене вывески будет уже закончена.

— Григорий Маркович! — Александр Сергеевич заколотил в дверь аккуратного дома на Мещанской с золоченой табличкой «Пильман, нотариус». — Григорий Маркович, вы срочно нужны! Немедленно!

— Что за шум? — дверь распахнулась, на порог вышел невысокий, кругленький мужчина с торчащими во все стороны седыми волосами. — Александр Сергеич? Что за спешка?..

— Некогда! Ни секунды лишней! — Александр Сергеевич схватил нотариуса за руку и потащил за собой на буксире. — Простите, Григорий Маркович, но…

— Да понял я, понял, Саша! — замахал руками Пильман. — Дай хоть галоши надену! Босой нотариус — это ни в какие ворота не лезет! Кто же воспримет всерьез нотариуса без галош-то? Проходимец какой-то, скажут…

Пильман болтал, но двигался все равно быстро. Сунул ноги в галоши, схватил с вешалки пальто.

Скорость наша с ним немного уменьшилась, на нашу троицу оглядывались прохожие. Виданное ли дело — помощник присяжного поверенного и нотариус, сломя голову мчатся по улице в незастегнутых пальто, перескакивая через лужи?!

Успели.

Старая вывеска с уже слегка выцветшими буквами «Бакалейный и прочие товары И.Ведерникова и К.Кузнецова» стояла, прислоненная к стене, рядом с ней — новая, блестящая свежей краской, буковки с завитками. «Торговый дом Морозова, филиал». Два мужика прилаживали к стене лестницу, рядом суетился приказчик. Знакомый уже, тот же самый, что был тогда у склада.

— Требую немедленно остановить работу! — издалека закричал Александр Сергеевич.

— А вы еще кто такой?! — истерично заверещал приказчик. — Мы выполняем распоряжение хозяина этой лавки!

— Григорий Маркович, — Александр Сергеевич остановился. — Зафиксируйте, пожалуйста, все, что здесь совершается преступное посягательство на имущество, являющееся предметом судебного спора и находящееся под угрозой растраты…

Приказчик ринулся нам наперерез. В этот момент дверь лавки распахнулась, и на пороге появился улыбающийся до ушей Сычев, за спиной его маячил давешний городовой.

— А вот и свидетели нарушения порядка, — громко, с явным расчетом на случайную публику, проговорил Сычев. — Господин нотариус, вы очень кстати. Сейчас и зафиксируете, как посторонние лица мешают законному распоряжению нового владельца.