АдвокатЪ - 7

Глава 1

Гостиница «Волжский берег»

Номер выходил окнами на Волгу, и утром, когда туман еще держался над водой, из окон было видно всё: серую, вздутую реку, мокрые сходни пристани, черную толпу на набережной. Вдалеке, за излучиной, из-за мыса, выползал дымок. Первый пароход в этом году. На пристани поднялся гул, замахали шапками, кто-то побежал вдоль берега, и в этом всеобщем оживлении было что-то почти праздничное.

Анна стояла у окна. На ней было платье, которое она не выбирала, — бледно-розовый шелк, отделанный валансьенскими кружевами, с высокой талией и длинным шлейфом. Дорогое до неприличия. В таком платье не ходят по улицам уездного города. В таком платье выходят из экипажа у подъезда столичного дома, поднимаются по лестнице, устланной ковром. Она смотрела на толпу у пристани, на дымок парохода, и лицо ее было неподвижно, как у куклы.

Морозов сидел за столом у противоположной стены. Перед ним лежал раскрытый портфель, и он аккуратно, лист за листом, укладывал туда бумаги. Промокательные листы, сложенные вчетверо, доверенности, бланки с печатями, какие-то расписки, перевязанные тесемкой. Он делал это неторопливо, с удовольствием.

— Совсем скоро все закончится, — произнес он мягко, не поднимая головы от портфеля. — Ты даже не заметишь, как пролетит время.

Анна не обернулась. Она смотрела на Волгу.

— Один прием, — продолжал Морозов, укладывая последнюю бумагу и защелкивая замок. — Всего один. Ты войдешь, улыбнешься, скажешь то, что нужно сказать. Тебя спросят, ты ответишь. Тебя попросят подписать, ты подпишешь. И все. И ты вольная пташка.

Он поднялся, вытер руки платком, обошел стол. Голос его был вкрадчивым, почти нежным.

— А если сыграешь хорошо… — он чуть помедлил, смакуя, — то не просто вольной. Богатой вольной пташкой. Сможешь уехать отсюда. Навсегда. Забыть этот мерзкий маленький городишко, эту грязь, этот ледоход, этих людей с их рыбным духом и вечными сплетнями. Уедешь в столицу. Будешь блистать. Будешь жить так, как тебе и не снилось.

Он остановился у нее за спиной, но не касался ее. Смотрел на ее затылок, на тонкую шею, на то, как она сжимает пальцы. И улыбался.

— Тебе ведь этого хочется, Анечка? Блистать?

— Да, — сказала она. Тихо, ровно, без выражения.

— Вот и славно.

Он подошел к окну, встал рядом, и они вместе посмотрели на пристань. Пароход уже показался целиком. Небольшой, двухтрубный, с медным блеском на носу. И толпа на набережной заволновалась сильнее. Морозов проследил за ее взглядом.

— А знаешь, — сказал он задумчиво, — я ведь и сам когда-то думал, что провинция — это навсегда. Что дальше уезда не поеду. А потом понял, что нет. Все в руках человека. Все, решительно все. Была бы воля. Была бы голова на плечах. — Он повернулся к ней. — У тебя есть и то и другое, Анечка. Только надо не бояться. Понимаешь? Не бояться.

Она молчала. Дымок парохода выползал из трубы лениво, и гудок, низкий и протяжный, донесся до номера сквозь закрытые окна.

Морозов смотрел на нее еще мгновение. Потом шагнул ближе, взял ее за подбородок. Не грубо, но твердо, так, что она не могла отвернуться. Приподнял ее лицо к свету. Пальцы у него были сухие и холодные, и от этого прикосновения Анна вздрогнула всем телом.

— Ты все поняла? — спросил он совсем тихо, и мягкость в его голосе стала такой вдруг густой.

Она смотрела ему прямо в глаза. И в ее взгляде было что-то такое, чего он не мог прочесть. Может быть, страх. Может быть, что-то другое.

— Все, — сказала она. — Я все поняла.

Зал суда, то же самое время

Разговор оборвался на полуслове. Необъятный Варсонофьев с удивительной для его комплекции грацией отвалил от нашего стола и прошествовал к противоположной стороне, где его клерк уже разложил бумаги. Половицы под его шагами в последний раз натужно скрипнули.

