АдвокатЪ - 6

Глава 1

Я стоял у косяка двери, скрестив руки на груди. В его голове мгновенно открылась юридическая вилка, требующая немедленного решения.

«Вариант первый, — хладнокровно просчитывал я, глядя на вдохновенно врущего опекуна. — Утопить Сергея Аполлоновича. Рассказать про письма Дашеньки к Коромыслову, выложить перед генералом и Германом Петровичем доказательства того, что Емельянов вовсе не жертва политического заговора, а слепой влюбленный дурак, который спонсировал мошенников. Свитский старик придет в ярость, растопчет зятя и лично запихнет его обратно в камеру. Вексель закрыт, закон торжествует».

Я покрутил эту идею в голове, взвешивая последствия. «Красиво. Но тактически катастрофа, — пришел тут же неутешительный вывод. — Если опекун вернется в камеру, уголовное дело о яде тут же сольется с делом о притоне и страховом мошенничестве. Шум поднимется до небес. Приедет губернский прокурор, заберут следствие у Германа Петровича. И когда приедет столичный присяжный поверенный Варсонофьев, он увидит, что местный адвокат сидит за попытку отравления подзащитной, и мгновенно выстроит защиту гастролеров на том, что уездное правосудие устроило грязную инсинуацию, чтобы прикрыть грехи своего присяжного поверенного. В этом хаосе Варсонофьев развалит все обвинение и вытащит всю банду, даже не особо потрепанными».

Я перевел взгляд на профиль генерала. «Значит, вариант второй. Извлечь опекуна из-под удара и жестко изолировать его, — продолжил размышлять я. — Оставить дело о синильной кислоте законсервированным аппендиксом. Пусть Емельянов искренне верит, что его подставил Морозов, а генерал думает, что спасает фамильную честь. Главное, убрать эту бомбу замедленного действия из города, чтобы Сергей Аполлонович не побежал в тюрьму утешать Дашеньку и не сдал ей тактику следствия».

Пожалуй, выбор очевиден. Дело за малым, найти психологическую лазейку которая заставила бы боевого генерала Свиты Его Величества признать во мне равного игрока.

И времени на размышления нет.

Одна попытка.

Я дождался, пока Емельянов закончит свою тираду про «немецкое средство от нервического удушья», и сделал уверенный шаг вперед. Я не стал обращаться к опекуну, а встал по левую руку от генерала и гордо распрямил плечи.

— Ваше Высокопревосходительство, — негромко произнес я. — Позвольте доложить. Как временно исполняющему обязанности письмоводителя конторы, мне видны передвижения противника на флангах. Сергей Аполлонович прав в одном, по законам империи, статья 1451 Уложения о наказаниях, без умысла дела об отравлении нет. Но если петербургский присяжный поверенный Варсонофьев прибудет до того, как мы зачистим тыл, удар придется не по вашему зятю, а по Свите Его Величества.

Генерал вздрогнул от такой незамутненной наглости, медленно развернул «главный калибр» на меня.

— Это что еще за штафирка казенная подала голос? — произнес он, оглядывая меня с ног до головы. — Ты мне, щегол, про фланги толковать вздумал? Именем Свиты меня, старика, пугать?

Я не отвел взгляда и смотрел в прищуренные глаза генерала прямо. Лазейка открылась. Старик разозлился, но включился в разговор.

— Я не пугаю, Ваше Высокопревосходительство, — продолжил я. — Я просчитываю диспозицию. Варсонофьев — дьявол в сюртуке. Его цель — устроить здесь, в уезде, публичный скандал, чтобы отвлечь внимание от мошеннического синдиката. Если Сергей Аполлонович останется в городе, Варсонофьев добьется его повторного ареста прямо на глазах у губернской прессы, объявив, что местное дворянство покрывает отравителей. Дело о флаконе нужно немедленно изолировать. Вынести в отдельное, секретное производство, под грифом «тайны следствия». А самого Сергея Аполлоновича…

Я повернулся к опекуну, который смотрел на меня с непонятным выражением лица.

— …самого Сергея Аполлоновича нужно немедленно эвакуировать из зоны действий, — продолжил я. — Увезти прямо сейчас в ваше имение. Объявить тяжело больным инфлюэнцей, запереть ворота и приставить казаков, чтобы ни один столичный адвокат или судебный курьер не смог вручить ему повестку. Город должен быть чист. Мы с Павлом Ефимовичем удержим контору и примем удар Варсонофьева здесь, пока вы прикрываете зятя в своем глубоком тылу.

Старик медленно поднялся, и его огромная шинель с алым подбоем снова заполнила кабинет. Он подошел ко мне, в упор разглядывая меня из-под седых бровей, и вдруг тяжело, одобрительно хлопнул меня по плечу.

— А ты с зубами, малец, — произнес он. — Не в Сережку пошел. По-военному мыслишь, одобряю. Чистить тыл первое дело под Плевной было. Значит, в Засекино его…

— Позвольте! Да что вы себе позволяете?! — вдруг взорвался Сергей Аполлонович.

Он с размаху опустил пустой бокал на дубовый стол так, что хрусталь жалобно звякнул. Емельянов вскочил на ноги, его грудь бурно вздымалась под помятым сюртуком. Он хлестнул по мне злым взглядом и повернулся к тестю.

— Никодим Степанович! Аркаша! Вы в своем уме?! — адвокатский голос Емельянова сорвался на яростный фальцет. — Какое Засекино?! Под замок, во флигель, под нагайки казаков?! Да я присяжный поверенный! Я глава этой конторы, у меня десятки гражданских исков, у меня репутация на Волге! Вы хотите, чтобы весь город решил, будто я струсил и сбежал в деревню прятаться под юбку к тестю?!

Он обернулся ко мне, и его глаза сверкнули бешеной злобой:

— А ты, щегол, рот свой чернильный закрой! — прошипел он. — Забыл, кто тебя из жалости пригрел? Диспозицию он на флангах увидел! Юрист недоделанный! Да я тебя завтра же со службы вышвырну без аттестата, в дворники пойдешь! Никуда я из города не уеду!

Емельянов снова повернулся к генералу, судорожно расправляя лацканы и пытаясь вернуть себе вид солидного человека:

— Никодим Степанович, — он сделал паузу. — Я безмерно чту вашу силу и благодарен, что вы… сокрушили это недоразумение в полицейском управлении. Но теперь дело сделано! Я на свободе. И я остаюсь здесь, в своей конторе. Вы мне больше не нужны, уезжайте восвояси, в свое Засекино, займитесь охотой на волков! Я сам встречу этого Варсонофьева. Я сам найду этого подлеца с флаконом, сам допрошу Дарью Павловну и очищу свое имя перед окружным судом. Я адвокат, а не арестант дворянской опеки!

Павел Ефимович зажмурился и бочком принялся продвигаться к буфетной. Видимо, чтобы держать там оборону, вооружившись кофием.

Я на крики Сергея Аполлоновича реагировать не стал, натянув на лицо маской вежливого спокойствия. Краем глаза наблюдал за генералом. Похоже, нерв его я нащупал верно. Старый служака не выносил, когда его воле перечили.

Никодим Степанович медленно шагнул к Емельянову и угрожающе навис над ним.

— Адвокат, говоришь? — зловеще пророкотал генерал. — Очистишь имя? Ты, слизняк блудливый, имя мое дворянское уже в такую грязь втоптал, что отмывать замучаешься. Синильная кислота — это тебе не карманная кража, Сережка. Это каторга. И если бы не мое свитское слово, ты бы сейчас не коньяк из графина лакал, а в кандалах на параше в тюремном замке сидел!

Генерал с силой грохнул набалдашником трости по столу, прямо перед носом у Емельянова, оставив еще одну многозначительную вмятину.

— В дворники он мальчишку вышвырнет… — Засекин презрительно сплюнул на пол. — Да этот мальчишка сейчас за твою шкуру глупую радеет больше, чем ты сам своим куцым умом! Ты в городе остаться хочешь, к бабе своей страховой бегать, Варсофон… Варсоно… Тьфу ты! Гниде этой столичной подпевать?! Чтобы нас всех до Сената позором прославить?! Не бывать тому! Марш в карету, Сережка! Живо!

Старик обернулся к дверям и рявкнул на весь коридор:

— Казаков сюда! Взять барина под микитки и в коляску! Живо спаковать! Коли пикнет — нагайкой вдоль хребта для ума приложить! Гвардия назад не отступает!

В прихожую мгновенно ворвались двое дюжих казаков в лохматых папахах. Сергей Аполлонович, бледный, с остановившимся от ужаса и бессильной ярости взглядом, попытался было уцепиться руками за подлокотники кресла, но против железной хватки конвойных его адвокатский статус не помог. Его бесцеремонно подхватили под мышки и поволокли к выходу. Шляпа его свалилась на пол.

— Аркашка… мерзавец… предал… — успел прошипеть Емельянов, прежде чем его уволокли на крыльцо.

«Хороший тамада… — мысленно констатировал я. — И конкурсы интересные».

Тяжелые кожаные сапоги старика заскрипели по паркету. Он подошел к дверям, но на самом пороге вдруг замер и медленно повернулся ко мне.

Он оперся обеими руками на набалдашник своей массивной трости и долго, молча меня разглядывал.

— Я ведь Илью, отца твоего, предупреждал аккурат на этом самом месте, — глухо, почти шепотом проговорил генерал. — Говорил ему: «Не садись с дураками за один стол, Илья, не дели хлеб с моим зятьком. Сережка ведь гнильца с позолотой, он ради своей похоти и тщеславия любого со свету сживет». Не послушал меня твой отец, Аркадий. Думал, ежели он законник, так его бумажки, ревизии да контракты компаньонские от иудина поцелуя защитят.

Старик сделал полшага вперед и веско пригрозил мне указательным пальцем:

— Ты вот умнее отца будь, Голенев. Породу вашу я знаю, ломаться вы не умеете, но и под обух лезете почем зря. А Сережке полезно под моим присмотром во флигеле побыть. Целее будете. И ты, и он.

Генерал круто развернулся, и его тяжелая трость гулко застучала по ступеням крыльца. За окном в последний раз хлопнула дверь кареты, зычно закричал кучер, и четверня с грохотом унесла присяжного поверенного в его добровольно-принудительную ссылку.

Едва за окном затих грохот генеральской кареты, как атмосфера в конторе волшебным образом изменилась. Павел Ефимович шумно выдохнул, расправил плечи и по-хозяйски огляделся.

Не успел я положить шляпу Емельянова обратно на стол, Павел уже развил бурную деятельность. Он прошествовал к буфету в углу, с грохотом достал фарфоровую чашку, налил себе до краев остывшего, но густого кофия и, демонстративно отхлебнув, направился прямиком к столу сосланного патрона.

Павел опустился в глубокое кожаное кресло Сергея Аполлоновича, откинулся на спинку и блаженно вытянул ноги, едва не задев сапогами графин с коньяком.

— Ну-с, Аркадий Ильич! — провозгласил он, высоко поднимая чашку. — Как говорится в латинских трактатах, post storm silentium — после бури наступает тишина! Шторма позади. Патрон наш, признаться, доигрался, но контора, слава Богу, осталась на плаву. И на ком же она осталась? На мне. Как на старшем и единственном дипломированном юристе в этих стенах.

— Поздравляю с восшествием на престол, Павел Ефимович, — негромко произнес я, слегка наклонив голову. — Кресло патрона вам, безусловно, к лицу. И латынь у вас… весьма самобытная.

— То-то же, Аркаша! — Павел благосклонно махнул рукой. — Ты парень толковый, генерала вот улестил, хвалю, не забуду. Теперь слушай мои распоряжения. Писарю утром скажи, чтоб архив не трогал, я сам ревизию наведу. И приготовь мне реестр крупных клиентов, надо будет им циркуляр от моего имени разослать, мол, контора Емельянова под управлением Павла Ефимовича продолжает…

— Павел Ефимович, — мягко перебил его я. Подошел к столу и аккуратно передвинул стопку неразобранных бумаг ближе к чашке с кофием. — Ваша государственная мысль восхищает. Но боюсь, почивать на лаврах Шекспира нам рановато. Шторм не позади. Он только начинается.

Павел замер с чашкой у рта, подозрительно прищурившись:

— Это почему еще?

— А потому, что завтра утром контора должна открыться в обычном режиме, — я постучал пальцем по верхней папке. — И если купцы, приказчики и мещане придут и увидят, что вместо работы мы тут коньяк лакаем и в креслах качаемся, они разбегутся к конкурентам. Варсонофьев из Петербурга едет не для того, чтобы с нами кофе пить. Он приедет рвать эту контору в клочья. И если у нас завтра не будет идеального порядка в текущих делах, он поймает нас на первой же формальности.

