АдвокатЪ - 5

Глава 1

Судья Рыков нахмурился и свел кустистые седые брови к переносице. Он положил пачку дел обратно на стол с глухим стуком и строго глянул на Емельянова.

— А вы, господин поверенный, советов мне не раздавайте, — отрезал он, постучав пальцем по столу. — Здесь не частная контора. Кого первым, кого вторым, суд решает сам. Извольте сесть.

По залу пробежал сдержанный смешок. Сергей Аполлонович, впрочем, и бровью не повел. Он коротко склонил голову и сел.

Рыков, сердито посапывая, раскрыл первое дело. Секретарь, вытянув шею, начал заунывно читать:

— Дело по иску купца Агапова к мещанину Терехину о взыскании семи рублей с полтиной по залоговой расписке…

— Явились? — перебил судья, не поднимая головы.

— Истец налицо, ответчик не явился.

— Так…

Он перевернул страницу и вдруг остановился. Взгляд его упал на пачку дел, что лежала сбоку, поверх прочих. Судья взял ее, повертел, подсчитал что-то про себя, пошевелил губами. Потом шумно выдохнул через нос и, сняв пенсне, потер переносицу.

— А впрочем, — буркнул он, словно разговаривая сам с собой, — господин поверенный, пожалуй, резон говорит. Чем конвой держать…

Он вернул дело Агапова секретарю и запустил руку глубже в бумаги, перебирая их с хмурой сосредоточенностью. Публика затаила дыхание. Мой сосед, усатый приказчик, подмигнул мне:

— Во, гляди-ка, уломал! — шепнул он. — Видать, и впрямь дамочка-то не простая.

Судья Рыков, нацепив пенсне, раскрыл синюю обложку дела и, близоруко щурясь, пробежал глазами первый лист. Публика замерла. Секретарь, кашлянул в кулак и проговорил:

— Мещанка Никифорова обвиняется в покушении на получение страховой суммы по подложному свидетельству о смерти!

Зал притих. Сергей Аполлонович сидел прямо, положив руку на край стола, и, дождавшись конца чтения, поднялся с места.

— Ваше высокоблагородие, — начал он ровным и вкрадчивым голосом, — считаю долгом пояснить. Моя доверительница стала слепым орудием в руках недобросовестных лиц. Она действовала в полной уверенности, что документы подлинны. Ее доверие было преступно обмануто, но умысла не было. А посему, прошу суд не держать госпожу Никифорову далее под стражей и избрать меру пресечения, не связанную с лишением свободы.

Он говорил спокойно, чуть наклонив голову, словно дело было уже решенным.

Судья Рыков, не ответив ему, медленно перебирал бумаги. Лицо его сначала было брюзгливо-скучным, но в какой-то момент он недоуменно поморгал глазами. Он вынул из дела несколько листков, прищурился, пожевал губу и, наконец, поднял глаза на Емельянова.

— Вот что, господин поверенный, — произнес он. — Вы изволите толковать о слепом орудии. А между тем к делу приобщены новые материалы, кои, признаться, ставят перед судом совсем иную картину.

Он протянул листки секретарю.

— Читайте-ка, любезнейший.

Секретарь, поправив манжеты, принял бумаги и загнусавил:

— Показания свидетеля Ксанфа Георгиади, владельца кофейни «Волжский Парадиз». Свидетель утверждает, что подсудимая Никифорова неоднократно посещала его заведение в обществе некоего Сычева, состоящего ныне под стражей по другому делу. Причем, вели себя оные особы, по выражению свидетеля, «как голубки», и он, свидетель, полагает их любовниками.

По залу прокатился гул. Мой сосед, усатый приказчик, толкнул меня локтем в бок и зашептал:

— Во как! Любовнички! Так и знал, что без мужика не обошлось!

Я, склонившись к нему, ответил тихо, но внятно:

— А вы глядите, глядите, что дальше будет. Дамочка-то, видать, не из скучных. Тут тебе и кофейни, и номера.

Емельянов дернулся. Он вскочил, лицо его пошло пятнами.

— Ваше высокоблагородие, протестую! — голос его впервые нервно сорвался. — Сии показания не имеют прямого отношения к предмету нынешнего судебного заседания! Дело рассматривается о мере пресечения, а не о нравственности госпожи Никифоровой! Прошу признать их несущественными и к делу не приобщать!

Судья Рыков, выслушав протест Емельянова, не стал спорить, а лишь повел тяжелой бровью и буркнул:

— Сядьте, господин поверенный. Суд разберётся, что существенно, а что нет. Продолжайте, секретарь.

Секретарь, кашлянув, поднес к глазам следующий лист:

— Выписка из регистрационного журнала гостиницы «Волжский берег». С четвертого числа сего месяца по настоящее время. В графе постояльцев значится: Сычёв, мещанин, и при нём, в том же номере, — госпожа Никифорова.

По залу прокатился гул. Кто-то ахнул, кто-то захихикал. Я, наклонившись к усатому приказчику, тихо, но внятно шепнул:

— Вот так поворот. Дамочка-то, выходит, не только по страховкам, но и по номерам промышляет.

Тот прыснул, пихнул соседа. Шепотки за спиной стали громче.

Судья Рыков, вместо того чтобы одернуть публику, вдруг откинулся на спинку стула и с задумчивым видом постучал пальцем по столу. Было видно, что он размышляет. Пенсне его блеснуло, когда он перевел взгляд на Емельянова.

— А скажите-ка, господин поверенный, — произнес он нарочито спокойно, — какое отношение сей гостиничный журнал имеет к подлогу свидетельства о смерти? Я что-то прямой связи не усматриваю. Может, разъясните суду?

В зале на мгновение стало тихо. Все повернули головы к Емельянову. Тот вскочил слишком резко, едва не уронив стул. На скулах у него ходили желваки, глаза лихорадочно блестели.

— Ваше высокоблагородие, — начал он, но голос дрогнул, — я… я полагаю, что данная выписка… она не может служить доказательством умысла на подлог. Мало ли с кем госпожа Никифорова могла оказаться в гостинице? Возможно, ее ввели в заблуждение… возможно, она оказалась там по случайности… — он осекся, понимая, что несет околесицу, и попытался взять себя в руки. — Словом, сие к делу не относится!

Последняя фраза вышла слишком громкой, почти выкриком. Судья поморщился.

— Ну, не относится так не относится, — пробормотал он, но в голосе его уже не было прежней уверенности. Он явно хотел помочь, но натыкался на растерянность самого защитника.

Я наклонился к своим соседям:

— Гляньте-ка, как судья наводящие вопросы задает, аж сам покраснел. Видать, неспроста. Ишь, как тянет за дамочку.

Усатый приказчик гоготнул, не сдержавшись, и громко прошептал вперед сидящему:

— Точно! Судья-то, поди, тоже в доле! Смотри, как старается!

По рядам прокатился смешок, затем ещё один. Кто-то сзади выкрикнул:

— Знаем мы эти штуки! За такую-то даму не грех и подсудиться!

Рыков побагровел. Он схватил колокольчик и затряс им так, что звон заглушил смех.

— Ти-ша! — рявкнул он, брызгая слюной. — Еще слово, и прикажу очистить залу! Всем молчать!

Но публика, уже разогретая, не унималась. Слышались смешки, приглушенные возгласы. Судья, тяжело дыша, указал пальцем на одного из зевак в заднем ряду:

— Вот вы! Как фамилия?

Тот испуганно вскочил, сдернул картуз.

— Мещанин Пырьев, ваше высокоблагородие…

— Вон из залы! Живо!

Пырьев, кланяясь, попятился к выходу под улюлюканье. Но это лишь подстегнуло остальных. Шум стал отчетливее.

Емельянов стоял у своего места. Я видел, как он сглотнул, как пальцы его судорожно теребили лацкан сюртука. На Дарью старался не смотреть. А сама она сидела неподвижно, опустив голову. Только кисти рук мелко подрагивали.

— Продолжайте, секретарь, — бросил Рыков, уже не скрывая раздражения.

Секретарь торопливо зашелестел бумагами.

— Заявление баронессы фон Кенигсмарк, — возгласил он, — о том, что подсудимая Никифорова похитила у нее бриллиантовую брошь стоимостью в две тысячи рублей. Баронесса указывает, что брошь пропала после визита к ней госпожи Никифоровой, имевшего место в первых числах сего месяца.

Судья, все еще багровый, но уже взявший себя в руки, неожиданно спросил:

— А имеются ли прямые указания на то, что вещь взяла именно подсудимая? Может, баронесса сама куда задевала? Дамы, знаете ли, иногда бывают рассеяны.

Он попытался изобразить лёгкую усмешку, но вышло криво. Зал загудел с новой силой.

Емельянов вскинулся:

— Именно! Именно, ваше высокоблагородие! Никаких доказательств! Одна лишь фантазия экзальтированной особы! Моя доверительница не могла украсть! Она не воровка! Ее оклеветали!

Он почти кричал, брызгая слюной, и выглядел при этом не очень убежденным. Я, не упуская момента, вполголоса заметил:

— А про гостиницу и про Сычева-то и забыл. Ишь, как за юбку держится. Не иначе, сам влюблен.

Приказчик рядом всхлипнул от смеха и, уже не скрываясь, проговорил:

— Да тут, видать, не один Сычев! Тут цельный хоровод!

Рыков, услышав краем уха, вскочил с места.

— Молчать! — загремел он. — Я сказал, молчать! Вы! — он ткнул пальцем примерно в моем направлении, и я на миг похолодел, но судья смотрел куда-то правее, на мастерового с гармошкой. — Вон из залы! Оба вон!

Мастеровой и его сосед, ворча, поднялись и, шаркая сапогами, двинулись к выходу. Но на их место тут же придвинулись другие.

Судья опустился на стул, поправил сбившееся пенсне. Было видно, что он изо всех сил пытается сохранить остатки достоинства. Я почти мог прочитать мысли в его голове. Он и хотел бы помочь Сергею Аполлоновичу, но сейчас вынести решение в его пользу, значит окончательно уронить себя в глазах зала.

Повисла долгая пауза. Секретарь, не поднимая головы, ждал. Сергей Аполлонович стоял, опустив руки и уставившись на носки своих ботинок.

Наконец судья Рыков шумно выдохнул, снял пенсне и, потирая переносицу, произнес устало, но громко:

— Суд, рассмотрев изложенное и принимая во внимание вновь открывшиеся обстоятельства, полагает необходимым производство дополнительного дознания. Ходатайство защиты об изменении меры пресечения — отклонить. Подсудимую Никифорову оставить под стражей. Материалы дела передать судебному следователю.

«В яблочко, господин судья!» — подумал я.

Он договорил и, не глядя ни на кого, кинул колокольчик на стол. Тот звякнул жалобно и затих.

В зале поднялся настоящий гвалт. Публика, дорвавшаяся до скандала, не спешила расходиться. Мои соседи хлопали друг друга по плечам, обсуждая подробности.

Емельянов стоял, не шевелясь, и только желваки на скулах ходили все быстрее. Потом он медленно повернулся к Дарье. Она подняла голову, но ее лицо было какое угодно, только не виноватое. Конвойные подхватили ее под руки и вывели из зала. Сергей Аполлонович, ни на кого не глядя, вышел следом.

Судья Рыков прокашлялся и торопливо открыл ту папку, которую отложил перед делом Никифоровой.

— Что там у нас по долговой расписке Агапова к Терехину? — раздраженно спросил он у секретаря.

— Дело по иску купца Агапова к мещанину Терехину о взыскании семи рублей с полтиной по залоговой расписке… — прогнусавил секретарь. Я прижал к груди портфель и стал осторожно пробираться к выходу.

Когда мне это удалось, ни Сергея Аполлоновича, ни конвоя в коридоре уже не было. Зато у окна вышагивал из стороны в сторону Митяй. Увидев меня, он тут же бросился навстречу.

— Что там? — жадно спросил он. — Я не успел на суд, но меня на крыльце только что чуть не сбил твой Емельянов. Ну и видок у него был, краше в гроб кладут…

— Все штатно, — я подмигнул.

— Не отпустили? — радостно воскликнул Митяй.

— Неа, — я мотнул головой и поневоле расплылся в улыбке. Победа пока что была не окончательной, но уже существенной. — Судья изо всех сил пытался Емельянову помочь ее вытащить, но…

Я развел руками и сделал простодушное лицо.

— Что ты там натворил такого? — спросил Митяй. — Тебе же даже говорить было нельзя.

— Говорили бумаги, — усмехнулся я. — А я так, шептал немного…

— Кстати о бумагах, — голос Митяя стал деловитым. — Мы с тобой договаривались, что после этого суда ты отдашь фотокарточки.

— Но… — начал я. Уговор действительно был. Только я не знал тогда, что суд случится так скоропостижно, буквально этим же утром. Времени на опознание у меня не случилось.

— Ага, на попятный хочешь пойти? — прищурился Митяй.

— Нет, — я покачал головой и сунул руку в карман. — Уговор есть уговор. Только давай ты мне кое-что пообещаешь, ладно?

— Сначала скажи, что, — хмыкнул Митяй, сунув руки в карманы.

— Я отдам тебе фотографии, а ты мне принесешь список их героев, — сказал я.

— Ладно, — после очень короткой паузы, кивнул Митяй.

— И вот еще что, — я достал пачку фотокарточек. — Про Кузнецова…

— Что про Кузнецова? — настороженно спросил Митяй.

— Суд над ним уже был? — спросил я.

— Да недели две еще назад, — с облегчением пожал плечами Митяй, будто ожидал какого-то другого вопроса. — Но отпускать его никто и не думал даже, ему в замке куковать аж до самого ноября.

— Он в уездной тюрьме? — уточнил я.

— Ну да, а где же ему еще быть? — пожал плечами Митяй. — Судья был в хорошем настроении, хотел Кузнецова на четыре месяца закрыть всего, но тот вспылил, слово за слово, и четыре превратилось в семь. Так что кукует, родненький, с видом на Волгу через решетку…

— Очень хорошо! — я улыбнулся еще шире. — Держи фотокарточки. Или, если хочешь, можем вместе к Герману Петровичу их занести.

— Не… — Митяй насупился. — Слушай… У меня… это… Тоже просьба будет. Давай ты не станешь Герману Петровичу рассказывать, что это ты меня в тот дом привел?

— Что так? — удивленно спросил я.

— Да… Так неловко… — замялся Митяй.

— Давай уже, вываливай, — я хлопнул его по плечу. — Начал, так говори.

— Понимаешь… — Митяй нахмурился. — Он мне с самого раннего утра про тебя только и говорил. Мол, сообразительный, смекалистый, бесстрашный. А я у него получаюсь тюфяк тюфяком. Только переписывать бумаги мне и можно доверить, да и то нельзя.

— Понял, — кивнул я. — Хочешь показать, что ты тоже молодец.

— Ну… — Митяй покраснел. — Вроде того… Хотя нет. Не надо, наверное. Я сейчас когда это словами сказал, понял, что это как-то… как-то…

— Все нормально, — сказал я. — Не стану я говорить, что это я про дом узнал. Скажи, что сам все выведал. Услышал слухи, залез проверить. Фотокарточки взял, чтобы сообщники не умыкнули.

— И ты… не обижаешься, что я всю твою славу себе, получается, присваиваю? — Митяй уставился на меня немигающим взглядом.

— Неа, — я мотнул головой. — Если хочешь знать, мне это даже выгодно. Я бы, наверное, даже сам тебя об этом попросил.

— А тебе-то это зачем? — удивился Митяй.

— Это он сейчас меня хвалит, — усмехнулся я. — Потому что я ему почти проигранное дело обратно в руки вернул своими бумагами. Это я сейчас сообразительный, а завтра опять стану тем, кто сует свой длинный нос, куда не просят.

— Хах… — фыркнул Митяй. — Точно, с него станется. Да и с тебя…

Мы посмотрели друг на друга и засмеялись. Я протянул ему фотографии.

— Список наших героев, помнишь? — сказал я.

— Обижаешь, — хмыкнул Митяй, забирая карточки. Он выглядел повеселевшим, глаза заблестели. — А что это ты так обрадовался, что Кузнецов в тюрьме? Тебе-то что с того?

— Если бы он еще под следствием сидел, то меня бы к нему не пропустил никто, — ответил я.

— Так ты что же, хочешь его навестить? — спросил Митяй. — Прямо сейчас? А Емельянов твой тебе выволочку не устроит, за то, что в контору не вернулся?

Я посмотрел на портфель в своих руках. Вообще, в словах был резон. Но бумаг Сергея Аполлоновича в этом портфеле все-таки не было. Только письменный прибор, запас чистой бумаги и печать. А скидал я все в портфель Александра Сергеевича. Но если сейчас пойти в контору, то пропущу день. Присутственные места не всегда работают после обеда.

— Емельянову сейчас не до меня, — усмехнулся я. — А с портфелем я солиднее выгляжу.

— Ну-ну… — Митяй покачал головой. — Расскажешь потом, как прошло?

— Обязательно, — пообещал я, и мы вместе вышли на улицу, где вовсю припекало апрельское солнце. Пожалуй, впервые сукно моего сюртука мне показалось излишне теплым.

Топать до тюрьмы было довольно далеко, минут сорок спешным шагом. Я шагал то по доскам тротуаров, то по мостовой. Обширные лужи подсохли, оставив на тех дорогах, которые еще не домостили, широкие серые кляксы с потрескавшимися краями. В сторону тюрьмы раньше я никогда не ходил, знал только, что если идти по Рябиновой, которая в конце превращается в Сызранский тракт, то справа, между дорогой и берегом, эта самая тюрьма и будет стоять. Вряд ли я промахнусь.

Это было приземистое здание из красного кирпича, окруженное высоким забором с торчащими вверх заостренными бревнами. Пахло вокруг не прелью и навозом, как в городе, а чем-то кислым, сырым и холодным, несмотря на солнце. Я остановился у тяжелых ворот, собираясь с духом. В тюрьмах мне приходилось бывать неоднократно. Но к этой атмосфере, пожалуй, все же невозможно привыкнуть. Я поежился, как от холода. Мысленно сосчитал до десяти и дернул ржавую ручку звонка.

Где-то в глубине раздался дребезжащий звук. Прошло минуты две, прежде чем в калитке, прорезанной прямо в толще ворот, со скрежетом отворилось небольшое окошко.

— Кого несет? — раздался равнодушный голос, и в проеме показались настороженные глаза под косматыми бровями.

— Голенев Аркадий Ильич, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно солиднее и старше. — Письмоводитель присяжного поверенного… Господина Емельянова.

— К кому? — буркнул надзиратель.

— К арестанту Кузнецову Константину Егоровичу, — ответил я.

Окошко с лязгом захлопнулось. За воротами послышались шаги, звон ключей, потом тяжелый засов сдвинулся. Калитка отворилась ровно настолько, чтобы я мог протиснуться боком.

Я очутился в узком дворе-колодце между внешней стеной и мрачным фасадом тюрьмы. Пахнуло сыростью, карболкой и кислыми щами. Двор был вымощен камнем, но кое-где между плитами уже пробивалась робкая трава. Надзиратель, рослый, усатый, в черном мундире с потускневшими пуговицами, оглядел меня с ног до головы.