В зал размашистым шагом вошел судья Рыков. Его вицмундир был застегнут на все пуговицы, бакенбарды тщательно расчесаны, на лице — суровая непреклонность. За ним семенил секретарь суда с толстенной книгой протоколов.

Все расселись по местам, гомоня и переговариваясь. Сзади нас, на купеческих лавках, отчаянно шептались и сплетничали. Скоропостижность заседания вызвала удивление и пересуды.

— Говорят, Илья-то Голенев перед смертью не просто бумаги спрятал, — шепотом с присвистом вещал один из купцов. — Там в сундуках чертежи подземного железнодорожного подкопа аж до самой Самары! Питерский-то толстяк из тайной канцелярии прислан, чтоб эти чертежи изъять и в пользу казны обернуть!

— Да брось ты, подкоп… — крестился другой. — Урядник на пристани сказывал, там векселей министерских на три миллиона. Илья-де министра путей сообщения в кулаке держал, оттого его и извели! А парень-то, Аркашка, гляди, стоит, не гнется перед столичной тушей. Наш корень, голеневский!

Рыков грозно стукнул деревянным молотком по сукну стола, призывая зал к порядку. Шепот мгновенно стих.

— Слушается экстренное гражданское дело по иску частного поверенного Полотно в интересах купца Полотнова к наследнику умершего присяжного поверенного Голенева, Аркадию Голеневу, о возврате поклажи, — монотонно зачитал секретарь суда, скрипя пером. — Третьим лицом к делу привлечен присяжный поверенный Санкт-Петербургской судебной палаты Варсонофьев, заявляющий права на попечительство над указанным имуществом.

Судья Рыков поверх очков строго окинул зал взглядом, задержавшись на монументальной фигуре Варсонофьева.

— Стороны налицо? — осведомился судья. — Прошу поверенных подтвердить полномочия. Начнем с истца. Александр Сергеевич, извольте.

Александр Сергеевич расправил плечи, одернул полы сюртука и шагнул к судейской кафедре. Боевой дух к нему вернулся, испуганным он больше не выглядел.

— Ваше высокородие, — звучным, хорошо поставленным голосом начал Александр Сергеевич, уважительно поклонившись судье. — Суть исковых требований моего доверителя, купца третьей гильдии Полотнова, кристально ясна и опирается на непреложные факты. На протяжении трех последних лет покойный Илья Аркадьевич Голенев по-дружески принимал на хранение…

— Стряпчий изволит путать понятия «поклажа» и «укрывательство», — раздался с противоположной стороны ядовитый голос Варсонофьев.

Необъятный столичный поверенный даже не поднялся со своего места, его монументальный жилет слегка колыхался в такт словам.

— Человек изволит строить правовую позицию на домашнем слове, в то время как казенное казначейство не есть частный амбар для купеческих недоимок, — продолжил он в наступившей паузе.

Полотно на секунду сбился с ритма, его лоб снова покрылся испариной. Я мгновенно раскусил тактику питерского монстра. Варсонофьев не собирался ждать своего череда для выступления. Он продуманно, короткими уколами разрушал уверенность Александра Сергеевича, выбивая его из колеи до того, как тот успеет развернуть логику иска.

Судья Рыков грозно стукнул молотком по столу:

— Господин присяжный поверенный Варсонофьев! Призываю вас к порядку! В заволжском уездном суде регламент чтут свято. Извольте высказываться, когда суд предоставит вам слово!

Варсонофьев лишь капризно надул губы и слегка склонил свою массивную голову, выражая ложное смирение:

— Господин Варсонофьев изволит безмолвствовать перед лицом уездного величия.

— Продолжайте, Александр Сергеевич, — кивнул Рыков.

Полотно сглотнул и попытался вернуться к нити повествования:

— Так вот, упомянутые сундуки, запертые ныне в подвале казначейства, содержат исключительно отчетные книги и личные расчеты купца Полотнова по лесозаготовкам. Илья Аркадьевич принял их на хранение по договору поклажи, предусмотренному пятьсот тридцать четвертой статьей Тома десятого…

— Изволил ли покойный Голенев внести сию «поклажу» в свои адвокатские реестры? — снова прозвучал голос Варсонофьева. — Или папки лежат безгласными сиротами?