Павел поджал ноги под кресло.

— И что ты предлагаешь? — уже менее уверенно буркнул он.

— Предлагаю заняться вашими прямыми, законными обязанностями старшего помощника, — я лучезарно улыбнулся, раскрывая перед Павлом пухлую папку. — Вот здесь у нас прошения по межевому спору купца Силантьева. Их нужно переписать набело, без помарок. Вот здесь оформление документов по опеке вдовьих малолетних детей, срок истекает в пятницу. А вот эта стопка — иски по недоимкам за лесные склады. Работы вам, Павел Ефимович, как единоличному главе, примерно до третьих петухов. Писарь завтра придет и должен увидеть, что шеф трудится аки пчела. Вы ведь хотите поразить купечество своей немецкой аккуратностью?

Павел Ефимович посмотрел на гору канцелярита, которая росла перед ним с каждым моим движением. Уголки его губ поползли вниз.

— М-да… — Павел тоскливо поскреб затылок и взял в руки перо. — Действительно… Порядок нужен. Варсонофьев, говоришь, приедет? Ну, мы ему покажем….

— Удачи в трудах, шеф, — едва слышно шепнул я.

Повернулся и неспешно вышел из конторы.

Вечерний Заволжск погружался в синеватые сумерки. Я шел по булыжной мостовой не торопясь, после суматошного дня хотелось размеренной неспешной прогулки, чтобы унять немедленное желание хвататься за все подряд ниточки. «Надо навестить еще двух купцов!» «Что там с допросом Мишакова?!» «Дело Бабушкина не то, чем кажется…» Все срочное. Важное. Не терпящее отлагательств.

А это значит, что дело окончательно вошло в фазу домино. Улики сыпались, как из рога изобилия, добавляя все новые и новые свидетельства.

«Сейчас главное не спешить, — хладнокровно размышлял я, обходя раскисшую лужу, в которой дрожало тусклое отражение керосинового фонаря. — Суета губит даже безупречное обвинение. Стартовые позиции мы подготовили на загляденье. Варсонофьева ждёт объединенное производство по шайке, показания Балашова и изъятая зеркальная табакерка. Вытащить Сычева с лету не удастся. Столичный хлыщ увязнет в нашей уездной грязи по самые уши».

Я дошёл до Базарной площади и остановился напротив вывески «Гостиница Центральная — Нумера купца Афанасьева».

И тут тишину разорвал пронзительный свист хлыста. Посреди безлюдной площади, покачиваясь на рессорах, остановилась наемная дорожная коляска, запряженная усталой тройкой.

Дверца коляски с трудом отворилась. Первым, что я увидел, был огромный, туго обтянутый дорогим заграничным сукном живот. Появившийся на подножке господин был не просто толст, он был катастрофически, монументально тучен. Из-за невероятного веса его короткие ноги, казалось, с трудом удерживали массивное туловище, а шея полностью утопала в тройном подбородке, утопленном в бобровый воротник. На голове его сидел безупречно вычищенный шелковый цилиндр.

Из дверей гостиницы, на ходу запахивая потёртый армяк, уже выскочил коридорный портье, молодой парень с испуганным лицом.

— Чемоданы, дурак! Живо бери чемоданы! — закричал кучер с облучка.

Человек-гора не стал дожидаться. Он тяжело, переваливаясь с боку на бок, словно огромный тюлень, двинулся к парадному крыльцу. Лицо скривилось в брезгливой надменности столичной знаменитости, вынужденной осквернять свои подошвы уездным навозом. На крыльце портье, запутавшись в собственных полах, случайно задел плечом бобровый рукав пальто посетителя.

— Человек посмел прикоснуться к господину Варсонофьеву, — отчетливо произнес толстяк, буравя портье мертвенным пронзительным взглядом заплывших жиром глаз. — Чернь забыла свое место. Дрянная уездная прислуга считает возможным пачкать своими сальными руками столичное сукно. Нашелся дурак… Нашелся негодяй.

— Ваше… Ваше благородие, помилуйте, оступился я, туман-с!.. — заикаясь, залепетал парень, бледнея и втягивая голову в плечи.

— Он оправдывается, — упитанный гость даже не повысил голоса, но портье все равно принялся кланяться. — Существо смеет открывать рот перед присяжным поверенным. Господин Варсонофьев требует хозяина гостиницы. Немедленно. Животное будет уволено без расчета, а его нищая семья пойдет побираться по уезду к утру. Дрянь должна страдать, если она не умеет ходить мимо господ.

«Так вот ты какой, господин Варсонофьев», — подумал я. Манера говорить у него, конечно, сбивала с толку… Портье униженно вымаливал прощение, глотая слезы. Пожалуй, это неплохой повод познакомиться. Провести, так сказать, разведку боем…

Глава 2

Я проскользнул в гостиничный холл вслед за монументальной фигурой Варсонофьева. В его тени можно было спрятать не меньше троих таких как я, так что никто из персонала на меня даже внимания не обратил. Явление столичного гостя затмило вообще все.

Варсонофьев остановился посреди холла и замер и медленно обвел взглядом местный интерьер. Я тоже с любопытством осмотрелся. «Центральная» не была самой шикарной гостиницей в Заволжске, эту пальму первенства удерживал все же «Волжский берег». Но заведение в любом случае было добротным таким. Пахло чистотой и дорогим табаком. А из приоткрытой двери в доносились умопомрачительные ароматы вечерней трапезы. И как раз там же, за приоткрытой дверью, происходил негромкий спор. По всей видимости, кто-то из прислуги пытался панически доложить хозяину гостиницы о страшном госте «воооот такой окружности». А хозяин в это время сидел за столом и никак не хотел оставлять недооткушанную стерлядку и идти и решать какие-то проблемы.

Варсонофьев стоял на том же месте. В дверь просочился его бледный письмоводитель. Прозрачные прибалтийские глаза тоже оглядели холл, тонкие губы растянулись в усмешке.

Наконец дверь распахнулась и на пороге показался хозяин, собственно. Чесучовый жилет, расшитый золотой нитью, плотно обтягивал сытое брюшко, на массивной цепочке от карманных часов покачивался яшмовый брелок, а окладистая борода лоснилась от масла.

— Ну-с, почтеннейший, что за шум в благородном заведении? — вальяжно произнес Афанасьев, заложив большие пальцы за проймы жилета и с улыбкой оглядывая монументальную тушу гостя. — Человек с дороги, устал, туманом придавлен, это мы понимаем-с. А мальчишка мой — сирота уездный, ну задел полой шинели, с кем не бывает? Не извольте гневаться, сударь. Пожалуйте лучше в нумера, у нас там и ковры персидские, и стерлядка парная. А судиться из-за сукна, право, не купеческое это дело. Хе-хе.

Толстяк Варсонофьев даже не повернулся на этот радушный бас. Он остался стоять посреди холла, занимая его почти весь. Его маленькие, заплывшие жиром глаза-щелочки медленно переместились на раскрытую на стойке конторскую книгу, а затем на самого купца.

— Человек в чесучовом жилете изволил явиться без шейного платка, нарушая циркуляр Министерства Внутренних Дел от седьмого мая тысяча восемьсот восемьдесят второго года о благочинии в публичных местах, — негромко и монотонно проговорил Варсонофьев. — Афанасьев содержит заведение на основании патента второго разряда от тринадцатого марта сего года. Однако статья восемьдесят четыре Устава о пошлинах прямо указывает, что нумера с числом комнат более двенадцати обязывают владельца к ведению кассовой книги по форме «Б». Человек смотрит в вашу книгу… Человек видит, что записи за август не имеют подписи уездного податного инспектора.

Афанасьев убрал пальцы из пройм жилета, и благодушная улыбка с его лица медленно сползала.

— Позвольте, сударь… — проговорил он. — Какая еще форма «Б»? У нас полицмейстер каждую неделю…

— Существо ссылается на полицмейстера, совершая должностное признание в даче взяток, — Варсонофьев даже не повысил голоса. Пухлый, затянутый в шелковую перчатку палец перевернул страницу книги. — Нашлась статья двести одиннадцать Устава о паспортах. В номере четыре у Афанасьева третьи сутки проживает мещанин без отметки урядника. Нашлась также статья тысяча шестьсот шестьдесят девятая Уложения о наказаниях — содержание тайного притона для беглых. Господин Варсонофьев прямо сейчас составляет рапорт прокурору Судебной палаты. К полудню заведение Афанасьева будет опечатано, капитал арестован под залог исков, а сам владелец пойдет по этапу за пособничество государственным преступникам.

Вальяжный волжский купец, минуту назад излучавший благодушие, как будто стал ниже ростом. Его холеные щеки пошли серыми пятнами, а брелок на часах мелко задрожал.

— Ваше… Ваше Высокородие… — Афанасьев судорожно сглотнул. Он сделал шаг назад, едва не опрокинув кадку с фикусом. — Помилуйте… Не погубите дело всей жизни! Мальчишку-портье вон, сию минуту на мороз, без гроша расчета! Нумера первые, заграничные, бесплатно для вас! Только не пишите прокурору!

Варсонофьев медленно повернул голову. Выражение его лица ничуть не изменилось, на нем как было брезгливое превосходство, так и осталось. Просто выполнил стандартную процедуру подавления местной фауны.

— Нашлась покорность, — резюмировал Варсонофьев, глядя сквозь купца. — Человек желает ужинать. Подать господину Варсонофьеву самарский балык и бутылку шабли. Портье изгнать с позором.

Я замер у стены, испытывая почти священный трепет. Да что там, прямо даже детский восторг! Столько раз, читая речи адвокатов этой эпохи я пытался себе представить кого-то из тех, кто стоял у истоков российской адвокатуры. И, пожалуй что, Варсонофьев как раз и оказался тем самым.

«Каков шерстяной волчара, а! — с восхищением подумал я. — Да он просто пугающе великолепен! Не память, а швейцарский хронометр. Надо же, нашел уголовные статьи в кассовой книге провинциальной гостиницы за тридцать секунд…»

На несколько секунд я даже ощутил, что тело затопили подзабытые уже аркашкины рефлексы. Захотелось тихонько выскользнуть за дверь, пока это чудовище меня не заметило.

Я тряхнул головой, отгоняя непрошенные эмоции. Сбежать? Что еще за ерунда, как мне вообще такое в голову могло прийти, когда прямо сейчас у меня есть отличная возможность прощупать оппонента и поискать в его броне слабые места.

Варсонофьев уже занес свою массивную ногу над первой ступенью лестницы, когда я решительно отлип от стены и бросился за ним. Натянув на лицо выражение благоговейного трепета. Я поравнялся с ним, на ходу снимая шляпу и преданно заглядывая в его бобровый воротник.

— Ваше Высокородие! Господин Варсонофьев! — взмолился я с восторженностью, которую даже и играть особенно не пришлось. — Простите ничтожного письмоводителя, ради всего святого! Человек… то есть я! Я столько о вас слышал! Ваши речи по делу самарских зерноторговцев в Палате — это же чистый триумф духа! Мечтаю… всю жизнь мечтаю хотя бы чернильницу за вами носить, в ученики бы к вам, Ваше Высокородие! Нашлась надежда… Нашлась дерзость уездная!

Варсонофьев замер. Его монументальное тело медленно развернулось на узкой площадке. Маленькие глаза-щелочки впились в меня с совершеннейшим безразличием.

Я ждал, что он ухмыльнется или хотя бы снисходительно кивнет, как это делают все тщеславные люди.

— Существо пытается льстить, — монотонно проговорил Варсонофьев, глядя на меня сверху вниз. — Но нашлась бездарность. Нашлась фальшивая нота. Мальчишка изволил приписывать Варсонофьеву дело Спасовича, ибо речей Варсонофьева никто не печатал. И более того…

Толстяк наклонил голову, и его тройной подбородок складками лег на шелковый галстук.

— Недоучка пытается копировать речевую манеру господина Варсонофьева. Нашлась обезьяна… Нашлась глупая пародия. Третье лицо в устах чернильного червя звучит как балаганный плебейский хрип. Ученики Варсонофьева оканчивают Императорское училище правоведения, а не пачкают пальцы в уездных чернильницах. Попытка наладить общение признана ничтожной.

«Каков черт! — про себя восхитился я. — Но не торопитесь, господин Варсонофьев, я еще не закончил…»

Я сделал два шага вверх по ступеням, сокращая дистанцию, и заговорил нормальным голосом, не кривляясь и не подражая столичной знаменитости.