— Оружие, бумаги, запрещенные предметы? — отрывисто спросил он, поигрывая связкой ключей.

— Только портфель с бумагами, — я приподнял портфель.

— Ну, пойдем. Сначала к смотрителю, на доклад.

Мы вошли внутрь. Внутренний коридор встретил меня полумраком, гулкими звуками наших шагов и стылым холодом. Здесь весна не ощущалась вовсе. Стены, выкрашенные темно-зеленой масляной краской до середины, а выше грязно-белой, были покрыты надписями и царапинами. Под потолком горела керосиновая лампа.

Меня провели в канцелярию. Это была небольшая комната с решетками на окнах, несмотря на то, что окна выходили во внутренний двор. За столом, заваленным бумагами, сидел пожилой, полный человек с испитым лицом и большими залысинами. Мундир его был расстегнут, а на шее висел серебряный крест.

Он поднял на меня тяжелые, слезящиеся глаза.

— С чем пожаловали, господин… — он заглянул в бумажку, которую положил перед ним надзиратель, — Голенев?

— Я хотел бы получить билет на свидание с Кузнецовым Константином Егоровичем, — четко ответил я. — По личному делу. Родственником не являюсь. Это возможно?

— Билет на свидание, значит, — произнес он наконец, растягивая слова. — Что ж, дело законное. Пятьдесят копеек.

Я вытащил из кармана полтинник и положил на стол. Смотритель небрежно сгреб его в ящик, достал из стола бланк из плотной серой бумаги. Обмакнув перо в чернильницу, он начал медленно выводить фамилии, даты, время.

— Свидание разрешается в общей комнате, в присутствии надзирателя, — бубнил он, не поднимая головы. — Продолжительность тридцать минут. Передачи воспрещены. Ежели что передать хотите, только через контору тюрьмы.

Я слушал, кивая. Пока он писал, я невольно смотрел в окно. Сквозь грязное стекло и решетку был виден кусочек ярко-голубого неба и ветка с набухающими почками. «Нельзя к этому привыкнуть, — подумал я. — И неважно, в каком ты времени…»

— Вот, — смотритель снял билет с промокашки и подал мне. — Пройдете в приемную. Пристав Жучкин вас проводит. Свидание начнется через четверть часа, в два пополудни. Ступайте.

Он кивнул тому самому усатому надзирателю. Он взял билет, придирчиво его осмотрел и мотнул головой, приглашая следовать за ним.

Мы шли по лабиринту темных коридоров. Железные двери с глазками, гулкое эхо, откуда-то издалека доносился заунывный, тоскливый мотив — это пели в одной из камер. Где-то за стеной громыхнуло железо.

Приемная оказалась вытянутой комнатой, разделенной надвое решеткой, за которой стоял стол и стулья. На моей стороне была лишь узкая деревянная скамья у стены. Надзиратель впустил меня, сверился с часами, висящими на стене, и вышел, оставив дверь полуоткрытой.

Я присел на скамью и приготовился ждать. Сам разговор с Кузнецовым я не планировал, сначала хотел посмотреть на его состояние. В последний раз я его видел в зале суда, из которого его вывели под конвоем. И дальнейшей его судьбой уже не интересовался. С одной стороны, прошло немного времени, всего-то чуть больше двух недель. С другой… тюрьма способна сломать и за меньший срок.

Наконец, за решеткой послышались шаги.

Глава 2

Я стоял у решетки в расслабленной позе. Кузнецов остановился по ту сторону, вцепившись пальцами в железные прутья. Его серый арестантский халат был расстегнут на груди, открывая несвежую рубаху. Волосы, давно не стриженные, падали на лоб, а воспаленные глаза, с красными прожилками впились в меня с такой ненавистью, что мне даже на секунду захотелось отступить.

— Ты-ы-ы… — выдохнул он с удивлением и злобой. — Явился-таки, змееныш! Полюбоваться пришел, как Константин Егорыч за решеткой сидит? Ну, гляди, гляди, любуйся, пока цел!

Он ударил по решетке ладонями. Надзиратель, стоявший у стены, лениво кашлянул:

— Потише, купец. Тут тебе не трактир, чай.

Кузнецов не обратил на него внимания. Его лицо перекосилось, и он заговорил быстро, захлебываясь, перескакивая с одного на другое:

— Думаешь, я не знаю, кто меня под монастырь подвел? Ты, щенок конторский! Ты бумаги передернул! Из-за тебя меня суд ни в грош не поставил, из-за тебя я теперь в этом смраде гнию, пока ты по солнышку разгуливаешь, франт эдакий!

Он перевел дыхание, и из глаз его брызнули злые слезы.

— Разорили! По миру пустили! Жена-покойница небось в гробу перевернулась, глядючи, как ее Константина Егоровича в кандалы рядят! А всё ты, змееныш!

Я молчал, выдерживая его взгляд. Когда его поток брани на мгновение иссяк, я негромко, но твердо произнес:

— Вы, Константин Егорович, напрасно вините меня в решении суда. Я исполнял лишь то, что было мне поручено. И если бы вы в зале суда не кинулись на Прасковью Андреевну с кулаками, то, возможно, не оказались бы здесь.

Кузнецов взревел:

— Молчи, паскуда! Выйду, шкуру с тебя спущу! Своими руками удавлю, вот те крест!

Он перекрестился, размашисто, почти исступленно. Надзиратель хмыкнул:

— Гляди-ка, божится. А сам, небось, завтра же в ногах у смотрителя валяться будет, чтоб свиданку пораньше дали.

Кузнецов резко обернулся к нему:

— Ты, служба, свое дело знай, стой да помалкивай! А мне с этим… этим… — он задохнулся, не находя слов, — мне с ним говорить надобно!

Он вновь уставился на меня, но теперь в его взгляде сквозь злобу проступило что-то затравленное и даже жалкое.

— А впрочем, — вдруг уронил он глухо, — чего мне тебя бояться? Здесь меня не достанешь. Тут стены толстые, замки крепкие. А выйду, так и время еще будет. Посижу, отдохну. На казенных харчах. А ты, щенок, бегай пока, оглядывайся. Выйду, все припомню.

Он ухмыльнулся, обнажив желтые зубы, и отошел от решетки, плюхнувшись на табурет. Надзиратель, прислонившись к стене, насмешливо прищурился:

— Ишь, размечтался. «Выйду»… Ты, мил человек, сначала выйди. А то, может, тебе еще годков накинут за буйство-то. Вон, барин говорит, ты в суде драку учинил. За такое по головке не гладят.

Кузнецов зло зыркнул на него, но промолчал, лишь нервно забарабанил пальцами по колену.

Я сделал шаг ближе к решетке и заговорил негромко:

— Напрасно вы, Константин Егорович, полагаете, что, выйдя из этих стен, вы освободитесь от всех забот. Уверяю вас, есть обстоятельства, которые не исчезнут ни от срока, ни от смены места. И они могут оказаться куда более неприятными, чем ваше нынешнее положение.

Он вскинул голову, прищурился.

— Ты о чем это? Какие еще обстоятельства?

Я позволил себе едва заметную улыбку.

— Я говорю о тех бумагах, которые, как вы, вероятно, помните, существуют в единственном числе и хранятся не у вас. И о людях, которые ждут своего часа, но не будут ждать вечно.

Кузнецов побледнел. Пальцы его, до того барабанившие по колену, замерли. Он медленно поднялся, опять подошел к решетке и уставился на меня меня с подозрением и внезапным страхом.

— Какие бумаги? — спросил он хрипло. — Ты о чем толкуешь, щенок?

Надзиратель, заметив перемену, отлепился от стены и подошел ближе, делая вид, что поправляет портупею.

— Ну-ну, разговоры пошли деловые. Вы там, часом, не о запрещенном чем? А то мне слушать ни к чему, а доложить, так это я мигом.

Я повернулся к надзирателю с самым спокойным видом.

— Не извольте беспокоиться, сударь. Речь идет исключительно о делах конторы, о бумагах, имеющих отношение к имуществу. Все в рамках закона.

Тот недоверчиво хмыкнул, но отступил.

Я вновь перевел взгляд на Кузнецова. Теперь его лицо выражало растерянность, губы подрагивали. Он вдруг заговорил неожиданно тихо, почти шепотом:

— Слушай, ты… Аркадий… Ильич… Ты зачем пришёл? Не просто ж посмотреть? Ну? Говори, раз уж пришел. Чего тебе надобно?

Я выдержал паузу, давая ему почувствовать, что инициатива перешла в мои руки.

— Я пришел, чтобы предложить вам выход, Константин Егорович. Точнее, сказать, что его еще можно найти.

Он слушал, подавшись вперёд, сцепив руки на прутьях.

— Выход? — повторил он глухо. — Какой еще выход? Разве что могила. Меня окрутили, обобрали и заперли. Кому я теперь нужен?

Я помолчал, глядя ему в глаза.

— Кое-кому вы нужны даже больше, чем подозреваете… — проговорил я и подмигнул.

Кузнецов вздрогнул. Он прекрасно понял, что о чем я говорю. О расписке. Той самой расписке, которую он подписал в Клубе приказчиков. И из-за которой пытался отсудить у вдовы своего компаньона ее собственность. И которая все еще существует. Надзиратель, которому, видимо, наскучило, громко зевнул:

— Ну, вы тут, господа хорошие, не тяните. Время-то идёт. А то, может, кликнуть кого, чтоб купца в карцер отвезли? Он, похоже, устал.

Кузнецов встрепенулся, бросил на надзирателя злобный взгляд, но тут же опять уставился на меня.

— Ладно, — сказал он хрипло. — Считай, заинтересовал. Говори, что за выход. И что у тебя за условия. Только без твоих адвокатских штучек. Я человек простой, мне в глаза правду говори.

Я улыбнулся. Первый шаг был сделан. Оставалось самое трудное, так повести разговор, чтобы и надзиратель ничего не заподозрил, и Кузнецов сам подошел к тому, ради чего я пришел.

Надзиратель, по-видимому, решил, что разговор становится слишком мирным, и счел нужным вставить свое слово:

— Вот-вот, купец, учись у господ, как разговаривать надобно. А то все кулаками да глоткой. Может, глядишь, и выйдешь пораньше. Ежели, конечно, господин хороший за тебя словечко замолвит.

Он подмигнул мне с видом заговорщика. Но я невозмутимо кивнул, принимая игру.

— Все возможно, — сказал я, после чего придал голосу намеренную неуверенность. — Но для начала нам нужно обсудить… как бы это выразиться… некоторые детали, касающиеся вашего прошлого. В частности, то, о чем вы, вероятно, не хотели бы распространяться при посторонних.

Кузнецов сначала побледнел, потом на скулах его заходили желваки.

— Да ты, я смотрю, все не уймешься никак, змееныш… — прошипел он, и лицо надзирателя тут же снова стало заинтересованным. — Мало тебе, что я здесь, в замке гнию, хочешь, чтобы меня еще и в Сибирь сослали?!

Я молча пожал плечами.

— Воля ваша, Константин Егорович, — сказал я почти равнодушно. — Вас выпустят в ноябре. И вы можете или вернуться к себе домой, или…

Я не закончил. Предоставил ему самому представить, что произойдет, если его долговую расписку пустят в ход, пока он тут сидит.

— Что-то мне не нравится, о чем вы здесь толкуете, — надзиратель зло сплюнул, подошел к Кузнецову и схватил его за локоть. — Время вышло. Ступайте восвояси, барин.

На Кузнецова жалко было смотреть. Лицо его исказилось, будто он снова готов разрыдаться. Руки затряслись.

— Постойте! — выкрикнул он. — Подождите!

— Нечего тут ждать! — рыкнул надзиратель и рывком поднял его с табурета.

— Аркадий… это… Ильич… — Кузнецов с трудом выталкивал слова. — Кормилица у меня дома. Ты ей… это… передай…

Надзиратель уже тащил его прочь из приемной.

— Передай, что я… — Кузнецов упирался, выворачивая шею и почти с мольбой смотрел на меня. — Передай, что пуховый платок ее я помню, вот что. И возьмешь тогда, что тебе надобно…

— Молчать! — рявкнул надзиратель, приложив Кузнецова о дверной косяк. Тот охнул. Надзиратель втолкнул его в дверной проем, после чего дверь с лязгом захлопнулась.

В комнате для свиданий воцарилась гулкая тишина. Я постоял с минуту, собираясь с мыслями и повторяя про себя слова Кузнецова. Пуховый платок, значит. Кормилица. Где именно лежала расписка, я помнил из нашего разговора. Возможно, сейчас за домом присматривает кормилица, которая меня впустит, если я скажу ей про пуховый платок. Что ж, скоро я это узнаю.

И если сработает, то по крайней мере одна расписка будет у меня в руках. Я поправил котелок, подхватил портфель и вышел в коридор. Там меня уже ждал давешний усатый надзиратель.

— Ну-ка, господин хороший, — процедил он, заступая мне дорогу, — не спеши. Пойдем-ка к помощнику. Он с тобой потолковать желает.

Я ничего не ответил, лишь коротко кивнул. Пусть ведут. Мне было ясно, что после моего разговора с Кузнецовым эти господа решили показать, кто в этих стенах хозяин. Что ж, посмотрим.

Меня провели не обратно в канцелярию, а в небольшую боковую комнатушку, почти без мебели. Голый стол, пара табуретов. На стене висела порыжевшая от сырости карта железных дорог. Пахло кислыми щами и табачным дымом. За столом, развалясь на стуле, сидел худой человек с бегающими глазками и бакенбардами, которые он то и дело нервно приглаживал. Рядом, у двери, встал мой провожатый, а снаружи маячил еще один, в шинели.

— Голенев, так-так, — помощник постучал пальцами по столу, оглядывая меня как некий диковинный экспонат. — Молодой человек, а туда же, по тюрьмам шастает, с арестантами шушукается. Не рано ли?

Я молчал, глядя ему в переносицу.

— Вот что, — он вдруг подался вперед, — у нас тут порядки строгие. И разговоры ваши мне, признаться, не по нраву. А ну, покажи, что у тебя в портфеле. И карманы выверни.

Он откинулся на спинку, ожидая, что я покорно исполню. Усатый надзиратель шагнул ко мне, протягивая руку к портфелю. Я отстранился, сделав ровно полшага назад, и сказал холодно, но вежливо:

— Извольте, господин помощник, остановиться. Обыскивать меня вы не имеете никакого права.

Он вскинул брови, губы его растянулись в нехорошей улыбке.

— Это почему же? Ты где находишься, знаешь? Здесь мои права, и я могу хоть вверх дном тебя перетряхнуть, если сочту нужным. Ты мне не закон читай, щенок.

Я выдержал его взгляд, не опуская глаз.

— Напрасно вы так, сударь, — сказал я. — Я, во-первых, не арестант и не подследственный. Я посетитель, допущенный к свиданию в установленном порядке, билет на которое выписан самим господином смотрителем. Во-вторых, по Уставу о содержащихся под стражей, досмотр посетителей производится при входе, что и было сделано вашим же надзирателем. Повторный обыск без явных на то оснований есть превышение власти и оскорбление личности, а я, как вам известно, хотя и молод, но служу при присяжном поверенном и знаю законы не хуже вашего.

Помощник побагровел. Желваки заходили под кожей.

— Да я тебя!.. — начал он, привставая.

— В-третьих, я дворянин, — продолжал я ледяным тоном. — И какое бы то ни было насильственное действие надо мной, к тому же без достаточных к тому оснований, будет немедленно обжаловано через моего патрона в губернском правлении и у прокурора. Смею вас заверить, что рвение ваше тогда будет оценено по достоинству.

В комнате повисла тишина. Слышно было, как за окном громко залаяла собака. Помощник смотрел на меня, не мигая. Усатый надзиратель топтался рядом, не зная, куда деть руки. Наконец помощник шумно выдохнул, пригладил бакенбарды и криво усмехнулся.

— Гляди-ка ты, образованный, — язвительно проговорил он. — Ну-ну. Ишь, как заговорил. Ладно, ступай. Но смотри мне, еще раз сюда явишься, я тебе такую встречу устрою, что до конца дней помнить будешь. И дружкам своим адвокатским передай, пусть сюда не лезут. А то ведь тюрьма, знаешь, и оступиться может.

Он кивнул на дверь. Я кивнул.

— Благодарю за заботу, — сказал я, не меняя тона. — Но я, с вашего позволения, не из пугливых. И двери этой тюрьмы, думаю, мне еще предстоит открывать не раз. Всего хорошего.

Усатый надзиратель, все еще сверля меня злым взглядом, пошел вперед. Я последовал за ним по коридору. На сей раз он вел меня каким-то обходным путем. Мимо железных дверей с маленькими глазками, мимо лестницы, уходившей в подвал, откуда тянуло ледяной сыростью и чем-то нежилым. Надзиратель молчал, но я чувствовал, как он время от времени бросает на меня косые взгляды.

У самых ворот он вдруг остановился, будто вспомнив нечто важное, обернулся и сказал вполголоса:

— А все же зря вы так с ним, барин. Ох зря. У нас тут свои люди, свои порядки. А вы вон какой… видный. Неровен час, останетесь как-нибудь невзначай. Тюрьма, она и благородного принять может.

— Я учту, — кивнул я и изобразил чуть растерянную улыбку. — Если хотите знать, мне не по себе. Жуткое тут у вас место.

— Вы смотрите, барин, может и передумаете на эту дорожку-то ступать, — покровительственно проговорил он. — А то знаю я этих… — он мотнул головой в ту сторону, откуда мы пришли. — Вы их из-за решетки крючкотворством своим вытащите, а они потом вам же и по башке настучат…

— Я не защищаю преступников, — сказал я. — Только тех, кто по ошибке здесь оказался.

— Это Кузнецов что ли твой по ошибке? — хохотнул надзиратель.

— Нет, этот не по ошибке, — уверенно ответил я.

— Эх, хороший вы человек, барин, как я посмотрю, — усатый вздохнул и посмотрел на меня со этакой снисходительной нежностью. — Сын у меня такой же вот… Тоже идейный.

— Вы тоже хороший человек, — сказал я и протянул ему руку. — Спасибо вам.

— Вот вы чудак-человек! — рассмеялся надзиратель. — Мне-то за что спасибо? Что до выхода проводил?

— За понимание и чуткость, — серьезно сказал я. — Это дорогого стоит.

Надзиратель усмехнулся в усы, но руку мне пожал. Вот и отлично. Теперь он меня запомнит по-хорошему, а не только как обнаглевшего юнца, который не позволил себя обыскать. На полноценный контакт в уездной тюрьме это пока что не тянет, но с чего-то надо начинать.

Надзиратель смутился, махнул рукой и отодвинул засов. Калитка отворилась, впуская в темный дворик поток солнечного света. Я вышел, щурясь, и меня тут же окутало тепло весеннего дня, запах талой земли, навоза и распускающихся почек. От резкой смены на мгновение даже закружилась голова. Я даже поймал себя на мысли, что мне захотелось припустить от этих мрачных стен бегом. Я даже рассмеялся этой своей мысли и неспешным шагом направился обратно.