Александр Сергеевич завертел головой, готовый оправдываться, но я мягко, но крепко взял его за локоть и подался вперед, обращаясь прямо к судье, но так, чтобы слышал весь зал.

— Ваше высокородие! Столичный гость, кажется, изволит страдать амнезией пополам со столичным высокомерием, — громко произнес я, позволив себе ироничную улыбку. — Господин Варсонофьев так печется об адвокатских реестрах моего отца, будто сам их вел. Александр Сергеевич, напомните почтенному собранию, разве по пятьсот пятьдесят первой статье УГС отсутствие формальной записи в конторской книге уничтожает само право собственности на вещь? Или в Санкт-Петербурге законы империи действуют только тогда, когда они записаны каллиграфическим почерком в министерском кабинете?

Позади нас на купеческих лавках раздались одобрительные смешки.

Александр Сергеевич мгновенно поймал мою подачу, его лицо просияло.

— Именно так, Аркадий Ильич! — воскликнул он. — Благодарю за ценное замечание. Ваше высокородие, отсутствие записи в реестре — суть дисциплинарный проступок, но никак не основание для конфискации чужого имущества в пользу третьих лиц! Варсонофьев изволит требовать архив как «попечитель над делами», но дела — это судебные производства, а сундуки Полотнова — это частная движимость!

Варсонофьев впервые за процесс перестал обмахиваться платком. Его маленькие глазки сузились, превратившись в две ледяные щелочки.

— Таким образом, — Александр Сергеевич победоносно ударил ладонью по своей папке, — мы настаиваем на немедленном удовлетворении нашего ходатайства. Дабы разрешить этот спор и убедиться в целости купеческого имущества, мы требуем доставить сундуки из казначейства прямо сюда, в зал заседаний, для полистного осмотра!

Судья Рыков посмотрел на Варсонофьева, затем на притихшую публику. И кивком передал слово столичному присяжному поверенному.

Варсонофьев с монументальным достоинством поднялся со своего места. Жилет его натянулся, а пухлые пальцы лениво легли на сукно стола. В зале мгновенно воцарилась звенящая тишина.

— Человек изволил проявить безмерное долготерпение, слушая сии провинциальные софизмы, — почти ласково пропел Варсонофьев, обводя зал ледяным взглядом. — Но Александр Сергеевич Полотно и юный недоросль Голенев изволили забыть, что закон Империи пишется не в уездных чайных, а в высших правительственных учреждениях.

Он сделал едва заметный знак своему бледному клерку. Тот извлек из кожаного портфеля плотный лист бумаги с тиснением и большой сургучной печатью, аккуратно передав его шефу.

— Александр Сергеевич изволил размахивать Уставом гражданского судопроизводства, как мужик кистенем, — Варсонофьев поднял лист над головой. — Однако столичный поверенный держит в руках Высочайше утвержденный Особый циркуляр Министерства путей сообщения и Министерства финансов от тридцатого января сего, тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года. По статье четырнадцатой сего акта, «все дела, ревизии, экспертизы и досье частных поверенных, касающиеся изысканий по государственным железнодорожным концессиям, признаются временно изъятыми из общей гражданской подсудности и подлежат немедленному запечатыванию и передаче в ведение Особой правительственной комиссии».

Александр Сергеевич побледнел и посмотрел на меня.

Варсонофьев победоносно качнул тремя подбородками, не отрывая от меня взгляда:

— Изволит ли юноша Голенев оспорить волю двух министров? Сундук покойного Илии Аркадьевича содержит именно такую экспертизу по концессии. Ваше высокородие, Иван Михайлович, — столичный адвокат повернулся к ошарашенному судье Рыкову, — уездный суд не имеет процессуального права даже прикасаться к сим сундукам. Иск о поклаже должен быть оставлен без рассмотрения, а казначей Кривдин обязан выдать мне архив по первому требованию. Человек изволил закончить.

Среди купеческих лавок в этот момент поднялся ропот. Местные тузы, поняв, что столичный толстяк пытается забрать бумаги без вскрытия, начали выкрикивать прямо с мест.