— Прекрасный юридический слух, господин Варсонофьев. Признаю, речей ваших я не читал, — спокойно произнес я. — Однако у меня есть несколько веских процессуальных возражений против вашего приговора господину Афанасьеву.

Афанасьев от такой наглости чуть не выронил свои часы. Лицо купца налилось багровым цветом, он испуганно замахал на меня руками:

— Ты что несешь, чернильная душа?! Куда лезешь, щегол?! Кто тебя просил?! Ваше Высокородие, не слушайте его, это писец из конторы Емельянова, полоумный он! Пошел вон отсюда, Аркашка, не гневи барина!..

— Пусть говорит, — монотонно проговорил Варсонофьев, приподняв трость. В его глазах-щелочках впервые мелькнул холодный интерес аналитика. — Человек изволил послушать.

— Вы сослались на статью восемьдесят четыре Устава о пошлинах и форму «Б» кассовой книги, — уверенно начал я и продолжил с такой же уверенностью, но совершеннейшей отсебятиной. — Однако сенатский прецедент по делу купца Юшкевича от тысяча восемьсот семьдесят девятого года ясно разъясняет: нумера, сдающиеся посуточно, но без предоставления общего стола, подпадают под Устав о земских сборах, а не о казенных пошлинах. У Афанасьева трактирный зал отделен от нумеров сквозным коридором, это разные патенты. Податной инспектор не имел права подписи, тут юрисдикция земской управы. Стало быть, сокрытия доходов казны нет.

Варсонофьев не пошевелился, но его тройной подбородок едва заметно дернулся.

— И второе, — я сделал еще шаг вверх. — По поводу статьи двести одиннадцать Устава о паспортах и беспаспортного мещанина в номере четыре. Урядник действительно не сделал отметку. Но мещанин прибыл ночным самарским дилижансом в три часа утра, о чем есть запись в книге прибытия. По циркуляру МВД номер сорок два, гостинице дается двенадцать часов на уведомление полиции. Срок истекает только к полудню. Содержатель чист перед законом. Ваш рапорт прокурору Палаты, господин Варсонофьев, будет признан ложным доносом с целью вымогательства бесплатных услуг.

Я едва заметно наклонил голову и добавил:

— Человек закончил.

В холле гостиницы повисла гробовая тишина. Купец Афанасьев стоял, переводя взгляд с меня на Варсонофьева, и лицо его багровело от ярости.

— Да ты что же это, ирод, творишь?! — взвыл Афанасьев, топая ногами и брызжа слюной. — Ты мне заведение порешить вздумал?! Гнида чернильная! Эй! Степан! Митрофан! А ну живо сюда! Вышвырнуть этого мерзавца вон! Чтоб духу его в нумерах моих не было!

Из боковой двери трактирного зала мгновенно выскочили двое дюжих, широкоплечих вышибал. Они грубо ухватили меня за плечи и поволокли к выходу. Я даже не сопротивлялся, куда там! Каждый из этих двоих был меня как минимум вдвое больше. Я, не отрываясь, смотрел на Варсонофьева.

Афанасьев же, чуть не плача, рухнул на колени на вторую ступеньку лестницы, преданно заглядывая в лицо столичного адвоката:

— Ваше Высокородие… Отец родной, помилуйте! Не слушайте полоумного! Все сделаю! Мальчишку-портье взашей, без расчета! Нумера лучшие бесплатно! Балык, шабли… все сию минуту! Только не губите рапортом!

Варсонофьев молча смотрел сверху вниз как меня волокут к стеклянным дверям тамбура.

— Человек видит, что этот Аркашка… способный малый, — монотонно проговорил Варсонофьев, переложив трость из одной руки в другую. — Но нашлась глупость. Защищать нищего уездного лавочника до того, как с него взяты деньги? Нашлась юношеская недозрелость. Господин Варсонофьев изволил получить двести рублей серебром за один лишь выезд, и пятьсот рублей гонорара успеха зафиксированы векселем. Человек работает исключительно там, где есть золото. Закон — это ремесло для сытых господ. Если кончится золото, и они мнят, что Варсонофьев будет дышать этим уездным навозом в кредит, они глубоко заблуждаются. Нет золота в процессе — нет юриспруденции. Человек изволил все сказать.

Стеклянные двери с грохотом распахнулись, и вышибалы с силой толкнули меня наружу.

Я пролетел три ступеньки крыльца и плашмя вылетел прямо на холодную, булыжную мостовую площади. Вслед мне полетел мой котелок, шмякнувшись краем прямо в лужу. Сзади с тяжелым стуком захлопнулись двери гостиницы, отсекая тепло и аппетитные трактирные запахи. За стеклом Афанасьев продолжал униженно кланяться колышущейся туше столичного светила, уходившей на второй этаж. А через стекло на меня пялились рыбьи глаза бесцветного письмоводителя Варсонофьева.

Я медленно поднялся с колен. Как мог отряхнул сюртук, ладони саднило, а плечо неприятно ныло после хватки трактирных мужиков. Я поднял из лужи котелок, отряхнул его о колено и водрузил на голову.

И улыбнуться я себе позволил, только когда повернулся спиной к дверям гостиницы. Сюртук я почищу, ладошки и плечо заживут. И это не самый большой гонорар за бесценную информацию.

«Какая безупречная, эталонная сволочь, — подумал я, уверенно шагая в сторону дома. — Гений права, который пальцем не пошевелит без предоплаты».

Варсонофьев крутой. Он уделает меня на настоящем юридическом поединке, я практически уверен в этом. Мой багаж знаний о законах этой эпохи велик, все-таки право конца девятнадцатого века было моей идефикс еще со старшего школьного возраста. Вот только Варсонофьев местный. Много лет практикующий, ставший тем, чье имя передают шепотом. И как я только что убедился, не преувеличивают.

Но одну важную брешь в его броне я все же нащупал. Как только он поймет, что платить дальше ему не будут, он соберет свои кованые сундуки с прецедентами Сената, повернется на своих слоновьих ногах и уедет обратно в Петербург первым же дневным пароходом, бросив своего подопечного гнить в каземате.

Улов, конечно, не царский, но что поделаешь?

Играть придется теми картами, которые сданы.

Было уже далеко за девять, когда я поднялся к двери Александра Сергеевича. Анюта ушла еще днем, и в квартире было тихо, только лампа горела на столе, да сам хозяин сидел в кресле с книгой. Увидев меня на пороге, он отложил книгу и сразу посерьезнел.

— Что случилось? — спросил он без предисловий. — У тебя лицо, как у человека, который увидел привидение. — На руках ссадины, грязный какой-то весь. Подрался что ли?

«Это было очень толстое привидение», — подумал я и тряхнул головой, выкидывая из мыслей недавнюю встречу с Варсонофьевым и ее «триумфальное» завершение.

— В каком-то смысле, — сказал я. — Прежде чем двигаться дальше, я должен с вами кое-что обсудить.

Александр Сергеевич чуть побледнел и подался вперед. Губы его дрогнули, будто он ожидал от меня услышать что-то вроде: «Простите, Александр Сергеич, я тут нашел другую работу, а вы как-то медленно выздоравливаете. И что там насчет моего гонорара, кстати?»

Я мысленно отметил его страх.

— Я начал работу по векселю и первым делом посетил одного из барыг, про которых вы мне рассказали, — начал я. — Я зашел к Барскому. Как раз был неподалеку, у портного…

Я в красках изложил нашу беседу с лже-барыгой. Про его внезапно вспыхнувший интерес и совсем даже не осторожное поведение.

Александр Сергеевич слушал, не перебивая. В первый момент, когда он понял, что речь действительно идет о деле, он даже будто с облегчением выдохнул.

— Охранка, — изрек он, как только я закончил свой рассказ.

— У меня тоже была такая мысль, — кивнул я. — Поэтому я решил сразу же нанести визит Бабушкину.

Александр Сергеевич напрягся, но ничего не сказал.

— Его дочь действительно умница и красавица, дом обставлен с европейским шиком, — усмехнулся я. — Бабушкин был ожидаемо мне не рад. Но на вопрос, почему им может интересоваться жандармерия, ответа у него не нашлось. Кажется, он испугался совершенно искренне.

— Кажется? — Александр Сергеевич приподнял бровь.

— Вот именно, — кивнул я. — Доказательств нет. Но история начинает неприятно попахивать, поэтому я и пришел к вам, чтобы посоветоваться.

Александр Сергеевич медленно встал и осторожно сделал по комнате несколько шагов. Потом остановился у окна, глядя в темный двор.

— Если за Бабушкиным следит охранка, то дело не в карточном долге, — сказал он. — И не в графском сыне. Тут что-то другое. Может быть, Бабушкин случайно оказался связан с кем-то, кто им интересен. Может быть, его используют втемную. Может быть, через его торговлю идут деньги или товары, о которых он сам не знает. Но это уже не наше дело. Это их дело. И если мы в него полезем, нас могут затянуть так, что не выберемся.

— Значит, вы предлагаете вернуть задаток? — спросил я.

— Я этого не сказал, — Александр Сергеевич покачал головой. — Я сказал, что надо думать. Ты сам-то как? Хочешь бросить?

Я помолчал, размышляя. Вспомнились почему-то слова Варсонофьева. Бабушкин нам как раз заплатил вперед.

— Если честно, то не хочу, — ответил я. — Этот Бабушкин вроде неплохой человек. Дочь у него светлая. И если мы отступим, он останется один. С векселем, с охранкой и с графским зятем, который спустит приданое в первый же год. А может, и с чем похуже.

— Это хорошо, что не хочешь, — Александр Сергеевич снова сел на стул. — Мы с Тихоном уже много лет работаем. Не хотелось бы его… Вот что, Аркаша, давай-ка ты пока оставишь в покое этот вексель. Ты только к Барскому ходил? А к остальным?

— Нет пока, — я покачал головой.

— Вот и не ходи пока, — сказал Александр Сергеевич. — Лучше вот что… Ты вроде как с дворянской опекой дружен, займись приданым Аполлинарии Тихоновны. А я… я пока кое-что проверю.

Лицо его на мгновение стало замкнутым.

— Хорошо, — согласился я.

— Только знаешь что… — Александр Сергеевич коснулся пальцами повязки на голове. — Давай-ка мы тебе составим бумагу, что ты над этим делом по моему поручению работаешь. И нотариально сей документ заверим, — он приободрился, выдвинул ящик стола и положил перед собой лист бумаги. — Сейчас я тебе черкну записочку, снесешь ее завтра господину Пильману. Заодно и навестит болящего…

Перо в пальцах Александра Сергеевича быстро порхало по бумаге.

Подрагивание пальцев я тоже отметил. Он словно правда боится, что я сдам назад и брошу его одного. Он все еще далеко не в полных силах, хоть и заживает рана хорошо. Никуда пока что не ходит, рядом только заботливая Анюта. Наедине со своими мыслями немудрено всякого себе навыдумывать.

— Александр Сергеевич, а может мне помещение нам под контору пока что подыскать? — предложил я, не дожидаясь, пока он допишет свою записочку.

— Что ты говоришь? — встрепенулся он.

— Ну вы же не вечно тут будете сидеть, — сказал я. — Скоро уже выходить можно будет. А нам с вами нужно будет где-то клиентов принимать. Бабушкин нам задаток дал, и мы только что решили, что по делу его работаем. Может быть…

— Аркаша, это превосходная идея! — радостно перебил меня Александр Сергеевич. — Только это должен быть не угол в присутствии, а отдельная квартира под контору. В центре, но не на шумной улице. Две комнаты, одна для приема, другая для бумаг. Чтобы было где шкаф поставить, сейф, стол для тебя и для меня. И чтобы хозяин был надежный, не из тех, что через месяц цену задерут. Вот что…

Он снова выдвинул ящик стола и извлек бумажный сверток.

— Вот пятьдесят рублей, — сказал он. — Это на задаток, гербовый сбор, нотариуса и прочие возможные расходы. Мало ли, дворнику понадобится откупные выдать, если хороший вариант подскажет…

— Александр Сергеевич, а может…

— Не перебивай, — Александр Сергеевич подался вперед, в глазах энтузиазм, будто он этот разговор сам собирался начать, и даже заранее заготовил все. — Слушай дальше. Задаток внесешь, договор составишь на мое имя, но с оговоркой, что если я умру или не смогу работать, ты имеешь право остаться там и платить сам. Я это специально пропишу. И вот ещё что, если найдешь что-то приличное, но чуть дороже, бери, не скупись. Я не бедствую. Это дело нашей с тобой будущей практики. Я хочу, чтобы ты знал, я вижу в тебе не письмоводителя. Я вижу в тебе партнера. А партнеры должны работать в приличном месте.