По дороге у меня было время подумать, и я, наконец, впустил в голову ситуацию с Анной. Четыре векселя и доверенность. Самым очевидным в этой ситуации виделось пробраться в дом, найти эти бумаги, изъять их и уничтожить. Я поморщился. Даже странно было, что я вообще об этом подумал. Не иначе, как аркашкино подростковое сознание мне подобный ход продиктовало. Слишком уж много мне в последнее время приходилось заниматься всеми этими шпионскими играми, ночной слежкой и тайными проникновениями. А я же адвокат. Как мне вообще такое в голову могло прийти?

Против бумаг нужно действовать другими бумагами…

Я напряг память, вспоминая вексельное право.

Помнил я его довольно смутно, однако кое-какие моменты знал совершенно точно.

Во-первых, женщины не всегда имели право подписывать вексели. Безусловно могли только купчихи, работающие от своего имени. В остальном требовалось подтверждающая подпись мужчины. Мужа, отца или опекуна…

Хотя нет… Есть одна оговорка… Незамужные совершеннолетние девушки, обладающие недвижимым имуществом, могли ставить на векселях подпись, хоть и с оговорками…

Проклятье. Похоже, Морозов как раз этой лазейкой и воспользовался. Отсюда еще и доверенность.

И доверенность — бумага чертовски опасная. Если вексели Морозов вряд ли пустит в ход до прибытия «его высокопревосходительства», то насчет доверенности все сложнее. Эта бумага позволяла ему сделать очень многое. Морозов может от ее имени продать ее имение, заложить ее долю в родовом имуществе, снять деньги со счетов в банке или набрать новых долгов, о которых я даже не узнаю. И вот эту бумагу надо было как можно скорее аннулировать.

Тут есть вопрос, заверена ли эта доверенность нотариально. Про нотариуса Анна ничего не говорила, но учитывая близкое знакомство Морозова с Кутяповым, нужно исходить из того, что доверенность эта уже имеет полную силу.

А значит отменить ее возможно, только обратившись к старшему нотариусу окружного суда. Точнее, чтобы Анна обратилась. Или ее законный поверенный.

И я могу выступать таковым, как поверенный по родству. Но только мне понадобится подписанная доверенность от Анны.

Я покачал головой. Чтобы заполучить это, мне нужно будет в очередной раз пролезть в дом на Марьином спуске, желательно притащив с собой нотариуса. Я представил, как убеждаю Пильмана, что ему нужно в ночи, тайно лезть подземным ходом, чтобы заверить бумагу для брата и сестры, и мне стало смешно.

Я даже приостановился. Дорога в этом месте проходила по высокому берегу Волги. Лед, которым она была скована в центре, был покрыт полыньями и промоинами, изредка по краям от него отваливались небольшие льдины. Сегодня-завтра уже пойдет, это точно.

И тогда…

Я вернулся к доверенности, которую подписала Анна. Без ее подписи аннулирование доверенности не подпишешь. Значит, придется зайти с другой стороны — сделать применение доверенности невозможным.

Могу ли я это сделать?

Да, если добьюсь у дворянской опеки наложения ареста на наши земли, то и доверенности, и векселя потеряют всякий смысл.

В мою пользу то, что я уже наладил контакт с Веретенниковым. И есть все шансы, что этот эксцентричный чудак по одним только моим словам и исходя из чести сословия прямо на коленке подпишет постановление о секвестре земель.

Против меня то, что доказательств недобросовестности Сергея Аполлоновича у меня на руках нет. Соответственно, нет и гарантии того, что Веретенников при моем визите не поведет себя иначе. Например, потреплет по волосам, умилится и скажет что-то вроде: «Ах, я и сам когда-то был таким же! И считал своего опекуна заговорщиком…»

Правда, если прийти к нему с отчетом Сергея Аполлоновича и скрупулезно и по строчкам вместе его разобрать, то…

Над Волгой раздался треск, сразу несколько льдин с грохотом отломились от центрального массива и начали расползаться, обнажая темную водную гладь.

Стоп! Есть еще одно лицо, заинтересованное в этом деле! Горяинов! Который изо всех сил пытается добиться, чтобы железнодорожная ветка прошла через его земли. Дело это началось не вчера, оно уже как минимум год тянется. Мой отец категорически отказался пускать железную дорогу через свои земли, а значит, он как минимум в курсе обстоятельств общения Министерства путей сообщения с моим отцом. И он также может быть лицом заинтересованным в аресте земель Голеневых.

Да, он ведет дела с Сергеем Аполлоновичем, но если устроить встречу так, чтобы кроме Горяинова на ней присутствовал также и Веретенников…

Я тряхнул головой.

Слишком сложная манипуляция.

Сложная, но может сработать.

Повод нанести визит к Веретенникову у меня имеется — судьба нашего несчастного инженера. С которой также связан и Горяинов…

План начал складываться в более или менее четкую последовательность действий как раз, когда я шел уже по Рябиновой улице. На перекрестке я остановился. До дома Кузнецова было ближе, чем до дома Веретенникова, значит для начала загляну туда.

И я направился к приметному дому с башенкой на Причальной.

Никаких печатей, к счастью, на нем не было. Имущество Кузнецова пока что принадлежало Кузнецову. Но вот запущенным он уже смотрелся. Окна давно не мыли, стекла покрылись слоем пыли и грязных потеков. У крыльца свален какой-то хлам.

Я поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Прислушался.

Тишина.

Я постучал еще раз, теперь уже настойчивее.

Снова тишина.

Тихие шаги раздались в тот момент, когда я занес руку, чтобы постучать в третий раз.

— Хозяина нет дома, уходите! — раздался из-за двери надтреснутый старческий голос.

— Прошу прощения, а вы кормилица? — спросил я.

— Вам-то что за дело? — сварливо отозвался голос.

— Константин Егорович просил передать, что помнит ваш пуховый платок, — сказал я отчетливо, чувствуя некоторую абсурдность ситуации.

За дверью воцарилось молчание.

От автора:

Старый и Гуров снова объединились!

«Мы долго молча отступали…» Теперь это его война 1812 г. Офицер из 2026-го стал ефрейтором. Чтобы спасти своих, ему придётся пробиться в офицеры.

https://author.today/reader/646727

Глава 3

Лязгнул засов, потом дверь приоткрылась на ширину ладони, и в щель выглянуло сморщенное старушечье лицо с острым носом и внимательными глазами.

— Чего надобно? — прошамкала старуха, с подозрением оглядывая меня.

— Меня зовут Аркадий Ильич Голенев, — представился я, приподнимая котелок. — Я пришел по делу от господина Кузнецова. Сказать мне все, увы, он не успел, только про пуховый платок кормилицы. Так что как к вам обращаться, я не знаю, не обессудьте.

— Агафья Пантелеймоновна я, — представилась старуха, приоткрывая дверь пошире, но на порог пока не впуская. — Что за дело у тебя?

— Из тех, которые на улице не обсуждают, Агафья Пантелеймоновна, — дипломатично сказал я и улыбнулся.

— Батюшки, совсем я старая из ума выжила, гостя на пороге мариную! — воскликнула Агафья Пантелеймоновна. — А уж я думала, все про нас забыли, все отвернулись. Одна я тут, как перст, сижу, горе мыкаю. И зайти-то не к кому, и выйти не с чем. Так-то, голубчик.

Она засуетилась, пропуская меня в сени. Пахло здесь сырым деревом, старой золой и сушёными травами. Половицы под ногами жалобно скрипели.

Я вошёл, снял котелок, огляделся. В прихожей было темно, но через открытую дверь в горницу пробивался скудный свет. Старуха, не переставая причитать, повела меня внутрь.

— Уж как беду-то нашу услыхали, так все и кинулись врассыпную, — завела она, усаживая меня на стул с высокой резной спинкой. — И приказчики, и дворня. Кто ж останется-то, когда хозяина в острог увели? А я куда денусь? Я его, Костеньку-то, с пеленочек выходила, всю душу в него вложила. А теперь вот маюсь, света белого не вижу. Есть, почитай, и нечего. Вон, вчера последний сухарик догладывала, слезами запивала.

Она утерла концом платка сухие глаза, покосилась на меня. Я слушал молча, сочувственно кивая. В первое мгновение ее слова и впрямь тронули. Старый человек, один, в пустом доме, без хозяина, без прислуги. Что может быть печальнее?

— И печку-то топить нечем, — продолжала она, присаживаясь напротив и подпирая щеку. — Дрова кончились, а на заднем дворе одни щепки гнилые. Пойду, бывало, соберу, что у забора осталось, принесу, затоплю, да только толку, дым один. Вчера хотела щей сварить, да пусто в горшке. Одна вода с солью. С горя и спать легла не евши.

Она всхлипнула, и я уже готов был поверить, что передо мной и впрямь мученица, как вдруг взгляд мой упал на стол в углу. Там, на чистой скатерти, стояла глиняная миска, накрытая полотенцем, а из-под нее выглядывала краюха белого хлеба. Рядом, на лавке, лежала связка баранок. Я отвел глаза, но мысль зацепилась.

Старуха между тем, заметив мой взгляд, засуетилась.

— Да что это я, гость на пороге, а я его не попотчую! — заохала она. — Только вот угощать-то и нечем, хоть стреляй в потолок. Одна картошка вареная в подполе. Да и та, поди, прорастать начала. Ты уж не обессудь, голубчик. Бедность наша не порок, да уж больно зла.

Она вскочила, юркнула за занавеску, и оттуда послышался звон посуды и шуршание. Я остался сидеть, оглядывая горницу внимательнее. Стены оклеены не самыми дешевыми обоями, потемневшими, но целыми. В углу икона в серебряном окладе, перед ней лампада. На окнах шторы плотные, с кружевным подзором. Пол выскоблен добела. И пахнет не запустением, а вполне сытым теплом.

Старуха вернулась с подносом, на котором дымилась маленькая кастрюлька и стояли две чашки.

— Вот, согрела чуток, — сладким голосом заговорила она. — Не побрезгуй, Аркаша. Одна у меня и радость, что чаек спитой заварить. По второму разу. Ей-богу, даже сахару не осталось. Песочек-то весь высыпала в утиль.

Она разлила по чашкам крепкую заварку, поставила на стол блюдечко с мелкими сухариками. И тут я заметил, как из-под подноса, которым она прикрывала всё это богатство, выглянула стеклянная розетка с наколотым сахаром. Такой продают в лучшей колониальной лавке. Старуха, впрочем, ловко отодвинула ее за самовар, будто так и надо.

— Вот так и живем, — вздохнула она, усаживаясь. — Ни сахару, ни хлеба, ни дров. А скоро, гляди, и вовсе по миру идти. Ты уж, голубчик, не оставь меня старую. Не для меня стараюсь, для Костеньки. Он ведь, сердешный, выйдет, а дома ни кола, ни двора. Все растащили, пока я тут глаза выплакала.

Я поднес чашку к губам, отхлебнул. Чай был хорош. Душистый, свежий, с явным привкусом смородинового листа. Никак не «спитой». Я поставил чашку, стараясь не выдать усмешки.

— Полно вам, Агафья Пантелеймоновна, — начал я осторожно. — Не так уж, видно, все и худо. Вон и чай у вас отменный, и сахар… — я кивнул на розетку, — кусковой.

Старуха на миг смешалась, но тут же замахала на меня руками, как на неразумного.

— Да что ты, милок! Это ж остатки! Последний кусочек берегла для гостя дорогого. Думала, зайдет кто, угостить надобно. Вот и припрятала от самой себя. А то уж месяц как на соли да на капусте сижу.

Она опять всхлипнула. Я отпил еще глоток, поставил чашку и сказал с мягкой улыбкой:

— А ведь у вас, Агафья Пантелеймоновна, как в той сказке про солдата и кашу из топора. Помните? Солдат попросил у старухи топор, сварил из него кашу, а туда и крупа, и масло, и соль.

Старуха нахмурилась, пожевала губами.

— Не пойму я тебя, Аркаша. Ты к чему сказки-то сказываешь?

Я откинулся на стуле, оглядел горницу.

— К тому, что вы мне все про пустой горшок да про сухарики, а в доме у вас и баранки на лавке, и хлеб белый, и сахар кусковой, и самовар, гляжу, начищен не хуже, чем при хозяине. И платье на вас новое, кашемировое. Да и щи, поди, в печи томятся, не с одной солью.

Старуха вспыхнула, заерзала, потом вдруг всплеснула руками и заголосила:

— Господи! Да что ж это деется-то! Люди добрые! Мальчишка безусый, а туда же, старухе не верит! Да я все это из-под земли достала, чтобы тебя, голубь мой, встретить честь по чести! Последнее из сундука вытащила! Себя обделила! А ты меня попрекаешь! Ох, горе-то какое, ох, дожила до седых волос, а всяк меня обидеть норовит!

Она закрыла лицо платком и затряслась, изображая рыдания. Но я видел, что платок сухой и ни один всхлип не сбивает дыхания.

— Полно, Агафья Пантелеймоновна, — сказал я уже тверже. — Не за тем я пришел, чтобы с вас отчет о съестном спрашивать. Но и в бедность вашу, извините, не верю.

— Денег не дам! — старуха тут же убрала платок от лица и уставилась на меня остро и зло. — Ишь, глазастый какой! В дом его впустила, а он и баранки, и сахар углядел! Не дам денег, так Константину Егорычу и передай! Он мне захоронку свою не для того оставил, чтобы опять в карты все промотать…

— Речь не о деньгах, Агафья Пантелеймоновна, — сказал я. — Мне нужна бумага.

— Какая-такая бумага? — подозрительно прищурилась кормилица.

— Бумага, которая хранится в угловой малой гостиной Кузнецова, — сказал я. — В среднем ящике комода под стопкой белья, если я не запамятовал.

— Ишь ты, хитренький какой! — снова завела старуха. — Бумагу ему! Я, конечно, неграмотная, но знаю, как ваше племя может одной только бумагой жизнь человеку испортить! Параска-то, стервь, тоже, видать, бумагу какую-то подмахнула, а сейчас она в королевишнах ходит, а Костенька-то мой…

— Ваш Костенька проиграл крупную сумму денег в карты, — не дожидаясь завершения причитаний, сказал я. — И расписку подписал, что должен.

— Не отдам! — взвизгнула старуха. — Ни полушки единой не отдам! Знать не знаю ни про какие бумаги!

— А вам и не потребуется, — жестко ответил я. — Бумага эта в двух экземплярах существует. Один здесь хранится. Другой у того, кому он в карты проиграл. И если кредитор его в суд с этой бумагой явится, чтобы долг взыскать, то сюда придут приставы и дом этот опечатают. И с молотка продадут.

— Батюшки! — ахнула старуха, схватившись за платок. — А я тогда куда?

— Это приставов не касается, Агафья Пантелеймоновна, — сказал я. — Их задача — долг взыскать и кредитору отдать.

Старуха сжалась, глаза ее забегали. Со связки баранок на самовар, с самовара на вазочку с сахаром. Потом на меня.

— А тебе ента бумага на что? — спросила она. — Откудова я знаю, может ты сам же первый к приставам этим и побежишь!

— Если бы собирался, как думаете, сказал бы мне Константин Егорович про пуховый платок? — спросил я. — Ведь если бы не это, вы бы меня и в дом не впустили.

Старуха примолкла. На морщинистом лице отразилась работа мысли. Потом она вскочила.

— Показывай, где бумага твоя! — сказала она. — Только я с тобой пойду! И если надумаешь что стибрить…

Продолжая бубнить, старуха весьма бодро для своих лет устремилась в коридор. Распахнула передо мной дверь и отступила в сторону.

— Ищи давай свою бумагу, — сварливо сказала она, не сводя с меня взгляда.

Я огляделся. Со времени моего визита здесь ничего не поменялось. Даже запах перегара, кажется, все еще витал в воздухе. Я подошел к комоду, выдвинул средний ящик. Запустил руку под стопку белья, нащупал тонкую картонную папку.

— Показывай! — старуха тут же сунула свой нос.

Я развязал тесемку.

— Ты сказал одну только бумагу надо! — воскликнула она. — А тут целых три!

— Одну и заберу, — сказал я, покачав головой. Вторая и третья бумаги не внушали оптимизма. Одна была закладная на дом, а вторая — на другой займ, из банка. На пятьсот рублей. Да уж, дела-то у Кузнецова куда хуже, чем мне казалось.

— Только ты смотри, ежели приставы придут дом ентот описывать, Константин Егорович, когда выйдет, шкуру с тебя спустит! — старуха забрала у меня папку и прижала к груди.

— Конечно, Агафья Пантелеймоновна, — хмыкнул я.

— Параска-то, стервь такая, Константина Егоровича обобрала, а теперь подачками своими надеется прощение вымолить, — зло заговорил старуха. — По миру нас пустила, а теперь гостинцы шлет. Уууу, злыдня…

«Да уж, логика изумительная просто», — подумал я.

— Параска — это Прасковья Андреевна? — уточнил я.

— Она, змеища, — подтвердила мои подозрения старуха. — Она приходила три раза, но я на порог ее не впустила. Так теперь корзинки свои шлет, думает, я подобрею… А я не подобрею! И Константин Егорович, когда выйдет, с ней обязательно поквитается…

Я молча смотрел на старуху. Мне было ее даже немного жаль. Так что я не стал уточнять, что в проблемах Кузнецова она точно не виновата. Это же он хотел ее обобрать и выставить из ее же дома. А она теперь змеища, раз успешно защищалась.

— Спасибо за помощь, Агафья Пантелеймоновна, — сказал я.

— Ты уж, Аркашка похлопочи там, может Костеньке моему срок скостят, — тон старухи сменился на сладкий. Она спешила за мной по пятам до самого порога. — Хороший он ведь у меня, я его еще с пеленочек помню…

— Хорошего дня, Агафья Пантелеймоновна, — сказал я, выходя на крыльцо. И почувствовал облегчение, когда дверь захлопнулась. Не знаю, каким чудом у Кузнецова может получиться сохранить этот дом. Но это сейчас не моя забота.

Расписка была у меня на руках.

О том, что Кузнецов должен Мазурину три тысячи рублей.

Тому самому неведомому Мазурину, которого пока что никто в глаза не видел.

И тому же самому Мазурину, который был обозначен подрядчиком в отчете по имуществу Голеневых.

Хм.

А ведь это, пожалуй что, и есть основание для инициирования ревизии в дворянской опеке. Фамилия «Мазурин» сейчас фигурирует сразу в нескольких делах.

О страховом подлоге и об этих вот расписках в игорном клубе.

Это уже не подростковые фантазии.

Герман Петрович, как судебный следователь, сейчас этого Мазурина ищет. И я имею полное право заявить, что в отчете по делам моего поместья этот самый Мазурин является подрядчиком сразу по нескольким пунктам. И Сычев, если я верно все помню, несколько раз выступает его доверенным лицом.

И вот с этим уже можно идти в дворянскую опеку…

Я прибавил шаг.

Дом Веретенникова, с его облупившимися колоннами и каменным львом у крыльца, на ярком солнечном свете смотрелся еще более празднично. Внутри пахло все тем же деревом и сушеными травами, но теперь к запахам примешался аромат свежезаваренного чая с мятой и чего-то печеного.

Меня встретили, как старого знакомого. Дарья Спиридоновна сама взяла у меня портфель, провела в гостиную и усадила к столу. Веретенников, возбужденно потирая руки, тут же потребовал рассказать все без утайки.