— Это что ж за законы такие, из-под полы вытащенные?! — рявкнул один, грохая кулаком по лавке. — Вчера циркуляр написали, а сегодня у нас в Заволжске добро отнимают?!

— Ишь, брюхо отъел на министерских харчах! — донесся чей-то язвительный выкрик из глубины зала. — Приехал с бумажкой, хочет наших купцов без учетных книг оставить! Иван Михайлович, не выдавай сундуки, пущай сначала расстегаи питерские покажет!

— Тише, православные, он сейчас нас всех в Сибирь по этому циркуляру упекут! — хохотал кто-то у окна.

— Молчать! К порядку! — Рыков яростно колотил молотком по столу. — Пристав! Выведу из зала каждого, кто пикнет! Александр Сергеевич, уймите вашу публику!

Пока в зале царил этот благословенный кабацкий хаос, мой мозг лихорадочно перебирал исторические и юридические факты. Циркуляр двух министерств от января 1888 года… Это был сокрушительный удар. Варсонофьев зашел с козырей. Против министерского акта, ограничивающего подсудность, уездный судья пойти побоится, это для него прямая угроза отставки.

Но стоп. Январь 1888-го… Министерство финансов возглавляет Вышнеградский. Министерство путей сообщения — Посьет. Они действительно грызутся за концессии. Но циркуляр… Особый циркуляр, ограничивающий гражданские права подданных и изымающий имущество из судов?

Я прищурился, глядя на монументального Варсонофьева. В моей памяти из двадцать первого века четко всплыли лекции по истории государства и права Российской империи. Вся исполнительная вертикаль того времени держалась на строгой иерархии актов. Никакой министр, и даже два министра вместе, не имели права своим внутренним «циркуляром» отменять или изменять статьи Основных Законов Империи или Устава гражданского судопроизводства, утвержденного Государственным Советом и Сенатом! Это же превышение власти, классический ведомственный произвол, на котором министерства часто ловили!

Более того, если Варсонофьев — агент Вышнеградского, то есть Минфина, то этот циркуляр для него — прикрытие, чтобы не дать местным коррупционерам из Министерства Путей Сообщения уничтожить архив. Но здесь, в суде, он использует его как таран.

Я нагнулся к Александру Сергеевичу и резко прошептал ему на ухо:

— Александр Сергеевич, очнитесь! Варсонофьев блефует! То есть бумага у него настоящая, но юридически мы можем ее помножить на ноль. Вставайте, я продиктую. Мы его сейчас на этом же циркуляре и повесим.

Александр Сергееви поднял на меня затуманенный взгляд. Судья Рыков тем временем наконец навел порядок в зале, вытер пот со лба и мрачно посмотрел на нас:

— Ну-с, господин Полотно… Что уездная защита изволит ответить на Высочайше утвержденный министерский циркуляр? Имеются ли у вас возражения, или мне закрывать заседание?

Александр Сергеевич медленно поднялся со своего места. Колени его заметно дрожали, а пальцы судорожно комкали батистовый платок.

— Ваше… Ваше высокородие, Иван Михайлович… — пролепетал он, косясь на Высочайшую бумагу в руках Варсонофьева. — Мы, разумеется, свято чтим волю министров… И ежели циркуляр от тридцатого января… то мы, пожалуй, могли бы… просить о переносе… для ознакомления…

Судья Рыков разочарованно нахмурился и раздраженно грохнул ладонью по столу.

— Александр Сергеевич! Вы мне тут воду не лейте. Извольте отвечать по существу предъявленного акта. Есть у уездной защиты законные возражения против изъятия дела из подсудности, или вы расписываетесь в собственном бессилии?

На задних купеческих лавках снова послышались ехидные смешки.

— Ну всё, сдулся наш Сашка, — раздался чей-то злорадный шепот. — Увидел питерского орла на сургуче и язык проглотил.

— Эх, расстелился наш Полотно — вторил ему второй.

Варсонофьев на противоположной стороне зала капризно надул губы и победоносно обмахнулся платком, даже не глядя на моего компаньона.

Я резко потянул Александра Сергеевича за фалду сюртука, заставив его слегка нагнуться ко мне, и зашептал прямо на ухо:

— Александр Сергеевич, слушайте меня. Какая иерархия актов в Империи? Что выше — министерский циркуляр или Высочайше утверждённый Устав Государственного Совета?