Он замолчал и откинулся в кресле, устало, но с облегчением, словно сбросил с плеч груз, который таскал уже давно.

— Ну, что скажешь? — проговорил он.

Я взял сверток. Он был тяжелый, серебро, не ассигнации.

— Скажу, что не подведу, — ответил я. — Место найду. Такое, чтобы вам понравилось, и чтобы не стыдно было ни Штыря допрашивать, ни Бабушкина принимать, ни графа в гости звать.

— Вот и славно, — Александр Сергеевич широко улыбнулся. — Только графа мы в гости звать не будем, пожалуй.

Он чинно и церемонно протянул мне руку, и я крепко ее пожал. Как партнер партнеру.

Флигель встретил меня теплом. Я еще на крыльце почувствовал, как из-под двери тянет сухим березовым духом, Анфиса, уходя, затопила печь, и теперь она уютно гудела, наполняя комнату теплом. На столе под чистым полотенцем меня ждал ужин. Тарелка грибной похлебки, ломоть ржаного хлеба, несколько постных оладий и кружка сбитня. Все еще теплое. Анна Захаровна, видимо, распорядилась, чтобы меня не оставили голодным, даже если я вернусь затемно.

Я скинул сапоги, повесил сюртук в шкаф. Потом сел за стол и не спеша поужинал. Похлебка была наваристая, с сушеными грибами и кореньями. Мысли текли лениво и мирно. Мысли о делах я отложил на завтрашнее утро.

Я пересел в кресло у печки, взял с полки потрепанный том Пушкина и открыл на середине. Но читать не стал. Просто сидел, глядя на огонь, наслаждаясь ощущением того, что у меня есть свой дом, своя работа, свое дело.

И это было хорошо.

Стук в дверь прозвучал резко и неожиданно. Я вздрогнул, книга выскользнула из рук. Кто мог прийти в такой час?

Я отодвинул щеколду и распахнул дверь.

На пороге стояла Анна Захаровна. Вид у нее был виноватый и взволнованный одновременно. Она теребила край платка и смотрела на меня так, словно собиралась просить прощения за что-то, чего еще не сказала. А за ее спиной переминался с ноги на ногу незнакомый мужик.

Глава 3

— Аркадий Ильич, батюшка, не обессудь, что в такой час, — с виноватым видом запричитала Анна Захаровна. — Никифор Савелыч это, Силантьев. Купец наш, третьей гильдии, по лесному ряду. Беда у него, Аркадий Ильич. Такая беда, что хоть в петлю, хоть в Волгу. Я и подумала… ты у нас парень башковитый, законы знаешь, может, присоветуешь чего?

Купец Силантьев оказался мужиком лет пятидесяти, борода лопатой, кафтан из добротного сукна, но нарочито скромный, без пуговиц и прочих украшений. Он шагнул из полумрака, глянул на меня и замер. Борода его дернулась. Он перевел взгляд на Анну Захаровну, потом снова на меня, в глазах мелькнула смесь обиды и глухого раздражения.

— Это кому же… присоветовать? — глухо спросил он, качнув головой. — Ему, что ли, Анна Захаровна? Ты меня к гимназисту привела? Мне, матушка, не латынь переводить надо, у меня дом горит! А ты мне — мальчишке плакаться… Прости Господи.

Я внимательно рассмотрел гостя, который как раз в нерешительности топтался на месте, словно и уйти жутко хотелось, но Анну Захаровну боится обидеть.

Что-то было особенное в его облике. Ни одной пуговицы на кафтане, окладистая борода, словно ни разу не стриженная, и застывшее в воздухе двуперстие, которым купец едва не перекрестился. Поздний гость Анны Захаровны, похоже, старообрядец.

— Ну, отчего же сразу плакаться, Никифор Савелыч? — я отступил с порога и сделал приглашающий жест. — Плачут обычно в жилетку или в подушку, а я за это денег не беру, профессия не та. Вы, судя по осанке, человек дела. Лесом торгуете? Стало быть, кубатуру бревна на глаз прикинуть можете. Вот и меня прикиньте. Годочков мне мало, верно. Но что за извилины в голове, только делом проверить можно, ведь так?

— Да какие там извилины… — буркнул он, но тон сменил с гневного на озадаченный. — Тут консистория, тут уголовщина, парень. Тут Сибирь под боком дышит. Что ты понимаешь?

— Понимаю, что раз вы, старообрядец, — я сделал паузу, и по дикому выражению глаз купца понял, что в предположении не ошибся. — Раз вы старообрядец, и пришли под покровом ночи к вдове православного протоиерея, то дело ваше пахнет не просто судом, а судом духовным.

— Садись, Савелич, садись, — зашептала Анна Захаровна, подталкивая купца к венскому стулу. — С Аркадием нашим Ильичом всегда так. Он ведь как заговорит, у меня самой поджилками трясет, ровно на допросе у следователя. Садись.

Купец тяжело опустился на стул. Он положил огромные, мозолистые ладони на колени и уставился в пол.

— Дочка у меня, Аленка. Девка золото, тихая, крест по-нашему, по-древлеправославному держит, — заговорил он, и голос его задрожал. — Да повадился к ней Гришка, сынок золотопромышленника нашего, Попова. Тот-то из никониан, из ваших… Ну, закрутилось у них. Попов-отец и слышать не хотел о некрещеной в их церкви. Гришка, подлец, Аленку и уболтал. Повела ее мачеха Гришкина тайно к отцу Василию, в Никольскую церковь. И тот ее… окрестил по-вашему. Погружал, миропомазал, в книгу записал.

Силантьев сжал кулаки так, что побелели суставы.

— А через неделю Гришка этот к девке судейского посватался! Аленку мою бросил, наигрался, паскуда! Но это бы полбеды, переплакали бы… Да только Аленка теперь по бумагам православная! Государственной веры! А она выть воет, крест свой нательный староверский целует, в церковь вашу идти отказывается, плачет: «не могу от веры отцов отступиться!».

Купец поднял на меня полные отчаяния глаза.

— Понимаешь ты, парень, нет? По закону цареву, раз приняла православие — назад ходу нет! Совращение в раскол — каторга или ссылка. С девки платье снимут, в монастырь под замок запрут «для увещевания»! Меня, как отца, под суд, за то, что раскол в доме попускаю. Семье конец. Жизни конец. Я к Анне Захаровне шел спросить, может, у беговщиков каких наводка есть? В скиты ее услать, в тайгу кержацкую спрятать? Жалко девку, пропадет в тюрьме-то церковной!

Я молча выслушал купца. Вспомнил наше общение с отцом Василием. Чуть усмехнулся. Заметив это, купец насупился и сделал движение, чтобы подняться.

— Анна Захаровна, вот зря вы это все! — буркнул он. — Вам он может и помог, но у меня-то дело духовное…

— Да вы бы не спешили в тайгу вашу Аленку отсылать, — сказал я, подняв ладонь. Тайга — это романтично, но холодно и без мануфактуры. Зачем бежать, если можно остаться и заставить синодских чинуш самих аннулировать эту бумажку?

— Как это аннулировать? — опешил купец. — Церковное таинство? Да кто ж его отменит, коли Дух Святой сошел?!

— Дух Святой, может, и сошел, — отозвался я, пододвигая к себе чистый лист бумаги. — А вот отец Василий запросто мог и нарушить парочку циркуляров Святейшего Синода от тысяча восемьсот восьмидесятого года…

Анна Захаровна порывисто вздохнула, но говорить ничего не стала.

— Аленке-то вашей, Никифор Савелыч, сколько полных лет? — я макнул перо в чернильницу и вопросительно посмотрел на купца.

— Семнадцать в аккурат на Покров исполнилось, — хмуро отозвался Силантьев.

— Замечательно, — кивнул я. — Совершеннолетие по законам Российской империи наступает в двадцать один год. До этого девица считается несовершеннолетней. Дальше. Документ у нее с собой какой-то был? Паспорт или, может, выпись из ваших метрик?

— Да откуда ж? — купец развел руками. — Она из дома-то в одной шальке выбежала, думала с Гришкой кататься едут. Мачеха его, супостатка, ее прямо в карету усадила и к церкви привезла.

— То есть документов поп не видел, — удовлетворенно отметил я, занося это в актив. — Хорошо. А крестили ее как? Огласительные беседы с ней отец Василий проводил? Ну, там, правила веры объяснял, катехизис читал? Символ веры она наизусть перед купелью учила?

Купец окончательно растерялся, сердито затеребил бороду.

— Да бог трубит, парень! — воскликнул он. — Кто ж ее спрашивал? Привезли, Гришкин отец попу пачку ассигнаций в руку сунул, тот ее в придел завел, в купель макнул, измазал маслом, да в книгу записал. Минут за двадцать все справили, пока служба вечерняя не началась, чтоб чужие глаза не видели. Она от страха ни жива ни мертва была, только плакала.

Я замер, перо зависло над бумагой.

— Прекрасно, — я хмыкнул. — Просто не дела духовные, а шведский стол для адвоката. А свидетели со стороны Поповых при этом были? Кто-то же в восприемники, то есть в крестные родители, записался?

Силантьев сокрушенно хлопнул себя ладонью по колену, и венский стул под ним жалобно скрипнул.

— Да откуда мне знать, Аркадий Ильич?! — в голосе купца прорезалось раздражение. Он подался вперед, нависая над столом, и в упор посмотрел на юношу. — Ты мне зубы-то не заговаривай. Какая мне печаль, кто там у них в кумовьях записан? Какое мне дело, сколько минут поп ее в воде держал и читал ли книжки? Девка моя в расколе! Обратно ходу нет, статья! Нам за это каторга светит, понимаешь ты, голова твоя безусая? Что ты к попам да к катехизисам этим привязался? Тебе-то, стряпчему, что с того?!

Анна Захаровна за спиной купца испуганно охнула и прижала ладони к щекам.

Я на тяжелый купеческий взгляд отрегировал равнодушно. Аккуратно положил перо на стеклянную подставку, вытер пальцы, испачканные чернилами, о платок и заговорил.

— А то, Никифор Савелыч, что вы на эту беду смотрите как верующий человек, а я как юрист. Для вас это страшный грех, таинство и Божья воля. А для меня это — ничтожная юридическая сделка, совершенная с грубейшими нарушениями процессуального права.

Купец часто заморгал, явно не поняв мою терминологию. Но пыл поумерил и кулаки сжимать прекратил. Снова внимательно уставился на мое лицо.

— Поясню по-русски, — я откинулся на спинку стула. — Наш Святейший Правительствующий Синод — это такое же министерство, как и прочие. И циркуляры его для попов закон. Так вот, по этим циркулярам, если лицо из раскола желает перейти в господствующую церковь, священник обязан во-первых убедиться в искренности ее намерений. А во-вторых проводить с ней духовные беседы не менее полугода. И в-третьих доложить консистории и получить разрешение архиерея. И четвертое, самое главное, если девица несовершеннолетняя, требуется письменное согласие ее законного опекуна. То есть ваше, Никифор Савелыч.

Я постучал пальцем по столу.

— Вашего согласия не было. Разрешения архиерея за двадцать минут отец Василий получить не мог физически, столько только дорога до телеграфа займет туда-обратно. Документов девицы он не видел, то есть занес в казенную метрическую книгу данные с чужих слов, что уже попахивает должностным подлогом. А уж то, что Поповы сунули ему деньги… Церковные правила строго-настрого запрещают брать плату за крещение раскольников, это симония, тяжкий грех и повод для лишения сана.

Я подался вперед, и прищурился.

— Понимаете теперь, к чему я клоню? — я снова позволил себе чуть-чуть улыбнуться. — Мы не будем умолять Синод отпустить Аленку обратно в старообрядчество, Синод никогда этого не сделает. Мы сделаем тоньше. Мы подадим жалобу епархиальному начальству о том, что самого факта крещения не было. Что отец Василий ради взятки от Поповых совершил подлог, нарушил все мыслимые циркуляры и вписал вашу дочь в православные задним числом.

Купец слушал, разинув рот.

— Это что же… — прошептал он. — Бумагу порвут? Начисто?

— Именно, — кивнул я. — Мы признаем эту запись недействительной. Для государства ваша Аленка останется старообрядкой, будто и не заходила в Никольскую церковь. И под статью никто не пойдет. Только для этого мне нужно, чтобы поп затрясся от страха еще до того, как жалоба уйдет архиерею. Завтра утром, Никифор Савелыч, мы с вами нанесем отцу Василию скромный визит. Я надену свой лучший сюртук, возьму портфель и популярно объясню ему, сколько лет каторги ему светит за должностные преступления, если он не поспособствует нашему делу. Вы со мной?