Я рассказал. О том, как вошел в жандармское управление, как меня провели в комнату с решеткой, как ротмистр Селиванов сверлил меня глазами и задавал вопросы, от которых у меня и теперь холодело внутри. О том, что улик, кроме конверта, против инженера нет. И о том, что сам я, кажется, стал для жандармов фигурой, к которой они теперь будут присматриваться.

— Это плохо, — произнесла Дарья Спиридоновна, покачав головой. — Если они уже взяли тебя на заметку, то каждое твое движение теперь может быть истолковано против тебя.

— Значит, надо, чтобы двигался кто-то другой, — отозвался Веретенников. — Мы с Дарьюшкой времени зря не теряли. Я навел справки.

Он подсел ближе, и я почувствовал, как от него пахнет нюхательным табаком и еще чем-то сладковатым.

— Инженера зовут Рейнгольд Карлович Штоль, — начал он, поглядывая на меня поверх очков. — Он не просто коммивояжер, а младший компаньон торгового дома «Братья Штоль и Ко». Приехал сюда не один, а с товарищем, неким Густавом Адамовичем Бергом, своим доверенным лицом и отчасти бухгалтером. Они остановились в «Волжском береге», в номерах на третьем этаже. Берг сейчас там, сидит, как сыч, боится нос высунуть. Говорят, он в ужасе, что и его заберут, и уже дважды пытался послать телеграмму в Ригу, но не решился, боится, что перехватят.

— Он знает, что его компаньон невиновен? — спросил я.

— Знает, конечно! — воскликнул он. — Они вместе распаковывали те самые проспекты, вместе готовили их для передачи Горяинову. По словам коридорного из гостиницы, Берг твердит, что конверт был безобидный, а чертежи, что нашли в нем, они никогда не видели.

— И что вы предлагаете? — я подался вперед.

Веретенников переглянулся с женой, и в его глазах блеснул тот самый сумасшедший огонек, который я уже начинал узнавать.

— Я предлагаю отправиться в «Волжский берег» и вытащить этого Берга из номера, чтобы он дал показания. И не просто показания, а письменное заявление, которое я, как предводитель дворянства, лично передам куда следует. А чтобы произвести на него впечатление, я надену свой старый мундир камер-юнкера! Он у меня, правда, жмет в плечах, но зато как блестит!

Он вскочил и уже готов был кинуться к шкафу, но Дарья Спиридоновна остановила его, дернув за рукав.

— Сядь, Платоша, — строго сказала она. — Ты не на маскараде. Мундир твой давно моль съела, а от тебя и так разит величием, как от старого козла.

Веретенников обиженно засопел, но сел.

— А если без мундира, — продолжал он, — то я просто приду и скажу: «Милостивый государь, я предводитель дворянства, вы под защитой, прошу проследовать за мной». И он пойдет. Вот увидите.

Я покачал головой.

— Платон Ильич, простите, но так не пойдет. Если за гостиницей следят, а после ареста Штоля наверняка следят, то ваш визит сразу заметят. И Берга возьмут прежде, чем он успеет дать показания. Нужно действовать тоньше.

— Что же вы предлагаете, умник? — проворчал Веретенников, но без злости.

— Предлагаю использовать то, что Берг уже напуган, — предложил я. — Ему сейчас нужен уверенный человек, который скажет, что он спасен. Но при этом не вызовет подозрений у тех, кто может следить. Поэтому мы пойдем не вдвоем, а втроем. Вы, я и Дарья Спиридоновна. Вы как предводитель дворянства, я как ваш письмоводитель, а супруга ваша как благотворительница, которая пришла навестить бедного постояльца с корзинкой провизии. Это выглядит естественно и не привлечет внимания.

— Стало быть, мне снова роль старой курицы с корзинкой? — Дарья Спиридоновна усмехнулась. — Ну что ж, я согласна. Но только пусть в корзинке будет не куриный бульон, а калачи и бутылка мадеры. Нервы у этого Берга, судя по всему, как у барышни перед балом.

Веретенников хлопнул в ладоши.

— Браво! А я, чтобы выглядеть внушительно, возьму свою трость с секретом! — радостно заявил он. — Она у меня с клинком внутри, еще с кавказских времен. На случай, если придется обороняться от шпиков.

— Лучше не надо, Платон Ильич, — мягко возразил я. — Если нас остановят, трость с клинком — это холодное оружие, и тогда уже точно не отвертимся. Возьмите обычную. А для храбрости у вас и так осанка.

Веретенников хмыкнул, но, кажется, остался доволен.

— Хорошо, — сказал я. — В гостиницу пойдем под видом простого визита. Вы подниметесь к Бергу первым, представитесь, успокоите его. Я буду рядом, чтобы в случае чего подхватить разговор и придать ему юридическую убедительность. Дарья Спиридоновна останется внизу, в трактире, и будет изображать даму, которая ждет своего племянника. Если увидит что-то подозрительное — подаст знак, например, уронит платок.

— А если Берг откажется с нами говорить? — спросила Дарья Спиридоновна, прищурившись.

— Тогда я напомню ему, что по законам Российской империи свидетель, обладающий сведениями, необходимыми для установления истины, но уклоняющийся от дачи показаний, может быть привлечен к ответственности, — сказал я. — Но я скажу это мягко, с улыбкой, как человек, который желает ему добра. Он и так в ужасе, так что не откажется.

Веретенников восхищенно посмотрел на меня.

— А ведь из тебя выйдет отменный стряпчий, Аркаша. Твой отец, царствие ему небесное, был бы доволен.

Я опустил глаза, чтобы выглядеть, как подросток, смущенный похвалой.

— Стало быть, завтра утром идем, — подытожила Дарья Спиридоновна. — Я испеку калачи сама, а то Марфу к этому делу подпускать нельзя, опять раззвонит. А ты, — она ткнула пальцем в мужа, — не забудь побриться. От твоей щетины младенцы в люльках плачут.

План, конечно, был хорош. И даже мог сработать. Но я пришел к Веретенниковым не только за этим.

— Платон Ильич, Дарья Спиридоновна, — произнес я, — есть еще одно. Я думаю, о судьбе Штоля нам нужно непременно поговорить с Горяиновым.

Веретенников нахмурился, почесал бакенбард.

— С Львом Игнатьевичем? Да он же тебя давеча едва не выставил. Ты думаешь, он станет помогать?

— Именно потому и станет, — сказал я. — Он лицо заинтересованное. Конверт был адресован ему. Его приглашали на прием как почетного гостя, а вышло так, что на этом приеме произошло задержание по обвинению в покушении. Это бросает тень и на него, и на городского голову. Если он не хочет, чтобы его имя связывали с этой историей, он должен быть заинтересован в том, чтобы правда вышла наружу.

Дарья Спиридоновна задумчиво кивнула.

— Верно. Горяинов — человек гордый, но не глупый. Он мог вспылить, но если ему спокойно объяснить, что без его показаний невиновный может погибнуть, он, думаю, смягчится. Или хотя бы задумается.

— Он же сам жаловался, что у него пропал конверт, а потом нашелся на полу, — добавил Веретенников. — Значит, он понимает, что тут неладно. Но почему он тогда так резко с тобой говорил?

— Возможно, он решил, что я как-то причастен, — пожал плечами я.

— И что мы ему скажем? — спросил Веретенников.

— Скажем, что знаем о невиновности Штоля, что есть свидетель, готовый это подтвердить, — сказал я. — Но что он, Горяинов, как потерпевший и как известный в губернии человек, мог бы своим словом сильно облегчить положение арестованного. Ему не нужно лгать или рисковать. Достаточно сообщить жандармам, что конверт, который ему передавали, не выглядел как тот, что нашли на полу. Что он не слышал от Штоля никаких разговоров о политике. Это правда.

— А если он снова заупрямится? — прищурилась Дарья Спиридоновна.

— Тогда хотя бы станет ясно, на чьей он стороне, — я снова пожал плечами. — Но мне почему-то кажется, что он не откажется. Он человек увлеченный, но не злой.

Веретенников молчал, размышляя. Я ждал его решения, сохраняя простодушное выражение лица.

— Возможно, мне стоит поговорить с Львом Игнатьевичем с глазу на глаз… — задумчиво проговорил он.

Такой вариант меня не устраивал. Мне было необходимо, чтобы в одной комнате мы оказались одновременно. Горяинов, Веретенников и я.

— Платон Ильич, я все же хотел бы тоже присутствовать, — тихо сказал я.

— Аркаша, я понимаю, что тебе любопытно! — воскликнул Веретенников. — И тебе кажется, что если ты пропустишь какой-то разговор, то мир буквально-таки рухнет! Но я хочу тебе напомнить, что мы не в игры играем, у нас на кону человеческая жизнь!

Веретенников важно поднял палец.

— Понимате, Платон Ильич… — я изобразил смущение. — Я немного расстроен, что у нас с Львом Игнатьевичем как-то не сложилось общение. Вот я и подумал, что может быть… вся эта ситуация… поможет мне как-то наладить отношения…

И я исподлобья глянул на Веретенникова.

Его строгий взгляд немедленно потеплел.

— Вот я старый дурак! — он хлопнул себя по лбу. — Я все время забываю, что ты уже вырос и способен рассуждать, как взрослый! С Горяиновым было бы лучше, конечно, если бы ты притащил ему какой-нибудь гениальный чертеж, но так мы тоже сумеем продемонстрировать твои благородные душевные качества. Удивительно! Я ведь уже говорил, что ты будешь превосходным стряпчим?

— Вы мне льстите, Платон Ильич, — улыбнулся я.

— Завтра утром, — сказал Веретенников. — Я приглашен к голове на чай. И я собирался проигнорировать это приглашение, но мы с тобой им воспользуемся. И у нас будет возможность потолковать с Львом Игнатьевичем о нашем деле. А ты, Дашенька, жди здесь с корзинкой наготове. И как только мы вернемся, то…

Я бы с удовольствием просидел в доме Веретенниковых хоть до вечера. Эта странноватая пожилая пара мне определенно нравилась. Их жизнелюбию можно было позавидовать. И чтобы их не обижать, я не вскочил сразу же, как только добился нужных мне слов. С полчасика я расспрашивал Платона Ильича о его путешествиях, пил чай вприкуску с песочным печеньем и мармеладом. Но потом посмотрел на часы, ахнул и вскочил.

— Прошу прощения! — сказал я. — Но мой рабочий день еще не закончен. Я и так задержался, Сергей Аполлонович мне голову открутит!

Я направился в сторону конторы. И там мне предстояла гораздо более сложная задача — еще раз получить у Сергея Аполлоновича отчеты по имуществу Голеневых.

Глава 4

Я еще издали заметил, что что-то не так. Входная дверь была заперта, а на ней, поверх медной таблички, красовался лист бумаги, приколотый кнопкой. Крупным, размашистым почерком Сергея Аполлоновича было выведено: «Приема сегодня нет. По всем делам завтра с утра».

Что ж, это даже предсказуемо. Было с чего случиться душевному раздраю. Мало того, что Сергей Аполлонович дело проиграл, да еще и с позором, так при всем честном народе выяснилось, что Дарья Павловна не только ему страстно шепчет: «Вы такой проказник, Сережа…»

Я обошел дом и зашел в калитку для дворни. Жить я здесь больше не жил, но дорогу-то знаю. У колонки тоже была тишина. Все словно попрятались от бури. Я тихонько открыл дверь черного хода. На первом этаже было тихо. Только со стороны буфетной слышался какой-то шерох. Я тихонько прокрался туда. Осторожно, боясь сотворить лишний шум, Таська составляла в свою корзинку немытые чашки. И тихонько что-то шептала себе под нос. Нелестное в адрес Павла, судя по тону. Это он у нас был склонен пить свой «кофий» и оставлять недопитые чашки то тут, то там.

— Таська! — шепотом позвал я.

Она ахнула, но тут же закрыла себе рот ладошкой.

— Ох и напужали вы меня, барин! — сделав круглые глаза, прошептала она в ответ. — Шли бы вы к себе, хозяин сегодня не в духе совсем…

— Буянил? — усмехнулся я.

— Ох, Аркадий Ильич, страсти-то какие! — зашептала она. — Сергей Аполлонович примчался домой чернее тучи. Я как раз в столовой прибиралась. Он как вошел, даже пальто не снял. Прошел в кабинет, дверью хлопнул так, что посуда в буфете зазвенела. А потом слышим — бах! бах! Я у Софьи Ильиничны спряталась… Он, стало быть, чашки бил. И графин, кажется. И ещё что-то тяжелое.

— А сейчас? — спросил я. — Он все еще там?

— Нет, — Таська покачала головой. — С полчаса, как приехал господин Морозов. С черного хода прошел, никто его не видал. И они с хозяином заперлись. В кабинете. Где барин книги держит и диван. Я слышала, как ключ повернули. И все. Тишина. Только голоса их через дверь, будто спорят. Только не разберешь слов.

Я чуть рассеянно кивнул и бросил взгляд в сторону лестницы. Таська тут же схватила меня за рукав и побледнела.

— Вы что, туда пойдете? Аркадий Ильич, не надо! Барин не в себе. Ежели увидят… — горячо зашептала она.

— Увидят — отвечу, — сказал я спокойно. — Просто не говори хозяину, что меня видела. А то еще и тебе влетит.

Таська помолчала, потом махнула рукой:

— Ох, идемте уж, — сказала она отчаянно. — Только тихонько. Я вас в коридорчике укрою, за ширму. Там все-все слышно будет.

Она провела меня мимо лестницы через маленькую дверцу в стене, которой прислуга пользовалась, чтобы не попадаться на глаза господам. За дверцей был узкий коридор, пахнущий пылью и старым деревом. Таська довела меня до поворота и указала на ширму старую, с облезлым драконом на створках. За ширмой стоял стул и маленький столик, а дальше, шагах в пяти, виднелась дверь в кабинет Сергея Аполлоновича. Из-под двери пробивалась полоска света. Оттуда доносились приглушенные, но отчетливые голоса.

Я качнул головой, чтобы Таська уходила. Так сморщила нос чуть обиженно. Ей тоже было любопытно, что там такое обсуждается за хозяйской дверью. Но спорить не стала и тихонько скрылась.

— …и теперь она сидит в камере, — отчетливо звучал тяжелый голос Морозова. — Дарья Павловна, женщина, которая доверилась вам, сидит в холодной камере, среди пьяных баб и воровок, и ждет, когда ее начнут допрашивать по всей строгости. А вы, присяжный поверенный, светило уездной адвокатуры, сидите здесь и пьете мадеру.

— Я не пью! — почти взвизгнул Сергей Аполлонович, но потом его голос зазвучал глухо. — То есть, я хотел сказать… Я просто не знаю, что делать. Я запутался. Все это так неожиданно…

— Неожиданно, — повторил Морозов, и в его устах это слово прозвучало как приговор. Заскрипели половицы под тяжелыми шагами. — А вы полагали, Сергей Аполлонович, что дела такого масштаба делаются без риска? Что субсидия на железную дорогу, миллионные подряды, концессии — это все игрушки? Вы полагали, что я пригласил вас в дело ради ваших прекрасных глаз?

— Нет, что вы, я…

— Вы полагали, что Дарья Павловна питает к вам нежные чувства исключительно из любви к вашей персоне? — ехидный смешок. — Что ж, это похвально. Мужчина в вашем возрасте, с вашим положением, имеет право на иллюзии. Но иллюзии, Сергей Аполлонович, имеют свойство разбиваться. И сейчас они разбились. Осколки, как видите, летят в разные стороны.

Снова раздался скрип половиц. Морозов прошелся по кабинету.

— Дарья Павловна попалась, — продолжал он, и теперь его голос звучал чуть тише, видимо, он подошел к окну. — Попалась по-глупому, из-за какой-то страховой бумажонки. Ее взяли с поличным. И теперь, если она заговорит, если даст показания, если назовет имена… А она их знает, Сергей Аполлонович, она знает много имен! То за решеткой окажемся все мы. И вы в том числе. Вы, присяжный поверенный, который составлял бумаги, заверял доверенности, получал деньги. Вы понимаете, что это значит для вашей карьеры? Для вашего имени? Для вашей супруги? Для ваших детей?

Повисло молчание.

— Ради всего святого, Всеволод Саввич, я же не знал… — тихо заговорил Сергей Аполлонович. — Я думал, это честное дело… Железная дорога, субсидия… Вы же сами говорили, что все бумаги в порядке, что это законный проект…

— А вы полагали, что я буду обсуждать с вами нелегальные дела? — рыкнул Морозов. Снова шаги. Потом чуть другой звук, жалобный скрип стола, когда на него навалились всем весом. Живо представилось, как Морозов навис над Сергеем Аполлоновичем. — Вы взрослый человек, Сергей Аполлонович. Вы должны понимать, что в делах такого рода бумаги всегда выглядят безупречно. До тех пор, пока не найдется человек, который захочет в них заглянуть. И вот теперь такой человек нашелся. И он сидит напротив меня. И он дрожит. И он не знает, что делать. Это вы, Сергей Аполлонович. Вы.

— О чем вы говорите, Всеволод Саввич?.. — почти шепотом спросил Сергей Аполлонович.

— Дарья Павловна вас любит, — произнес Морозов негромко. — Она всегда хорошо к вам относилась. И теперь она сидит в камере. Одна. Напуганная. Возможно, больная. Вы понимаете, что с ней может случиться? Вы понимаете, что делают с красивыми женщинами в остроге?

Емельянов застонал.

— Я не могу… Я не могу ее вытащить… Я сделал все…

— Вы сделали не все, — резко перебил Морозов. — Вы сделали ровно столько, сколько делает человек, который боится за собственную шкуру. Вы ходатайствовали, вы просили, вы унижались перед прокурором. Но вы не сделали главного. Вы не позаботились о том, чтобы она была спокойна. Чтобы она молчала. Чтобы она не наделала глупостей.

— Что вы имеете в виду? — быстро спросил Сергей Аполлонович.

Раздался какой-то шум, потом что-то тихо звякнуло стеклом об дерево.

— Это лекарство, — сказал Морозов ровно. — Успокоительное. Для Дарьи Павловны. Она страдает нервами, вы знаете. В таких условиях припадок может случиться в любую минуту. А припадок — это шум, это крик, это внимание. Нам не нужно внимание, Сергей Аполлонович. Нам нужно, чтобы она была тихая. Спокойная. Чтобы она спала.

— Что… что это за лекарство? — хрипло спросил Сергей Аполлонович.

— Хорошее, — ответил Морозов. — Проверенное. Вы передадите ей это при свидании. Скажете, что это от меня, что я о ней позаботился. Она поймет. Она умная женщина. А если не поймет, то вы объясните. Мягко и ласково, как вы умеете. Чтобы она не боялась. Чтобы она знала, что мы рядом.

В кабинете снова стало тихо. У меня похолодели пальцы и сердце заколотилось быстрее. Неужели Сергей Аполлонович все еще уверен, что Морозов именно тот, за кого себя выдает?