Александр Сергеевич моргнул.

— Ну… Устав, конечно… Сенатский закон выше…

— А теперь вспомните первую статью Гражданского уложения и Основные Законы! — я сжал его локоть. — Никакой циркуляр министерства не может отменять или ограничивать подсудность, установленную Сенатом и УГС, если на то нет прямого, именного Указа Его Императорского Величества, объявленного Сенату! У Варсонофьева в руках — ведомственная бумага, внутреннее распоряжение для чиновников путей сообщения. А мы в суде! Суд подчиняется закону, а не министерской канцелярии!

В этот момент Александра Сергеевича будто перемкнуло. В его глазах, еще секунду назад затуманенных паникой, вдруг вспыхнуло озарение. Он резко выпрямился, сбросил мою руку и с такой силой ударил ладонью по судейской кафедре, что чернильница на столе секретаря жалобно звякнула.

Смешки в зале мгновенно оборвались.

— Возражения имеются, Ваше высокородие! И возражения фундаментальные! — голос Александра Сергеевича окреп. Он повернулся всем корпусом к ошарашенному Варсонофьеву и указал пальцем на его драгоценный лист. — Господин столичный присяжный поверенный изволит совершать подмену понятий, недостойную его высокого звания! Привезенный им циркуляр от тридцатого января суть внутренний ведомственный акт исполнительной власти. Но изволит ли господин Варсонофьев напомнить суду Основные Законы Российской империи?

Варсонофьев замер, перестав обмахиваться платком.

— Согласно статье Одной тысячи семидесятой Устава гражданского судопроизводства, — Александр Сергеевич чеканил каждое слово, — изъятие каких бы то ни было дел из общей гражданской подсудности может быть учинено исключительно на основании Именного Высочайшего Указа, Правительствующему Сенату объявленного! Изволит ли столичный гость показать нам на данном циркуляре отметку о сенатской публикации?

Судья Рыков подался вперед, его бакенбарды взволнованно зашевелились, а глаза азартно блеснули. Он быстро перелистал лежащие перед ним листы.

— Таким образом, — Александр Сергеевич победоносно обвел взглядом притихший зал, — данный циркуляр имеет обязательную силу для господина смотрителя казначейства Кривдина, как чиновника Минфина, но он абсолютно ничтожен для независимого Уездного Суда! Суд руководствуется Уставом Сената, а не хотелками столичных департаментов! Иван Михайлович, уездный суд не просто имеет право, он обязан рассмотреть иск о купеческой поклаже по существу, проигнорировав сию министерскую грамоту!

Что тут началось на купеческих лавках! Зал буквально взорвался громом аплодисментов и восторженным уханьем.

— Ай да Сашка! Ай да сукин сын! — орал купец в лисьей шубе, вскочив с места. — Умыл питерского! Размазал по паркету!

— Вот тебе и циркуляр! Чиновничья бумажка! — вторил ему второй, хохоча на весь зал.

Судья Рыков, хоть и колотил для порядка молотком, делал это совершенно беззлобно, а на его губах играла едва заметная ухмылка уездного законника, который только что руками местного адвоката щелкнул по носу заносчивый Петербург.

Судья Рыков еще несколько раз для проформы опустил молоток на судейский стол, хотя публика и сама уже затихала, жадно ловя каждое слово. Судья аккуратно поправил очки, откинулся на спинку массивного кресла и с нескрываемым удовольствием посмотрел на столичного гостя, чья министерская броня только что дала глубокую трещину.

— Ну-с, господин присяжный поверенный Варсонофьев, — веско произнес Рыков. — Суд находит доводы уездной защиты весьма… основательными. Внутренние циркуляры ведомств, при всем уважении к господам министрам, не могут связывать руки независимому правосудию Российской империи. А потому, господа… определенно мне уже и самому до чрезвычайности любопытно, что это за пиратский клад такой покойный Илья Аркадьевич Голенев нам оставил, раз из-за него в Симбирской губернии такие столичные бури поднимаются.

Судья повернулся к замершему у дверей приставу и властно махнул рукой:

— Приказ исполнить. Доставить предмет спора в зал заседаний немедленно!