Силантьев молчал добрую минуту. В тишине флигеля было слышно только, как натужно трещит фитиль в лампе да тяжело, с присвистом дышит купец. В его глазах тоскливая безнадежность сменялась сначала изумлением, а затем расчетливым купеческим прищуром.

Купец медленно разгладил бороду, сел прямее и посмотрел на меня уже совсем другими глазами. Без почтения, но с явным признанием силы.

— Экий ты… зубастый, парень, — негромко произнес он. — Бумагу, значит, порвать. Попа под каторгу подвести. Ладно. Допустим, дело выгорит. А за труды твои… сколько просишь?

И тут я вспомнил недавнюю сцену у Александра Сергеевича, когда тот торговался с Бабушкиным. Сейчас купец сидел у меня дома. Плоскость была понятная обоим, разговор о деньгах. У меня было то, что может спасти его ситуацию и помочь как ему самому, так и дочке его выпутаться с минимальными потерями.

Внутри вспыхнул огонек азарта. Ведь теперь это мой мир. И купец этот — типичный мой клиент. А торговаться о цене — это одно из обязательных правил этой игры.

Я небрежно покрутил в пальцах перьевую ручку.

— Триста рублей серебром, Никифор Савелыч, — не моргнув глазом, сказал я. — Сто авансом, на путевые издержки и «смазку» консисторских колес, если понадобится. Двести по аннулировании записи в метрике.

Анна Захаровна за спиной купца тихонько охнула и схватилась за сердце. Триста рублей! За такие деньги в нашем уезде можно было купить небольшую избу с приличным участком в придачу.

Силантьев даже не вздрогнул. Он лишь понимающе хмыкнул, качнув головой.

— Триста целковых? Шустрый ты, Аркадий Ильич, ничего не скажу, — проговорил он. — Только вот за что такие тысячи платить? Ты мне встречь загляни. Паспорт у тебя есть? Нету, небось, мал еще. В сословии присяжных поверенных ты состоишь? Диплом университета имеешь? То-то и оно. Ты ж, парень, по закону никто. Ненастоящий стряпчий. Птица безбилетная. Завтра придем к отцу Василию, он тебя взашей вытолкает, а мне еще и донос в жандармерию вдогонку справит, за шантаж и подстрекательство. Риск-то весь на мне! Настоящему адвокату в Симбирске я б и пятьсот отдал, да пока до Симбирска доедешь, Аленку мою запрут. А тебе, недорослю, за одни лишь умные речи триста рублей? Многовато будет. Пятьдесят, и в обиде не останешься, коли выйдет чего.

— Логично, Никифор Савелыч. Всё верно говорите, — спокойно согласился я. — Диплома у меня нет. И в палату меня не примут еще года четыре как минимум. Только вот какая штука, настоящий присяжный поверенный с дипломом и золотыми часами, за ваше дело вообще не возьмется.

— Это еще почему? — Купец насупился. — Деньги не пахнут.

— Деньги-то не пахнут, а вот Синод и статья о «совращении из православия» пахнут очень нехорошо, — отрезал я, приглушив голос. — Официальный адвокат скован присягой и законом. Он обязан действовать через официальные прошения. А официальное прошение старообрядца о том, что его дочь «по ошибке» окрестили, это автоматический рапорт губернатору и прокурору окружного суда. Вашу Аленку заберут в монастырь на время следствия в тот же день, как адвокат подаст бумагу. Симбирский юрист будет три месяца переписываться с консисторией, получит свой гонорар за каждый лист, а девка ваша за это время в келье умом двинется.

Я повернулся к купцу всем корпусом, глядя прямо и уверенно.

— Я беру деньги не за диплом, Никифор Савелыч, — сказал я. — Я беру их за то, что решу проблему быстро, неофициально и без огласки. Завтра поп Василий будет говорить не с присяжным поверенным, а с частным лицом, которое знает его грехи. И испугается он того, что я напишу епархиальному следователю от вашего имени. Так что триста рублей — это цена свободы вашей дочери. И цена вашего спокойствия. Но, учитывая мои… юношеские риски, давайте найдем компромисс.

Я придвинул к себе чистый лист бумаги и быстро заскрипел пером, набрасывая строки текст соглашения.

— Пишем так. «Домашнее условие». Я, нижеподписавшийся купец Никифор Силантьев, нанимаю Аркадия Голенева для ведения моих домашних и хозяйственных дел… — проговаривал я вслух. — Слово «суд» и «крещение» мы тут упоминать, разумеется, не будем. Оплата: пятьдесят рублей наличными сейчас, за составление конфиденциальных бумаг. И сто пятьдесят рублей векселем. Вексель этот вы передадите на хранение почтенной Анне Захаровне. Как только дело решится и вы лично убедитесь, что имя вашей дочери вычеркнуто из метрики Никольской церкви, Анна Захаровна передаст вексель мне, и вы его обналичите. Если я провалюсь и поп нас выставит, вексель вернется к вам, и вы потеряете всего пятьдесят рублей. Идет?

Купец Силантьев перевел взгляд с меня на Анну Захаровну. Вдова протоиерея строго кивнула, подтверждая свою готовность выступить гарантом сделки.

— Ишь ты… Вексель через Анну Захаровну… — пробормотал купец, и его кулак наконец разжался. Он тяжело вздохнул, полез во внутренний карман кафтана и вытащил толстый кожаный бумажник. — Ладно, стряпчий безбилетный. Твоя взяла. Давай сюда свое «условие», подпишу. Посмотрим завтра, как ты перед попом Василием соловьем разливаться будешь. Коли не соврал, честно все выплачу, да еще и сверху на ситро добавлю. А коли сдрейфишь…

— Не сдрейфлю, Никифор Савелыч, — усмехнулся я, пододвигая ему документ и подавая перо. — Профессия не позволяет. Прикладывайте руку.

Я бросил финальный взгляд на свое элегантное отражение и удовлетворенно кивнул. Силантьев нанял меня считай что за полную стоимость, так что и получить он должен максимальное уважение. То есть, своего стряпчего при параде, а не в обносках. Мой «шотландский» сюртук тоже неплох, но творение Миллера это и правда «костюм-высказывание», а не просто какая-то тряпка.

Я посмотрел на часы. Мы условились с Силантьевым встретиться в десять, сейчас было еще четверть восьмого. Как раз успею пообщаться с Германом Петровичем и оставить ему инструкции по общению с Варсонофьевым. Вряд ли тот проснулся ни свет, ни заря.

Следователь оказался на месте. Под глазами у него залегли фиолетовые тени. Увидев меня, он нервно швырнул перо на стол.

— Явился! Где тебя черти носили, Аркадий Ильич?! — зашипел он. — Я всю ночь показания Мишакова переписывал. Табакерку описали под протокол, Балашова допросили. Но ты понимаешь, что это все солома? Час назад из Симбирска пришла депеша от моего руководства. Варсонофьев уже накатал жалобу губернатору, обвиняет нас в ночном налете и давлении на арестованных! Меня же с поличным снимут, если я сейчас гастролера под залог не выпущу!

Я спокойно присел на край стола. Тут Герман Петрович заметил мой новенький костюм, но говорить ничего не стал.

— Никто вас не снимет, Герман Петрович, — сказал я. — Я видел Варсонофьева вчера вечером в гостинице. Прощупал его.

— Ну и как? — Герман Петрович приподнял бровь.

Я фыркнул, коснувшись пальцами ссаженных ладоней.

— У меня есть две новости, Герман Петрович, — сказал я. — Переиграть Варсонофьева на знании законов и уложений не получится, лучше даже не пытайтесь. Этот человек держит в голове весь Свод Законов империи до единой запятой, он Спасовича за пояс заткнет. Начнете спорить, он вас в котлету превратит одним пальцем левой ноги.

Герман Петрович аж побледнел, обиженно выпрямляясь в кресле:

— То есть как это не спорить? — воскликнул он. — Ты во мне совсем юриста не видишь, Голенев?! Я, между прочим, университет окончил! Мне что, лапки кверху поднять перед питерским барином?!

— В яблочко, Герман Петрович, — ухмыльнулся я. — Поднять лапки и включить дурака. Слабых мест у него нет. Единственное, что может вывести из равновесия этот абсолютный петербургский разум, это дремучая, непрошибаемая провинциальная неспешность. И местечковый абсурд.

Герман Петрович тряхнул головой и потер воспаленные от бессонной ночи глаза.

— В ответ на каждую его мудреную претензию, на каждую цитату из Сенатских прецедентов не спорьте, — продолжил я. — А искренне, до розовых соплей, восхищаетесь его гением. Киваете, причмокиваете губами. А потом… просите растолковать. Глупо так, по-уездному. Говорите: «Ах, Ваше Высокородие, какая мысль глубокая, у нас в Поволжье отродясь такой юридической красоты не слыхали! Повторите, сделайте милость, для протокола, а лучше запишите вашей собственной бесценной рукой, а то мы люди темные, поповичи, неровен час перепутаем чего в рапорте…»

— Ты с ума сошел? — прошептал оскорбленный в лучших чувствах следователь. — Да надо мной вся управа смеяться будет!

— Управа будет молчать, потому что на кону ваша карьера, — жестко перебил его я. — Ваша задача устроить ему страшенную, адскую, бесконечную волокиту. Заставить его тратить часы на записывание собственных претензий. А на все требования немедленно выдать документы или освободить подзащитного, сокрушенно разводить руками и включать наш местный хаос. Ключи от архива у урядника Сидоркина, а Сидоркин с утра уехал в дальнее село задерживать мужика, укравшего козу. Гербовая бумага нужного формата закончилась, а канцелярия откроется только после обеда, потому что писарь занемог животом…

Герман Петрович слушал меня, приоткрыв рот, но в глазах постепенно разгоралось понимание, что именно я ему предлагаю.

— Зачем, Аркаш? — уже тише спросил он. — Ну потянем мы время до вечера, а дальше что?

— А то, что Варсонофьев — чистый наемник, — я сделал пару шагов вперед и выглянул в окно. — Он вчера сам признался, что без предоплаты он пальцем не пошевелит. Сколько точно денег у Сычева мы не знаем. Так что все, что мы можем прямо сейчас, это тянуть время, ожидая, когда Варсонофьев решит, что суммы, которую ему заплатили, недостаточно, чтобы копаться в нашем уездном навозе.

Глаза Германа Петровича гневно сверкнули.

— А что? — я пожал плечами. — Это его слова, не мои. Ну и еще… Когда его увидите, не удивляйтесь. Он немного… эээ… странноват.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Герман Петрович.

— Эх, вам бы поспать, — я покачал головой. — Запомните самое важное. Восхищаться, просить повторить, никаких бумаг не выдавать и не подписывать. А если на него еще какой-нибудь ретивый письмоводитель тарелку щей прольет, будет вообще замечательно.

— Тарелку щей… — эхом повторил Герман Петрович и встряхнулся. — Сидоркин, говоришь… Козу украли… Ладно, понял я. Восхищаться, значит.

— Ага, — кивнул я и шагнул к двери.

— Постой, а ты-то куда? — спросил Герман Петрович.

— У меня есть еще одно дельце, но к полудню обещаю прийти и привнести в создание картины провинциального абсурда свою небольшую лепту, — сказал я.

— Так, Аркадий Ильич, — Герман Петровчи строго свел брови. — Давай-ка лучше без сюрпризов! А то знаю я это твое выражение лица…

— Никаких сюрпризов, Герман Петрович, — я покачал головой. — Все по плану. Просто принесу попугая. Я же правильно помню, что к полудню как раз к вам прокурор должен присоединиться.

— Может присоединиться, — поморщился следователь. — Должен — это слишком громкое слово.

— В общем, я побежал! — я сделал шаг к двери. — Обещаю, знакомство будет нескучным…

Но тут в коридоре послышались неотвратимые тяжелые шаги и знакомое постукивание трости. Урядник испуганно распахнул дверь кабинета, я едва успел отскочить, чтобы не получить в лоб. На пороге, заполняя собой весь проем, возник монументальный Варсонофьев в бобровом меху.

Я мгновенно скользнул в угол кабинета, пристроившись у окна с пачкой чистых листов и приняв вид самого незаметного письмоводителя.

От автора:

Попаданец из нашей современности в нашу же. Из мелких бандитов в офисные клерки с получением ментальных способностей. https://author.today/reader/517642/4890203

Глава 4

Монументальная туша Варсонофьева просочилась в комнату удивительно мягко. Он бережно прислонил свою дорогую трость к углу, лениво скинул пальто на руки перепуганному уряднику и остался стоять в безупречном черном сюртуке.