— Всеволод Саввич… — раздался шепот Сергея Аполлоновича. — Вы хотите сказать, что это…

— Я хочу сказать, — жестко оборвал его Морозов, — что вы возьмете эту чертову склянку. И вы передадите ее Дарье Павловне. И вы сделаете это завтра же. Потому что если она заговорит, заговорите и вы. И тогда уже никакие ходатайства, никакие связи, никакое имя не спасут вас ни от каторги, ни от позора. Вы меня понимаете?

Снова тишина.

— Я… я сделаю, — сдавленный голос Сергея Аполлоновича. — Я все сделаю.

— Вот и хорошо, — голос Морозова снова зазвучал мягко и покровительственно. — Вот и славно. Завтра, Сергей Аполлонович. Завтра. И помните, что от этого зависит не только ваша карьера. От этого зависит ваша жизнь. И жизнь Дарьи Павловны. И жизнь вашей супруги и детей.

Тяжелые шаги. На этот раз в сторону двери.

— И еще, Сергей Аполлонович, — заговорил он. Теперь его слова звучали так отчетливо, будто он стоял прямо за ширмой. — Если вы вдруг решите… передумать. Если решите обратиться куда-нибудь. Полиция. Прокурор. Кто угодно. Помните, что у меня длинные руки. Очень длинные. Я найду вас везде. Даже в Сибири.

Я медленно выпрямился и повернулся, чтобы скрыться в узком коридоре для прислуги. Но чуть не вскрикнул, потому что чуть не натолкнулся на Софью Ильиничну. Она стояла прямо у меня за спиной, и лицо ее было грозным и бледным. Я торопливо прижал палец к губам и замотал головой. Она не пошевелилась, уперев взгляд прямо мне в лицо.

Лязгнул замок, дверь кабинета открылась и раздались удаляющиеся шаги Морозова. Я кивнул Софье Ильиничне в сторону коридора для прислуги. Та отступила на шаг, пропуская меня вперед. Не издала при этом ни звука на мое счастье. Я кивнул и крадучись скользнул в темный узкий проход. Оглянулся. Строгая экономка по пятам следовала за мной. У буфета она распахнула дверь своей клетушки и легонько толкнула меня ладонью в плечо. Вдвоем в этом тесном помещении было даже тесновато.

— Сколько вы слышали? — шепотом спросил я.

— Нет, это я буду задавать вопросы, Аркадий Ильич, — проговорила она. Мое имя в ее устах звучало чуть насмешливо. — У вас есть ровно пять минут, чтобы объяснить мне, почему я не должна прямо сейчас доложить хозяину, что юноша, которого он опекает, подслушивал под дверью его кабинета.

— Я подслушивал, потому что подозревал, что Сергей Аполлонович попал в очень плохую историю, — глядя прямо ей в глаза, ответил я. — И если вы слышали хоть что-то из этого разговора, то знаете, что я не ошибся.

— Господские дела меня не касаются! — отрезала она. — И вас тоже, Аркадий Ильич.

— Вы же понимаете, что касаются, — тихо сказал я. — Если Сергей Аполлонович сядет в тюрьму, то вы лишитесь работы.

— Вам-то что за забота? — прохладно усмехнулась Софья Ильинична.

— Вы правы, я заботился вовсе не о вас, — кивнул я. — Мой интерес в том, что Сергей Аполлонович распоряжается моим имуществом. И его темные дела могут угрожать моему благосостоянию. Вот поэтому я подслушивал. Аргумент же про вашу работу привел не из заботы, а из логики. Вы точно так же зависите от Сергея Аполлоновича, как и я.

— Надо же, не врете и не запираетесь, — сказала Софья Ильинична. Чуть теплее, но все еще недостаточно. — И не надо тут улыбаться, будто вы уже меня убедили! Вы правы, я тоже услышала… кое-что.

Она поджала губы, взгляд ее стрельнул в сторону.

— Вы не случайно не доложили сразу, верно? — спросил я. — И эта ширма со столиком там тоже появилась не случайно? Раньше ее не было.

— Это не ваше дело, Аркадий Ильич! — возмущенно отрезала она.

— Думаю, теперь это наше дело, Софья Ильинична, — вздохнул я. — Как бы нам с вами ни хотелось чего-то иного. Давно вы оборудовали этот… гм… наблюдательный пункт?

— С прошлой пятницы, — нехотя ответила она. Потом приоткрыла дверь, выглянула, прислушалась. Снова притворила и повернулась ко мне.

— Глазастый вы, больно, как я погляжу, — вздохнула она. — Ну да мы с вами, выходит, товарищи по несчастью.

— Выходит, что так, — усмехнулся я. — У каждого свой интерес, и выдавать друг друга нам незачем. Верно?

— Верно, — Софья Ильинична кивнула, но будто бы нехотя. Вроде как, еще бы поболтала. Так обычно выглядят люди, которых информация изнутри жжет, а поделиться не с кем.

— Вас что-то тревожит, Софья Ильинична? — спросил я.

Она молча кусала губы. Потом коротко кивнула, будто решилась.

— Две напасти у меня ведь, Аркадий Ильич, — вздохнула она устало. — На той неделе еще Вера Никаноровна, супруга нашего благодетеля изволила вызвать меня к себе и просить… следить за Сергеем Аполлоновича. Подозревает она его, видите ли… В неверности.

Софья Ильинична снова поджала губы, никак не комментируя. Судя по всему, слышала она все же прилично.

— Я, конечно, отказалась, — продолжила она. — Как я могу шпионить за человеком, который мне хлеб дает? Да и подло это. Но Вера Никаноровна — женщина с характером. Она мне этого точно не забудет.

— А вторая напасть? — спросил я.

Она вздохнула и снова оглянулась на дверь.

— Вы знаете, что я веду все хозяйственные книги? — шепотом начала она. — Все расходы, приходы. Так вот. Я стала замечать… странное. Появляются записи, которых я не делала. Счета от модистки, мадам Ланской. Дорогие ткани — шелк, бархат. Будто бы для Веры Никаноровны. Но я точно знаю, что она этих платьев не получала. Я сама принимаю все счета и все покупки. А тут суммы, даты, и подпись… моя.

— Ваша подпись? — я не поверил своим ушам.

— Моя, — глухо повторила она. — Только рука не моя. Я много лет веду книги, Аркадий Ильич. Я свою подпись знаю, как лицо сестры. Это подделка. Кто-то вписывает расходы задним числом и ставит мою подпись. И делает это так, чтобы все выглядело, будто это я получала деньги и товар.

Она замолчала. В каморке стало очень тихо.

— Софья Ильинична, — сказал я. — Вы уверены? Может быть, это ошибка? Может, вы сами…

— Я никогда не ошибаюсь в книгах! — отрезала она. — И потом, вот. — Она вытащила из кармана передника сложенный вчетверо листок. — Это счет от мадам Ланской. На два платья. Шёлк, отделка, кружева. На триста рублей. Я нашла его вчера в бумагах Сергея Аполлоновича. А в книге этот расход записан еще в прошлом месяце. И подпись моя стоит. Только я этот счет впервые вижу.

Я взял листок. В полумраке трудно было разобрать, но я разглядел размашистую подпись внизу.

— А платья? — спросил я. — Они в доме?

— Нет. И не было. Я бы знала. Вера Никаноровна в прошлом месяце заказывала одно платье у другой модистки, и я сама его принимала. А это… это фикция. Деньги ушли, а куда неизвестно.

— Очень неприятная ситуация, — я покачал головой.

— Вот это вы верно подметили, радости мало, — она горько усмехнулась. — Если Вера Никаноровна узнает, что муж тратит деньги на… на сторону, и спросит: «Софья, куда ушли триста рублей?» Что я скажу? Что это не я? А подпись моя. Счет в книге, а товара нет. Кто виноват? Я. Кто покрывал? Я. Кто, может, и подарки эти покупал для… для той? Тоже я, будто бы. Меня же первую и обвинят. А то и в суд подадут за растрату. Я ведь экономка и за все отвечаю.

— …и тут со дна постучали, — прошептал я. — Отвратительно.

— Вот именно, — она кивнула. — А кто это делает? Думаете, Сергей Аполлонович сам? Может, и сам. А может, его поверенный. Или… — она запнулась. — В общем, я не знаю. Но если я промолчу, меня сделают виновной. А если расскажу Вере Никаноровне, то Сергей Аполлонович меня уничтожит. У него связи, у него деньги, он присяжный поверенный. А я — кто? Мне потом ни в один приличный дом не устроиться. А у меня, между нами, сестра в Твери, больная. Я ей помогаю. Если я останусь без места…

Она замолчала и уставилась в пол.

— Софья Ильинична, — прервал молчание я. — Во-первых, вы не виноваты. И мы это докажем.

— Как? — она посмотрела на меня.

— Подделка подписи это преступление, — я задумался, вспоминая статьи. — По Уложению о наказаниях, за подлог в документах, особенно в тех, что касаются денег и имущества, виновный может быть подвергнут серьезному наказанию. Но нам нужно доказать, что подпись не ваша. Для этого нужна экспертиза. Сравнение почерков. Вы можете написать свою подпись несколько раз, и мы найдем человека, который подтвердит, что это разные руки.

— Кто нам поверит? — она покачала головой. — Раз против меня хозяин.

— Против вас пока что только бумага, — ответил я. — А бумага, если ее правильно прочитать, может помочь и вам, и Вере Никаноровне. Смотрите, записи сделаны задним числом. Это значит, что кто-то вписывал их позже. Если мы найдём свидетеля, например, приказчика из лавки, или эту мадам Ланскую, который скажет, что счет был выписан не в тот день, что указан в книге, это уже зацепка. А если мы докажем, что товар не поступал в дом, — я кивнул на счет, — то это докажет, что деньги ушли на другое.

— На другое, — эхом повторила она. — На ту, другую.

— Да, — тихо сказал я. — И это докажет измену Сергея Аполлоновича. Только не словами, а документами. А это уже не просто сплетня, а основания для бракоразводного процесса. Вера Никаноровна сможет подать прошение, и ее не обвинят в клевете.

— Но я не хочу бракоразводного процесса! — воскликнула она шёпотом. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое!

— Тогда у нас два пути, — сказал я. — Первый, вы идете к Сергею Аполлоновичу и говорите, что все знаете. Требуете, чтобы он прекратил подделывать вашу подпись, дал вам хорошие рекомендации и отпустил с миром. Если он согласен, вы уходите, и никто никого не трогает.

— А если не согласен? — она усмехнулась. — Он меня выгонит без рекомендаций. Или хуже — обвинит в том, что это я всё и подстроила.

— Тогда второй путь, — продолжил я. — Вы собираете доказательства. Копируете страницы, находите свидетелей, делаете выписки. И идете к Вере Никаноровне. Как честная женщина, которая хочет защитить себя. Вы рассказываете ей все, и про подделки, и про подозрения. Она уже подозревает мужа, а ваши доказательства подтвердят ее правоту. И тогда она, а не вы будет решать, что делать с Сергеем Аполлоновичем. А вы выступите как свидетель. И если он попробует вам мстить, у вас будет защита, вы под присягой показали то, что знаете.

— А если Вера Никаноровна решит, что я во всем виновата? — она посмотрела на меня в упор. — Что это я воровала, а мужа оговорила?

— Тогда мы докажем, что подпись подделана, — сказал я. — У нас будет экспертиза. У нас будут свидетели. И у вас буду я, — я ободряюще улыбнулся. — Я не дам вас в обиду. Я буду вашим поверенным. Пусть и неофициально. Я знаю законы. Я знаю, как вести такие дела.

Софья Ильинична долго смотрела на меня. Потом вдруг улыбнулась и покачала головой.

— А ведь я вас, признаться, за мальчишку держала, — сказала она. — Простите старуху. — Она выпрямилась, и в ней снова появилась та самая аристократичная осанка. — Что ж. Если вы беретесь мне помочь… Я, в свою очередь, обещаю не выдавать ваши… э-э… шалости возле кабинета.

На лестнице раздались шаги. Сергей Аполлонович тяжело спускался вниз.

— Сергей Аполлонович, когда прикажете подать ужин? — раздался растерянный голос Таськи.

— Мне все равно! — рявкнул он.

— Извините… — пискнула Таська. — Я только… спросила… что передать Вере Никаноровне?

— Извини, Настасья, — глухо проговорил Сергей Аполлонович. — Передай, что я приглашен к городскому голове. Пусть ужинают без меня.

Шаги удалились, хлопнула внешняя дверь.

Мы с Софьей Ильиничной посмотрели друг на друга.

— Софья Ильинична, предлагаю сделку, — сказал я. — Раз Сергей Аполлонович ушел, значит мы с вами можем тихонько осмотреться в его кабинете.

— И это, стало быть, будет платой за ваши услуги поверенного? — язвительно прошептала Софья Ильинична.

— Вроде того, — кивнул я. — Клянусь, я не затеваю ничего противозаконного или чего-то такого, что сможет бросить тень на вашу репутацию. По рукам?

Глядя ей в лицо, я протянул ей ладонь.

Глава 5

К полицейскому участку я почти бежал. Когда я закончил снимать копии всех страниц знакомого уже мне хозяйственного отчета, рабочий день всех присутственных мест уже давно завершился. Но я рассчитывал на то, что Герман Петрович тот еще трудоголик. Когда я уже взялся за ручку двери, из-за спины раздался торопливый окрик Митяя.

— Аркадий, стой! — запыхавшийся приятель запрыгнул на крыльцо, перемахнув через все ступеньки. — Ты чего здесь? Меня Герман Петрович уже домой отпустил!

— А сам еще на месте? — уточнил я.

— Он до ночи еще будет сидеть, самовар вот только поставил, — махнул рукой Митяй, а потом прищурился подозрительно. — Погодь. Так ты к нему? А я думал…

— Нет-нет, я уговор помню, — успокоил я Митяя. — Как, кстати, он отреагировал на твое расследование?

— О, это была прямо песня! — Митяй расплылся в довольной улыбке. — С припевом и присвистом!

— Рассказывай, раз я, получается, не тороплюсь, — я отошел от двери, и мы встали, привалившись к перилам.

— Сначала он мне не поверил вообще, — усмехнулся Митяй. — Мол, что это еще за детектив французский? Тайное убежище с привидением, все дела. Но потом я ему под нос эти самые фотокарточки сую.

— А он что? — усмехнулся я.

— А он сразу как взвился! — засмеялся Митяй. — Зачем, мол, трогал улики? И тут я тогда ему говорю, как ты учил. Что, мол, на фотокарточках никакой связи с Сычевым вроде как нет, так что откуда он их получил — нашел на столе или из моих рук, неважно. А там их сообщник мог украсть…

— И дальше что было? — сказал я, когда Митяй сделал паузу явно для моего вопроса.

— Ты слушай! — Митяй снова расплылся в довольной улыбке. — Он тогда взял пару архаровцев, и мы помчались в Рыбацкую слободу. Они там все обнюхали, протокол составили. А потом притащили туда Сычева. А тот даже отрицать ничего не стал. Мол, ничего противозаконного, а чемодан этот… А потом он про фотокарточку Лизы спрашивает. А тот целый концерт давай устраивать. Мол, люблю-не могу, она меня предала, я страдаю…

— А про фотокарточки купцов что сказал? — спросил я.

— Вот тут запираться начал, — насупился Митяй. — Мол, знать не знаю, что все это значит. Подбросили.

— Логично, — я кивнул. — Купцов опознали?

— Ага, — кивнул Митяй. — Сразу же. Я уговор тоже помню, списочек себе переписал. Вот, держи.

Митяй сунул мне в карман сложенный вчетверо листок.

— Но тоже ничего такого, — продолжил Митяй. — Убитыми никто не числится, трое из десяти еще давно уехали.

— А остальные? — уточнил я.

— Живы-здоровы, я там в списке все пометил, — Митяй кивнул головой на мой карман.

— Понял, разберусь, — сказал я. — Ладно, мне надо Германа Петровича все же навестить.

— Что за дело? — снова насторожился Митяй.

— Так пойдем со мной, — предложил я. — Я дверь плотно закрывать не буду, все сам услышишь. Чтобы два раза не рассказывать.

— Добро, — согласился Митяй.

Когда я вошел в кабинет Германа Петровича, следователь сидел за столом, который впервые за долгое время выглядел прибранным. Папки стояли ровными стопками, перо лежало на подставке, а сам хозяин, откинувшись на спинку стула, с наслаждением потягивал чай из большой фарфоровой чашки с отбитой ручкой. Увидев меня, он не нахмурился, как обычно, а приветственно махнул рукой.

— А, Аркадий Ильич! Легок на помине, — сказал он. — Садитесь, голубчик, чаю налить? У меня сегодня, можно сказать, праздник. Этот ваш Емельянов прислал мне письмо, полное яду, но с извинениями. Представляете? Извиняется. Видимо, понял, что дело его проиграно, и теперь пытается сохранить лицо. А я, признаться, злорадствую. Грешен.

Я сел на стул и принял из его рук дымящуюся чашку. Чай был крепкий, с капелькой рома, как он любил. С минуту мы молчали, наслаждаясь теплом и относительным спокойствием.

— Герман Петрович, — начал я, поставив чашку на стол. — У меня к вам два разговора. Один приятный, другой не очень.

Он сразу посерьезнел, отставил чай и выпрямился.

— Ну, начинайте с приятного.

Я положил перед ним листы бумаги, на которые скопировал те страницы хозяйственного отчета, где встречались имена Мазурина и Сычева. В прошлый раз, когда я впервые ознакомился с этим документом, я делал заметки, выписывая только суммы, а сейчас не поленился снять копии целиком. А фамилии нужные подчеркнул для наглядности.

— Извольте, — сказал я. — Это копии страниц из опекунского хозяйственного отчета по моему родовому имению. Взгляните, я подчеркнул то, на что нужно обратить внимание.

Следователь взял лист, поднес к окну, чтобы лучше видеть мелкий почерк, и принялся читать. Я следил за его лицом. Сначала оно выражало вежливое любопытство, потом брови поползли вверх, а губы беззвучно зашевелились, повторяя имена.

— Так… Мазурин… С. Н. Мазурин, — бормотал он. Потом посмотрел на меня. — Погодите, это тот самый Мазурин, что значится выгодоприобретателем по страховому полису? Тот, которого мы до сих пор не можем найти?

— Он самый, — кивнул я. — А рядом с его фамилией, если присмотритесь, стоит подпись поверенного.

— Сычев! — воскликнул Герман Петрович. — Надо же, совпадение какое!

— Удивительное, прямо-таки, — усмехнулся я. — Мазурин и Сычев связаны через мое имение. Копия не нотариальная, разумеется, но это уже основание для официального запроса с требованием предоставить подлинник отчета.

— А это уже прямая нить от Сычева к Мазурину, — проговорил Герман Петрович. — А от Мазурина, как мы знаем, тянется ниточка к страховке и к Никифоровой. Вот вам и связка!

Герман Петрович с силой хлопнул ладонью по столу, так что чашки звякнули.

— Ну, Голенев! Ну, голова! — воскликнул он. — Ведь это меняет всю картину! Если мы докажем, что Мазурин — подставное лицо, а Сычев — его поверенный, то сама собой выстраивается цепочка: Сычев нанимает Никифорову, та через доктора получает ложное свидетельство… Да это же готовая шайка, и все звенья налицо. Немедленно пишу запрос. Сегодня же!

Он потянулся было за пером, но я остановил его, подняв руку.

— Это еще не все, Герман Петрович. У меня есть и вторая новость. Не такая приятная…

Следователь насторожился, откинулся на спинку и скрестил руки на груди.

— Слушаю.

— Если с этим документом все четко, — я кивнул на копию. — Кстати, вот мое заявление, что копия снята с отчета мной, Аркадием Голеневым, и я предоставил ее следствию добровольно, поскольку счел информацию важной, — я положил перед Германом Петровичем еще одну бумагу. — То эту информацию я подслушал. И разговор этот для моих ушей не предназначался.

Герман Петрович кивнул и нахмурился еще больше.

— У Сергея Аполлоновича только что был визитер, — сказал я. — И этот человек потребовал, чтобы Емельянов передал Никифоровой завтра на свидании некое лекарство. От нервов.

Герман Петрович медленно выпрямился. Взгляд его стал колючим.

— Лекарство? — переспросил он. — Какое именно лекарство?

— Не сказано, — я покачал головой. — Но, Герман Петрович, вы же понимаете, что «лекарство от нервов» для женщины, которая сидит в камере и ждет суда, — это либо успокоительное, либо… — я не договорил, но он понял.

— Либо яд, — закончил он мрачно. — Этот некто хочет убрать единственного свидетеля, который может его выдать. Если Никифорова умрет в камере, все нити оборвутся. И это будет выглядеть как самоубийство или сердечный приступ. Что это был за визитер?

— Морозов, — на секунду задумавшись, ответил я. — Но вы же понимаете? Сам я его не видел, только слышал их голоса.

— Да-да, понимаю, — скривился Герман Петрович. — Но… Подожди… Морозов, ты сказал? Это тот самый Морозов? Который, как говорят, вроде как собирается в нашем городе фабрику строить?

— Тот самый, — кивнул я.

Он вскочил и заметался по кабинету, на этот раз в мрачном возбуждении.

— Но я не из-за Морозова этот разговор завел, — сказал я. — До него мы еще доберемся. Сейчас нужно предотвратить передачу этого «лекарства». Если просто запретить Емельянову свидание, он поймет, что его раскрыли. Нужно действовать как-то тоньше.

Герман Петрович остановился, потер подбородок.

— Есть у меня одна мысль, — сказал он медленно. — Я могу вызвать начальника тюрьмы и приказать ему установить новые правила для всех свиданий. Дескать, ввиду участившихся случаев передачи запрещенных предметов, все вещи, приносимые заключенным, подлежат обязательному досмотру. И любые лекарства, порошки, микстуры изымаются и передаются тюремному врачу для проверки. Если Емельянов принесет отраву, ее отберут, и он ничего не сможет сделать. А если он попробует возмущаться, то будет выглядеть как любой другой нарушитель.

Я задумался на минуту, потом покачал головой.

— Это хорошо, Герман Петрович, но есть изъян. Если приказ будет отдан сегодня, а свидание у Емельянова завтра, он может заподозрить, что это не случайно. Слишком уж своевременно. Он умен и хитер, он может почуять ловушку и отказаться от своей затеи, а нам нужно взять его с поличным.

Следователь нахмурился.

— И что вы предлагаете?

Я встал и прошелся по кабинету, собираясь с мыслями.

— Нужно сделать так, чтобы новые правила выглядели как рутина, а не как охота на конкретного человека. Если объявить досмотр всех без исключения, но при этом найти повод, который возникнет естественно… Например, сегодня вечером в тюрьме можно инсценировать попытку передачи запрещенного предмета другому заключенному. Пусть это будет что-то безобидное — скажем, складной нож или водка в бутылке. Начальник тюрьмы составит рапорт, и на основании этого рапорта вводится новый порядок. Тогда завтра утром, когда Емельянов придет на свидание, ему объявят: «Извините, господин адвокат, новые правила, вынуждены досмотреть вашу сумку». Он не сможет возмутиться, потому что это будет относиться ко всем. А если он попробует отказаться, это вызовет подозрение у всех присутствующих, и мы сможем задержать его на месте.

Герман Петрович слушал, прищурившись. Потом медленно кивнул.

— А знаете, это лучше, чем моя версия, — признал он. — Моя была слишком прямой. А ваша обходная, но верная. Инсценировка с ножом или водкой — хорошая идея. Начальник тюрьмы человек свой, я с ним вчера как раз чай пил. Он не откажет. И еще одно. Пусть досмотр производит не кто-нибудь, а тюремный врач. Тогда любые порошки и микстуры будут сразу переданы ему для «проверки». А если это яд, он это подтвердит. И у нас будет не только попытка отравления, но и прямое доказательство преступного умысла Емельянова.

Я улыбнулся.

— Вот это уже отличная деталь, Герман Петрович, — сказал я. — Врач — это именно то, что нужно. Он сможет определить, что это за вещество, и дать заключение.

Следователь хлопнул в ладоши и потер руки.

— Ну, все! Решено, — в глазах его загорелся охотничий азарт. — Сегодня же вечером я встречусь с начальником тюрьмы, и мы все подготовим. А вас, Аркадий Ильич, я попрошу завтра быть поблизости от тюрьмы. Не внутри, нет. Но где-то рядом. Если вдруг Емельянов выкинет какой-нибудь фортель, мне может понадобиться ваш совет. Вы у нас, извините, теперь вроде штатного консультанта по хитростям.

Он усмехнулся. В этот раз по-доброму, безо всякой насмешки.

Домой я возвращался уже в сумерках. Проходя мимо дома Николая Степановича, я невольно замедлил шаг. В окне его кабинета горел свет. Доктор, видимо, ещё не спал. Либо читал, либо писал истории болезней, либо, что вероятнее, сидел над очередным медицинским журналом, попивая чай с сушками.

Я вспомнил, что обещал ему рассказывать все. С самого начала, когда мы только задумали эту авантюру с подставной конторой, Николай Степанович взял с меня слово, что я не буду ничего от него скрывать.

Я свернул к знакомой двери и постучал.

Николай Степанович открыл почти сразу, в домашнем сюртуке, с книгой в руке.

— Ба! Аркадий Ильич! — его манера речи ничуть не поменялась, так что восклицание звучало так, будто он его в книге прочитал. — Что это вас носит по ночам?

— Добрый вечер, Николай Степанович, — я снял котелок. — Я к вам с продолжением истории. Вы ведь просили рассказывать.

— Просил, — согласился доктор, и глаза его загорелись азартом, который не вязался с его солидной внешностью. — Проходите, проходите. Чай еще горячий, а у меня как раз есть вишневое варенье от купчихи Пряхиной. Она мне задолжала за лечение и расплатилась банкой. Садитесь.

Мы уселись в кабинете, я в кресло, он за свой письменный стол, привычно освободив место среди книг и бумаг. Я отхлебнул чаю и начал рассказывать.

Про мировой суд, на котором судья пытался Сергею Аполлоновичу подсказать, но потом сам испугался реакции публики и отправил дело обратно на дознание.

Николай Степанович слушал, не перебивая, лишь изредка покачивая головой и прихлебывая чай. Потом я перешёл к отчёту по имению, где всплыла фамилия Мазурина рядом с подписью Сычева. Доктор присвистнул.

— Вот так узелок, — пробормотал он. — Мазурин, значит, не просто подставное лицо, а человек, связанный с Сычевым через ваше собственное имение. Это, батенька, уже не случайность. Это система.

— Именно, — кивнул я. — И это ещё не все.

И я рассказал ему про подслушанный разговор. Про «лекарство от нервов», которое Емельянов должен передать своей подзащитной. Про то, как Герман Петрович помрачнел, услышав это. И про то, как мы вместе придумали завтрашнюю операцию с внезапным досмотром и тюремным врачом.

Доктор слушал молча, и лицо его постепенно становилось все более серьезным. Он больше не улыбался, не подшучивал. Когда я закончил, он долго молчал, а потом задал вопрос, которого я совсем не ожидал.

— Аркадий Ильич, а вы эту склянку видели?

Я опешил.

— Какую склянку?

— Ту самую, которую Емельянов должен передать Никифоровой, — доктор повернулся ко мне. — Вы сказали, Морозов говорил о «лекарстве». Вы не спросили, в какой посуде оно будет? Не описали, как выглядит этот флакон?

— Не видел, Николай Степанович, — я развел руками. — Я слышал звук, будто что-то стеклянное поставили на стол, но это вполне мог быть и стакан или рюмка.

Доктор встал и принялся расхаживать по кабинету.

— Понимаете, Аркадий Ильич, — начал он, — если это яд, то яд яду рознь. Если это мышьяк, к примеру, то он в малых дозах может выглядеть как успокоительное, но действует медленно, исподволь, и смерть может наступить через несколько дней. Тогда никто и не подумает, что это отравление. Спишут на «нервную горячку» или «упадок сил». Если это синильная кислота, то она пахнет горьким миндалем, и ее трудно не заметить. Но есть и такие вещества, которые в малых дозах безвредны, а в большой убивают почти мгновенно. И все зависит от того, в какой посуде их подают.

Он остановился и посмотрел на меня.

— Вы сказали, тюремный врач будет проверять. Это хорошо. Но что, если Емельянов передаст не склянку, а, скажем, порошок в бумажке? Или капли на платке? Или мазь, которую нужно втереть в виски? Тюремный врач может не знать всех этих тонкостей. Он ведь не токсиколог, а обычный лекарь, каких много.

— Что же вы предлагаете? — спросил я, уже понимая, к чему он ведет.

— Аркадий Ильич, я сам хочу быть там, — заявил Лебедев. — Где-то поблизости. Если тюремный доктор обнаружит яд, я смогу дать свое заключение. Мое слово в суде будет весить больше, чем слово тюремного лекаря. И потом… — он запнулся, — я не хочу, чтобы эта женщина умерла. Даже если она преступница и аферистка. Я давал клятву Гиппократа, и она для меня не пустой звук.

— Думаю, Герман Петрович не откажет, — сказал я. — Тем более что ваше присутствие придаст всей операции вес и официальность.

Доктор кивнул и усмехнулся.

— Ну вот, Аркадий Ильич, — сказал он. — Вы втянули меня в детектив, а я, кажется, втянулся в него глубже, чем сам того думал. Теперь я не просто зритель, я, можно сказать, консультант. Как в романах.

— Это вы еще не знаете, чем все закончится, — подмигнул я. — Может, вам еще и на свидание к Никифоровой идти придется, чтобы ее успокоить.

— Не дай бог, — отмахнулся доктор и засмеялся. — Ладно. Допивайте чай и ступайте. Завтра трудный день.

К дому я подходил уже в непроглядной темноте. Ноги гудели, желудок урчал, предвкушая ужин. Но чем ближе я подходил, тем неясный шум, который я слышал впереди, становился все отчетливее. И калитку я открывал, уже понимая, что источник шума как раз внутри ограды.

Игнат и Степан, оба в накинутых на плечи полушубках, держали какого-то человека, прижав его к стене сарая. Федор стоял перед ним, широко расставив ноги, и держал в руке топор. Полкан рвался с привязи, захлебываясь лаем.

— Говори еще раз, — негромко произнес Степан. — Кто послал? Купец Хворостинин? Говори, а то, гляди, разговор у нас будет долгий.

Пленник не трепыхался, не оправдывался, не просил пощады.

— Дурачье, — процедил он сквозь зубы очень знакомым голосом. — Думаете, если вы трое мужиков да баба с собакой, так вы тут власть? Я вам не Хворостинин. Мне ваш купец тьфу.

— Ах ты… — Игнат замахнулся, но Степан остановил его коротким движением руки.

— Погоди. Пусть скажет.

— Ничего я вам не скажу, — пленник сплюнул под ноги. — А вот вы запомните, если со мной что случится, завтра же весь ваш двор сгорит. И вы, и старуха, и щенок этот, что в флигеле живет, — он мотнул головой в сторону моей двери. — Всем найдётся место. Мне терять нечего. Так что развяжите меня, и я уйду. Мирно.

Федор крякнул и перехватил топор поудобнее.

— Ишь ты. Мирно он уйдет. А что ты у двери барской делал? Ключ подбирал? Или что похуже?

Пленник засмеялся. Степан коротко стукнул его кулаком в живот. И смех тут же превратился в каркающий кашель.

— Я тебя запомнил, солдатик, — прошипел он. — Матерью клянусь, в ногах у меня будешь ползать и о прощении умолять!

Я в этот момент подошёл вплотную, и свет фонаря упал на его лицо. Помимо воли по спине пробежал холодок. Почти по-детски до этого момента надеялся, что обознался. Мало ли, голос похож. Хозяйка сейчас все-таки тяжбу с купцом каким-то ведет. Или просто случайный человек забрался в надежде поживиться и не рассчитал, что в доме вдовы окажется такая деятельная охрана…

Увы. Этот человек явно был здесь не случайно. И вряд ли его отправил сюда этот Хворостинин.

— А, вот и барин, легко на помине, — язвительно процедил Осип Григорьевич. — А ну-ка скажи этим деревенщинам, чтобы меня отпустили!

Глава 6

Я стоял в двух шагах от Штыря, и холодный свет фонаря выхватывал из темноты его лицо. Вид у него был уверенный, даже без тени страха. Он не знал, что я знаю, кто он на самом деле, так что играл Осипа Григорьевича.

— Ну что, Аркадий Ильич, — процедил он, склонив голову набок. — Чего молчишь? Скажи уже эти обалдуям, что сослуживец в гости заглянул.

— И по какому же делу? — спросил я.

— А ты догадайся, — он беззвучно рассмеялся. — Хотя куда тебе. Ты ж у нас мальчик. Письмоводитель. Тебе бы бумажки переписывать да барышень спасать. А ты влез в мужские дела. И теперь стоишь тут, в темноте, и не знаешь, что делать. Верно?

Игнат за моей спиной глухо заворчал. Я слышал, как он переступил, подавшись вперед.

— Слышь, ты, — проговорил он сдавленно. — Ты у нас в гостях. Язык-то придержи.

— А то что? — Штырь повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнула откровенная насмешка. — Что ты мне сделаешь, охотник? Уши отрежешь? Пальцы отрубишь? Так я тебе сам подставлю, если хочешь. Только знаешь, что я потом с тобой сделаю? Знаешь, что бывает с теми, кто мне пальцы рубит?

— Хватит, — оборвал его Степан, но было поздно. Игнат рванулся вперед, и я едва успел перехватить его за плечо. Федор тоже шагнул было, занося руку, и Полкан зашелся лаем.

— Стойте! — крикнул я, упираясь ногами в землю. — Не смейте! Слышите? Не смейте!

Игнат дернулся, пытаясь сбросить мою руку.

— Ваше благородие, вы-то чего? — воскликнул он. — Он же гадина! Вы послушайте, что он говорит! Да мы его тут же и прикопаем, и никто не найдет!

— Нет! — я держал его крепко, хотя он был сильнее меня, и я это чувствовал. — Самосуд — это грех и преступление. Я вам не позволю. Мы не разбойники. Мы люди закона. Если мы его ударим, то мы станем такими же, как он. А то и хуже. Понял?

Игнат замер. Я чувствовал, как напряжены его плечи, как тяжело он дышит. Степан положил руку на плечо брата и негромко произнес:

— Остынь. Барин прав. Не будем мараться.

Штырь наблюдал за всей этой сценой с голодным интересом. И когда Игнат, наконец, опустил кулаки, Штырь вдруг перевел взгляд на меня.

Я это заметил. И, заметив, сказал твердо:

— Федор, зови полицию. Пусть пристав придёт и составит протокол.

Штырь вздрогнул. Всего на мгновение, но я успел это увидеть. Его лицо, только что надменное, на миг словно бы потемнело, глаза сузились, и пальцы, до этого расслабленные, впились в рукава полушубка.

— Погоди, — проговорил он, и голос его вдруг стал вкрадчивым. — Погоди, Аркадий Ильич. Ты это… того. Не горячись. Ну чего ты в самом деле? Ну поймали, ну пошутили. Я ж так, мимо шел. Думал, может, знакомый тут живет. Ошибся дверью. Бывает.

— Мимо шел? — я приподнял бровь. — Ночью? В темноте? А как же «в гости к сослуживцу»?

Я молчал, глядя на него в упор. Он выдержал мой взгляд секунды три, потом отвёл глаза.

— Слушай, — заговорил он тише, быстрее, словно торопясь. — Ты меня не знаешь. И я тебя не знаю. Может, у нас с тобой и общих дел-то нет. Хочешь, я тебе скажу что-то полезное? Про твоего опекуна, а? Только отпусти. Ну? По рукам?

— Нет, — сказал я. — Не по рукам.

Штырь дернулся, и голос его снова изменился. Стал жестким и колючим:

— Дурак. Ты думаешь, ты умнее всех? — прошипел он. — Ты думаешь, если ты меня сдашь, тебе памятник поставят? Я тебе говорю, отпусти. По-хорошему. Иначе, сам знаешь, что будет. Не тебе, так еще кому, по ком плакать придется.

Игнат снова рванулся было, я услышал за спиной его тяжелое дыхание, но я поднял руку, не оборачиваясь.

— Не смей, — сказал я тихо. — Он этого и хочет. Чтобы мы его ударили. Чтобы потом можно было сказать: «Смотрите, они напали на безоружного». Он провоцирует. Не поддавайся.

И, обернувшись к братьям, я сказал громко, так, чтобы слышал Штырь:

— Смотрите-ка, господа. Кулаков ваших он не боится. А вот полиции боится. Это, господа, о многом говорит. И это значит, что именно в полицию мы его и сведем. Потому что там, где он не хочет быть, там ему и место.

Штырь снова дернулся, попытался шагнуть ко мне, но Фёдор и Степан держали крепко.

— Ты… — прошипел он. — Ты еще пожалеешь. Щенок. Мальчишка. Тебе не жить…

Договорить он не успел. Калитка отворилась, и во двор, позвякивая шашкой, вошел городовой. немолодой, усатый, с фонарем в руке. За ним, чуть поодаль, показался второй, помоложе, с нашивками на погонах.

— Что тут у вас? — прогудел первый, поднимая фонарь и освещая всех нас по очереди. — Шум, крик. Соседи жалуются.

— Господин городовой, — я шагнул вперёд, заслоняя собой Штыря, — задержан человек, проникший ночью на частную территорию. Подозреваю попытку кражи со взломом. При нем, полагаю, могут быть приспособления для взлома. Прошу составить протокол и доставить его в участок.

Городовой подошел ближе, и свет его фонаря упал на лицо Штыря. Городовой вдруг поперхнулся, прищурился, потом присвистнул:

— Ба! Осип Григорьевич! Ты как тут?

Штырь молчал, глядя в землю. Городовой перевел взгляд на меня, потом снова на пленника.

— Так, — сказал он уже другим тоном, сухим и официальным. — Ну что ж. Протокол составим. И доставим. Куда следует доставим.

Штырь, услышав слово «протокол», дернулся всем телом, и в его голосе снова появилась вкрадчивая мягкость, как и всего минуту назад, когда он предлагал мне «по-хорошему».