На его круглом лице расплылась отеческая и бесконечно теплая улыбка. Маленькие глаза смотрели на Германа Петровича с искренним сочувствием опытного старшего коллеги.

— Человек видит смертную усталость на лице господина следователя, — ласково проворковал Варсонофьев, плавно опускаясь на свободный стул. — Нашлась собачья работа… Нашлась бессонная ночь. Герман Петрович всю ночь изволил трудиться, чернила тратить, уездный покой охранять. Столичный защитник все понимает. Сам Варсонофьев в молодые годы в канцелярии Палаты здоровье гробил ради копеечного жалованья. Грех судить труженика. Наше судейское сословие друг друга поддерживать должно, а не волками выть.

— Э-э… Ваше Высокородие, — немного растерянно забормотал следователь. Бессонная ночь сделала свое дело, и он не сразу перестроился. Готовился к лобовой атаке, а тут прямо воркование умильное. — Мы ведь… протоколы ночные…

— Господин Варсонофьев изволил ознакомиться с настроениями в Симбирске, — благодушно перебил его толстяк, доверительно наклоняясь вперед. — Там наверху сидят жестокие люди, Герман Петрович. Изволили требовать от Варсонофьева немедленной жалобы губернатору на ночные обыски. Нашлась министерская строгость… Нашлась угроза для карьеры талантливого следователя. Но человек не хочет губить честное имя поволжского юриста из-за суетного желания своего клиента. Зачем? Варсонофьев привез мир.

Толстяк пухлыми пальцами аккуратно выставил на зеленый стол изящный серебряный портсигар:

— Нашелся компромисс. Герман Петрович прямо сейчас подписывает крошечную техническую бумагу. Постановление о передаче подзащитного господина Варсонофьева под домашний арест в гостиницу, до губернского суда, под личное поручительство. И все. Симбирская жалоба аннулируется. Вышестоящее начальство видит идеальный порядок. Герман Петрович едет домой спать, а Варсонофьев избавляет уезд от своего присутствия. Человек изволил проявить высшую цеховую солидарность к коллеге.

Варсонофьев ловко извлек из внутреннего кармана сюртука уже готовый, безупречно составленный лист с казенными печатями и пододвинул его Герману Петровичу, аккуратно вложив тому в пальцы перо.

Я мысленно чертыхнулся и поаплодировал Варсонофьеву. Судя по повисшей паузе, Герман Петрович был слегка выбит из колеи этим разговором. И я практически слышал, как в голове следователя скрипят шестеренки, в попытках прикрутить к вот этому разговору мои рекомендации по затягиванию дела.

Эх, не хотелось бы сейчас высовываться и привлекать внимание Варсонофьева, но Герману Петровичу надо было помочь.

— Простите великодушно, Герман Петрович, — ровно произнес я, не поднимая головы и все еще оставаясь в тени портьеры. — Писарь запутался в утренних депешах. Прибыло спешное предписание от господина уездного прокурора. Изволил приказать: «Ввиду объединения дел о мошенничестве шайкой, любые процессуальные действия и изменения меры пресечения подозреваемым производить исключительно после личной визы прокурора». А господин прокурор, как назло, отбыл на утиную охоту в дальние плавни до завтрашнего полудня.

Герман Петрович мгновенно пришел в себя. Следователь резко отдернул руку с пером от бумаги.

— Да-да! Именно так, Ваше Высокородие! — тут же подхватил он, поспешно пряча руки под стол. — Прокурор… охота… плавни! Никак не могу подписать, грех на душу взять перед начальством! У нас тут в глуши строго с этим, все медленно, по цепочке…

Варсонофьев медленно повернул свою массивную голову в мою сторону. На круглом лице благодушие на мгновение уступило место досаде, но практически сразу самообладание вернуло прежнее выражение.

— Нашлась змея в канцелярии… — негромко проговорил толстяк. — Уездный писарь изволил проснуться раньше господ.

Конечно же, он меня узнал. Его пронзительный взгляд моментально обежал меня с ног до головы, задержавшись на булавке для галстука. Мое «досье» внутри его головы явно пополнилось парой страниц, о содержании которых распространяться он не собирался.

«Вот же монстр-то, а…» — подумал я со смесью досады и восторга. На лице при этом я сохранял невозмутимое и туповатое выражение. Мне пора было уходить. Герман Петрович дальше справится и без меня. Но этот Варсонофьев…

Профессиональный азарт вспыхнул с новой силой.

«Где же у тебя кнопка, господин Варсонофьев? — подумал я. — Гнев и лесть не сработали, проверим еще одну гипотезу…»

Я шагнул к Герману Петровичу, склонился к его уху и зашептал.

— Герман Петрович, я пойду, пожалуй, — я бросил тревожный взгляд на Варсонофьева. — Мне ведь еще в конторе Емельянова иск по Силантьеву переписать до полудня. А по этому делу… вы уж сами. Я протоколы обыска в ваш личный сейф убрал, ключи на полочке под часами…

Герман Петрович шумно сглотнул, и его пальцы нервно дернулись. Но он вовремя прикусил язык, поняв, что я разыгрываю какой-то спектакль.

Жирное лицо Варсонофьева не дрогнуло, но маленькие глазки-щелочки мгновенно вспыхнули. Он расправил плечи. Его трость опустилась на паркет, а голос налился карающей юридической силой:

— Господин Варсонофьев изволил зафиксировать тягчайшее государственное преступление, — грозно проговорил толстяк. — В кабинете уездного следователя находится постороннее лицо. Чернильный червь из конторы частного поверенного Емельянова имеет доступ к секретным следственным материалам Палаты! Нашлась статья четыреста четырнадцать Устава уголовного судопроизводства, разглашение тайн предварительного следствия! Нашлась также статья триста сорок первая Уложения, пособничество в превышении власти!

Варсонофьев медленно повернул голову к Герману Петровичу, и его тройной подбородок грозно навис над галстуком:

— Герман Петрович прямо сейчас обязан выдворить это ничтожество из казенного кабинета. Господин Варсонофьев требует составить протокол о незаконном присутствии постороннего лица при процессуальных действиях. Существо должно быть изгнано взашей сию же секунду! Если следователь промедлит, это будет сочтено соучастием в должностном подлоге, и Варсонофьев уничтожит вас обоих одним рапортом министру!

Герман Петрович свел брови и застучал ладонью по столу:

— Голенев! Ты все еще здесь? Выйди вон, мерзавец, не позорь следствие перед Его Высокородием! Урядник, выведи его с глаз моих!

Я изобразил на лице смятение и сожаление и испуганно втянул голову в плечи. Увернувшись от рук урядника, я выскочил за дверь. Которую урядник услужливо за мной захлопнул.

Я неспешно вышел на крыльцо. Ну что ж, одна маленькая победа есть. Совсем крохотная, конечно. Но это уже больше, чем ничего. В броне Варсонофьева все же имеются прорехи. Пока не знаю, как я этим воспользуюсь, но игра еще только началась.

Времени у меня оказалось достаточно, до встречи с моим заказчиком оставалось еще минут сорок, а то и час. Так что я не стал терять времени и перед визитом к отцу Василию заглянул в церковную сторожку. Дьячок был незнакомый, молодой. И убедить его показать мне черновики приходских ведомостей и тетрадь записи треб оказалось не особенно сложно. За пару рублей серебром он согласился, что зрелище за окном гораздо интереснее, чем листающий тетради я. Переписывать я сейчас ничего не стал, мне просто нужно было отметить хотя бы парочку нарушений. И убедиться, что запись о крещении Алены в книге имеется.

У знакомых ворот я испытал даже некое подобие ностальгии. У церквушки, где случился один из первых здесь моих рабочих визитов, ничего особенно не поменялось. Разве что сугробы растаяли, а вдоль ограды начала пробиваться свежая травка.

Даже пара мужиков во дворе копошились точно так же, как и в прошлый раз. Только сейчас я сопровождал не Александра Сергеевича. И одет был не в пошарпанный сюртук с чужого плеча.

Отец Василий тоже не особенно изменился. Такой же субтильный, с лицом не то виноватым, не то покорным. По мне он скользнул быстрым взглядом, моргнул. И сделал вид, что впервые видит. Близоруко прищурился, сфокусировавшись на более авторитетной фигуре купца.

— А-а, Никифор Савелыч… — елейно протянул он. — С чем пожаловал, благодетель? И… кто это с тобой? Юноша, мы знакомы? Что-то лик ваш мне не припомнится. По какому делу изволите беспокоить в утренний час?

— Здравствуйте, отец Василий. Стало быть, не признали? — сказал я, шагнув вперед, и понимающе улыбнулся. — Ну, бог простит, память человеческая — сосуд хрупкий. Давайте сразу к делу. Мы пришли по поводу Алены Никифоровны Силантьевой, которую вы изволили тайно окрестить в приделе Никольской церкви.

Отец Василий удивленно приподнял жидкие брови.

— Алена Силантьева? Из старообрядок, что ли? — весьма достоверно изобразил он недоумение. — Помилуйте, какая Алена? Мало ли девиц ко мне обращаются за святым крещением? Душа человеческая к свету тянется, а я лишь скромный пастырь. Не помню я никакой Алены. Да и в метрических книгах у меня за прошлую неделю никакого «тайного» крещения девиц с такой фамилией не значится. Ошиблись вы, молодой человек. За сим прошу меня извинить, недосуг мне…

Ну да, логично. Даже не сомневался, что услышу что-то подобное. Я вынул из портфеля исписанный лист бумаги.

— Не значится, говорите? Ну разумеется. Вы ведь записали ее под фамилией Попова, — негромко произнес я. — Как незаконнорожденную восприемницу золотопромышленника Попова. Остроумно. Только вот незадача, отец Василий. Вы так спешили отработать сто рублей, принесенные вам Поповым-старшим, что совершили детскую ошибку.

Отец Василий подобрался, напрягся, пожевал губами, но промолчал.

— В метрику вы ее внесли, предположим, вечерней датой, — продолжил я. — Но в тот же самый четверг, в пять часов вечера, вы должны были отпевать покойного мещанина Козлова. В казенной книге записи погребений стоит ваша подпись. Вы физически не могли одновременно петь «Вечную память» над гробом Козлова на кладбище и макать Алену Силантьеву в купель в церковном приделе. Одно из двух, либо вы воскресили мертвеца, либо совершили должностной подлог в государственных документах, коими являются метрические книги. А это, как вы знаете, статья Уложения о наказаниях. И пахнет она не просто лишением сана, а расстрижением и Сибирью.

Но реакция оказалась неожиданной.

Лицо отца Василия вдруг изменилось. Благостная мина и трусость мгновенно слетели с него, глазки перестали бегать и уставились на меня с неприкрытой, змеиной яростью.

— Ты думаешь, ты очень умный, щегол малолетний? — прошипел священник. — Поймать меня решил? Бумажками своими епархиальными машешь? А ты знаешь, недоросль, кто за этой девкой стоит? Ты думаешь, это Попов-золотопромышленник попытал меня крестить ее?

Отец Василий ухмыльнулся, глядя то на меня, то на купца.

— Попов лишь пешка! Его сынка Гришку на Аленке женить хотели, потому что сам господин вице-губернатор распоряжение дал — благословить этот брак и девку в православие обратить! У вице-губернатора на лесные угодья Силантьева свои виды имеются, ему этот раскольничий упрямый род поперек горла стоит! Против кого ты пошел, стряпчий безбилетный? Да если ты хоть одну жалобу в консисторию стронешь, тебя самого завтра в Волге найдут с камнем на шее! Или исправник у тебя во флигеле фунт махорки краденой найдет, и поедешь ты по этапу за милую душу, несмотря на твое английское сукно! Понял ли ты, червь, куда свою голову безусую суешь?!

Силантьев за моей спиной шумно втянул воздух и шагнул вперед, явно намереваясь вступить в беседу. Я коснулся его руки и покачал головой.

— Вице-губернатор, говорите? — покивал я с максимальной легкомысленностью на лице. — Надо же, какое высокое покровительство у скромного уездного прихода. Никифор Савелыч, вы слышите? Вашим лесом интересуются на самом верху.

Купец тяжело сглотнул, его лицо сделалось землистого цвета.

— Но вы, отец Василий, совершаете главную ошибку всех провинциальных чиновников, — я снова подался вперед. — Вы думаете, что высокое покровительство это броня. А на самом деле это петля на вашей шее.

Поп нахмурился, его змеиный прищур чуть дрогнул:

— Что ты мелешь, щенок?