— Господин городовой, — заговорил он быстро, глядя на старшего, усатого, — ваше благородие, да что ж вы в самом деле? Ну, забрел, с кем не бывает. Поспорили малость, пошумели. Я ж не вор, вы меня знаете. Отпустите, а? Я ж понимаю, ночь, холод, служба у вас нелегкая. Может, я вам за беспокойство… того… — он чуть повел плечом, словно пытаясь достать до кармана. — Скажем, три рубля серебром? Или пять? Я ж не жадный. Вы ж меня знаете, Осипа Штыря. Я всегда в расчете.

Старший городовой очень медленно поднял на него глаза. Фонарь в его руке дрогнул. На скулах заходили желваки.

— Ах ты, — проговорил он с расстановкой. — Ах ты, паскуда. Ты еще смеешь мне тут… при людях… взятку совать?

Штырь осекся. Улыбка сползла с его лица.

— Да я ж не… я ж по-дружески…

— По-дружески? — городовой шагнул к нему, и в его голосе зазвенела такая ярость, что даже Полкан затих. — Уговор у нас с тобой был, Штырь. Помнишь уговор? Ты в стороне, мы в стороне. Ты своих дел не делаешь на моем участке, мы тебя не трогаем. Так было? Было. А теперь ты полез к честным людям. Ночью. К вдове протоиерея. К мальчишке, что у нее квартиру снимает. Ты уговор нарушил. И теперь все. Кончено. Нет больше никакого уговора.

— Да я ж не к ним! — Штырь дернулся, пытаясь вывернуться из рук Федора и Степана. — Я мимо шел! Мимо! Клянусь, мимо!

— Мимо он шел, — городовой усмехнулся. — Знаем мы, как ты мимо ходишь. И отмычки в кармане тоже мимо?

Он повернулся к молодому городовому, который уже разложил на колене бумагу и держал наготове карандаш.

— Пиши: задержан ночью, при попытке проникновения, у двери флигеля, принадлежащего… — он глянул на меня.

— Письмоводителю Аркадию Голеневу, — подсказал я.

— Во-от, — городовой кивнул. — И отдельно пиши: при задержании пытался склонить конвой к освобождению посредством денежного вознаграждения. Слово «взятка» пиши. Понял?

— Понял, — отозвался молодой и заскрипел карандашом.

Штырь снова дернулся, сильнее, чем прежде. Он рванулся вбок, вывернулся из ослабевших на мгновение рук Игната, метнулся к забору, туда, где чернела полоса сада и колодец, тот самый старый колодец, из-за которого хозяйка затеяла тяжбу.

— Стой! — рявкнул старший городовой. — Стой, стрелять буду!

Штырь не остановился. Он был уже у самого плетня. Один прыжок, и он был бы за оградой, в темноте, в переулках, где уже не поймаешь.

Молодой городовой вскинул револьвер. Я услышал сухой, короткий щелчок, потом резкий, ударивший по ушам грохот. Штырь коротко вскрикнул и упал, схватившись за бедро.

— Есть, — выдохнул молодой. — В ногу. Не уйдет.

Он подбежал к нему, держа револьвер наготове. Старший поспешил следом, ругаясь себе под нос. Федор, Степан и Игнат тоже рванулись было, но я остановил их одним движением руки. Не нужно было.

Штырь лежал на спине, раскинув руки и тяжело, хрипло дышал. Кровь шла сильно, но не смертельно: пуля попала в бедро, не задев артерии. Молодой городовой присел рядом, прижал рану рукой, крикнул старшему:

— Жгут! В сумке жгут, живо!

Старший завозился с сумкой, оба городовых присели рядом с глухо рычащим Штырем и принялись возиться с его ногой.

— Ваше благородие, — старший городовой подошел ко мне, вытирая руки о полу шинели. — Вы уж извините, что так вышло. Стрелять пришлось. Ушел бы, хуже было бы. Вы не тревожьтесь, мы его в больницу свезем, под охраной. А завтра протокол, все как полагается. И вас, если понадобится, вызовут для показаний. Вы уж не откажите.

— Не откажу, — я кивнул. — Служба.

— Служба, — согласился он и вдруг добавил, понизив голос: — А вы, барин, молодец. Не дали мужикам его бить. За это спасибо. Многие бы на вашем месте не удержали. А вы удержали. Это по-божески. И по закону.

Утро выдалось ясное, но ветреное. Я вышел из флигеля, поеживаясь, и сразу услышал из открытого окна столовой голос Анны Захаровны, звавший всех к столу.

В доме пахло так, что у меня закружилась голова. Печеными оладьями на постном масле, горячим чаем с душицей, кашей, разваренной до мягкости, и ещё чем-то сладким, кажется, вчерашним моченым яблоком. Анфиса сновала между печью и столом, расставляя тарелки, а сама Анна Захаровна, в темном платье и праздничном платке, восседала во главе стола.

Федор, Степан и Игнат уже сидели на своих местах. Умытые, причесанные, в чистых рубахах. Вид у них был немного сконфуженный. Игнат, впрочем, уже поглядывал на оладьи с откровенным вожделением, а Степан сидел прямо и держал руки на коленях.

— Ну, слава Богу, все в сборе, — Анна Захаровна обвела нас строгим взглядом. — И вот что я вам скажу, други мои. Ночью было всякое. Ночью вообще много чего бывает, и дурного, и страшного, и такого, о чем лучше забыть. Но утро, оно на то и утро, чтобы начинать все заново. А потому за столом о ночном не говорить. Ни слова. Пусть весь этот страх ночью и останется, под замком. А у нас сейчас завтрак. Вкусный. И давайте про хорошее.

Она сдвинула брови, оглядела всех по очереди, и никто не посмел возразить. Даже Игнат, у которого, видно, вертелось на языке что-то про Штыря и про выстрел, только кивнул и потянулся за оладьей.

— Вот и славно, — Анна Захаровна смягчилась. — Анфиса, наливай всем чаю. И ты, Аркадий Ильич, кушай, кушай. Вон какой бледный после вчерашнего. Я тебе двойную порцию каши положу.

Я не стал спорить. Оладьи были румяные, с хрустящей корочкой, а моченые яблоки кисло-сладкие, тающие во рту. Анфиса, разливая чай, вдруг тихо сказала:

— Анюта вчерась забегала на минутку. Говорит, Александр Сергеич ночь спал хорошо, голова не болит. Доктор придет после обеда, посмотрит.

— Вот и слава Богу, — Анна Захаровна перекрестилась. — За Александра Сергеича я спокойна. Анюта за ним как за малым дитем ходит. И варенье варит, и перевязки делает, и даже книжки ему вслух читает. Он, говорит, слушает и улыбается. Давно я его таким не видела.

Федор крякнул в бороду:

— Хорошая девка. Дай ей Бог счастья.

— Дай Бог, — согласилась Анна Захаровна и вдруг, помолчав, добавила уже другим тоном. — А я вам вот что скажу. Про дело наше. Хворостинин-то вчера приходил.

Все замерли. Даже Игнат перестал жевать.

— Как приходил? — переспросил я. — Когда?

— Вчера, перед вечером. Я как раз Анфисе помогала на кухне. Стучится в калитку. Я выхожу, стоит, шляпу в руках вертит. И говорит: «Анна Захаровна, я к вам с миром. Давайте, говорит, помиримся. Я вам уступлю полосу эту, с колодцем и яблоней. А вы мне за это заплатите малую толику, и разойдемся». Я говорю: «Какую еще малую толику?» Он мнется: «Ну, скажем, триста рублей». Я аж руками всплеснула. Триста рублей за мою же землю! Он тогда говорит: «Ну, двести». Я ему: «Иди, говорю, мил человек, откуда пришел. Никаких денег я тебе не дам». Он постоял, поглядел на меня и говорит: «Ну, как знаете. Я вам зла не желаю. Но пожалеете».

Анна Захаровна обвела нас многозначительным взглядом.

— А ночью вот это. И что вы об этом думаете?

За столом повисла тишина. Игнат сжал кулаки. Степан нахмурился. Федор почесал затылок.

— Анна Захаровна, вы же сами нам велели про ночные дела ни-ни, — медленно проговорил Степан.

— Ох, простите старуху, — воскликнула Анна Захаровна. — Из головы ведь не идет теперь. Аркадий Ильич, может, ежели бы я ему денег дала, то страсти этой и не случилось бы?

— Вы все правильно сделали, Анна Захаровна, — сказал я. — Раз он сам пришел торговаться и угрожать, значит в суде его шансы не такие уж из верные. Пока документы не пришли.

— А пошто он татя-то ночного подослал тогда? — Анна Захаровна подперла щеку кулаком. — Я никак в толк не могу взять…

— Придет время, узнаем, Анна Захаровна, — сказал я.

Я был практически уверен, что Штырь приходил по мою душу. И это меня, признаться, здорово беспокоило. С учетом бумаг, которые подписала Анна, и потери своих сообщников, Морозов мог решиться на какой-нибудь «план Б», который вообще не подразумевает наличия меня в мире живых. Штырь же у нас «по мокрым делам» специалист. По спине, помимо воли, пробежал холодок.

— Что это у вас такое лицо стало, Аркадий Ильич? — всполошилась Анна Захаровна. — Вы знаете что-то?

— Задумался просто, — я покачал головой. — Анна Захаровна, давайте все же ночные дела оставим ночью. Тем более, что вашими заботами все завершилось наилучшим образом.

— Моими? — Анна Захаровна всплеснула руками. — Отчего ж моими-то? Я ведь, когда шум начался, со страху чуть было в подпол не спряталась!

— И все правильно сделали, — сказал я. — И сейчас, и когда Степана с Игнатом в дом пригласили.

«Скорее всего, это спасло мне жизнь», — подумал я. Вслух говорить этого не стал, чтобы не тревожить хозяйку. Почувствовал короткий укол совести. Это же из-за меня, получается, хорошие люди опасности подвергаются. Но один важный вывод из ночного происшествия я сделал.

Городовой сказал про некий уговор, который Штырь нарушил. А значит на артельщиков Панкратова есть все же законная управа. Надо узнать поточнее, что это за уговор такой. Вызовут давать показания, надо будет выспросить поподробнее. Может статься, это позволит и на этих беспредельщиков управу найти.

— Анфиса, завтрак просто восхитительный, — сказал я, поднявшись. — Хорошо у нас так, даже про время забываешь, но мне пора на службу.

В контору, однако, я идти сегодня не собирался. Мы условились с Германом Петровичем, что я буду болтаться где-то поблизости, когда Сергей Аполлонович будет свидание с Дарьей Павловной устраивать, но до этого часа время у меня еще было, так что я решил по дороге заглянуть к Егору Савельичу. Пополнить запасы писчебумажных принадлежностей, а заодно и расспросить купца, что он может сказать про купцов из того списка, что мне отдал Митяй. Прежде чем с каждым из них беседовать, надо было собрать о них информацию, и Егор Савельич всегда нос по ветру держит, может и расскажет что полезное.

Я вошел в его лавку ровно в девять, и колокольчик над дверью звякнул особенно сиротливо.

Егор Савельич стоял за прилавком в жилете поверх косоворотки. Перед ним лежала раскрытая амбарная книга, но купец в нее не глядел. Он смотрел в окно с слишком уж кислым выражением лица.

— Доброе утро, Егор Савельич, — сказал я, снимая котелок. — Я к вам за бумагой. Стопу почтовой, полфунта карандашей, чернильницу-непроливайку, перья номер восемьдесят шесть и сургуча красного.

Егор Савельич встряхнулся, начал выкладывать на прилавок то, что я заказал, потом снова пригорюнился и вздохнул.

— …и сургуча… — повторил он и посмотрел на меня. — Вот что, Аркадий Ильич, ты ведь, чай, не только за бумагой пришел? Беда у меня торговая… Может, советом поможешь?

Я отложил в сторону список, который держал в руке.

— Конечно, Егор Савельич. Говорите.

Купец снова вздохнул и спрятал взгляд.

— Есть у меня сиделец, Прохор. Взял я его в октябре, по чести, по условию. Жалованье положил двенадцать рублей в месяц, задаток дал. Договор писан был, все как у людей. На год, до Покрова. А теперь хоть караул кричи. Работник — ни Богу свечка, ни черту кочерга. Товар путает, покупателю грубит, два раза пьяным приходил. На прошлой неделе чернильницу разбил, а вчера, представь, бабе одной вместо почтовой бумаги сунул пачку оберточной, да еще и сдачи недодал.

— Что же вы его не рассчитаете? — удивился Аркадий.

— А вот тут, брат, загвоздка, — Егор Савельич почесал бороду. — В условии-то у нас прописано, ежели хозяин откажет до срока без законной причины, то обязан выплатить ему жалованье за все оставшиеся месяцы да сверх того неустойку, пятьдесят рублей. Прохор это знает, ходит гоголем и говорит: «Ты меня, Егор Савельич, хоть за воровство гони, а все одно к мировому пойду, и ты мне за все заплатишь». А я, дурак старый, не записывал нигде ни пьянства его, ни грубости. Свидетелей нет. Вот и выходит, что держу бездельника, а прогнать не могу, потому что он мне же и штраф вытребует.

— Егор Савельич, да это же не беда, а дело, — усмехнулся я. — Устав наш, Свод законов гражданских, в статьях о личном найме прямо говорит: наем может быть прекращен до срока, если одна из сторон не исполняет своих обязанностей. Для сидельца это неспособность, нерадение, грубость, пьянство, а тем паче растрата. Вся штука в том, что закон требует не слова, а доказательства.

— Так где ж я его возьму? — Купец развел руками. — Прохор мужик хитрый, при свидетелях шелковый.

— Стало быть, надобно сделать свидетелей, — я подошел ближе. — Сегодня же, не откладывая, вы приглашаете в лавку двух почтенных людей. Хоть Глафиру, что свечами торгует, хоть Шмулевича. При них объявляете Панкрату замечание. Только без ругани, а именно замечание, по форме. Я вам сейчас напишу. В нем перечисляете все. И пьянство, и грубость, и разбитую чернильницу, и вчерашнюю сдачу. Если он отказывается подписать, а он, скорее всего, откажется, вы на бумаге отмечаете: «От подписи отказался», и свидетели ставят свои подписи. Эту бумагу в расчетную тетрадь, а тетрадь под замок.

— И что толку? — недоверчиво спросил Егор Савельич.

— А толк такой, — продолжил я. — Неустойка по условию положена только за отказ без законной причины. Как только у вас на руках будет замечание, а потом второе, за новую провинность, вы уже не «без причины» отказываете, а по неисправности. Тут и мировой судья на вашей стороне. Он не станет взыскивать пятьсот рублей за то, что хозяин прогнал пьяницу и грубияна. Напротив, ежели Панкрат сдачи недодает, вы можете потребовать не только расчета, но и объяснения. А не объяснит, это уже растрата, и тогда не он на вас, а вы на него с жалобой.

— А паспорт? — спохватился купец. — Паспорт-то его у меня в конторке лежит. Как прогоню, надо отдать, а он, может, просрочен. Тогда мне же и отвечать за держание беспаспортного.

— Паспорт отдадите под расписку, — сказал я. — Перед расчетом пошлите его в мещанскую управу, пусть возьмет новый вид. Не захочет, приставу сообщите. А в расчетной тетради отметьте, что паспорт выдан на руки тогда-то. Вот вам и вся премудрость.

Егор Савельич слушал, и лицо его постепенно светлело. Он даже крякнул от удовольствия.

— Ну, Аркаша, ну, голова! Ведь это ж надо, все по полочкам разложил, — сказал он. — А я-то, старый пень, три месяца мучился. Слушай, а можешь ты мне это самое замечание сейчас написать? Я уж и свидетелей кликну, Глафира как раз за папиросами зайдет.

— Отчего же не написать, — я придвинул к себе чистый лист из заказанной стопки. — Только, Егор Савельич, уговор, бумагу я вам напишу, а вы мне за это сделаете скидку на сургуч.

Купец расхохотался впервые за сегодняшнее утро.

— Ах ты, канцелярская душа! Ну, быть посему. И сургуч, и перья, все с уступкой. А ежели ты мне еще и новое условие для будущих сидельцев составишь, чтобы без таких капканов, я тебе, так и быть, и чернильницу в подарок отдам.

Я улыбнулся, склонившись над бумагой.

— Новое условие составлю, — сказал я. — Там пропишем и обязанности, и основания для отказа, и неустойку только за самовольный уход, а не за законное увольнение. И поручительство потребуем от надежного человека. Тогда никакой Прохор вас больше за горло не возьмет.

— Ох, чувствую, быть тебе, Аркаша, присяжным поверенным, — сказал Егор Савельич, покачав головой. — И не через десять лет, а много раньше.

Сначала я написал «замечание». Сухое, казенное, с перечислением всех провинностей Прохора и с указанием, что сиделец от подписи отказался. Потом взял второй лист и начал новый договор найма. С точным перечнем обязанностей, с порядком расчета, с оговоркой о поручителе и с неустойкой только за самовольный уход. Егор Савельич стоял рядом, сопел, водил пальцем по строкам и изредка одобрительно крякал.

— Тут вот, — сказал он, ткнув ногтем, — припиши, что ежели сиделец товар портит али покупателя обманывает, то хозяин волен отказать без всякой неустойки. А то Прохор мой, чай, не последний такой.

— Припишу, — кивнул я и вставил нужную строку.

Потом аккуратно посыпал написанное песком, сдул и отложил листы в сторону. Только после этого он вытащил из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумажку со списком имен от Митяя.

— Егор Савельич, — начал я. — Бумаги я вам составил. Теперь у меня к вам просьба.

— Ну, говори, — Купец прищурился. — Только ежели опять ночную лавку караулить, так я, пожалуй, и в другой раз пойду. Вон как прошлый раз все обернулось.

Он кивнул за окно, напоминая про скандал с опечатанным товаром и последующий пожар в портовых складах.

— Нет, на этот раз только разговор, — я развернул листок. — Вот здесь у меня записано несколько имен. Люди все известные, купеческие. Мне надо знать о них побольше. Что это за люди, чем прославлены, какие за ними истории ходят.

Егор Савельич взял бумажку, отставил ее подальше от глаз и медленно прочел. Брови его поползли вверх.

— Господи Иисусе. Звягин… Балашов… Гущин… А это еще кто? Скорняков? И Стржельбицкий? Аркаша, ты чего это, в думу баллотироваться надумал? Аль в компаньоны к ним сватаешься?

— Нет, — коротко ответил я. — Просто любопытно.

— «Любопытно», — передразнил купец. — В прошлый раз я из-за твоего любопытства чуть без бороды не остался. Ну да ладно. — Он вернулся к списку и постучал пальцем по первому имени. — Про кого первым-то?

Глава 7

— Все едино, Егор Савельич, — сказал я. — Про Кузнецова можешь не рассказывать, про него я и так знаю. И вот про этого еще, — я ткнул в фамилию того, кто еще осенью уехал по словам Митяя.

Егор Савельич отложил бумажку, прошел к двери, выглянул на улицу, посмотреть, не подслушивает ли кто. Потом вернулся к прилавку и оперся на него руками.

— Ну, слушай, — тихо произнес он. — Только это, Аркаша, не для протокола. Я человек торговый, мне с ними еще дела вести, ежели кого из них Бог приведет.