— А то, батюшка, что наш вице-губернатор сейчас изо всех сил метит в кресло губернатора в соседней губернии, — уверенно заговорил я. Понятия не имею, кто там в Симбирской губернии сейчас вице-губернатор, и эти пробелы в знаниях следовало все же заполнить. Но политическое покровительство в любом времени и пространстве имеет примерно одни слабые места. — В Санкт-Петербурге, в Министерстве внутренних дел, как раз рассматривают его кандидатуру. И меньше всего на свете его превосходительству сейчас нужен громкий политический скандал с религиозным подтекстом в его собственном уезде.

Я холодно улыбнулся.

— Представьте на секунду, — продолжил я. — Жалоба на ваши художества уходит не местному архиерею, которого вице-губернатор может прижать. Жалоба уходит напрямую в Санкт-Петербург, в канцелярию обер-прокурора Святейшего Синода. К жалобе прикладывается детальный рапорт о том, как местная администрация, используя подлог церковных метрик, пытается силой отнять угодья у старообрядцев. Знаете, что сделает вице-губернатор, когда из столицы примчится сенатская ревизия?

Отец Василий замер. Агрессивная самоуверенность стала сползать с его лица, уступая место привычному выражению «я человек маленький».

— Он вас сдаст, — ласково объяснил я. — Сдаст в ту же секунду, чтобы спасти свою карьеру. Он скажет, что знать ничего не знал, а субтильный поп Василий просто взял взятку у золотопромышленника Попова и сам все накуролесил. Вице-губернатор останется в своем кресле, Попов откупится, а вот вы, батюшка, пойдете по этапу в кандалах под конвоем. Из Сибири-то вашему покровителю писать будете?

В комнате повисла тишина. Слышно было, как на кухне тикают дешевые ходики. Отец Василий смотрел на меня, и рука его как будто сама собой поднялась, чтобы перекреститься.

— Давайте снимем маски, отец Василий, — я положил на стол перед ним чистый бланк. — Вице-губернатор далеко, а ревизия близко. Ваша кровь нам не нужна, а нужно, чтобы вы всего лишь прямо сейчас написали рапорт на имя епархиального начальства о «технической ошибке» и неверно внесенной записи ввиду отсутствия документов у девицы.

Отец Василий попытался было что-то возразить, но воздух со свистом вышел из его груди, оставив лишь жалкое сипение. Он резко повернулся к резному буфету, где среди фарфоровых чашек с золотой каемкой пряталась аптечная склянка.

Руки священника ходили ходуном. Темное стекло застучало по краю фаянсового стакана. По комнате мгновенно поплыл густой аромат валерьянки, смешиваясь с запахом герани. Батюшка капнул мимо, чертыхнулся шепотом, судорожно плеснул холодной заварки прямо из чайника и выпил получившуюся микстуру залпом, утирая рот широким рукавом рясы.

— Ироды… — пробормотал он, оборачиваясь. Глаза его покраснели, а жидкая бородка растрепалась. — Чистые волки в овечьей шкуре. Мальчишка, а душу вынул… Ведь погубите, погубите меня! Вице-губернатор со свету сживет, коли прознает!

— Не сживет, — спокойно ответил я, придвигая к священнику чернильницу-непроливайку и вкладывая в его подрагивающие пальцы перо. То есть, делая то же самое, что буквально часом раньше пытался провернуть с Германом Петровичем столичный «шерстяной волчара» Варсонофьев. — Его превосходительство человек занятой. Ему Попов доложит, что девка упрямая попалась, убегла, а поп, мол, не виноват, законы нынче строгие. Пошумит и забудет. Пишите, батюшка. Не грешите против правды.

Отец Василий тяжело опустился на стул. Посмотрел на чистый лист, на меня, снова на лист. И обреченно заскрипел пером.

Мы вышли на крыльцо поповского дома. С Волги тянул свежий, сырой ветер, пахнущий большой водой и дегтем. Никифор Савелыч сорвал с головы картуз, подставил лицо ветру и шумно выдохнул.

— Ну, Аркадий Ильич! — купец хлопнул ладонью по моему плечу. — Ну, голова! Скрутил-таки отца Василия! Все, почитай, отбились? Документ у нас, можно Аленку из чулана выпускать да к свадьбе с нормальным парнем готовить? Считай, дело сделано!

Я остановился у резных ворот и посмотрел на купца.

— Увы, Никифор Савелыч, на бумаге дело только начинается, — я покачал головой. — Эта расписка отца Василия всего лишь рапорт на имя консистории. Если мы просто отдадим его в местную канцелярию, секретарь за пять рублей передаст весточку Попову, а тот побежит к своему вице-губернатору. Бумагу сожгут, попа заменят, а нас с вами объявят вымогателями.

Купец осекся, ухмылка сползла с его лица:

— Как сожгут?..

— Обыкновенно, — я пожал плечами. — В камине. Поэтому эту бумагу нужно доверенным посыльным доставить в Симбирск. И отдать не в общую канцелярию, а прямо епархиальному следователю. Так что радоваться рано, Никифор Савелыч. Берегите Аленку и сидите тихо, как мышь под веником.

Но Силантьев, кажется, услышал лишь половину слов. На его лице снова появилось выражение сосредоточенной купеческой думы. Он задумчиво потеребил бороду, прищурился на апрельское солнце и негромко произнес:

— Вице-губернатор, значит… Хомяков. Слышь, Аркадий Ильич, а ведь поп-то не соврал. Про лесные мои угодья — это он в самую точку попал. У меня ведь третьей гильдии лесной ряд, аккурат корабельная роща вековая. Я-то все гадал, отчего ко мне этой весной лесничий казенный повадился? Все вымеривал чего-то, грозился недоимками по аренде.

— Никифор Савелыч, бросьте, — я махнул рукой. — Вы наняли меня спасти вашу дочь от церковного суда. Политические интриги меня не касаются.

— Да постой ты, не стрекочи, — купец упрямо качнул головой. — Оно, конечно, не касается… да только теперь понятно, отчего колеса крутятся! Хомяков этот, Ксаверий Викторович, барин с виду чистый, в золотых очках, в Симбирске на дворянских собраниях сладко поет. А на деле хват почище наших волжских маклаков! Я ведь краем уха слышал в земской управе, что он под новое акционерное общество «Волжский лесопил» земли расчищает. Ему пайщики из самой Москвы миллионные капиталы сулят, коли он им правый берег под вырубку сдаст. А моя роща ему как кость в горле, она вклинилась прямо посреди казенной дачи!

Купец зло сплюнул под ноги и сжал кулак так, что суставы хрустнули.

— Вот оно что, значит… Дочку мою, девку безвинную, решили через постель да через купель в оборот взять, чтоб старого Никифора сговорчивее сделать! С Гришкой этим, Поповым, свести хотели, чтоб Попов-отец потом ко мне пришел и как зять долю в лесном деле потребовал! Ах, шваль министерская…

Силантьев посмотрел на меня с хищным азартом.

— Ты говоришь — Петербург скандалов не любит? — проговорил он. — Слушай, парень… А коли мы этого Хомякова не просто по носу щелкнем, а пониже спины промеж рощей его лесопильных прокатаем? Если ты такой башковитый по законам, может, мы и по лесу бумагу составим, чтоб утереть Ксаверию Викторовичу его господский нос?

Глава 5

Я остановился посреди улочки и повернулся к купцу.

— Погодите-ка ломать шапки, Никифор Савелыч, — я придержал купца за рукав. — Пыл-то свой поумерьте. Лесопилки, пайщики, миллионы… Вы вообще понимаете, во что вы меня сейчас вписать пытаетесь? Одно дело прижать трусливого попа за неверно оформленную метрику, и совсем другое — встать на дороге у вице-губернатора, у которого под рукой и жандармское управление, и земский суд, и налоговая инспекция.

Купец опешил, его борода воинственно дернулась:

— Да чего тут мерить-то, Аркадий Ильич?! — воскликнул он. — Ты ж сам только что попова покровителя костью в горле обозвал! Бумагу составим, Сенатом пригрозим…

— Сенат далеко, Никифор Савелыч, а исправник близко, — сухо отрезал я. — Прежде чем я хотя бы чернильницу ради вашего леса открою, мне нужно лично, по пунктам, проверить, насколько там все серьезно. Посмотреть ваши крепостные акты, договоры аренды с казенной палатой, межевые книги. Может, у вас там половина рощи самозахватом числится, а я из-за этого под политическую статью подставлюсь? Нет. Сначала мы закрываем вопрос с вашей Аленкой, а уже потом, может быть, мы вернемся к этому разговору.

Силантьев аж побагровел от такой наглости.

— Ты мне зубы-то не заговаривай, стряпчий! — Никифор Савелыч шагнул вплотную, нависая надо мной. — Торгуешься, значит? Цену себе набиваешь, парень?! Думаешь, раз попа обул, так теперь из Никифора Силантьева можно жилы тянуть? Да я тебе за этот лес… я тебе пятьсот рублей положу! Прямо сейчас, на стол у Анны Захаровны! Нет, тысячу дам, коли дело до ума доведешь и Хомякова с его лесопилкой по миру пустишь! Чего тебе еще надо, голова безусая?! Купаться в золоте будешь!

— Тысячу? — с усмешкой переспросил я. — Никифор Савелыч, мертвецу на каторге тысяча рублей ни к чему. Ваша тысяча превратится в пыль, если вице-губернатор завтра подпишет указ о реквизиции ваших земель под казенные нужды для строительства железной дороги или порта. И сделает это абсолютно законно. Так что не кричите на всю улицу и не трясите мошной. Цену я себе не набиваю, я ее знаю. И в петлю ради вашего лесного ряда прыгать не собираюсь, пока не буду уверен, что мы эту петлю сможем перерезать.

Купец тяжело задышал, кулаки его сжались, но по глазам было видно, что аргументы мои цели достигли. Купец, конечно, был упертый, но уж точно не тупой. Тупые в купечестве успехов не добивались.

— Ладно… — глухо буркнул он, неохотно отступая и нахлобучивая картуз на глаза. — Ишь, законник нашелся… Ладно. Твоя правда, сперва девку отбить надо. Но документы на рощу я тебе вечером все одно принесу. Хоть просто погляди, Христа ради, Аркадий Ильич. Зубы у тебя больно хорошие, жалко, если без дела пропадать будут…

Дом Ведерниковых успели подновить. Облупившуюся местами краску на тесовой обшивке заменили свежей, серо-стального цвета, ставни выкрасили заново, а над воротами появилась новая вывеска с гербом и надписью: «Торговый дом П. А. Ведерниковой». Во дворе кипела работа. Двое работников сволакивали в сарай доски, пахло стружкой и свежей краской, и где-то в глубине дома стучал молоток.

Я едва успел взяться за звонок, как дверь отворилась сама, и на пороге передо мной возник приказчик, смутно знакомый широкоплечий детина в поддёвке. Он замер, оглядел меня пристально с ног до головы, и, не спрашивая о цели визита, бросил через плечо:

— Митька! Беги к барыне, скажи, господин Голенев пришли!

Я поднялся по лестнице и невольно замедлил шаг. Дом прямо-таки гудел. Из-за закрытой двери одной из комнат слышался ровный стук счетов и шелест перелистываемых страниц, в коридоре на сундуке лежала кипа телеграфных бланков, придавленная медным пресс-папье, у стены стояли ящики с сургучными печатями и надписями «Рыбинск», «Самара». Пахло чернилами и мятой.

Дверь бывшей гостиной, которую вдова, по всему видать, переоборудовала под контору, была приоткрыта.

— …нет, сударь, так дело не пойдёт, — раздавался уверенный голос Прасковьи Андреевны. — Ты мне скажи: отчего из Саратова ушло восемь, а до Рыбинска дошло семь? Где восьмая?

— Так это, Прасковья Андреевна, вода была малая, у Каменного оврага…

— Малая вода! — перебила вдова. — У всех вода малая, а у Ерохина ни одна баржа не села. Стало быть, лоцмана у него лучше. Или хозяин умнее. Мне басни не нужны, мне нужен ответ, где груз пшеницы, что утонула вместе с той баржей? Ты куда смотрел? Где страховой акт? Почему к страховому обществу до сих пор не заявлено?

Слышно было, как приказчик что-то мямлит, оправдываясь.

— Так. У тебя неделя, — отчеканила вдова. — Либо принесешь мне страховой акт с деньгами, либо искать будешь себе другое место. Иди. И передай Фролову: если он ещё раз перепутает накладные, я его самого отправлю на барже вниз по Волге, пусть своими глазами посмотрит, как товар доходит.

Дверь распахнулась, и из кабинета выскочил красный, взмокший приказчик, который, увидев меня, торопливо поклонился и унесся по коридору. Вслед ему вышла сама Прасковья Андреевна. В простом темном платье, с засученными по-рабочему рукавами, с карандашом, заложенным за ухо. Она, кажется, еще похудела, но выглядеть при этом стала только моложе.

— Аркадий Ильич! — улыбнулась она. — Простите великодушно, что застали меня в таком виде. Сами видите, не дом, а губернское правление. Проходите, проходите, я велю подать чай.

Кабинет был обставлен по-деловому: дубовый стол, заваленный бумагами, на стене карта Волжского бассейна с пометками карандашом, в углу — несгораемый железный шкаф. Возле окна стоял отдельный столик с телеграфным аппаратом, роскошь, на которую в Заволжске решались немногие.

— Ну-с, — вдова усадила меня в кресло и сама села напротив, — сказывайте, с чем пожаловали. По глазам вижу, не блины доедать. Дело у вас.

— Дело, Прасковья Андреевна, — начал я. — Даже два дела. Во-первых, как дела у вашего шумного постояльца Проки?

— А что ему сделается? — усмехнулась Прасковья Андреевна. — Клюет зерно, голосит, крыльями пестрыми машет. Неужто забрать хотите?

— Подружились, выходит? — сказал я. — Да, хочу забрать, но ненадолго. Настало время этой птице сыграть свою роль в судьбе одного нашего общего знакомого.

Глаза вдовы недобро сверкнули, уголки губ дрогнули. Она медленно кивнула. Поняла, о ком идет речь.

— А второе дело какое? — тут же спросила она, бросив взгляд на дверь. В коридоре слышались чьи-то шаги и деловитые голоса. В прошлые визиты в этом доме стояла тишина, а теперь ощущение было такое, что здесь половина Заволжска по комнатам и коридорам ходит.

— Не знаю, Прасковья Андреевна, вежливо ли вас от дел с такой ерундой отрывать… — с сомнением проговорил я.

— Вежливо-вежливо, — заверила меня вдова. — Если бы не вы, то никаких-таких дел у меня бы и не было. Так что смело говорите!

— Хорошо, — кивнул я. — В общем, дело вот какое. Александр Сергеевич совсем скоро поправится после того случая. И условились мы с ним вместе контору юридическую открыть. Но пока он еще не в полных силах, так что дело это поручили мне. Я и подумал, кто же лучше вас знает, где в городе какое место чего стоит?

Вдова рассмеялась коротко и весело.

— Ну, голубчик, это вы по адресу, — сказала она. — Я в этих делах, почитай, с шестнадцати лет. Сначала за мужем бумаги переписывала по найму лавок, потом сама торговала, теперь вот вон, три ссыпки и две пристани.

— Тогда я, пожалуй, запишу то, что вы скажете, — сказал я и положил на стол лист бумаги. — Кто у нас в Заволжске ведает хорошими помещениями? Или может у вас уже есть какие-нибудь варианты на примете?

— Егор Егорыч Спиридонов, — сказала вдова, подняв вверх палец. — Честный маклер, что сидит в Гостином дворе, в третьем корпусе. Берет он немало, но работает честно, без обмана.

— Посредник? — уточнил я, записывая.

— Посредник, — кивнула вдова. — Далее. Купеческий староста Самсонов, Петр Ильич. Если вам нужен дом в хорошем месте, где хозяин из именитых купцов, к нему и идите. Скажите только, что от меня, он с моим покойным мужем дружен был, до сих пор считает, что передо мной в долгу.

Я записал.

— Ну и Александр Львович Травин, домовладелец с Дворянской, — сказала вдова. — У него на руках дома двух вдов, одной вдовы полковника и одного господина, что в Петербурге служит. Травин человек воспитанный, с ним можно говорить прямо, и он не любит, когда жилец пускает в дом трактир или мясную лавку. Для поверенного самое то.

— Вы прямо кладезь драгоценной информации, Прасковья Андреевна, — сказал я.

— Вы, главное, вот что… — вдова взяла из-за уха карандаш и посмотрела на него, словно в недоумении, откуда он там. — Про самый договор. Наем менее чем на год можно и на словах, но я вам так скажу, никогда на словах. Пишите на гербовой бумаге, в двух списках, с оговоркой всех условий. Хотя… Это вы и сами знаете…

— Знать и иметь опыт — это две большие разницы, — засмеялся я.

— Все верно, — кивнула Прасковья Андреевна без тени кокетства или смущения. — Но у меня есть и шкурный интерес, чтобы вы с Александром Сергеевичем поскорее нашли место для конторы и открылись. Я бы, признаться, еще вчера поручила вам ведение нескольких гражданских исков.

— У вас какие-то проблемы? — прищурился я.

— Проблемы? — рассмеялась Прасковья Андреевна. — Нет-нет, скорее мое упрямство и несогласие мириться с некоторыми как бы общепринятыми вещами. Но давайте о делах мы поговорим, когда вы обзаведетесь своим рабочим кабинетом. Договорились?

— Договорились, — кивнул я и поднялся. — Как только контору обустроим, первое ваше дело возьмет бесплатно, за честь. А сейчас я хотел бы забрать с собой Проку, и…

— Вот уж нет! — вдова твердо качнула головой. — Я ценю, но бесплатно не возьму. У меня дело, а не подаяние. Поверенному за труды платить надо. А благодарность мою я не словами меряю, вы это видели.

— Беда с этими идеалистами! — я широко улыбнулся и развел руками в жесте скорее театральном. — Ты им бесплатно услугу предлагаешь, а они сопротивляются еще! Что ж поделать, придется за деньги, видать, работать!

— Вы уж постарайтесь, Аркадий Ильич, — вдова с серьезным видом погрозила мне пальцем. — А то нашему брату-купцу только предложи что бесплатно, а мы уже не шею сели и ножки свесили!

Мы вместе рассмеялись, и как раз в этот момент в кабинет вошел слуга, таща громоздкую клетку, укутанную одеялом.

Дверь кабинета Германа Петровича была распахнута. И рядом с ней, привалившись спиной к стене, стоял Митяй с неописуемым выражением лица. И держась за живот. Увидев меня, он вытер вспотевший лоб рукавом.

— Ежели бы я билеты на это зрелище продавал, озолотился бы, — прошептал он. — Никогда не видел, чтобы Герман Петрович такую волокиту разводил. Одной только гербовой бумаги извел уже листов тринадцать.

— А что Варсонофьев? — спросил я. — В ярости?

— Да какое там, — хмыкнул Митяй. — Бубнит свою юридическую заумь, и конца-края этому не видать.

Я заглянул в кабинет. Народу там прибавилось. Кроме Германа Петровича и Варсонофьева появились еще двое. На подоконнике сидел суровый старик с седыми казачьими усами, прямо в охотничьих сапогах. Он держал на коленях двустволку и лениво чистил яблоко охотничьим ножом. И на Варсонофьева он демонстративно не смотрел.

А рядом с ним стоял здоровенный урядник с кулаками размером с хорошую дыню. Кулаки были в чернилах.

— Кто такие? — поинтересовался я.

— Так это же Зуров, Аполлон Евграфович, действительный статский советник, — прошептал Митяй.

— Прокурор наш? — догадался я.

— Ага, — кивнул Митяй. — С утиной охоты пришел. И Трифон, письмоводитель его.

— Авторитетный такой письмоводитель, — хмыкнул я.

И тут, как бы иллюстрируя мои слова, здоровенный урядник с чернильными кулаками как раз подал голос.

— Аполлон Евграфович, Ваше Превосходительство… Позвольте, я этому жирному защитнику в рыло дам? Мочи нет слушать, как он казенную бумагу переводит!

— Погоди, Трифон, пущай допишет, — лениво отмахнелся прокурор, откусывая яблоко.

Следом раздался голос Варсонофьева.

— Господин Варсонофьев изволит зафиксировать в протоколе, что уездная прокуратура осуществляет давление посредством угроз телесного повреждения…

В этот момент из-под одеяла раздался скрипучий голос Проки.

— Должооооооок! — заорала птица, решив, по всей видимости, принять участие в этом совещании. — Должооооок! Неси расписку! Сычев! Сычев, неси расписку!

Взмокший Герман Петрович встрепенулся, поднял взгляд от вороха бумаг и наконец-то меня заметил. Прокурор Зуров с интересом приподнял бровь.

— О, Голенев! — воскликнул Герман Петрович. — А ты чего притащил? Нам тут только петухов не хватало для полного комплекта.

— Вещественное доказательство по делу о шулерстве шайки Сычева, — серьезно доложил я, ставя клетку прямо на зеленый стол. — Попугай Прока. Похищен мошенниками у распорядителя Коромыслова как свидетель их ночных сговоров. Протокол о несчастной судьбе птицы приобщен к делу.

Я сдернул одеяло.

Прока моргнул круглым желтым глазом, оглядел присутствующих, нацелился на Варсонофьева и выдал потрясающе хриплым базарным басом:

— Сычев! Неси расписку, дурак! Сычев! Должоооооок! Должоооооок, говорю! Хе-хе-хе!

Кабинет парализовало. Герман Петрович уткнулся лицом в бумаги, беззвучно содрогаясь от хохота. Письмоводитель Трифон восторженно крякнул:

— Ух ты, птица праведная! Ваше Превосходительство, попугай и то понимает, что они воры! Теперь-то точно можно в рыло дать?

Прокурор Зуров раскатисто расхохотался, захлопав ладонью по голенищу сапога:

— Как вас там, говорите? Голенев? — сквозь смех проговорил он. — Вещественное доказательство, говорите?

Пухлая рука Варсонофьева зависла над бумагой. На его лоснящемся лице не дрогнул ни один мускул, но маленькие глаза-щелочки превратились в две ледяные точки. Он в упор посмотрел на орущую птицу, а затем на меня.

— Нашлась комедия… Нашлась балаганная уловка, — все так же монотонно проговорил Варсонофьев. — Господин Варсонофьев изволит заметить, что уездный суд присяжных не примет показания пернатого животного. Птица не приводилась к присяге. Птица ничтожна.

— Птица и необязательно, — улыбнулся я, делая шаг назад к двери. — Но представьте, что перед нами не попугай, а механический фонограф господина Эдисона, запечатлевший голос преступника. Птица это живой фонограф, созданный самой природой. Ее можно приобщить к делу не как источник показаний, но как вещественное доказательство, на основании статьи 371 Устава уголовного судопроизводства!

Смотрел я при этом прежде всего на прокурора. Который слушал меня внимательно, склонив голову на бок. И даже кивал добродушно.

По казенным коридорам управления покатился глухой гул. Раздался топот, потом многочисленный топот, потом истошный крик, перешедший в пронзительный свист тюремного надзирателя.

В дверь кабинета Германа Петровича влетел молодой урядник. Без фуражки, с разорванным воротом мундира, лицо в мыле, а глаза круглые.

— Ваше Превосходительство! Николай Петрович! Бунт в казематах! — закричал он, хватаясь за кобуру. — Арестанты замки посбивали! Там… там резня! Сычева кончили, кровища фонтаном! Поубивают всех, батюшки!

Письмоводитель Трифон в одну секунду перемахнул через стол и выскочил в коридор, на ходу выдергивая из ножен тяжелый казенный тесак. Прокурор Зуров соскочил с подоконника, вскинул двустволку и с сухим щелчком взвел курки.

— Сидоркин, шашки вон! За мной! — гаркнул прокурор.

Герман Петрович схватил со стола револьвер и бросился за ними. По коридору разнесся грохот сапог и звяканье оружия.

Не двинулись с места только два человека — я и Варсонофьев. Мы посмотрели друг на друга. В его маленьких пронзительных глазах я увидел карикатурное отражение своих. Уверен, мы с ним сейчас думали примерно об одном и том же.

Арестантский бунт в подвале заволжского съезжего дома вряд ли представляет собой что-то грандиозное. Если там с десяток человек сейчас арестантов имеется, то хорошо. Так что этот бунт скорее потасовка.

Но вот смерть Сычева может здорово все поменять. Настолько здорово, что дело, которое только-только начало цементироваться в единый монолит, может запросто снова рассыпаться на несколько несвязанных друг с другом эпизодов. Поделать с этим я ничего не мог, так что прямо сейчас прикидывал, что делать в случае, если Сычева действительно зарезали, как орал тут молодой урядник.

Маленькие глаза-щелочки Варсонофьева были устремлены на дверь. Он не побежал вниз и не закричал. Он держал лицо, но его пальцы так сильно сжали набалдашник трости, что дорогие перчатки жалобно треснули по шву.

В тишине кабинета попугай Прока вдруг испуганно захлопал крыльями и снова пронзительно заорал:

— Сычев! Должоооооок! Сычев! Хе-хе-хе!