— Не для протокола, — подтвердил я. — Да вы не переживайте, Егор Савельич. Никаких дел я на них не завожу. Просто мне с каждым из них поговорить надо бы, вот и навожу справки о том, что за люди. А у кого мне спрашивать, как ни у вас? Вы же в Заволжске настоящий кладезь достоверной информации.

— Скажешь тоже, кладезь, — хмыкнул Егор Савельич, но щеки его порозовели. Он снова посмотрел на список. — Надо же, как списочек-то подобран. Когда вроде и злословить не хочется, а придется, потому как по-другому не выйдет.

— Все с гнильцой? — усмехнулся я.

— Да не то, чтобы… — купец поморщился. — Вот этот, Балашов Савва Тимофеевич. Красным товаром торгует, мануфактурой. Сорок пять лет, не пьет, не курит, в карты, сказывают, вовсе не играет. Староста церковный, на клиросе поет. Прославлен тем, что в холерный год из своего кармана больницу содержал. А год назад у него лавка сгорела. Страховое общество денег не выплатило. Говорили, будто он сам поджег, чтобы долги покрыть. До суда тогда не дошло. А месяца два назад у него приказчик, верный человек, три года служивший, украл из кассы три тысячи и сгинул. Балашов после этого затворился, постарел враз, а дом свой на Волге за бесценок продал. Кому не сказывает. Странно?

— Странно, — согласился я.

— Или вот этот, например, — продолжил Егор Савельич, ткнув в следующую фамилию. — Гущин, Иван Ферапонтович. Лесом торгует, сплавом. Мужик грубый, силы непомерной, в молодости на кулачных боях деньги выигрывал. В прошлом году его в Сибирь хотели отправить по делу о поджоге баржи конкурента. Баржа тогда сгорела дотла, а конкурент, сказывают, разорился. Гущин выкрутился, деньгами откупился, замяли то дело. А недавно у него драма приключилась. Дочь у него, Настенька, красавица, за чиновника выходила. Накануне свадьбы жених получил письмо анонимное. И отказался. Дочь пыталась отравиться, еле спасли, теперь в горячке лежит. Гущин сам не свой, пьет.

— Понятно, — кивнул я.

— А этот вот, Стржельбицкий Афанасий Петрович, — купец вздохнул. — Пятьдесят два года, хлебом и лесом промышлял, подряды на казну брал. В соборе колокол на его деньги отлит, да и богадельню он содержал. На людях благочестивец, постник, с нищими за руку здоровается. Года два назад его по делу об укрывательстве краденого сукна привлекали. Будто бы он через подставного приказчика скупал товар с разбитой купеческой баржи. Дело тогда заминали, до суда не довели, свидетели один за другим померли али уехали. Но шепоток с тех пор по городу ходит.

— Егор Савельич, — сказал я, — а что у них общего? Ну, кроме того, что все они люди торговые? Вы сказали, будто список как на подбор…

Купец почесал бороду.

— Общего? Да, пожалуй, одно. У всех у них, Аркаша, рыльце в пушку. У кого поджог, у кого завещание нечистое… Каждый из них перед законом не чист, и каждый это знает. Вот что их роднит. А еще… — Он задумался. — Все они в последние месяцы будто придавлены чем-то. Ходят тише воды, ниже травы. Ровно кто-то их всех разом за горло взял. Про остальных только так подробно не скажу, совсем уж слухи повторять не хочется…

Я сложил листок и спрятал его обратно во внутренний карман.

— Да и так достаточно, — сказал я. — Спасибо, Егор Савельич. Вы мне очень помогли.

— Погоди, Аркаша, — купец придержал меня за рукав. — Ты вот что скажи, зачем тебе это? Ты в тот раз про подделку бумаг говорил, а нынче про купцов спрашиваешь. Тут что, одна нитка?

Я посмотрел на него прямо.

— Если я прав, Егор Савельич, то нитка одна, — сказал я. — И тянется она от карточного стола. Только я вам этого не говорил.

Егор Савельич отшатнулся.

— От карточного? Да кто ж из них в карты играет? Кузнецов, может, с приказчиками в дурачка, а Балашов в церкви поет, а Гущин… Гущин, может, и играл когда-то, но чтобы все…

— Вот именно, что все, — негромко сказал я. — И все в последние месяцы. И все крупно.

Я надел котелок и взял с прилавка заказанную бумагу, перья и сургуч.

— Сколько с меня?

— Да ну тебя, — махнул рукой Егор Савельич. — Иди уж. Потом сочтемся. Только, Аркаша… — Он помолчал. — Ты осторожней. В тот раз ночью я тебе поверил, потому что ты мальчишка вроде честный. А нынче гляжу, ты не просто честный. Ты в это дело влез по самые уши. Смотри, не пропади.

— Не пропаду, Егор Савельич, — улыбнулся я. — Нам с вами еще вашу вексельную систему до ума доводить. И договоры составлять.

Я взял сверток с бумагой и направился к двери. Егор Савельич шел за мной, чтобы проводить. Но не успели мы выйти на крыльцо, как с улицы донесся ровный, негромкий гул.

Купец толкнул дверь первым и замер.

— Что за явление? — вырвалось у него.

Улица, на которой полчаса еще почти никого не было, была запружена народом. Очередь тянулась от самых дверей лавки Семена Слепнина, где все еще висела вывеска «Торговый дом Морозова», и уходила куда-то за угол, к спуску на пристань. Люди стояли плотно, кутаясь в рваные армяки, в бабьи платки, в солдатские шинели без погон. Нищие, базарные торговки, бывшие дворовые, мужики с обветренными лицами, бабы с детьми на руках.

Егор Савельич вышел на крыльцо и сложил руки на груди.

— Это что ж такое деется? — громко спросил он, ни к кому особенно не обращаясь. — Семка-то Слепнин с чего народ собирает? Никак подаяние раздает?

Из очереди обернулся старик в латаном тулупе.

— Какое, батюшка, подаяние! — прошамкал он. — На фабрику набирают. На Морозова. Говорят, кто пораньше запишется, тому и жалованье побольше, и харчи, и квартира. Вот все и пришли.

— На Морозова? — Егор Савельич даже крякнул. — Да Морозовы-то тут при чем? У них фабрики за Волгой, в Никольском, али в Орехове. Чего ж он людей через лавку набирает?

— А кто его знает, — пожал плечами старик. — Приказчик его тут сидит, бумаги пишет. Сказывают, сам Савва Тимофеич распорядился. Нам-то что. Была бы работа.

Яшагнул с крыльца и пошел вдоль очереди. Люди нехотя расступались. Я миновал бабу с двумя детьми, хромого мужика с костылем, двух братьев-близнецов в одинаковых рваных зипунах. У самой двери лавки висело на гвозде объявление.

«От Товарищества Никольской мануфактуры Саввы Морозова, сына и К. Объявляется набор рабочих и работниц на новыя фабричныя отделения. Условия для записавшихся заблаговременно: жалованье отъ 18 до 25 рублей въ месяцъ, харчи хозяйские, квартира с отоплением, а по истеченіи перваго года — награда в размере месячнаго оклада. Записываться в конторе при „Торговом доме В. С. Морозова“. При себе имѣть паспорт или вид на жительство».

Я перечел объявление дважды. Цифры были очень хорошие. В уездном городке, где сиделец получал двенадцать рублей, а грузчик на пристани — рубль в день, восемнадцать-двадцать пять рублей в месяц казались богатством. И харчи, и квартира, и награда. Но, опять же, не настолько богатство, чтобы это выглядело явной нелепицей. Именно столько и платили на хороших фабриках хорошим рабочим. Цифра была жирная, но в меру.

Егор Савельич подошел сзади, заглянул через плечо.

— Ну, чего там? — спросил он. — Правда, что ли?

— Сами прочитайте, — я кивнул на объявление. Егор Савельич прищурился и зашевелил губами. Потом нахмурился.

— Что-то я в толк не возьму… — он почесал затылок. — Когда это Морозовы через лавки людей себе набирали?

Я обернулся. Очередь стояла терпеливо. Люди переговаривались, топали ногами, но никто не уходил. В глубине лавки, за приоткрытой дверью, виднелся стол, за которым сидел человек в сюртуке и что-то писал. Перед ним лежала стопка паспортов. Снова посмотрел на объявление. Понятия не имею, что это затеял наш Морозов, но вот этот текст и сегодняшнюю дату неплохо бы зафиксировать в официальной бумаге. В какую именно ведомость заносит приказчик всех этих людей, еще неизвестно, но когда эта вот бумажка растворится в небытии, именно она и останется единственным юридическим документом. А допустить подобное я не мог.

Я повернулся к Егору Савельичу и сказал тихо:

— Егор Савельич, ступайте-ка домой. Запритесь и не выходите, что бы ни случилось.

— Ты чего это надумал? — Купец уставился на меня. — Аркаша, не дури.

— Мне нужно, чтобы городовые составили протокол, — тихо ответил я. — И чтобы в протоколе было записано это объявление. Слово в слово. Иначе завтра его снимут, а послезавтра никто и не вспомнит, что оно тут висело.

— Так ты что, — Егор Савельич схватил меня за рукав, — драку затеять хочешь?

— Не драку. Шумиху. Это разные вещи, — я усмехнулся и мягко высвободил руку. — Идите, Егор Савельич. Право, идите.

Купец постоял, пожевал губами, потом махнул рукой и скрылся за дверью своей лавки. Я же неторопливо прошел вдоль очереди, встал возле самых дверей лавки Слепнина, так, чтобы меня видели все.

— Господа честные! — сказал я громко, но не крикливо. — А ну-ка, послушайте, что тут написано!

Очередь притихла. Люди обернулись. Аркадий поднял лист и стал читать вслух, медленно и отчетливо.

— «От Товарищества Никольской мануфактуры Саввы Морозова, сына и К. Объявляется набор рабочих и работниц на новые фабричные отделения. Условия для записавшихся заблаговременно: жалованье от восемнадцати до двадцати пяти рублей в месяц…»

— Чего читаешь-то? — раздался голос из толпы. — Мы и так слышали. Записываться надо, а ты читаешь.

— А вы погодите, — я упер руки в бока. — Вы вот что мне скажите, православные: кто из вас Морозова-то видел? Кто из вас знает, где эта Никольская мануфактура? А почему тогда записывают здесь?

— Так приказчик же! — крикнули из очереди. — Вон он сидит, бумаги пишет!

— Приказчик, — согласился я. — А паспорта у вас зачем забирают? Вы в кабалу-то не боитесь попасть?

Толпа загудела. Гул пошел по очереди от дверей к спуску на пристань. Баба с детьми прижала их к себе и отступила на шаг. Хромой мужик с костылем нахмурился. Близнецы переглянулись.

Дверь лавки распахнулась, и на порог вышел тот самый сюртук — сухопарый человек с бегающими глазами, с пачкой паспортов в руке.

— Это кто тут мутит? — зашипел он, глядя на меня. — Ты кто таков? А ну, отойди от двери!

— Я письмоводитель присяжного поверенного Сергея Аполлоновича Емельянова, — вежливо ответил я, не двигаясь с места. — И я хотел бы знать, на каком основании вы собираете паспорта у людей, не имея на то разрешения полиции.

— Не твое дело! — Сюртук шагнул вперед и попытался оттереть меня от двери.

Я отступил, но ловким движением сорвал с двери объявление. Сюртук потерял равновесие, схватился за косяк. Из очереди кто-то хмыкнул. Кто-то из задних рядов крикнул:

— Эй, а может, и правда обман?

Сюртук обернулся, ища глазами кричавшего, и налетел на бабу с детьми. Баба оступилась, дети заплакали. Хромой мужик замахнулся костылем. Близнецы рванули вперед. Через мгновение у дверей лавки завязалась та самая шумиха, которую я и планировал. Сумятица с криками, с толкотней, с бабой, голосившей на всю улицу, и с сюртуком, которого мяли со всех сторон, потому что никто уже не понимал, кто прав, кто виноват.

Городовой появился минуты через три. Тот же усатый, что был в тот раз ночью. С ним второй, молодой, с пронзительным свистком. Они врезались в толпу, растаскивая людей, крича: «Стой! Разойдись! Именем закона!»

— Что за шум? Из-за чего драка? — гаркнул усатый, и его бас перекрыл гвалт.

— Обман! — кричали из толпы. — Паспорта отбирают!

— Бумага фальшивая! — кричал кто-то еще. — Морозов-то где?

Сюртук, растрепанный, с разорванным воротом, выскочил вперед и затараторил:

— Господин городовой, это они! Вот этот, — он ткнул пальцем в меня, — подстрекал! Объявление сорвал! Буянит!

Я поднял руку с зажатым листом.

— Господин городовой, — громко сказал я. — Я требую занести в протокол, что сей человек собирает паспорта у жителей города без всякого на то права, по объявлению, которое я тут же и предъявляю.

— А ты кто таков? — Усатый подозрительно уставился на меня.

— Письмоводитель присяжного поверенного Емельянова, — сказал я. — Аркадий Ильич Голенев.

— Господин городовой, — взвизгнул приказчик. — Не слушайте вы его! Все по закону тута! Морозов Всеволод Саввич в Заволжске фабрику открывает скоро. А смутьян этот тень на плетень наводит!

— А я говорю — обман это все! — громко и задиристо повторил я.

Очередь еще больше разволновалась, люди сбились в кучу и придвинулись угрожающе близко. Молодой городовой пронзительно засвистел в свисток.

— А ну не буйствовать мне тут! — рявкнул усатый городовой. — Разберемся! Вы кто?

— Игнат Осипович Отребьев, — зло зыркнув на меня, представился сюртук. — Приказчик, стало быть, у Всеволода Саввича Морозова. И документики у меня все в порядке, чин-чином!

— Всеволод Саввич, значит? — городовой нахмурил брови и сфокусировал взгляд на бумагах, которые совал ему под нос приказчик.

«Зачем вам подорожная, вы же читать не умеете…» — со смешком вспомнил я, глядя, как городовой шевелит губами, пытаясь разобрать, что там за документы. Я шагнул ближе и попытался сунуть нос в эти же документы, но приказчик тут же протестующе завопил.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил второй молодой городовой.

— Да вроде в порядке все… — прогудел усатый и почесал в затылке.

— А этот тогда что возмущается? — младший городовой строго посмотрел на меня.

— Смутьян, — широко улыбнулся я и помахал зажатым в кулаке объявлением.

— Смутьян! — снова взвизгнул приказчик. — Работать мешает добрым людям! А ну верни объявление на место!

— Вот эту бумажку? — я отскочил в сторону и снова помахал объявлением.

— А ну прекратить! — рыкнул городовой. — Что вы мне тут порядок нарушаете, господин Гомелев?!

— Голенев, — подсказал я. — Раз нарушаю, значит составьте протокол.

— И составлю! — запальчиво отозвался молодой и полез за бумагой и карандашом.

— Да-да, обязательно запишите, что Аркадий Ильич Голенев нарушал общественный порядок, — подсказал я. — Громко читал вслух объявление на двери лавки Семена Слепнина…

— Торгового дома Морозова! — возмутился приказчик.

Очередь снова начала напирать, и молодой выронил карандаш и снова схватился за свисток.

— Господа хорошие, — взмолился приказчик. — Может, пока вы этого оформляете, я уже пойду работать? Люди ждут, волнуются… Только объявление пущай на место повесит!

— Не указывай мне тут, господин Окурков… — прогудел городовой.

— Отребьев, с вашего позволения… — пробормотал приказчик.

— Ступай уже, — дозволил городовой, бросив взгляд на очередь. — Ну что ты там копаешься?

— «…Никольской мануфактуры…» — бормотал молодой, переписывая объявление, которое я держал у него перед лицом.

— Да на что нам дословно? — возмутился старый. — Напиши «читал с бумажки».

— Нет уж, так дело не пойдет! — тут же отозвался я. — Как письмоводитель присяжного поверенного, я свои права знаю. В протоколе все должно быть дословно изложено! Или хотите, чтобы я на вас жалобу подал за халатное отношение к своим обязанностям?

— Тьфу ты, крыса канцелярская… — сплюнул усатый.

Приказчик скрылся за дверью, и следом за ним тут же прошмыгнула баба с двумя детьми, а очередь, до этого сбившаяся в толпу, снова выстроилась по порядку. Где-то, а повороте возник, было, конфликт, но под грозным взглядом городового тут же угас.

— Все теперь верно составлено, господин письмоводитель? — язвительно спросил усатый.

— Претензий не имею, — я внимательно перечитал текст, поставил свою подпись и вернул бумагу. Вот теперь это объявление, вместе с часом и датой появилось в официальном документе, который можно будет приобщить к делу.

— Шагай в участок, — буркнул усатый.

И двое городовых повели меня в нужную мне сторону. Герман Петрович просил, чтобы я болтался где-нибудь поблизости. Что ж, я, можно сказать, перевыполнил его просьбу. И оказался ближе некуда, и обзавелся уважительной причиной…

Меня провели через общую комнату, где за стойкой с высоким барьером сидел молодой писарь с прыщавым лицом и в форменном сюртуке не по росту. В углу, на скамье, спал пьяный, прикрытый рогожей. Возле двери переминались двое мужиков с окровавленными носами.

Усатый городовой подвел меня к скамье у стены, велел сидеть и ждать. Я дисциплинированно сел, вытянул ноги и надвинул котелок на глаза.

Время тянулось медленно. Где-то в глубине здания слышались шаги, голоса, скрип дверей. Наконец, около одиннадцати часов, входная дверь с улицы хлопнула, и в приемной раздался голос Сергея Аполлоновича.

— Где начальник? — резко спросил Емельянов. — Я требую немедленного свидания с моей подзащитной, госпожой Никифоровой. Мне сообщили, что сегодня ее должны перевести в другое помещение, и я хочу удостовериться, что ее права не нарушены.

— Свидание можно, ваше благородие, — раздался голос дежурного. — Только теперь по новому порядку. Вчера начальник распорядился: ввиду того, что в тюрьме нашли запрещенные предметы, все, кто приходит на свидание, должны пройти досмотр. Вещи, сумки, портфели, все досматривается. А лекарства, порошки и прочие снадобья передаются тюремному врачу для проверки.

— Досмотр? Это что ещё за новости? — возмущенно спросил Сергей Аполлонович. — С каких пор в нашем уезде введены порядки, как в Петропавловской крепости? Я адвокат, а не подозреваемый. Я иду на свидание по закону, и никто не вправе требовать от меня…

— Прошу прощения, ваше благородие, — унтер был непреклонен, но вежлив. — Такое распоряжение. Вчера вечером был составлен рапорт о попытке передачи заключенному ножа. Начальник тюрьмы издал приказ. Для всех. Так что уж не обессудьте.

— Хорошо. Если это общий порядок, я не буду спорить, — раздраженно отозвался Сергей Аполлонович. — Но я требую, чтобы досмотр был произведен в присутствии понятых и с составлением протокола. И чтобы мои вещи не рыли, как у вора. Я представляю интересы обвиняемой и не позволю…

— Будет сделано, ваше благородие, — сказал дежурный. — Понятые уже здесь. И врач тоже. Пройдемте вон туда, в отдельную комнату.